Дж. Бэнгс

МОИ ЗНАКОМЫЕ ПРИЗРАКИ

и другие истории

МОИ ЗНАКОМЫЕ ПРИЗРАКИ

Немного воспоминаний

Если бы мы могли только привыкнуть к мысли о том, что призраки — совершенно безобидные существа, которые бессильны повлиять на наше благополучие, если мы только не помогаем им, поддаваясь нашим страхам, мы бы должны были, как мне кажется, наслаждаться сверхъестественным чрезвычайно. Если я не ошибаюсь, одна дама как-то раз спросила Кольриджа, верит ли он в призраков, и он ответил: «Нет, мадам, я видел их слишком много». То же самое я могу сказать о себе. Я видел столько пришельцев из потустороннего мира, что они практически перестали воздействовать на меня, поскольку я перестал ощущать при их появлении благоговейный ужас. С другой стороны, они меня очень интересуют; и хотя должен признать, что все-таки испытываю некие чисто физические ощущения, имеющие своей причиной подобные появления, могу заверить, что способен не поддаться желанию убежать, и, оставаясь на том месте, где оно меня застало, я получил много полезной информации об этих выходцах. Утверждаю, что если нечто, с мигающими зелеными глазами и липкими руками, с длинными плетями морских водорослей вместо волос, поднимется посреди комнаты прямо передо мной, в два часа ночи, причем в доме не будет никого, кроме меня, а снаружи в это время будет бушевать страшная буря, — я без колебаний приглашу его присесть, выкурить сигару и изложить причину своего появления; или же, в том случае если это будет призрак женщины, предложу ему распить со мной бутылочку сарсапарильи, — хотя физическое ощущение страха, от коего не свободно мое бренное тело, все же будет присутствовать. У меня уже есть опыт подобного рода, который, если бы я только смог убедить вас в этом, заставил бы вас мне поверить. Однако, зная по себе слабость и подозрительность человеческой натуры, я не надеюсь убедить вас в том, — хотя это и является чистой правдой, — что однажды, весной 1895 года, в моей библиотеке, мне явился призрак, который физически напугал меня, зато понравился духовно, поскольку я оказался достаточно умен, чтобы подавить свое физическое отвращение к нему, когда он внезапно, без каких-либо видимых причин, материализовался в моем кресле.

Я коротко расскажу вам об этом, хотя заранее предупреждаю, что некоторые детали моего рассказа могут вызвать у вас сомнения в моей правдивости. Более того, они могут навести вас на мысль, что я говорю неправду; увы, с этим я ничего поделать не могу. Я считаю, что долг человека — принести миру пользу, поделившись с ним своим опытом. Все, что он видит, он должен передавать максимально точно, совершенно не заботясь о том, как это выглядит в глазах строгих критиков. Если, например, он художник, а рыжеволосая девушка видится ему девушкой с голубыми волосами, он должен оставаться верным своим принципам и рисовать голубые волосы, не беспокоясь о том, что мы о нем подумаем. Я поступаю именно так. Я всегда остаюсь верным своим принципам. Если вам угодно, вы можете считать меня бароном Мюнхгаузеном; я не буду возражать, утешаясь в глубине души тем, что я подлинный реалист и не схожу с пути истины, каковой эта истина мне представляется.

Этот незваный гость, о котором идет речь, тот самый, завладевший моим креслом весной 1895 года, был самым ужасным из всех, каким довелось иметь счастье меня пугать. Он был несуразен. Он действовал мне на нервы. Что касается внешнего вида, то по сравнению с ним, любой рекламный плакат сегодняшних дней выглядел бы столь же четким и ясным, как карта для велосипедистов, а что касается его цвета, то он являл собой вопиющую дисгармонию.

Если бы цвет был способен воздействовать на слух, вместо зрения, он бы оглушил меня. Он появился около полуночи. Мои домашние давно отправились спать, а я остался выкурить сигару, — одну из тысячи, купленных женой для меня в понедельник в одном из крупных магазинов Нью-Йорка. Не помню ее марку, но это даже хорошо, поскольку нельзя заниматься рекламой курения в литературе, но я помню, что они продавались в связках по пятьдесят штук, перевязанных синей ленточкой. Та, которую курил я, по вкусу выглядела так, будто была свернута кубинским повстанцем, бежавшим из испанского плена через болото, попутно собирая все, что попадалось ему под руку, чтобы впоследствии сделать из этого сигары. Тем не менее, у них имелось два замечательных качества. Во-первых, никто не смог бы курить такую сигару долго, они были экономичны, и именно из этого исходила моя маленькая мадам, приобретая их для меня; а во-вторых, я нисколько не сомневаюсь, что они окажутся очень полезными для избавления от насекомых розовых кустов. Пять дней в неделю они продаются по 3,99 долларов США за тысячу штук, но в понедельник — всего за 1,75; и именно поэтому моя жена купила их для меня в понедельник, после того, как я прочел ей небольшую лекцию об экономии. Тем вечером я курил эту сигару в течение почти двух часов, и скурил на три четверти, после чего пришел к выводу, что для одного вечера этого вполне достаточно и поднялся, собираясь выбросить остаток в огонь, пылавший в камине. Сделав это, я обернулся и вздрогнул от испуга, поскольку в глубине моего кресла уже сидело это и ухмылялось. Я почувствовал, как мои волосы не просто встали дыбом, — они сделал попытку уйти. Четыре волоса — я с легкостью мог бы это доказать — все-таки вырвались на свободу из моего скальпа в безумном желании покинуть место действия и, взлетев вверх, застряли, подобно гвоздям, в дубовом потолке прямо над моей головой, откуда их, на следующее утро, при помощи клещей, извлек наш слуга; он мог бы засвидетельствовать всю правду о странном происшествии, а, следовательно, и мою правоту, если бы был жив, но он, к сожалению, умер. Подобно большинству слуг, он был подвержен внезапным атакам летаргии, отчего и скончался прошлым летом. В июне, он отправился на прополку сорняков, и исчез на два месяца; потратив неизвестно сколько времени на попытки его разбудить, мы, в конце концов, были вынуждены, в экспериментальных целях, отправить его в крематорий. Мне сказали, что он горел очень ярко, и я верю этому, поскольку, он был очень сухим человеком и вовсе не зеленым юнцом. Холод объял меня, когда я заметил страшного посетителя, бездонную зеленую глубину его глаз, его пальцы, похожие на когти; я почувствовал, как моя плоть начала собираться складками. Вскоре я ощутил восемь полос на спине, а мои руки покрылись фиолетовыми пупырышками и стали напоминать собой один из тех миниатюрных гипсовых слепков Альп, которые так популярны у туристов на швейцарских летних курортах; хотя разум мой не был взволнован, можно сказать, совершенно. Я испытывал к нему чисто физическое отвращение, и, чтобы сразу перейти к сути, я спокойно предложил ему сигару, которую тот принял и потребовал огня. Я протянул ему спичку, которую зажег, чиркнув ею по гусиной коже своего запястья.

Сейчас я склонен признать, что это выглядело необычно и вряд ли заслуживает доверия, но все произошло именно так, как я описал, и, кроме того, этот опыт общения мне понравился. Мы с ним общались в течение трех часов, и ни разу за это время мои волосы не сделали попытки прилечь, а отвращение продолжало распространяться волнами вверх и вниз по моей спине. Если бы я хотел обмануть вас, то добавил бы, что на моей гусиной коже стали расти пух и перья, но это было бы ложью, а ложь и я — понятия несовместимые, и, кроме того, эти мои заметки призваны не удивлять, но дать некоторое представление о моем опыте общения с призраками.

За исключением облика, этот призрак не представлял собой ничего примечательного; кроме того, сейчас я не могу вспомнить никаких подробностей нашего разговора, а кроме того, я принимал в нем незначительное участие, из-за дискомфорта, вызванного шевелением волос по причине страха. Я привожу в пример его появление, чтобы показать — в то время как все признаки телесного страха проявлялись у меня совершенно недвусмысленно, я был достаточно спокоен внутренне, чтобы общаться с незваным гостем, а кроме того, с изобретательностью, достойной Эдисона, зажечь спичку о гусиную кожу на своем запястье, ибо в том случае, если бы я попытался зажечь ее о подошву своего ботинка, то непременно упал бы, поскольку колени у меня подгибались, и я не смог бы удержаться на одной ноге даже несколько мгновений. Если бы я боялся внутренне, то попытался бы зажечь спичку о подошву, и, конечно, упал бы на пол самым позорным образом.

Был и другой призрак, воспоминания о котором я привожу для доказательства своей точки зрения; я повстречался с ним летом, наступившим сразу после весны, о которой я вам только что рассказывал. Возможно, вы вспомните, что летом 1895 года царила невыносимая жара, и что прекрасный город Нью-Джерси, в котором я имею счастье проживать, оказался в ее эпицентре. Нигде, кроме Бичдейла, термометры не фиксировали такую высокую температуру, и это справедливо, поскольку наш город — неоспоримый лидер по жаре. Не стану скрывать, что Бичдейл не самое прохладное место летом, если не иметь в виду социальную жизнь. В социальном плане это самый прохладный город штата; но в данный момент мы не обсуждаем приветливость, братскую любовь или вопрос, затронутый Декларацией независимости относительно того, рождены ли все люди равными. Тепло, которое у нас есть, это то, что старые леди именуют «Фаренгейтом», и с точки зрения температуры Бичдейл, если можно так выразиться, иногда превращается в сущее пекло. Разумеется, так бывает не всегда, и зимой у нас жара обычно спадает.

Должен заявить, от имени моего города, что независимо от того, насколько жарким бывало лето, рано или поздно, по крайней мере, к январю, всегда наступает похолодание. Но летом 1895 года даже агенты по недвижимости признавали, что холодный фронт, обещанный метеорологическим бюро в Вашингтоне, оказался где-то в ином месте, возможно, в тропиках, но уж никак не в Бичдейле. Вряд ли кто-то осмеливался принять ванну утром, чтобы не ошпариться кипятком, вытекавшим из крана с холодной водой; юные Уолтоны, чьим любимым занятием была ловля окуней, добывали их из нашего не защищенного тенью пруда почти вареными; а я и мои соседи жили только благодаря кубикам льда, мороженому и прохладительным напиткам. Я снисходительно отношусь к жаре днем, но жаркие ночи убивают. Я не могу уснуть. Я могу часами ворочаться в кровати, но сон не приходит. Мои долги росли, а доходы падали, и все это от бессонницы; и именно тогда ужасное явление спасло меня от безумия, каковое также могло явиться результатом той же самой бессонницы.

Это случилось 16 июня, когда, насколько мне помнится, прочитал в дополнительном выпуске Evening Bun, вышедшему специально ради того, чтобы сообщить этот факт своим читателям, что это было самое жаркое 16 июня за последние тридцать восемь лет. Я отправился на отдых в половине седьмого, после легкого ужина, состоявшего из холодного лосося и галлона холодного чая — не потому, что устал, а потому что собирался вернуться к истокам бытия, сорвав с себя одежду и расположившись где-нибудь, — то, что вы не можете сделать, скажем, в библиотеке или в гостиной. Если бы человек был устроен подобно машине, что, вне всякого сомнения необходимо ему для комфорта, — машине, которую можно было бы разделить на составляющие ее части, — я непременно так и поступил бы, поместив одну свою часть на крышу, другую — в чулан, третью — повесив на дворе и т. д., а голову — в холодильник; но, к несчастью, в этой жизни всем нашим частям надлежит держаться вместе, поэтому я сделал единственное, что можно было сделать, — отправился отдыхать, улегшись поверх постельного белья. Это принесло небольшое облегчение, но совсем небольшое. Я жарился, и, хотя мои ощущения были, наверное, похожи на ощущения рыбы, попавшей на жаровню, мне стало легче. Моя температура упала со 167 до 163, чего явно недостаточно, чтобы человек ощущал себя достаточно комфортно. Внезапно, однако, меня охватила дрожь. Ветра не было, но я дрожал.

«Холодает», — подумал я, встал и взглянул на термометр. Но он по-прежнему отмечал самую высокую точку, а ртуть пыталась вырваться на свободу через верхнюю часть стеклянной трубки и совершить прогулку по крыше.

«Это странно, — сказал я себе. — Жарко, как никогда, но я, тем не менее, дрожу. Интересно, что со мной? Потому что мне, вне всякого сомнения, холодно».

Я прыгнул обратно в постель и накрылся простыней, но продолжал дрожать. Тогда я накрылся вдобавок одеялом, но мне по-прежнему было холодно. Я никак не мог согреться. Я накрылся покрывалом, а затем надел банный шерстяной халат, который даже в середине зимы находил слишком теплым. В довершение ко всему, я был вынужден принести дополнительное одеяло, два вязаных шерстяных покрывала и грелку с горячей водой.

Все в доме полагали, что я сошел с ума, и я был бы вынужден с ними согласиться, если бы внезапно не осознал, как похоже происходившее на случившееся тем Ужасным Вечером, и не понял, что происходит.

Ко мне пришли, я ощутил то же самое физическое отвращение. Холодная дрожь неизменно означала присутствие призрака, и, уверяю вас, никогда в жизни я не был так рад, поняв это. Мои критики утверждали, что я, мягко говоря, склонен к преувеличениям; сейчас они сказали бы, что я просто помешался; первое лучше, чем второе, и явление Ужасного спасло меня от второго. Осознав это, я с благодарностью заговорил.

— Ты — подарок, ниспосланный мне Небесами в такую ночь, — сказал я, поднимаясь и направляясь к нему.

— Рад оказать вам услугу, — ответило Ужасное, улыбнувшись так, что мне захотелось, чтобы ее увидел автор Blue-Button of Cowardice.

— И хорошо для вас, — добавил я.

— Вовсе нет, — сказало Ужасное, — но ты единственный человек из всех, кого я знаю, который не считает нужным избегать темы призраков каждый раз, когда получает заказ на рождественскую историю. О нас пишут больше лжи, чем о чем-либо другом на свете, и мы устали от этого. Возможно, мы потеряли наши телесные оболочки, но до конца не избавились от чувств.

— Ну, — сказал я, поднимаясь и зажигая газ, поскольку замерзал, — я уверен, что вам должны нравиться мои рассказы.

— О, что касается рассказов, то далеко не все, — ответило Ужасное, подтверждая свои слова изменением цвета на фиолетовый, что меня позабавило, хотя и не могу сказать — понравилось, — но ты никогда не лжешь, рассказывая о нас. Ты не интересен, зато правдив, а мы ненавидим клеветников. То, что кто-то стал призраком, еще не причина, чтобы писатели поливали его грязью, и по этой причине я всегда вас уважал. Мы считаем вас в некоторой степени призраком Босуэлла. Возможно, ты скучен и глуп, но ты пишешь правду, и когда я обнаружил для тебя опасность превратиться в большое жирное пятно, то испугался за тебя, и решил тебе помочь. Вот почему я здесь. Отправляйся спать. А я останусь здесь и буду охлаждать тебя до рассвета. Я бы желал остаться дольше, но мы всегда должны исчезать с рассветом.

— Подобно утреннему туману, — сонно заметил я.

— Фу! — сказал он. — Отправляйся спать, если не хочешь, чтобы я исчез прямо сейчас.

Я заснул, тихо и сладко, как уставший ребенок. А утром проснулся совершенно свежий. Все члены моей семьи выглядели вареными, я же был свеж, как никогда. Нечто Ужасное исчезло, в комнате снова становилось жарко; и если бы в кувшине не звенел лед, я должен был бы подумать, что мне все приснилось. На протяжении удушающе жаркого лета мой потусторонний друг находился рядом со мной и обеспечивал прохладу, и я нисколько не сомневаюсь, что именно по причине его доброты, я пережил те ужасные августовские ночи, а приступив к своей работе осенью, испытал такое вдохновение, что написал стихотворение, которое даже мне самому показалось самым лучшим из всего, мною написанного, а если я, вдобавок, найду издателя, который возьмет на себя риск опубликовать его, то я вынужден буду совершенно недвусмысленно и без малейших колебаний признать, что виной всему — неоценимая помощь мне со стороны моего друга-призрака.

Таким образом, как я уже заметил, появление призраков наносит вред только в том случае, когда человек, которому он является, дает волю своему физическому страху. Если справиться с ним, дюйм за дюймом, с помощью воли, такое появление может оказаться благом. Кажется, оба этих момент мне уже удалось доказать. Однако мне потребовалось довольно много времени, чтобы окончательно убедиться в этом самому, и случилось это следующим образом. Возможно, вам также будет интересно узнать, как это произошло. Это случилось в маленьком баронетском поместье моего друга Джарли, которое он арендовал у графа Брукдейла в тот год, когда миссис Джарли была представлена ко двору. Гордое имя графини Брукдейл что-нибудь да значило, и это делало арендную плату несколько выше, но Джарли был с этим согласен. Меня пригласили провести месяц в поместье; не столько потому, что Джарли был привязан ко мне, сколько из-за того, что миссис Джарли пришла в голову идея, будто, будучи писателем, я могу написать об их новом положении в какой-нибудь воскресной американской газете; и Джарли без колебаний предоставил мне посещаемую комнату, каковая обязательно должна иметься в каждом уважающем себя баронетском поместье в этой стране, если оно хочет считаться достойным своего статуса.

— Тебя это может заинтересовать больше, чем кого-либо другого, — сказал Джарли, — а кроме того, я полагаю, если там имеется призрак, то только ты способен вступить с ним в контакт.

Я был рад воспользоваться гостеприимством своего друга, и пришел в восторг от его обещания поселить меня в комнату с привидением, где я смог бы беспрепятственно заняться своими исследованиями потусторонних визитеров. Через некоторое время я, оставив Лондон, прибыл в Брукдейл-холл и поселился там вместе с полудюжиной других гостей. Джарли, после внезапного «золотопада», как назвал это Уилкинс, был чрезвычайно щедр. Думаю, если бы кто-то попросил у него тосты с бриллиантами, он непременно получил бы их. Впрочем, к моей истории это не имеет никакого отношения.

Две недели я жил в посещаемой комнате, прежде чем что-то случилось, — а именно, появление призрака, самого неприятного и невоспитанного из всех, которым когда-либо доводилось являться. Он материализовался около трех пополуночи, вместе с некоторым количеством сернистого газа. Он уселся на диване, положив руки на колени, хмурясь и криво улыбаясь, будто злоумышленником был я, а не он.

— Кто ты? — взволнованно спросил я, пока он мрачно сверлил меня огненным взглядом.

— Не твое дело, — нагло ответил он. — А вот кто ты? Это моя комната, а не твоя, и поэтому я имею полное право задать тебе этот вопрос. Если у тебя какое-нибудь дело, пожалуйста, я слушаю. Если же нет, прошу удалиться, поскольку твое присутствие оскорбительно для меня.

— Я гость в этом доме, — ответил я, едва сдерживаясь, чтобы не бросить в него чернильницу. — И эта комната предоставлена мне хозяином дома.

— Я так полагаю, гость кого-нибудь из слуг? — спросил он самым оскорбительным тоном; при этом его лавандового цвета губы скривились в усмешке, совершенно невыносимой даже для такого мирного человека, как я.

Я поднялся с кровати, взял кочергу и собирался стукнуть его по голове, но сдержался. Я решил не ссориться. Я буду вежлив, даже если он станет хамить, преподнеся тем самым мертвому англичанину урок, впрочем, не повредивший бы и некоторым живым.

— Нет, — ответил я дрогнувшим голосом, исключительно от ущемленной гордости, — нет. Я гость моего друга, мистера Джарли, американца, который…

— Это одно и то же, — ухмыляясь, заметил призрак. — Американцы — это раса низших животных, достойных только того, чтобы служить на конюшне у джентльменов.

Это было слишком. Призрак может оскорблять безнаказанно меня, но если он решается заговорить о моей нации, то должен следить за своим языком. Разгневанный, я вскочил, и изо всех сил нанес ему удар кочергой, которую все еще держал в руке. Если бы он не был призраком, то развалился бы на две половины; однако, поскольку он им был, кочерга прошла сквозь него вертикально, не причинив ему никакого вреда, и нанесла сильный урон дивану Джарли. Желтая насмешка на его губах сменилась синей ухмылкой.

— Хм! — небрежно заметил он. — Какой бесполезный энтузиазм и какое вульгарное проявление дурного характера! На самом деле, ты — самое смешное насекомое, с каким я когда-либо встречался. Из какой части Штатов изволили прибыть? Мне действительно интересно узнать, в какой местности культивируются создания, подобные тебе. Ты часть флоры или фауны вашего экзотического государства — или что-то еще?

И тут я понял, что нет никакого физического способа, который заставил бы призрак убраться, поэтому решил прибегнуть к интеллектуальному. Это была битва умов, и он стал моей легкой добычей, после того как поднял брошенную мной перчатку. Я ответил ему такой же синей улыбкой и заговорил об английской аристократии, поскольку не сомневался, что, судя по его манерам, именно к этому классу он и принадлежал. В нем присутствовало высокомерие, свойственное только аристократам. Когда это от меня требуется, я становлюсь чрезвычайно красноречивым. Я заговорил о королях и королевах и их назначении в совершенно определенном стиле, — о божественном праве, о герцогах, графах, маркизах, — обо всех помпезных заведениях британской королевской власти и дворянства — с той презрительной юмористической терпимостью к этому необходимому и довольно забавному злу, — который можно найти в американских комиксах. Наша битва продолжалась примерно час, и, должен признаться, я встретил бы в его лице достойного противника, если бы приводил разумные аргументы; но когда я заметил, что уже десять лет назад Барнум и Величайшее на земле шоу Бэйли, во время циркового сезона в Нью-Йорке, показали во время представления на арене Мэдисон-Сквер-Гардена принца Уэльского, бьющего в тамтам, он вскочил, преисполненный гнева, и немедленно исчез из комнаты. Таким образом, в интеллектуальной схватке я остался победителем. Мои физические способности были бессильны против него; но когда я прибег к ресурсам своей фантазии, не сдерживая воображение и не обременяя его чувством ответственности, он оказался в моих руках и был разбит наголову. Если бы не гнев миссис Джарли, который, должен признаться, она старалась скрыть — по причине нанесенного дивану ущерба, — я должен был бы рассматривать это посещение как самый приятный из подобных опытов в своей жизни; во всяком случае, именно тогда я научился обращаться с призраками и с той поры мог одолеть их без проблем, за исключением одного случая, которым собираюсь закрыть данную главу моих воспоминаний, и который доказывает необходимость строгого соблюдения определенных правил при общении с призраками.

Это случилось на Рождество, в моем собственном доме. Я собирался удивить жену новым серебряным сервизом, помеченным ее инициалами. Для детей была поставлена елка, после чего все отправились спать. Я же немного задержался, чтобы поставить сервиз под елку, где он будет найден женой, когда она утром, вместе с детьми, под нее заглянет. Сервиз был великолепен: две дюжины ложек, вилок и ножей каждого вида, кофейник и чайник; подносы, блюда, щипчики, лопаточки и прочие сверкающие предметы, — чтобы не вдаваться в излишние детали, — представляли собой картину, от которой захватывало дух; переведя дыхание, я услышал странный звук где-то в углу, позади себя. Повернувшись в том направлении, откуда он исходил, я заметил темную фигуру, в лунном свете, проникавшем через окно.

— Кто ты? — воскликнул я, разворачиваясь, поскольку физические симптомы явления призрака проявились у меня обычным в таких случаях образом.

— Я призрак того, кто давно умер, — ответил он торжественным тоном.

Я вздохнул с облегчением, поскольку мне на мгновение показалось, будто передо мной обычный взломщик.

— Ах! — сказал я. — Ты меня испугал. Мне показалось, что ты материализовался с целью меня ограбить. — Затем, повернувшись к елке, я махнул на нее рукой. — Как тебе нравится?

— Прекрасно, — ответил он. — Но все-таки эти вещи не такие красивые, как те, которые я видел в ином мире.

А затем он принялся рассказывать мне о прекрасных изделиях из золота и серебра, которыми они пользуются на Элизейских полях, и я должен признаться, что граф Монте-Кристо оказался бы в затруднении, даже если бы ему на помощь пришел Синдбад-мореход, попытавшись превзойти картину королевского великолепия, изображенную передо мной призраком. Я стоял и кусал губы, а он продолжал рассказывать, пока часы не пробили три; после этого он поднялся и медленно двинулся по полу, едва различимый, с сожалением пробормотав, что ему нужно уходить, в сторону задней лестницы. Я некоторое время постоял, приводя в порядок свои нервы, после чего отправился спать.

На следующее утро все предметы серебряного сервиза исчезли; кроме того, спустя три недели я обнаружил фотографию призрака в галерее разбойников в Нью-Йорке, где он описывался как самый умный вор в стране.

Все это, да будет мне это позволено сказать вам в заключение, дорогие читатели, доказывает, что если вы имеете дело с призраками, вам не следует отмахиваться от физических ощущений до тех пор, пока вы не убедитесь, что и в самом деле имеете дело с призраком; в противном случае, вы рискуете столкнуться с каким-нибудь ловким негодяем, скрывающим под одеждой кунжутовый мешок для похищенной добычи.

— Но как распознать призрака? — спросите вы.

Это, как часто пишут в своих произведениях подлинные мастера художественной прозы, «еще одна история», которую я собираюсь как-нибудь поведать вам для вашего научения и своего собственного возвеличения.

СТРАННОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ С ДИВАНОМ МОЕЙ БАБУШКИ

Это случилось в канун прошлого Рождества, и именно так, как я собираюсь об этом поведать. Критики утверждают, что я дремучий романтик, но они, несомненно, ошибаются. Я допускаю, что некоторые события, героем которых мне довелось стать, внесли определенный вклад в седину моих волос, хотя и не прибавили серого вещества внутри черепа, — события, которые я время от времени излагаю, по мере своих скромных способностей, в виде рассказов на страницах различных печатных изданий, согласных на их публикацию, — эти события были настолько из ряда вон выходящими, что это дало моим критикам повод для их выступлений; но они не знают, как это знаю я, что основа этих событий имеет столь же непостоянную природу, что и песок на морском берегу, но что, излагая их, я передал их так же верно, как это сделал бы самый закоренелый реалист, а потому смело могу отнести себя к истинным и верным последователям реалистической школы. Меня нельзя обвинить в том, что со мной происходит. Если бы я сидел в своем кабинете и выдумывал странные происшествия, которые якобы когда-то случились со мной, без какой-либо иной цели, кроме как заставить своих читателей дрожать всю ночь, или лишить душевного спокойствия тех, кто решился приобрести мои литературные труды, или пощекотать нервы тех, кто собирался посмеяться, но вместо этого испытывает страх, — тогда бы я заслуживал самого сурового порицания; но я ничего этого не делаю. У меня есть миссия в жизни, которую я считаю священной, подобно тому, как мой друг, мистер Хауэлл, считает священной свою. Я честно записываю подобные события, происходящие со мной, и если Судьба, в своей мудрости, решила сделать из меня Бальзака Сверхъестественного, Шекспира Полночных Посещений, в то же время вознеся мистера Хауэлла до высот Филдинга Массачусетса и соседних штатов, Смоллета из Бостона и Стерна из Альтрурии, я могу лишь сожалеть, что высшие силы более снисходительны к нему, чем ко мне, и предоставляют мне идти своим путем так, как я на это способен. Я смиренно готов воспринимать направленные в меня стрелы и камни из пращи переменчивой фортуны; я принимаю их, потому что мне кажется, она пускает их в меня для моего же блага, но уж никак не во вред мне. Однако вернемся к моей истории. Такое длительное вступление понадобилось мне, поскольку я знаю — обязательно найдутся те, кто усомнится в правдивости моего рассказа, и собираюсь с самого начала заявить как неоспоримый факт — все, что я собираюсь рассказать, являет собою простую неприкрашенную истину, и, как уже говорил, случилось в прошлый Сочельник.

Сожалею, что должен писать это, поскольку написанное мною выглядит подобно многим другим описаниям кануна Рождества, данных писателями с менее добросовестным отношением к истине, нежели мое, но мне не следует уклоняться от точного изложения фактов, и поэтому я вынужден сообщить, что это была дикая, бурная ночь. Ветер завывал, стонал и издавал всевозможные необычные звуки, петлял среди голых стволов деревьев, свистел в дымоходах и, с безрассудным пренебрежением к детскому отдыху, хлопал дверьми так, что мой дом, казалось, подвергся некоему подобию бомбардировки, к счастью, без бомб. Необходимо также добавить, что снегопад, не прекращавшийся весь день, нарядил газоны и крышу дома в ослепительно белую одежду, и, не удовольствовавшись этим, продолжал тихо сыпать. Если бы я был «диким романтиком», как я называю некоторых писателей, то непременно написал бы о свирепствующей вьюге, но я этого не делаю. Мне нравятся мои собратья по перу, но моя филантропия ограничена, и я не собираюсь заставлять снег бушевать только для того, чтобы осчастливить критика. Я мог бы это сделать в том случае, если бы это спасло ему жизнь, поскольку мне не хотелось бы, чтобы человек умер только из-за того, что я не написал желанных ему строк, однако, пока такая чрезвычайная ситуация не возникла, я не отступлю ни на йоту в описании манеры падения снега той ночью.

Иногда мимо дома проезжала запоздалая коляска; колокольчик на дуге, опоясывавшей конскую шею, громко звенел. Члены моей семьи отправились спать, я сидел один возле газового камина, — вполне удовлетворительной замены обычному. Сполохи пламени отбрасывали причудливые тени на стены комнаты, и мой разум, таким образом, пришел в то чувствительное состояние, которое обычно предшествовало приходу посетителя из иных сфер — факт, о котором я подумал с сожалением, поскольку у меня не было ни малейшего настроения общаться с каким-нибудь призраком. Первым моим побуждением, как только я почувствовал наступление этого состояния, о чем свидетельствовала гусиная кожа, — если мне будет позволено использовать подобное выражение, — было потушить огонь и лечь спать. Я всегда считал это самым простым способом избавить себя от нежелательных призраков; и, кстати, заметил, что другие, которых также посещают вне зависимости от их желания, понапрасну страдают от того, что не пользуются этим способом, кажущимся мне самым естественным — спрятать голову под одеяло. Брут, когда привидение Цезаря появилось рядом с его ложем, перед битвой при Филиппах, сидел и наблюдал ужасное видение, и, по этой причине, пострадал, в то время как было бы намного проще и естественнее спрятать голову под подушку и таким образом избавить себя от неприятного зрелища. Этот способ, к которому я неоднократно прибегал, никогда меня не подводил. Самый призрачный призрак, какого я когда-либо видел, был совершенно бессилен снять с меня обычную подушку или обычное для зимнего времени простое шерстяное одеяло. Но в данном случае, я решил дождаться. Правда заключалась в том, что я несколько исписался в отношении посещений, и нуждался в свежей крови в своих венах, которые, не будучи варикозными, становились склеротическими и настолько сухими, что требовали немедленной накачки, в соответствии с требованиями вздорной, но втайне любящей, читательской публики. Должен признаться, мои реальные истории с призраками иссякли, и я скатился до написания сказок, пытающихся тупо напугать читателей, которых это совершенно не удовлетворяло, поскольку концы у меня не сходились с концами, и было совсем не страшно; один из редакторов дошел до того, что отказался от моего последнего рассказа о призраках, поскольку я, совершенно запутавшись, оставил его без разумного завершения. Я оказался лицом к лицу с условием, вкратце, заключавшемся в том, что в дальнейшем желаемый рынок мог оказаться закрытым для продукции, выходящей из-под моего пера, если разгадки моих тайн не окажутся настолько простыми, чтобы даже маленький ребенок мог понять, что к чему. А потому, вместо того, чтобы последовать своему собственному правилу, улечься на кушетке и накрыться с головой, я оставался там, где был. И мне не пришлось долго ждать. Циферблат счетчика газомера, установленного около лестницы, едва успел показать потребление трех тысяч футов газа, когда моего напряженного слуха достиг слабый звук, — выражение, которое я ненавижу, но оно обязано появиться, поскольку его требует общественность, поскольку история с призраком невозможна без напряженного слуха, и у нее нет ни единого шанса быть принятой каким бы то ни было редактором. Я приподнялся в своем кресле и прислушался, но звук стих; меня снова начала бить нервная дрожь, когда, сквозь смертельную тишину, — ветер как раз стих, чтобы позволить мне ввернуть эту еще одну необходимую фразу, — донесся слабый звук колокольчика. На этот раз я узнал его — кто-то нажимал кнопку электрического звонка, с правой стороны от входной двери. Подняться и оказаться возле двери было делом одного мгновения. Я нисколько не преувеличиваю. Потому что в следующее мгновение я распахнул ее настежь. Это действие далось мне необычайно легко, если учитывать, что дверь была очень узкой, однако все-таки потребовало некоторых усилий. Как бы то ни было, я распахнул ее и выглянул в черноту ночи. Как я и подозревал, там никого не оказалось, и я понял, что ожидаемое — случилось. Я был уверен, в этот момент, что, вернувшись в библиотеку, должен буду обнаружить там видение, которое заставит меня дрожать, а мой мозг — напрячься. Поэтому я не пошел туда сразу, а, позволив ветру с грохотом захлопнуть дверь, отправился в столовую и одним махом опрокинул стакан хереса. Я упоминаю об этом не для того, чтобы вызвать смех у читателей, но единственно из стремления к точности. Мы используем херес для приготовления пищи, и это было все, что оставалось на тот момент. Увы, реальная жизнь именно такова, и пусть критики говорят, что хотят.

Сделав это, я вернулся в библиотеку и замер, удивленный донельзя. Случилось то, чего я даже представить себе не мог. Здесь никого не было. По всей видимости, призрак оказался оригиналом, и я начал испытывать к нему интерес.

«Возможно, это какой-нибудь очень скромный призрак, — думал я, — и немного стесняется явить свое присутствие. Это, действительно, было бы оригинально, поскольку обычные призраки так себя не ведут, самым бесцеремонным образом вторгаясь в личную жизнь тех, кто их совсем не ждет».

Уверенный, что вскоре должно что-то случиться, я сел и закурил сигару; газовый камин, конечно, не так привлекателен, как обычный. Несколько раз я испуганно вздрагивал, ощущая чье-то присутствие у себя за спиной и липкую руку, готовую вот-вот лечь мне на плечо, но каждый раз меня ожидало разочарование. Один раз мне показалось, что я вижу проплывающего по комнате духа, но это оказалось всего лишь причудливое облако табачного дыма, сорвавшегося с моих губ. Миновал час, ничего не происходило, за исключением того, что мое сердце бешено колотилось, и это начало доставлять мне некоторый дискомфорт. Прошло еще несколько минут, и я вдруг услышал странный звук возле окна, после чего мое сердце остановилось. Напряжение моих нервов стало просто невыносимым.

— Наконец-то! — хрипло прошептал я, глубоко вздохнул и изо всех сил надавил спиной на мягкую спинку кресла. После этого я наклонился вперед и взглянул в сторону окна, надеясь увидеть, как оно распахивается, подчиняясь воздействию невидимых рук; но оно оставалось неподвижным. Я с тревогой взглянул в стекло, наполовину с надеждой, наполовину с опасением увидеть нечто позади него; там также ничего не было, и я начал испытывать раздражение.

Я взглянул на часы и увидел, что уже половина второго.

— Черт бы тебя побрал! — воскликнул я. — Кто бы ты ни был, почему бы тебе не явиться и не покончить с этим? Что за нелепость — удерживать человека от сна в такой час ночи!

Я ожидал услышать ответ; его не последовало.

— За кого ты меня принимаешь? — с отчаянием продолжил я. — Ты полагаешь, что мне больше нечего делать, как сидеть здесь в ожидании явления вашего величества? Если судить по тому, как ты обставляешь свое появление, ты должен представлять собой нечто ужаснее ужасного.

Ответа не было; я понял, что раздражительность бесполезна. Нужно было сменить подход, и я решил обратиться к нему по-свойски — иногда это срабатывало, и я встречался с призраками, в которых оставалось столько человеческого, что трудно было поверить в то, что они самые настоящие призраки.

— Послушай, старина, — сказал я как можно радушнее, учитывая ситуацию — я нервничал, а количество сожженного газа неумолимо подталкивало меня к банкротству, — пожалуйста, поторопись и явись мне, ты ведь наверняка хороший парень. Я — отец, подумай об этом, а сегодня — рождественский вечер. Дети скоро поднимутся, и если ты сам был родителем, то знаешь, что это значит. Мне нужно немного отдохнуть, так что приди и покажись, будь хорошим призраком, и позволь мне лечь спать.

Думаю, это была прекрасная речь, но она мне не помогла. Этот призрак, должно быть, имел каменное сердце, поскольку не отзывался.

— Что такое? — сказал я, притворившись, будто не расслышал его ответа, хотя призрак молчал, и у меня были все основания полагать, что он заснул. Он, она или оно, чем бы ни было, продолжало хранить гробовое молчание. Я закурил, стараясь сдержать начавший пробуждаться гнев. Но затем мне пришло в голову, что у этого ночного посетителя может быть гордость, и я решил попробовать в этом направлении.

— Конечно, мне хотелось бы написать о тебе, — сказал я, хитро подмигивая сам себе. — Полагаю, литературному миру это будет очень интересно. Судя по тому, сколько времени тебе нужно для появления, твоя история весьма занимательна и ни в коей мере не относится к тем юмористическим рассказам, которые отбрасываются в сторону через минуту, а в конечном итоге оказываются изданными в книге за счет средств автора. Ты настолько невозмутим, что, рискну предположить, — твоя история чрезвычайно волнительна. Может быть даже, она достойна романа… но, ах, я ничего не смогу написать, если не увижу тебя. Ты должен меня понять. Ты знаешь, что я не могу представить себе, как ты выглядишь. Но попробую догадаться. Возможно, ты настолько ужасен, что заставишь дрожать любого человека в середине августа в самом центре Африки. Твои глаза зеленые и бездонные. Твоя улыбка напоминает улыбку безумца. Твои руки холодные и липкие, как остывшая грелка.

Я продолжал изъясняться подобным образом минут десять, превознося его до небес, и закончил жалобным призывом явить мне свое присутствие. Может быть, он лопнул от гордости, но, как бы то ни было, по-прежнему не снизошел до ответа мне, и я рассердился всерьез.

— Прекрасно! — яростно воскликнул я, вскакивая с кресла и выключая камин. — Нет, и не надо! Никто не просил тебя приходить, никто не всплакнет, если ты скроешься в палатке, подобно Ахиллесу. Я не желаю тебя видеть. Я мог бы ожидать явления гораздо лучшего призрака, чем ты. Потому что ты — несчастный неудачник, своим видом не способный напугать даже мышь. Ты был бы не способен на это даже в том случае, если бы оказался в десять раз ужаснее. Тебе просто стыдно явиться мне, что ж, я тебя в этом не виню. Если бы я был призраком, то, наверное, был бы таким же, как и ты.

Я направился к двери, каждое мгновение ожидая, что он окликнет меня; но он этого не сделал. Я решил дать ему последний шанс.

— Ты, вероятно, состоишь в профсоюзе привидений, не так ли? В этом твой секрет? Ты решил устроить забастовку и не пугать никого после захода солнца, пока твой работодатель не примет твоих условий и не станет выплачивать повышенную заработную плату?

Я нарочно использовал слово «привидение», чтобы поддразнить его. Я знаю, что призраки не любят, когда их называют «привидениями», подобно тому, как негры не любят, когда их называют «ниггерами». Они считают это слово вульгарным. Однако он продолжал молчать; я вышел, и отправился спать.

Некоторое время я никак не мог заснуть, и задавался вопросом: а был ли дух. Возможно, никакого призрака не было на расстоянии мили от меня. Симптомы были, я этого не отрицал, но, возможно, они возникли из-за моего депрессивного состояния, — мои творческие писательские вены стали склеротическими; я терзался этим вопросом, но, перед тем как заснуть, пришел к выводу — я был неправ, полагая наличие призрака, в то время как его не было и в помине.

«Скорее всего, звон колокольчика был вызван воздействием ветра, — сказал я себе, погружаясь в дрему. — Конечно, чтобы нажать на кнопку, нужен особый ветер, но…», после чего уснул, окончательно уверившись, что никакой призрак не навещал меня ночью. Но когда наступило утро, я понял, как заблуждался. Все-таки, что-то посетило нас в канун Рождества, что-то очень страшное; я одевался к завтраку, когда услышал громкий крик жены внизу.

— Генри! — воскликнула она. — Пожалуйста, спустись сюда как можно быстрее.

— Я не могу. Я выбрит только наполовину, — ответил я.

— Это не имеет значения, — отозвалась она. — Спускайся.

С одной щекой, покрытой пеной, я спустился.

— Что случилось?

— Взгляни на это! — сказала она, указывая на диван моей бабушки, стоявший в комнате рядом с библиотекой.

Когда я видел его в последний раз, он был черным, но с той поры с ним случилась разительная перемена.

За одну ночь он стал белым!

Ни я, ни кто-либо другой, не в состоянии объяснить этот инцидент; я даже не пытаюсь этого сделать. Эта ужасная тайна выше моего понимания; но диван остался и служит доказательством случившегося; любой желающий может заглянуть ко мне и сам в этом убедиться. Совсем не обязательно, чтобы я оказался дома; достаточно попросить показать диван, и он немедленно будет показан.

Мы переместили его из комнаты в гостиную, отделанную в бело-золотом стиле, потому что он больше не подходит ни для одной комнаты нашего дома.

ТАИНСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ БАРНИ О'РУРКА

Случилось ужасное. Мой наемный работник, некий Барни О'Рурк, американский гражданин, обладающий неоспоримым авторитетом, прекрасный садовник и джентльмен, согласно его собственным понятиям, поставил меня в тупик, из-за некоторых излияний, время от времени появляющихся из-под моего пера. Не так часто литературные птенцы возвращаются в родное гнездо таким образом, как это случилось со мной, и я не сомневаюсь, что у многих, кто прочтет эту историю, по мере чтения, возникнет сочувствие ко мне и моим проблемам. Дело в том, что меня разрывают противоречивые чувства. Я очень люблю Барни, и всегда считал его правдивым человеком, но во что мне верить теперь, сказать затрудняюсь.

Моя основная нынешняя проблема заключается в том, что я вынужден проверить — посещался ли мой дом в прошлом и посещается ли он до сих пор. Я не понимаю, почему он должен посещаться, поскольку в нем, насколько мне известно, никогда не случалось никакой трагедии. Я сам строил этот дом, и сам все для него покупал. В его стенах не совершалось преступлений, и, тем не менее, он стал в некотором роде клубом для призраков, и это самая ужасная несправедливость по отношению ко мне со стороны судьбы, поскольку я этого совершенно не заслужил. Если бы я был Синей Бородой и в качестве приятного времяпрепровождения занимался бы умерщвлением своих жен; если бы у меня была привычка приглашать к себе на воскресенье друзей из города и бросать их в каменные мешки со змеями, соединенные с моей библиотекой мрачными, сырыми коридорами; если бы гости, приглашенные на обед, приходили, сознавая вероятность невозвращения к своим домашним живыми — тогда, дело другое. Я не мог бы и не должен был бы обвинять дом в том, что его посещают, если бы он служил местом обитания кровожадного разбойника, подобного описанным выше, но чего нет — того нет. Никто из обитателей этого дома не совершал преступлений. Ни за какие деньги я не согласился бы убить человека, вне зависимости, кто он. Напротив, я сам заплатил бы за то, чтобы этого избежать, даже в случае возникновения чрезвычайной ситуации; в конце концов, даже если бы этим негодяем оказался сидящий рядом со мной в опере и напевающий ее от начала до конца. Когда-то я, наверное, признал, что у меня под библиотекой имеются коридоры, ведущие к угольным погребам или к давно забытым колодцам, но это могло иметь место два или три года назад, когда я на короткое время увлекся политикой, и делегации добровольных помощников и избирателей денно и нощно толпились в каждой из шестнадцати дверей первого этажа моего дома, которые мой архитектор, при строительстве, контрабандой обозначил на плане под видом «французских окон». Тогда я нисколько не возражал, если бы земля разверзлась и поглотила их, поскольку не хотел идти с ними на выборы, но мне не кажется справедливым, чтобы мой дом стал посещаемым только по причине мыслей, приходивших мне когда-то в голову. Мы не в силах управлять нашими мыслями, и еще менее — нашими идеями, а наказание за то, чем мы не в силах управлять, не является справедливостью в соответствии с представлениями о ней в наши дни. Некоторые люди, критичные по отношению ко мне сверх всякой меры, полагают, что в моем доме был убит английский язык, и это его ужасный труп вопиет к Небу, взывая об отмщении, и восстает из могилы, демонстрируя мне ужасные кровавые раны, но я с презрением отвергаю подобные обвинения, ибо, даже если это и правда, это нельзя считать умышленным убийством с моей стороны, поскольку ни один здравомыслящий человек, нуждающийся в языке так, как в нем нуждаюсь я, не был бы способен на хладнокровное убийство того, в чем нуждается. К тому же, английский язык вовсе не мертв. В наши дни можно найти не очень много доказательств этому; но, по крайней мере, такими доказательствами могут служить произведения Генри Джеймса и мисс Либби; кроме того, мне говорили об этом несколько представителей нашей консульской службы за границей, хотя я и не могу вполне подтвердить их слова примерами.

Случай, который будет рассказан ниже, в некотором смысле кажется интересным, хотя я и не сомневаюсь, что некоторым читателям он покажется за гранью реального. В мире много скептиков, и любой человек, пишущий правду, должен с этим считаться. Мне осталось только присовокупить, что я намерен писать только правду, без прикрас, подобно тому, как это делают Джеймс и Сильван Кобб!

Итак, моя история такова.

Во второй половине июля, в ожидании встречи друзей у себя дома, в связи с вопросом о деятельности властей города, в котором я честно пытаюсь платить налоги, я приказал доставить сто сигар в свой кабинет. Я также заказал кое-что еще, но они никоим образом не связаны с моей историей, потому что все они, — то есть, каждая из бутылок, — были выпиты во время собрания; но из сигар, которым и посвящен мой удивительный рассказ, к концу встречи оставалось еще пара дюжин. Это удивительно, поскольку нас было шестеро, но это правда. Когда последний гость покинул меня, сигар оставалось ровным счетом двадцать четыре штуки. На следующее утро я и моя семья отправились на месячный отдых в горах. Покидая дом в спешке, беспокоясь о трех детях и вчетверо большем количестве чемоданов, я забыл запереть сигары, оставив их лежать в коробке на столике в библиотеке. Вне всякого сомнения, это был опрометчивый поступок, но, как показали дальнейшие события, весьма важный. Наши отлучки в горы были делом обыкновенным, но на этот раз во время нашего отсутствия в доме происходили удивительные вещи, как я узнал по возвращении.

Дом был оставлен попечению Барни О'Рурка, который, по моем прибытии, заверил меня, что все в порядке; я поблагодарил его и расплатился.

— Кстати, Барни, — сказал я, когда он повернулся, собираясь уходить, — я хочу угостить тебя сигарой.

Могу сказать, что прежде мы находились с Барни почти в дружеских отношениях, он был очень общительным человеком, но на этот раз, к моему удивлению, он отказался от моего подарка.

Его лицо покраснело, он заявил, что бросил курить.

— В любом случае, задержись на минутку, — попросил я. — Есть кое-что, что я хочу с тобой обсудить.

И я направился к столику, чтобы взять сигару.

Коробка оказалась пуста!

То же самое подозрение, какое наверняка испытал читатель, в тот момент мелькнуло и у меня — Барни не выдержал искушения и пал. Я вспомнил его румянец, и, имея огромный опыт общения со слугами прежде, вдруг вспомнил, что никогда прежде не наблюдал ни у кого из них подобного румянца. Все было ясно. Мои сигары помогли коротать Барни жаркое лето.

— Что я вижу! — воскликнул я, поворачиваясь к нему. — Когда я уезжал, здесь оставалось много сигар, Барни.

— Я знаю это, сэр, — сказал Барни, побледнев и посуровев. — Я сам видел их, сэр. Их было ровно двадцать четыре.

— Ты пересчитал их, так? — спросил я, подняв брови, что является признаком подозрения для тех, кто меня знает.

— Да, сэр. На время вашего отсутствия, сэр, я оставался здесь ответственным за все, — ответил он, нервно теребя свою шапку. — Так вот, сэр, я ясно помню темно-серые сигары, которые лежали в этой коробке.

— И как же ты объяснишь их отсутствие, Барни? — спросил я, холодно глядя на него. Поняв, что в исчезновении сигар я подозреваю его, он скривился, но мгновенно собрался.

— Я ожидал этого вопроса, сэр, — спокойно сказал он, — и у меня есть на него ответ. Эти сигары были выкурены, сэр.

— Вне всякого сомнения, — усмехнулся я. — И кем же? Кошками? — спросил я, презрительно пожав плечами.

Его ответ поверг меня в шок, настолько он был прямой, простой и неожиданный.

— Призраками, — ответил он.

Я ахнул от изумления и сел. Мои ноги просто подогнулись подо мной, и я мог продолжать стоять не более чем летать.

— Кто? — воскликнул я, как только снова обрел способность говорить.

— Призраки, — повторил Барни. — Или что-то в этом роде, сэр. Это случилось в пятницу, две недели спустя после вашего отъезда. Я поужинал в девять часов, а затем решил осмотреться, все ли в порядке. Моя жена говорит, что я глупец, сэр, и может быть, так оно и есть, но я не могу уснуть, если чувствую, что что-то не в порядке.

— Они спрятали все самое ценное, когда уезжали? — спросила жена.

— Я думаю, да, — ответил я.

— Значит, у тебя просто блажь, — сказала она.

— Нет, — ответил я. — Это предчувствие. Если бы это была блажь, я ни за что не пошел бы смотреть, сэр, но я пошел, потому что это было предчувствие. Было двенадцать часов, сэр, когда я пришел сюда. Ночь была темной и ветреной, как в марте, лил дождь и грохотал гром, так что невозможно было услышать даже самого себя.

Я подошел к дому, сэр, и, если не считать грома, все было тихо. На всякий случай, думаю, загляну внутрь. Здесь тоже было тихо; но, едва я собрался повернуться и уйти, как почувствовал запах дыма!

— Огонь? — взволнованно воскликнул я.

— Я сказал, дыма, сэр, — сказал Барни, на чье спокойствие теперь было приятно смотреть, так уверенно излагал он свою версию случившегося.

— Но ведь дыма без огня не бывает? — спросил я.

— Иногда, — ответил Барни. — Сначала я подумал, что начался пожар, сэр. Но потом понял, что дым был не дымом пожара, это был дым от сигары.

— Ах, — сказал я. — Теперь я понял, что ты имеешь в виду. Продолжай. Разницу я понял.

— Так и было, сэр, — продолжил он плавно, будто плыл. — Этот дым, как я уже сказал, был дымом от сигары, поэтому я осторожно поднялся по задней лестнице и подошел к библиотеке. Все было тихо. Набравшись мужества, я вошел, и чуть не упал, так одолел меня страх. В комнате было темно, как под шляпой джентльмена, сэр, но в тех местах, где стояли кресла, я увидел шесть маленьких красных огненных шариков!

— Барни! — воскликнул я.

— Это правда, сэр, — сказал он. — Комната была полна сигарным дымом, и любой, кто попал сюда, подумал бы, что он попал в сигарный магазин! Это показалось мне странным, сэр, и моим первым побуждением было убежать; но я набрался смелости, пересек комнату, нажал кнопку выключателя — и вспыхнул свет.

— Это было очень опрометчиво, Барни, — саркастически заметил я.

— Но это было в ваших интересах, сэр, — с достоинством произнес он.

— И что же ты увидел? — с нетерпением спросил я.

— То, что я надеюсь никогда больше в жизни не увидеть, сэр, — торжественным тоном сказал Барни. — Пустые кресла, сэр, и шесть сигар в пустоте, как если бы они находились во рту мужчин, которые вдыхают и выдыхают дым, подобно паровозам! Пока я смотрел, одна из сигар опустилась вниз и задергалась, как если бы куривший вынул ее изо рта и принялся стряхивать пепел прямо на пол!

— Вот как? — сказал я. — Продолжай. Что случилось потом?

— Мне хотелось убежать, сэр, но я стоял на месте, пораженный увиденным, до тех пор, пока каждая сигара не догорела и не была брошена в камин, где я нашел их следующим утром, когда пришел сюда убираться и увидел, что все, виденное мною, случилось на самом деле.

Я поднялся с кресла и минуты две-три ходил по комнате, раздумывая, что сказать. Конечно, он лжет, думал я. Наконец, я заговорил.

— Барни, — строго сказал я, — неужели ты думаешь, что я поверю в такую нелепую историю?

— Нет, сэр, — ответил он. — Но так было на самом деле.

— Ты думаешь, что заставишь меня поверить, будто мой дом посещается? — воскликнул я.

— Не знаю, — спокойно ответил Барни. — Раньше я так не думал.

— Раньше? До какого момента? — спросил я.

— Пока вы не стали писать об этом рассказы, сэр, — почтительно ответил он. — Ваш черный диван побледнел за одну ночь, сэр, поскольку увидел что-то ужасное. Вы писали, что ваши волосы слетали с вашей головы и вонзались в потолок, подобно десятипенсовым гвоздям, когда вы видели нечто подобное тому, что происходило в этой комнате, сэр. В ваших рассказах, сэр, которые вы писали много лет, полно призраков, и вы всегда утверждали, что ваши встречи с ними — правда. Я не верил им, когда читал, но когда увидел, как кто-то невидимый курит сигары у меня перед самым носом, я сказал себе: твой хозяин вовсе не выдумщик, как это считают другие. Я читал ваши рассказы, сэр, очень внимательно; и я не понимаю, — после всего, что вы написали, — как вы можете не верить тому, что здесь произошло, и чему я сам был свидетелем!

— Но, Барни, — сказал я, стараясь смутить его, — когда это случилось, почему ты не написал мне и не поставил меня в известность?

Барни улыбнулся, так, как умеет улыбаться только он один.

— Почему не написал и не сообщил вам об этом? — воскликнул он. — Извините, сэр, но если бы я умел писать, то написал бы не вам, а редактору журнала, для которого вы пишете. История, вроде этой, стоит не менее десяти долларов, особенно, если это правда. Но я так и не научился писать!

С этими словами Барни ушел. Впоследствии я дал ему десять долларов, которые, по моему мнению, он заслужил своей историей, но, должен признаться, передо мной встала дилемма. После того, что я рассказал о своих сверхъестественных гостях, я не могу обвинить Барни во лжи, но буду счастлив, если смогу поверить в правдивость его истории.

Если среди читателей этой истории найдется тот, кто достаточно хорошо изучил привычки слуг и призраков, чтобы пролить свет на эту ситуацию, мне ничего не хотелось бы больше, чем услышать его мнение.

В заключение, могу добавить, что Барни снова закурил.

ЭКЗОРЦИЗМ, КОТОРЫЙ УДАЛСЯ

I. ПРОИСШЕСТВИЕ ВО ВРЕМЯ ЮБИЛЕЯ

Это случилось снова. Я снова был преследуем, на этот раз — самым неприятным призраком, с каким мне когда-либо доводилось встречаться. Он был некрасив, приземист и чрезмерно вульгарен, как в одежде, так и в манерах. Мне доводилось встречаться с кокни, причем некоторые из них были попросту омерзительны, но этот призрак превзошел их всех, вместе взятых, — и я никак не мог от него избавиться. Он преследовал меня, подобно ангелу мщения, в течение шести месяцев, и все планы экзорцизма, испробованные мною до сих пор, включая рекомендации моего друга Петерса, знающего о призраках больше всех остальных, потерпели неудачу. Я столкнулся с вульгарным маленьким существом, превратившим мою жизнь в суровое испытание, с которым я продолжаю борьбу всеми доступными мне средствами, в Лондоне.

Это случилось ранним утром 21 июня, в прошлом году, когда я, дабы засвидетельствовать свое почтение Ее Величеству королеве Виктории по случаю ее юбилея, занял хорошее место на углу Нортумберленд-авеню и Трафальгарской площади. Впереди меня располагалось два ряда людей, но я ничего не имел против. Они не отличались высоким ростом, так что я легко мог видеть поверх их голов, а кроме того, они защищали меня от полицейских, — самых опасных людей в Лондоне, с какими я когда-либо сталкивался, — за исключением ирландских бобби, которые без труда справляются с толпой в Нью-Йорке; те, когда вас подталкивают к ограждению, попросту бьют вас в некое укромное место концами своих дубинок, вместо того, чтобы вколачивать ваши волосы в вашу гортань, как это делают их лондонские собратья.

Мне было очень приятно засвидетельствовать свое почтение в 1887 году, когда королева отмечала свой пятидесятилетний юбилей в качестве повелительницы и, таким образом, могла ознакомиться с английской полицейской системой борьбы с толпами; в то время как я знал, — чтобы добраться до меня, полицейским предстоит расколоть головы первым двум рядом, и принял мудрое решение уйти, как только будет покончено с первым рядом, независимо от того, увижу я торжественную процессию или нет.

Я недолго находился на выбранном мною месте, когда толпа, сосредоточенная вдоль линии движения процессии, поднимавшегося по проспекту с Набережной, начала подталкивать меня с тыла, и мне стало трудно оставаться на месте, особенно в виду того, что низкорослый кокни, расположившийся прямо передо мной, не оказывал никакого противодействия давлению моего жилета на его узкую маленькую спину. Это казалось странным, и мне показалось, несмотря на его присутствие, что передо мной не находится нечто материальное, после чего я обнаружил себя наклонившимся под углом в семьдесят пять градусов, а свои ноги — вытянутыми вперед, дабы воспрепятствовать моему падению на стоявшего впереди меня.

Я, конечно, сильный и упрямый, однако не представляю собой каменную стену толщиной в десять футов у основания, и давление, оказываемое на мое бедное «я», оказалось слишком велико; поэтому я постепенно наклонялся в сторону не оказывавшего сопротивления человека впереди меня. Он повернулся, бросил мне несколько замечаний, которые я не могу привести, но не выказал никакой способности противостоять оказываемому на него давлению, подобно хорошо сваренному гороху.

— Прошу прощения, — извинился я, — но я ничего не могу поделать. Если бы полицейские напали с тыла и перебили кого-то из тех, кто давит на меня сзади, я не стал бы так наваливаться на вас.

— Вот что я вам на это скажу, — пробормотал он, — если вы не удалите вашу тушу из моих ребер, я буду преследовать вас до самого дня вашей смерти.

— Если бы у вас был позвоночник, вы значительно помогли бы мне, — язвительно заметил я. — Вы, случайно, не медуза, или индийский йог?

У него не было времени на ответ, поскольку, как только я произнес последнее слово, непреодолимая сила толпы толкнула меня вперед; я был страшно удивлен, обнаружив маленького человека обволакивающим меня с трех сторон, с ног до головы, подобно бумажному листу.

— Великие Небеса! — пробормотал я. — Что это такое?

— Вып… вып… выпусти меня! — выдохнул он. — Или ты не видишь, во что прев… превратил мою фигуру? Сдай назад, живо!

— Не могу, — задыхаясь, ответил я. — Сожалею, но…

— Оставь свои извинения себе! — взревел он. — Это мое место, ты, идиот…

Для меня это было слишком; я был не в состоянии хорошенько стукнуть его, поэтому просто пнул коленом, о чем следовало хорошенько подумать, прежде чем воплощать в жизнь. Мое колено прошло сквозь незнакомца и, поразив стоящего перед ним мужчину сзади в место, где разветвляются фалды фрака, бросило вперед. Мне повезло; мужчина пришел в ярость и собирался ответить мне подобающим образом; однако о нем позаботилась полиция; а после того, как его унесли на носилках, маленькая медуза приняла свои прежние размеры.

— Что здесь, черт возьми, происходит? — воскликнул я.

— Скоро узнаешь! — с гневом ответил кокни. — Я покажу парочку фокусов, которые тебе вряд ли понравятся, глупый янки!

Это «глупый янки» меня разозлило донельзя. Да, я янки; может быть, я кажусь кому-то глупым, но я не могу допустить, чтобы какой-то англичанишка из низов назвал меня так; это было крайне неприятно, а потому я снова пустил в ход колено. И опять поразил не его, а полицейского офицера, чуть ниже висевшей у него сзади на поясе кобуры. Тот в ярости повернулся ко мне, поднял дубинку и нанес удар, причем не коротышке, а мне. Кажется, он не видел эту медузу. И тогда ужасная правда предстала передо мной без всяких прикрас. Тот, кто находился передо мной, был призраком — жалкими останками кого-то умершего, — и был виден только мне, которому доступно видение подобных субстанций. К счастью, бобби промахнулся, а когда я принес извинения и сообщил, что страдаю пляской святого Витта и не в силах контролировать движения собственной ноги, сопроводив свои извинения половиной соверена, — и то, и другое было принято, — воцарился мир, и вскоре я смог увидеть королеву, — то есть, мне сказали, что это Ее Величество, поскольку леди была скрыта от меня зонтиком, за исключением ее локтя.

Больше ничего интересного до окончания прохождения процессии не произошло; маленький призрак время от времени поворачивался ко мне и отпускал комплименты, любому другому стоившие бы жизни. Но ночью случилось нечто важное, и оно случается до сих пор. Этот призрак заявился ко мне в дом, едва я собрался отойти ко сну, и грубо разговаривал со мной до четырех часов. Я приказал ему исчезнуть, но он отказался. Я стукнул его, но это было бессмысленно, — это было все равно, что сражаться с туманом.

— Хорошо, — сказал я, одеваясь. — Если ты не хочешь уходить, тогда уйду я.

— Именно этого я и добиваюсь, — заявил он. — Тебе ведь очень понравилось толкаться, не так ли? Вчера было 21 июня. Я не отстану от тебя, что бы ты ни делал, ровно один год.

— Ничего себе! — возразил я. — Вчера ты назвал меня глупым янки. Так вот. Очень скоро я окажусь вне твоей досягаемости, в великих и славных Соединенных Штатах.

— В таком случае, — спокойно ответил он, — я последую за тобой в Соединенные Штаты. К моим услугам пароходы в большом количестве. Я мог бы даже воспользоваться попутным ветром, при желании, но только с ветром связаны определенные проблемы. Не все из них достигают противоположного берега. Однажды, когда я воспользовался ветром, он неожиданно стих в середине океана, и мне пришлось болтаться там целую неделю, пока другой не отнес меня к берегу; только он доставил меня в Африку, а не в Нью-Йорк.

— Выбрал не тот ветер? — рассмеялся я.

— Да, — ответил он.

— И не утонул? — поинтересовался я.

— Идиот! — воскликнул он. — Утонул! Как я мог утонуть? Призрак нельзя утопить!

— Послушай, — сказал я. — Если ты еще хоть раз назовешь меня идиотом, я… я…

— Что — ты? — усмехнулся он. — Что ты сделаешь? Не забывай, что я — призрак!

— Подожди, и увидишь! — сказал я сердито, выбегая из комнаты. Это было похоже на отступление, и, откровенно говорю, мне было стыдно, но это было лучшее, что я мог сделать в настоящий момент. Дело в том, что мой запас остроумия, подобно большинству мужчин, в четыре часа утра находился на минимальном уровне.

Три или четыре часа я бесцельно блуждал по городу, а затем возвратился домой и обнаружил, что призрак исчез; прогулка пробудила во мне зверский аппетит. Обычно я завтракаю мало, но этим утром меня вряд ли удовлетворил бы даже ужин из шестнадцати блюд; поэтому, вместо того, чтобы ограничиться скромными вареными яйцами, я отправился в Savoy, и в девять часов уже находился в зале для завтраков этого моего любимого караван-сарая. Представьте себе мое восхищение, когда я, войдя, обнаружил рядом с окном своих недавних попутчиков с парохода Travises of Boston, Тревисов, в том числе мисс Тревис, выглядевшую как всегда прекрасно и немного надменно, пригласивших меня за свой столик. Я был готов присоединиться к ним, когда обнаружил рядом с собой вульгарного маленького призрака, в шляпе, небрежно сдвинутой на сторону, штанах с кричащим рисунком, и зеленом клетчатом жилете, ношение которого могло бы послужить серьезным обвинением даже для членов любого американского гольф-клуба.

— Слава Богу, что никто его не видит! — пробормотал я, когда он приблизился.

— Привет, старина! — воскликнул он, хлопнув меня по спине. — Представь меня своим очаровательным друзьям, — и скорчил миссис Тревис ужасную ухмылку, которая, к моему бесконечному удивлению и разочарованию, видела его так же отчетливо, как и я.

— На самом деле, — холодно сказала миссис Тревис, обращаясь ко мне, — мы… мы не можем… мы… Идем, Элеонора. Оставим этого господина с его другом и попросим принести завтрак в номер.

Они поднялись и, с презрением на лицах, ушли. Тогда эта тварь уселась на стул мисс Тревис и принялась пожирать ее булочку.

— Послушай, — наконец, воскликнул я. — Какого черта ты здесь делаешь?

— Номер два, — ответил он, продолжая гадко ухмыляться. — Превосходно, правда? Погоди, скоро тебя ожидает номер три. Это будет то, что вы, янки, называете нечто потрясающее. Пока.

С этими словами он исчез, как раз вовремя, чтобы избавить меня от желания вылить чашку кофе ему на голову. Конечно, мой аппетит исчез вместе с ним, и теперь моя главная задача заключалась в том, чтобы отыскать Тревисов и все им объяснить; поэтому, не прикоснувшись к завтраку, я отыскал номер, где они остановились, и послал леди Тревис свою карточку. Ответ последовал незамедлительно.

— Леди сказала, что она ушла, сэр, и неизвестно, когда вернется, — сказал служащий по возвращении.

Я был так взволнован этим происшествием и так сильно опасался неприятностей со стороны моего нового адского знакомого, что, без особого желания, решил уехать из Англии и вернуться в Америку, прежде чем смертельно возненавидевший меня призрак узнает о моих намерениях. Я немедленно покинул Savoy, отыскал офис Green Star Line, забронировал каюту на пароходе Digestic, отплывавшем на следующее утро из Ливерпуля, и начал было упаковывать свои вещи, когда это снова появилось.

— Уезжаешь?

— Да, — коротко ответил я, а затем попытался обмануть его. — Меня пригласили в Лимингтон, провести недельку с моим старым другом, доктором Ливертоном.

— Вот как! — заметил он. — Благодарю за адрес. Не забуду навещать, пока ты там пребываешь. Приготовься к тому, что твои волосы поседеют. Au revoir.

И он исчез, бормоча адрес, который я ему дал: «доктор Ливертон, Лимингтон… доктор Ливертон». Напоследок, он добавил: «Не беспокойся, я его не забуду».

Когда он исчез, я усмехнулся.

«Есть кое-кто, поумнее его», — сказал я себе, в восторге от той легкости, с какой от него избавился; после чего, пообедав, сел на поезд в Ливерпуль, откуда на следующее утро отплыл на Digestic в Нью-Йорк.

II. НЕУДАЧНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Чувство облегчения, охватившее меня, когда громадная цепь извлекла якорь Digestic из воды, нельзя описать словами; когда я подумал о том, что вскоре меня и призрак будет разделять огромный океан, меня охватили восхитительные эмоции, какие мне когда-либо приходилось испытывать. Я был безмятежен, когда отправился отыскивать свою каюту внизу, весело насвистывая; но, увы, как мимолетно счастье, даже еще мимолетнее, чем свист!

Как только я к ней приблизился, полагая, что окажусь в ней совершенно один, то услышал грубые высказывания, доносившиеся из-за двери. Мыло было признано никуда не годным; светильник осужден; расположение иллюминатора было достойно проклятий, а постельные принадлежности — отлучения от церкви.

— Как странно, — сказал я стюарду. — Я полагал, что буду в каюте один. Однако в ней кто-то есть.

— Никого, сэр, — ответил он, открывая дверь, — она пуста.

И для него, несомненно, так и было.

— Но, — воскликнул я, — разве вы ничего не слышали?

— Слышал, — откровенно признался он, — но я предположил, что вы — чревовещатель, и решили меня разыграть.

Стюард улыбнулся, а я был слишком зол, чтобы возражать. А потом… Ну, вы догадались. Он был здесь — более вульгарен, чем прежде.

— Привет! — беззаботно заявил он, выбираясь из маленького чемодана. — Решил проехаться?

— Вовсе нет! — с сарказмом заявил я. — Решил предложить тебе пари. Как только мы выходим из порта, прыгаем за борт, и кто из нас быстрее вплавь доберется до Азорских островов?

— Сколько? — спросил он.

— Пять шиллингов, — сказал я, полагая, что такой суммы у него нет.

— Фи! — скорчился он. — Я бы предпочел гонки на кэбах. Это для меня привычнее.

— Ага! — воскликнул я. — Так вот оно что! Ты, оказывается, был кэбменом. Как раз в соответствии со своим умственным развитием, правда? Какие интеллектуальные усилия требуются, чтобы довезти от Реформаторского клуба до банка, не так ли?

Я надеялся уязвить его.

— Ну, я не знаю, — учтиво ответил он. — И скажу тебе вот что: я предпочитаю добираться от клуба до банка в собственной коляске, держа вожжи в собственных руках, чем делать это с мистером Глэдстоуном, или принцем Уэльским, на афише.

— Принцем Уэльским? — осведомился я, упавшим голосом.

— Я именно так и сказал, — он повысил голос. — Ты называешь его принцем Уэльским, — как и все янки, глупые янки, — поскольку полагаешь, что Британия правит миром.

Мне пришлось улыбнуться, и я предложил ему помириться. Я попытался умаслить его, как сказали бы мои друзья-политики.

— Хочешь выпить? — спросил я.

— Нет, спасибо, не балуюсь, — ответил он. — Позволь предложить тебе сигару.

Я согласился, он извлек из коробки превосходно выглядевшую сигару и протянул ее мне. Я попытался откусить кончик, но вместо этого прикусил собственный язык, после чего незваный визитер залился смехом.

— Это еще что за шутки? — раздраженно спросил я.

— Видишь ли, — ответил он, — мысль о том, что кто-то может оказаться достаточно глупым, чтобы попытаться откусить кусочек призрачной сигары, показалась мне весьма забавной.

Я напрочь забыл о возможном примирении.

— Дрянь! — воскликнул я. — Если ты не уберешься отсюда, я переломаю тебе все кости.

— Прекрасно, — спокойно заметил он, записывая что-то на листке бумаги. — Вот адрес.

— Адрес чего? — спросил я.

— Кладбища, на котором покоятся кости, которые ты собираешься переломать. Зайдешь через боковые ворота, и спросишь любого из могильщиков, где…

— Мерзавец! — воскликнул я. — Это моя каюта, я купил билет и заплатил за нее, и намерен пользоваться ей в одиночку. Ты меня понял?

Его ответ заключался в том, что он просто поаплодировал мне, а затем, наклонившись, тихо произнес:

— Браво! Браво! Думаю, когда-нибудь ты сможешь сыграть короля Лира. Ты не мог бы повторить последние слова?

Его спокойствие было для меня невыносимо, я потерял контроль над собой. Схватив бутылку с водой, я изо всех сил метнул ее в него. Бутылка пролетела сквозь призрака, угодила в зеркало над умывальником, а когда разбитое стекло с громким шумом упало на пол, дверь в каюту открылась, и вошел капитан, в сопровождении стюарда и врача.

— Что случилось? — спросил он, обращаясь ко мне.

— Я снял эту каюту для себя одного, — сказал я, дрожа от ярости. — И я возражаю против присутствия здесь этой особы. — И я ткнул пальцем в сторону призрака.

— Что за особу вы имеете в виду? — осведомился капитан, глядя на то место, где расположился ухмыляющийся негодяй.

— Что за особу? — взревел я, совершенно позабывшись. — Вот это… это… даже не знаю, как сказать. Этот тип обосновался здесь и за двадцать минут довел меня до белого каления, так что, капитан, я больше не выдержу!

— Случай совершенно очевидный, — со вздохом сказал капитан и повернулся к врачу. — У вас есть смирительная рубашка?

— Спасибо, капитан, — сказал я, успокаиваясь. — Наверное, она у вас есть, но она совершенно не поможет. Видите ли, этот тип не материальный, он похоронен на кладбище Кенсаль Грин, так что смирительная рубашка нам не поможет.

Врач вошел в комнату и осторожно взял меня за руку.

— Разденьтесь, — сказал он, — и ложитесь в кровать. Вам нужно успокоиться.

— Мне? — спросил я, по-прежнему до конца не осознавая происходящее. — Как раз не мне, а ему. Это все, что мне нужно.

— Разденьтесь и ложитесь в кровать, — строго повторил врач. После чего повернулся к капитану и попросил позвать на помощь ему пару матросов покрепче. — Он может доставить неприятности, — прошептал врач. — Злой, как черт.

Мне совсем не хочется, описывая подробно, переживать заново то, что случилось тогда. Достаточно будет сказать, что врач настаивал на исполнении своих распоряжений, то есть, чтобы я разделся и лег спать, а я, сознавая свою правоту, всячески этому сопротивлялся, пока, при содействии стюарда и вызванных капитаном матросов, не был насильно раздет и помещен на койку. Моему гневу не было границ, поскольку я знал, что говорю правду. Это было ужасно — быть совершенно здоровым, бодрым, и вместо того, чтобы гулять по палубе, наслаждаясь погодой и путешествием, быть привязанным к кровати в каюте, в жару, из-за проделок негодного кокни. Я разве что не завывал от бешенства.

На второй день после отплытия из Ливерпуля, две девицы, занимавшие каюту, смежную с моей, пожаловались капитану на мое странное поведение. Согласно их собственным словам, они не желали выслушивать вопли маньяка в соседней каюте.

И вот, когда я лежал, связанный, на своей койке, кто, как вы думаете, заявился?

— Итак, — сказал он, присаживаясь на край койки, — что ты думаешь об этом сейчас? Похож я на давителя из Прессвилля-на-Толкучке?

— Не беспокойся, — с презрением ответил я. — И вот что я тебе скажу, мистер Призрак: когда я умру и тоже стану призраком, я отыщу тебя и, разрази меня гром, если не прогоню с того света на этот. Обещаю!

Мне показалось, что он немного побледнел, но я слишком устал, чтобы торжествовать пусть маленькую, но все-таки победу, а потому просто закрыл глаза и уснул. Через несколько дней я совершенно успокоился и рассуждал здраво, поэтому доктор освободил меня, так что всю оставшуюся часть моего путешествия я был совершенно свободен, подобно любому другому пассажиру, за исключением того, что находился под постоянным наблюдением, а также раздражен тем, что моя просторная каюта принадлежала не только мне, но и, по всей видимости, наглому призраку-кокни.

Спустя семь дней плавания через океан мы прибыли в Нью-Йорк, и мне было разрешено сойти на берег. Но мой «друг» появился на причале и добавил к списку своих неприглядных дел декларирование некоторых вещей в моих чемоданах, подлежащих обложению пошлиной, так что мне понадобилось несколько долларов, чтобы их спасти. Тем не менее, после инцидента в плавании, это казалось сущим пустяком; я воспринял это достаточно спокойно, в надежде, что в скором будущем, сам став призраком, я исполню в отношении него свое обещание.

Призрак исчез. Этот негодяй предоставил меня самому себе до ноября, когда мне нужно было читать лекцию в каком-то колледже на северо-западе. Я прибыл туда, был представлен надлежащим образом, и приступил к чтению. Приблизительно в середине, прямо передо мной, на свободном месте, появился не кто иной, как призрак, гогоча самым неприличным и неприятным образом, что выбило меня из колеи. Я смутился, был вынужден сойти с кафедры, прошел в маленькую комнату по соседству и здесь столкнулся с ним лицом к лицу.

— Номер четыре! — воскликнул он и исчез.

Именно тогда я решил посоветоваться с Петерсом о том, как мне лучше всего избавиться от этого нахала.

— Бесполезно рассказывать, — сказал я Петерсу, — какое разрушающее воздействие оказывает на меня этот призрак. Благодаря случаю с Тревисами, я стану изгоем, поскольку не сомневаюсь, что они расскажут о случившемся, и мой остракизм — дело времени. На Digestic ясность моего рассудка была подвергнута сомнению, а теперь, впервые в моей жизни, в присутствии пары тысяч человек, я не смог прочитать лекцию, которую читал перед этим сотню раз. Так продолжаться не может.

— Согласен, — ответил Петерс. — Может быть, я смогу помочь тебе избавиться от него, но до конца не уверен, поскольку моя новая схема пока еще несовершенна. Ты не пробовал воздействовать на него огнетушителем?

Должен заметить, что Петерс в паре случаев полностью уничтожил призраков, превратив их в бесцветные, без запаха, жидкости, воздействовав на них химическими препаратами, гасящими пламя.

— Огонь, искры жизни, является неотъемлемой частью природы этих парней, — сказал он, — и если ты направишь сопло огнетушителя на призрака, то он может просто исчезнуть.

— Нет, не пробовал, — ответил я, — но обязательно попробую.

После чего удалился, надеясь на удачное избавление.

По возвращении домой, я достал два огнетушителя, хранившиеся позади дома на случай чрезвычайной ситуации, и проверил их работу на лужайке. Мне хотелось узнать, сработает ли это с призраком, и это должно было сработать; из огнетушителя вырвалось нечто, похожее на поток содовой, смешанной с динамитом, и впервые за много дней я почувствовал себя по-настоящему счастливым.

— Этому маленькому негодяю теперь лучше держаться от меня подальше, — засмеялся я. Но радость моя оказалась недолгой. Независимо от того, услышал ли меня мой призрак, или какой-то другой, сообщивший ему о моих опытах с огнетушителем, но когда он заявился ко мне в ту ночь, то был полностью защищен от воздействия пены, нацепив на себя макинтош с капюшоном, так что когда я направил на него струю жидкости, он просто повернулся ко мне спиной, и она не причинила ему ни малейшего вреда. Зато она полностью уничтожила мои рукописи. Это был плод моих дневных трудов, что заставило меня испытать по отношению к призраку очередной прилив ненависти. Когда огнетушитель себя исчерпал, призрак снова повернулся и расхохотался, а когда увидел уничтоженные рукописи на моем столе, веселью его не было предела.

— Прекрасно! — рыдал он. — Никогда бы не подумал, что мой очередной номер может привести к такому блестящему результату. Было бы просто прекрасно, если бы все писатели поступали со своими рукописями подобным же образом. Не правда ли?

Но я был слишком разъярен, чтобы ответить, и слишком огорчен своей потерей, чтобы оставаться дома; поэтому я отправился бродить по окрестностям и бродил там до двух часов. Когда я вернулся, он уже исчез.

III. РЕПАРАЦИИ ПРИЗРАКА

Он появился снова три недели спустя.

— О Небо! — воскликнул я. — Это опять ты?

— Да, — ответил он. — Я пришел сказать тебе, что сильно сожалею об утраченных рукописях. Очень жаль, что целый день твоей работы пошел псу под хвост.

— Я тоже так думаю, — холодно ответил я. — Но коль скоро тебе жаль, доказать истинность своих слов ты можешь единственным способом — уйти, и больше не появляться, только тогда я в нее поверю.

— Ах! — сказал он. — Я выбрал иной путь. В самом деле, я это сделал. Видишь ли, у меня есть совесть, хотя, честно говоря, я ей не очень-то пользовался. Но в этот раз, однако, когдя я разобрался в ситуации, внутри меня прозвучал властный голос, сказавший мне: «Послушай, старина, на этот раз ты не прав; ты можешь грубить этому человеку, можешь заставлять его сходить с ума, напоминать ему о себе любыми способами; но только не уничтожать его работу. Его работа — это его жизнь…»

— Да, — прервал я его, — и после того, что я сказал тебе еще на пароходе, — как поступлю с тобой после своей смерти, — ты наверняка не хочешь, чтобы я умер. Я понимаю твои чувства. Представляю, что с тобой случится, когда ты увидишь меня перед собой, и я займусь тобой по-настоящему. А сейчас я всего-навсего тренируюсь.

— Бедный глупенький смертный! — рассмеялся кокни. — Бедный маленький смертный! Неужели ты думаешь, я этого боюсь? Неужели ты не подумал о том, что я тоже — всего-навсего пока что тренируюсь? Мы оба всего лишь тренируемся. Но ты даже представить себе не можешь, как мне стало жаль твоих утраченных рукописей.

У меня возникло ощущение очередного близкого несчастья.

— Продолжай, — нервно потребовал я.

— Я же говорю: мне стало очень жаль твоих утраченных рукописей. Творчество, в особенности поэзия, вещь для меня чертовски тяжелая, должен это признать; но в полной мере я ощутил это, пытаясь их восстановить. Надеюсь, ты с восторгом оценишь результаты моих трудов.

— Не понимаю, — пробормотал я с тревогой. — Что ты имеешь в виду?

— Только то, что написал и разослал редакторам изданий, в которые ты пишешь, с полдюжины стихотворений и рассказов.

— Это все, что ты сделал для меня? — осведомился я.

— Это много, — сказал он. — Ты получишь вознаграждение. Я подписал их твоим именем.

— Ты… ты… ты… что? — воскликнул я.

— Я подписал их твоим именем. Самым длинным был сонет для A Coal Grab. Думаю, он займет как минимум шесть журнальных страниц.

— Но, — воскликнул я, — сонет не может содержать более четырнадцати строк. Ты — идиот!

— Как видишь, может, — спокойно ответил он. — Поскольку этот твой сонет содержал их более четырехсот. После этого я написал катрен «Бессмертие», на трех страницах, — самая забавная вещь из всех, какие мне когда-либо доводилось читать. Я отправил ее в Weekly Methodist.

— О, Господи, Господи, Господи! — простонал я. — Катрен на трех страницах!

— Да, — по-прежнему спокойно ответил он, закуривая одну из своих проклятых сигар. — И это все написал ты.

Лучик надежды промелькнул в моей душе, и я истерически рассмеялся.

— Они поймут, что это — не мое, — сказал я. — В Weekly Methodist прекрасно знают мой почерк.

— Несомненно, — заявил он, возвращая меня с небес на землю. — Но, ах, чтобы исправить этот недостаток, я приложил все усилия, чтобы узнать, какой печатной машинкой ты пользуешься, и напечатал катрен на точно такой же.

— Но письмо… подпись на рукописи? — промямлил я.

— С этим я справился легко, — сказал он. — Я все напечатал на машинке, на тонкой бумаге, и поставил внизу твою подпись. Все будет прекрасно, мой друг, они никогда ничего не заподозрят.

После чего, глянув на призрачные часы, которые он носил в призрачном кармане, призрак исчез, оставив меня погруженным в самое глубокое уныние, какое я когда-либо испытывал в своей жизни. Не удовольствовавшись тем, что поставил меня в глупое положение в обществе и во время путешествия на пароходе, как лектора, он нанес удар в самую уязвимую точку, — мое творчество. Я не мог быть спокоен, пока не прочитаю его «трехстраничный катрен» на тему «Бессмертие». Это был вульгарный тип, и я был уверен, что под моим именем было разослано то, что не могло мне присниться даже в самом ужасном сне. Единственное мое утешение заключалось в том, что его стихи, его стилистика, моя подпись, им подделанная, могли не оказать на других никакого впечатления, подобно тому, как их глаза не могли видеть его. Я утешался этим до следующего утра, когда почта доставила в мой дом дюжину пакетов от лучших моих издателей, содержащих весьма точные оценки этого… простите, но ни в одном известном мне языке не найдется слова, которым можно было бы это описать. Чтобы описать содержимое, мне пришлось бы изучить немецкий язык, или Киплинга, или что-нибудь одинаково сильное. Каждая подробность этих пакетов говорила о том, что их содержимое является плодом моего труда. Обратные конверты содержали в верхнем углу мое имя и адрес. Почерк на них был явно моим, хотя я их не подписывал. Внутри этих конвертов содержались килограммы рукописей, вышедших, совершенно очевидно, из моей собственной пишущей машинки, и содержали мой автограф, обманувший бы даже меня.

А содержание!

Содержание же… Конечно, мне хотелось бы использовать совсем другое слово, то самое, которого нет ни в одном языке мира, каким бы примитивным и грубым он ни был, которое описывало бы то, что содержалось на этих страницах. И в каждом конверте имелось письмо от редактора периодического издания, куда был отправлен прозаический текст или стихотворение, настоятельно рекомендовавшие мне на некоторое время прекратить писать, а одно из них даже предлагало выпить яд!

Я сразу же сел и написал объяснения всем редакторам, приславшим мне отзывы и рекомендации, но все они вернулись ко мне нераспечатанными, с припиской, что, пока я не отдохну хотя бы год, у них не будет времени читать то, что я написал; а мой лучший друг, редактор Weekly Methodist, взял на себя труд телеграфировать моему брату рекомендации о том, как именно за мной следует ухаживать. Из-за превратного понимания доброты, он от всего сердца напечатал в следующем выпуске своего издания, что их «замечательный автор, мистер М., которого, безусловно, любят все читатели, вынужден на некоторое время оставить творческую деятельность по причине постигшей его внезапной нервной болезни», и заметку, которая положительно оценивала мои достижения и имела все признаки некролога.

И когда я читал этот некролог, со слезами на глазах, я услышал совершенно отчетливо произнесенные у меня за спиной слова, на безошибочно узнаваемом кокни.

— Номер пять! — после чего раздался торжествующий смех. Я схватил чернильницу и изо всех сил метнул себе за спину, без промаха поразив обои.

IV. НЕУДАЧА

Уничтожение обоев, не говоря уже об уничтожении способа зарабатывать на жизнь, сделало номер пять самой ужасной неприятностью. С трудом контролируя себя, я надел шляпу и бросился на телеграф, откуда отправил Петерсу сообщение, помеченное «Молния».

«Ради Бога, заканчивай свой экзорцизм и немедленно вези его сюда, — телеграфировал я. — Ответь до востребования».

Но Петерс не счел нужным как-то успокоить меня, прислав крайне легкомысленный ответ.

«Не знаю, почему ты хочешь, чтобы я ответил до востребования, но полагаю, ты знаешь, что делаешь. Поэтому отвечаю так, как ты просишь: до востребования. Только что ты собираешься востребовать? Утраченные способности?» — телеграфировал он. Эту телеграмму он послал человеку, находящемуся в ужасном состоянии, и если бы он не оплатил ее, я никогда бы не простил ему этой телеграммы. Когда я получил ее, то был просто вне себя, и неизвестно, чем бы это кончилось, если бы явление назойливого призрака не отвлекло меня.

— Как я тебе? — спросил он, спокойно устраиваясь на моем диване. — Прекрасный номер, не правда ли? — После чего перевел взгляд на чернильное пятно на стене. — Современный дизайн в оформлении. Тебе следует попытаться устроиться в какой-нибудь обойный дом. Учитывая аккуратность попадания и количество чернил, никто не сможет предъявить тебе претензий за плохую работу.

Я притворился, что не замечаю его присутствия; последовала пауза, после чего он продолжал:

— Обижаешься? О, я тебя не виню. Нет ничего в этом мире, что могло бы так растравить душу, как бессильный гнев. Я слышал о людях, которых это сильно раздражает. У меня даже как-то был подобный случай. Некий человек нанял мой кэб на час. Поездив по Лондону, он остановился возле магазина и вошел, оставив меня снаружи. Я ждал и ждал, ждал и ждал, но он так и не вышел. Поскольку покинул магазин через заднюю дверь, как ты понимаешь. Ловкая проделка, нечего сказать; я остался в дураках, но, когда мне представился случай поквитаться с ним, я воспользовался им по полной программе. Я отыскал его спустя три года после моей кончины, и остаток его жизни преследовал его на своем призрачном кэбе. Если он шел в церковь, я следовал за ним и останавливался рядом с ним в центральном проходе. Если он встречался с девушкой, кэб оказывался рядом с ним в гостиной, лошадь топала ногами и ржала. Разумеется, никто, кроме него, не видел ни кэба, ни лошади, — и, о Господи! — как он был раздражен, и как это было бесполезно! Наконец, во время очередного приступа ярости, от бессилия, он лопнул, словно мыльный пузырь. Это было очень забавно. Смеялась даже моя лошадь.

— Спасибо за историю, — сказал я, желая позлить его своей беззаботностью. — Я постараюсь сделать из нее рассказ.

— Замечательно, — обрадовался он. — Это будет номер шесть. Люди считают твои выдумки дикими и экстравагантными. Такая история тебя сразу прикончит.

— Еще раз спасибо, — поблагодарил я. — От всей души. Но, следуя твоему совету, я не стану ничего писать.

— И не надо, — согласился он. — Оставь писательство навсегда. Меня это вполне устраивает.

После чего снова исчез.

А на следующее утро в мой дом прибыл Петерс.

— Вот он я, собственной персоной, — сказал он, входя в мое логово. — Наконец-то я довел свою схему до совершенства, и, возможно, она тебе поможет. Тебе нужна моя помощь. Я понял это, прочитав твою телеграмму. Ты испуган, как кошка. Что случилось?

— Что случилось? — раздраженно спросил я. — Мне не удалось изгнать с твоей помощью одного маленького негодяя.

— Не беда, — ответил Петерс. — Хотя раньше это всегда срабатывало. Но у меня есть кое-что получше. Ты когда-нибудь замечал, как дым от сигары, когда ты куришь дома, втягивается в столб горячего воздуха, устремляющегося в дымоход, крутится и сворачивается, пока не будет разорван на мелкие клочки?

— Наблюдал, — сказал я. — И что из этого?

— Из этого следует то, что с твоим стариной кокни следует поступить точно таким же образом, пока он не взял себе в привычку являться сюда каждый день и изводить тебя. Почему бы тебе не завлечь его в горячий поток воздуха, который разорвет его на куски?

— О Господи! — воскликнул я. — Старина, ты просто гений!

Я вскочил и крепко пожал ему руку; он не возражал.

— Сохрани свою энергию для призрака, — сказал он. — Она тебе пригодится. Это будет не очень приятным зрелищем, когда, оказавшись в ловушке, он станет распадаться на части. Это будет нечто сродни четвертованию былых времен.

Я содрогнулся, подумав об этом, и на мгновение хотел было отказаться от этого плана, но моя слабость оставила меня, как только я подумал о том, что скажет мне в таком случае мой старый друг.

— Не думаю, — ответил я, покачав головой. — У этого зрелища будет и приятная сторона, каким бы ужасным оно ни показалось. Кстати, мой дом идеально подходит для такого случая, особенно в теплые дни. Однажды я видел, как поток горячего воздуха увлек с моего письменного стола лист с написанным на нем стихотворением.

— О Господи! — воскликнул Петерс. — Какая же должна быть тяга у твоего дымохода!

По счастью, зимний сезон продолжался, так что мы смогли испытать печь и получить обнадеживающие результаты. Большой мыльный пузырь спокойно плавал по воздуху до тех пор, пока не был захвачен теплым потоком; а разнообразные формы, которые он принимал, пытаясь вырваться, прежде чем взорваться, были поистине захватывающими. Это зрелище вселило в меня уверенность, что во время следующего появления маленького негодяя, исковеркавшего мою жизнь, он встретит в моем доме Немезиду. Я был настолько убежден в окончательном успехе нашего плана, что не мог дождаться, когда он, наконец, заявится. Я жаждал увидеть последний спектакль, во время которого его призрачное тело будет разорвано и по частям навсегда исчезнет в дымоходе. К моему великому раздражению, это случилось только спустя две недели, когда я уже начал опасаться, что он каким-то образом выведал мои намерения и отказался от мысли применить ко мне номер шесть. Наконец, мое терпение было вознаграждено его появлением в ночь, как нельзя более подходившую к претворению моего замысла в жизнь. С запада налетел сильный порывистый ветер, он так завывал в дымоходе, что при других обстоятельствах эти звуки сильно раздражали бы меня. Все, что плохо лежало, делало попытки отправиться через комнату прямо к камину, а оттуда в дымоход. В особенности я беспокоился за бумаги на своем столе и одежду на креслах, а два или три раза пламя вспыхивало так, что верхняя его часть скрывалась в трубе.

Но стоило материализоваться моему другу-кокни, как все мои страхи улетучились, и я тайком убавил огонь, чтобы дать ему полную волю в нужный момент, когда он окажется в зоне максимального действия потока тепла, и тогда призрак исчезнет в мгновение ока. Это будет подобно казни на электрическом стуле, как сказали бы мои друзья-репортеры. Но я допустил ошибку, и, должен признаться, это произошло именно тогда, когда призрак оказался в том месте, где у него не было ни единого шанса избежать заслуженного наказания.

— Не ожидал увидеть меня снова? — спросил он, материализовавшись в моей библиотеке. — Скучал без меня, да?

— Конечно, скучал! — ответил я сердечно, протягивая руку; он нахмурился и взглянул на меня с подозрением. — Теперь, когда я примирился со своим положением и понял, что спасения мне нет, я чувствую себя вполне приемлемо. Где пропадал, что поделывал?

— Ба! — протянул он. — Что это с тобой случилось? Ты прекрасно знаешь, что нравишься мне не больше, чем прежде. Что за игру ты затеял, а?

— На самом деле, Гарри, — ответил я, — в отношении меня ты ошибаешься, и, кстати, извини за то, что назвал тебя Гарри. Но я думаю, это для тебя самое подходящее имя.

— Можешь называть меня как угодно, — сказал он. — Но помни, что тебе не удастся меня разжалобить. Бр-р-р-р! — добавил он, дрожа. — Здесь ужасно холодно. Ты, случаем, не хранишь здесь лед?

— В камине горит огонь, — сказал я, желая привлечь его как можно ближе к дымоходу, чтобы он оказался как раз на линии максимального тока воздуха.

Он с подозрением взглянул на меня, затем, точно так же, на камин; после чего пожал плечами и ухмыльнулся.

— Гм! — сказал он. — Каков твой план? Патентованные бревна, нашпигованные взрывчаткой, для моего уничтожения?

— Ты слишком подозрителен! — рассмеялся я.

— Да, это мне иногда присуще, — подтвердил он и уселся возле манометра, не сомневаясь, что поступил прямо противоположным образом моему пожеланию.

Пока все шло очень хорошо.

— Здесь все равно холодно, — сказал он.

— Нужно добавить газа, сейчас я это сделаю, — сказал я, едва сдерживаясь от волнения, — и повернул вентиль.

Как я уже говорил, зрелище было захватывающим, но все сработало не так, как я предполагал. Его поймал основной поток воздуха, а не один из боковых вихрей, которые, как я рассчитывал, открутят ему ноги, а заодно и голову. Подобно мыльному пузырю, — это правда, — он принимал различные фантастические формы, похожие на жареное витое печенье, если за ним не следить, — но его не разорвало. Он пытался высвободиться изо всех сил, являя моему глазу такие гротескные искажения своего облика, какие я никогда не видел даже на самых лучших картинах Обри Бердсли; однажды, его ногу и правую руку почти затянуло внешним вихрем, я надеялся, что оторвет хотя бы их, но он, сверхчеловеческим усилием, высвободился, лишившись только одного пальца; к тому времени потоком воздуха его принесло к камину. Чтобы не угодить в трубу, он попытался широко расставить ноги и упереться, но, вскоре, беспомощный, чем-то напоминающий перо, вперед руками, вплыл сначала в камин, а уже оттуда, болтая ногами и сыпля проклятиями, унесся в дымоход.

Момент торжества заставил меня рассмеяться, однако вскоре наступила нервная реакция, заставившая меня рассмеяться снова, на этот раз — истерично, когда я вспомнил о том, что он исчез целиком; после этого, я потерял всякую надежду.

Мощный ток воздуха был вызван неправильной конструкцией моего камина, а потому негодяй был снова вброшен в комнату, задыхающийся, всклокоченный, лишившийся пальца и обезумевший от ярости.

Первые его слова я повторить не решаюсь. Они рвались из его извращенной души, подобно гудку океанского парохода, а его взгляд, брошенный в мою сторону, должен был меня испепелить.

— Ну что ж, — язвительно прошипел он, — я собирался в последний раз проучить тебя, после чего покинуть навсегда, но теперь, после твоей мерзкой проделки с проклятой печью, я буду преследовать тебя до самого дня твоей смерти; я устрою тебе такое, что ты сам пожелаешь ускорить его наступление. Ты толкал меня, я — тебя, мы были бы в расчете. Но ты хотел меня скрутить, что ж, я намерен отплатить тебе тем же! До скорого свидания!

Он исчез, а я, — хотя мне и стыдно в этом признаваться, — бросился на кушетку, заливаясь слезами отчаяния.

Метод Петерса потерпел неудачу, и теперь я находился даже в худшем положении, чем прежде. Его «толкания» я еще мог выдержать, но, судя по тому «скручиванию», которое я наблюдал, мне предстояло нечто ужасное.

Впрочем, история закончилась хорошо, потому что… Но давайте не будем забегать вперед, и оставим заключение для следующей главы.

V. ПОСТСКРИПТУМ

Теперь мое положение казалось мне настолько безнадежным и пугающим, я так боялся ожидавшего меня будущего, что сел и сочинил рекламное объявление, которое разместил во всех газетах, еженедельниках и ежемесячниках, предлагая солидное вознаграждение за любое предложение, способное избавить меня от призрака кокни. Изобретательный ум человека может успешно справляться с мышами, крысами и прочими домашними вредителями. Неужели же у человека недостаточно смекалки, чтобы помочь справиться с надоедливым духом? Если найдены эффективные средства от крыс и майских жуков, разве маловероятно, что какой-то, пока еще неизвестный мне человек, обратил внимание на проблему призраков и придумал средство, способное вывести их, подобно другим вредителям? — спрашивал я себя. Казалось разумным предположить, что среди миллионов людей, живущих в мире, помимо Петерса и меня самого, найдется кто-то, изучавший призраков и способы борьбы с ними; и если бы мне удалось заручиться его помощью, мне удалось бы обратить ситуацию в свою пользу. А потому, я сел и написал следующее объявление:

Молодому, подающему надежды автору, которого преследует мстительный дух, ТРЕБУЕТСЯ

СРЕДСТВО ОТ ПРИЗРАКОВ.

Щедрое вознаграждение будет выплачено волшебнику, признанному или нет, который до 18 февраля 1898 года отправит мне подробное описание

ГАРАНТИРОВАННОГО МЕТОДА

избавления от

ПРИВИДЕНИЙ.

В соответствии с условиями, все присланные сообщения будут считаться строго конфиденциальными до тех пор, пока призрак не будет эффективно

ИЗГНАН,

после чего метод может быть использован

БЕСПЛАТНО

с целью рекламы лучшего избавителя от призраков наших дней.

К сему я приложил вымышленное имя и временный адрес, и уже было собрался отправить объявление, когда мой друг Уилкинс, изучавший электричество, живший во Флориде, пригласил меня провести с ним рождественские каникулы на озере Уорт.

«У меня имеется грандиозная схема, — писал он, — которую я собираюсь протестировать, и хотел бы, чтобы ты присутствовал при испытаниях. Приезжай, если сможешь, и ты увидишь мою новую электрическую яхту и также Одинокого Рыболова».

Я сразу решил принять его предложение. В моем нервном состоянии, смена обстановки пошла бы мне только на пользу. Кроме того, компания Уилкинса была просто восхитительна.

Итак, на мгновение забыв о своих бедах, я собрал чемодан и отправился на юг, на остров Уилкинса. Именно в этой поездке мстительный дух в первый раз исполнил свою новую угрозу, поскольку посреди ночи, в Джексонвилле, я был разбужен человеком, представившимся проводником, который сказал мне перебраться в другой вагон. Я так и сделал, после чего снова преспокойно заснул, а на следующее утро обнаружил, что, двигаясь вдоль полуострова, вместо того, чтобы направиться к Кей, оказался в маленьком местечке, называвшемся Хомосасса, на побережье Залива.

Конечно же, тот, кто пересадил меня в другой вагон, воспользовавшись темнотой, был никаким не проводником, а преследовавшим меня призраком; это я понял, оказавшись на платформе Хомосассы, задаваясь вопросом, как здесь оказался. Тут он возник передо мной и, откровенно злорадствуя, сообщил, что это было седьмым «толканием» и одновременно первым «закручиванием».

— Прекрасное место, — сообщил он, ухмыляясь. — И так близко к озеру Уорт, правда? Всего каких-то пару дней на собаках, если конечно, не научиться правильно выбирать поезда.

Я притворился, будто его не замечаю, и принялся насвистывать интермеццо из «Cavalleria Rusticana», чтобы показать, как мало он меня волнует.

— Замечательный план, старина, — сказал он, — но это не сработает. Я прекрасно понимаю твои чувства, несмотря на любовь к музыке, и — жди второго «завитка». И когда ты ощутишь его на себе, ты почувствуешь себя в объятиях торнадо.

Это было, как он и предсказал, по меньшей мере, за два дня до того, как мне удалось добраться до Уилкинса на озеро Уорт; но после того, как я туда все-таки добрался, чувство глубокого уныния и раздражения развеялось, словно по мановению волшебной палочки, поскольку испытания, на которые я был приглашен, были восхитительны. Электрический Одинокий Рыболов был достаточно хорош, но электрическая яхта представляла собой просто чудо. Первый был достаточно прост. Он состоял из катушки, работающей от электричества, которая, как только рыба хватала наживку на конце лески, начинала поворачиваться, и доставляла рыбу в корзину так же легко и точно, как живой рыболов; но принцип яхты был иной.

— Мне не нужен ветер, чтобы плыть, куда я хочу, — сказал Уилкинс, поднимая грот, лениво обвисший в неподвижном воздухе. — Понимаешь, — добавил он, прикоснувшись к кнопке рядом с штурвалом, — эта кнопка включает большой электрический вентилятор на корме, создавая искусственный ветер, надувающий парус — вот и все.

Все и в самом деле было так, как он сказал. Огромный пропеллер на корме стал вращаться с удивительной быстротой; в одно мгновение парус наполнился ветром; и Гораций Дж., — так называлась яхта, — помчался по водной глади.

— О Господи, Билл, — воскликнул я, — это что-то!

— Конечно! — отозвался возле моего локтя знакомый голос.

Я подскочил, словно ужаленный. Призрак оказался рядом со мной, и я не сомневался, что это — его второе «закручивание». Я вскочил со своего места, повинуясь внезапно осенившей меня мысли, прыгнул к вентилятору и направил всю силу создаваемого им ветра прямо на моего мстительного гостя, отчего тот буквально влип в парус.

— Чертов кокни! — воскликнул я. — Получай!

Он попытался что-то крикнуть, но безуспешно. Ветер, порождаемый вентилятором, каждый раз в буквальном смысле возвращал его слова ему в глотку, стоило ему только открыть рот; он распластался внутри паруса, плоский, как лист, не в силах убежать.

— Горячий воздух пощадил тебя, призрачный осел! — проревел я. — Посмотрим, как тебе понравится северо-восточный циклон!

Не буду утомлять читателя дальнейшими подробностями случившегося на озере Уорт. Достаточно сказать, что в течение пяти часов я держал негодяя распластанным по внутренней поверхности паруса. Как он ни пытался, удрать ему не удалось, а когда мы с Уилкинсом вышли на берег вечером, и призрак оказался свободен, он исчез, сказав напоследок то, что я не могу здесь привести, а мне в голову пришла идея, которая, наконец-то, принесла мне избавление от его преследования.

Вернувшись через три дня в Нью-Йорк, я арендовал небольшой офис в здании из огнеупорного кирпича, неподалеку от Мэдисон-сквер, представив дело так, будто собираюсь пользоваться им, и спрятал в его восточном конце самый большой вентилятор, какой только смог отыскать. Он был диаметром в десять футов и имел шестнадцать лопастей. Когда лопасти начинали вращаться, ничто не могло противостоять исходившему от него воздушному потоку. Столы, стулья, даже станок для резки стекла весом в два фунта, — ничто не могло удержаться на месте, — и летело в стену, противоположную от вентилятора. После чего принялся ждать появления призрака.

Наконец, он заявился, абсолютно спокойный, и уселся, ничего не подозревая, в кресло, которое я поставил нарочно для него, и, как только он принялся за оскорбления, включил вентилятор на полную мощность. Поток воздуха с ревом устремился на него и придавил к стенке так, что он стал похож на бабочку, наколотую на иголку; он попал в плен, и до сих пор остается моим пленником. В течение трех недель вентилятор работал без перерыва, и, несмотря на свою изворотливость, он не может вырваться из воздушного потока, и не сможет этого сделать впредь, поскольку я способен отыскать шестьсот долларов в год, чтобы оплатить аренду и стоимость электроэнергии, необходимой для постоянной работы вентилятора. Время от времени я прихожу туда и издеваюсь над ним; по движению его губ я понимаю, что он пытается проклинать меня, но не может, потому что был не в силах противостоять вентилятору Уилкинса, загонявшему слова обратно ему в глотку; что уж говорить о моем вентиляторе, который в два раза мощнее и надежно защищает мои уши от его проклятий.

Я был бы рад доказать правдивость своего рассказа, продемонстрировав любому усомнившемуся в этом читателю зрелище, доставляющее мне столько радости, но я боюсь сделать это, поскольку, если владелец здания обнаружит, с какой целью я использую арендованное в нем помещение, он наверняка потребует от меня освободить его.

Конечно, если когда-нибудь вентилятор сломается, призрак может сбежать, но у него есть гарантия на пять лет беспрерывной работы, поэтому, по крайней мере, на этот период, я в безопасности. Может быть также, за этот срок призрак немного поумнеет и оставит меня в покое. Я очень на это надеюсь.

А кроме того, рекомендую свой способ к использованию тем, кого беспокоят назойливые призраки, подобные моему, и буду счастлив, если он им поможет.

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ РАССКАЗ ТАРЛОУ

I

(Письмо Генри Тарлоу, автора, Георгу Карриеру, редактору «Бездельника», еженедельного журнала, посвященного человеческим увлечениям.)

Я всегда утверждал, мой дорогой Карриер, что если кто-то обладает здравым мышлением настолько, что дорожит своей репутацией человека правдивого, он скорее предпочтет промолчать о тех необычных случаях, с которыми ему пришлось столкнуться в своей жизни. В моей жизни подобных случаев было много, но я редко рассказываю о них в той или иной степени подробности, тем, кто меня знает, поскольку понимаю, что даже самые доверчивые из моих друзей наверняка будут считать такие рассказы результатом разыгравшегося воображения, временного помрачения совести или постепенно теряющего свою ясность разума, а то и просто галлюцинацией. Это так, но пока мистер Эдисон или какой-нибудь другой современный волшебник не изобрел луча, способного высветить самые потаенные секреты разума и совести, я никому не смогу доказать, что мои рассказы вовсе не являются чистой выдумкой или, по меньшей мере, порождениями больной фантазии. Например, никто не поверит мне, если я сообщу простой и бесспорный факт, что однажды ночью, совсем недавно, когда я отправился в кровать вскоре после полуночи, не выкурив сигарету и не сделав ни глотка спиртного, то, на лестнице, освещенной лунным светом, падавшим из всех окон, столкнулся с чем-то, абсолютно схожим со мной самим — и лицом, и фигурой. Я мог бы описать тот ужас, который проник в меня до мозга костей, и едва не заставил меня броситься вниз по лестнице, поскольку я почувствовал в стоявшем передо мной наличие всех плохих качеств, присущих мне самому, с которыми я постоянно стараюсь противоборствовать, и понял, что это ни в коей мере не зависит от моего истинного «я», в котором, я надеюсь, мораль ведет непримиримую борьбу с аморальным. Повторяю, я мог бы описать охвативший меня ужас, так же ярко, каким почувствовал его в тот самый момент, но это было бы бесполезной тратой времени, поскольку невозможно никого заставить поверить в то, что эта встреча действительно имела место; и все же, все было именно так, как я описал, и это случалось десятки раз, и, я уверен, случится еще столько же, хотя я отдал бы все, что имею, за то, чтобы это порождение расстроенного ума или нечто материальное, чем бы оно ни было, — никогда более не встречалось мне. Эти встречи привели к тому, что я обнаружил: я с неосознанным страхом вглядываюсь в зеркало, в витрины на торговых улицах города, — не заметно ли в моем лице присутствия того самого зла, которое я стараюсь изо всех сил сдерживать в себе, — и до сих пор мне это удавалось, — иначе все те, кто меня знают, будут удивлены, что скрывалось до сих пор под личиной такого правильного человека, каким они меня знали. Часто, по ночам, меня посещала мысль, что даже в том случае, если это нечто будет принято другими за меня, оно, все-таки, не является полностью мною, оно лишь ничтожная часть того, что смеет выдавать себя, и узнаваемо как Генри Тарлоу.

Я также умолчу о том странном состоянии, которое мучило меня во сне в течение последних полутора лет; никто, пока не прочтет это письмо, не узнает, что в этот период я жил еще одной жизнью, в своих снах; жизнью настолько яркой и, вместе с тем, ужасной, что я время от времени ловил себя на том, что не могу их различить: жизнь во сне и жизнь наяву; жизнь, которую вела та самая, другая, «злая» часть меня, наполняла меня ужасом и позором; она являлась продолжением предыдущего сна, и возобновлялась каждый раз, стоило мне только закрыть глаза и забыться; я боялся, что если кто-то окажется рядом, когда я сплю, и услышит то, что я говорю во сне, — если это имеет место, — они наверняка подумают, будто я скрываю какую-то ужасную тайну, связанную с моей реальной жизнью. Рассказывать об этом было бесполезно. Это просто послужило бы поводом для моей семьи и друзей обеспокоиться, — если бы кто-то передал им мои слова, — а потому я предпочел молчать. Только вам, и только теперь, я решился намекнуть о проблемах, угнетавших меня в течение многих дней, и делаю я это только потому, что Рождественская история, отправленная мной вам на прошлой неделе, получила неожиданное продолжение. Вы знаете, что я человек солидный; что я не мальчишка и не любитель дешевых розыгрышей; я полагал, что наши дружеские отношения, по крайней мере, должны были сдержать вашу руку и перо, когда вы, в среду, обвинили меня в, — по вашему собственному выражению, — чрезмерно вольной шутке, — обвинение, которое я, будучи слишком занят, не счел нужным опровергать; но, тем не менее, в четверг, вы повторили то же самое обвинение, с требованием дать объяснение моему поведению, которое бы вас полностью удовлетворило, или немедленно прекратить все отношения с «Бездельником». Объяснить происшедшее мне представляется весьма затруднительным, поскольку вы наверняка найдете его маловероятным, но я все-таки попробую. Альтернатива, заключающаяся в прекращении отношений, влияет не только на мое собственное благосостояние, но и благосостояние моих детей, которых я должен обеспечивать; и если я выберу этот вариант, мои ресурсы окажутся исчерпанными. У меня нет мужества поступить подобным образом, поскольку я недостаточно уверен в том, что смогу найти себе другое место, где мой литературный талант окажется востребованным, ввиду сложившегося на настоящий момент переизбытка продукции на литературной фабрике.

Поэтому, несмотря на безнадежность моей попытки что-либо объяснить, я вынужден выбрать именно эту возможность; а чтобы сделать мое объяснение как можно более полным и правдоподобным, позвольте мне вернуться к самому началу.

В августе вы сообщили мне, что ожидаете от меня, как обычно, рождественский рассказ для «Бездельника»; что для моего рассказа зарезервировано место, и что вы уже поместили соответственное рекламное объявление. Я принял на себя определенные обязательства, и предпринял семь неудачных попыток приступить к написанию. Дело в том, что мне пришлось столкнуться с трудностями. По какой-то причине я никак не мог сосредоточиться на работе. Не успевал я начать одну историю, как на ум мне приходила другая, более заслуживающая внимания, идея; после чего весь труд, затраченный на предыдущую, оказывался выброшенным на ветер, а я с энтузиазмом принимался за новую. Идей было много, но изложить их на бумаге оказалось выше моих сил. Все же, однако, один рассказ мне закончить удалось; но едва я вынул последний лист из каретки своей печатной машинки и стал читать, — меня охватил ужас; я обнаружил, что мой рассказ — не более чем масса плохо стыкующихся предложений, не следующих единой мысли — история, казавшаяся до своего запечатления на бумаге ясной и последовательной, превратилась в бессмысленное смешение слов, противоречивая, я бы даже сказал, немного бредовая. Именно тогда я пришел к вам, — как вы помните, — и сказал, что полностью вымотан, и что мне нужен хотя бы месяц абсолютного отдыха, каковой вы мне предоставили. Я оставил работу и отправился в такие места, где ничто ее не предполагало, и где меня никто не мог отыскать. Я охотился и ловил рыбу. Я отсыпался; и хотя, как я уже упоминал, обнаружил, что веду во сне яркую, насыщенную жизнь, не только отвратительную мне самому, но и во многих подробностях ужасную, я вернулся в город после своих каникул значительно посвежевшим и чувствовавшим себя готовым приступить к любой работе. В течение двух или трех дней после возвращения меня отвлекли другие дела. На четвертый день пришли вы и сказали, что мой рассказ должен быть завершен до 15 октября, и я заверил вас, что к этому сроку он будет лежать у вас на столе. В ту же ночь я начал писать. Я писал, переходя от события к событию, и, прежде чем отправиться в постель, написал от двенадцати до пятнадцати сотен слов первой части — всего их я замыслил четыре. В этот момент я ощутил легкий нервный озноб и, взглянув на часы, обнаружил, что уже за полночь; таким образом, моя нервозность объяснялась очень просто: я немного устал. Я оставил рукопись на столе, чтобы вернуться к ней на следующее утро. Я запер окна и двери, выключил свет и поднялся по лестнице в свою комнату.

Именно тогда я в первый раз столкнулся лицом к лицу с самим собой, — моим другим я, в котором, как я позже узнал, каждая моя крохотная способность совершать зло развилась в полной мере.

Представьте себе эту ситуацию, если сможете. Представьте себе весь ужас такой встречи, а затем спросите себя, возможно ли, на следующее утро, привести себя в рабочее состояние, спокойно усесться за письменный стол и написать хоть что-нибудь, достойное публикации в «Бездельнике»? Я попытался. И умоляю вас поверить — я честно пытался выполнить все пункты данного мною вам обещания. Вам следует знать, что если кто-нибудь из ваших писателей понимает трудности, с которыми постоянно сталкивается редактор, то это, безусловно, я, сам имеющий опыт редакционной работы, а потому ни за что на свете не стал бы умножать число ваших проблем. Еще раз повторюсь: прошу поверить, что я приложил все усилия, чтобы выполнить данное вам обещание. Но это было бесполезно, и в течение некоторого времени после указанного визита я так и не смог приступить к работе. В конце недели я почувствовал себя лучше, сел за стол, и писал до тех пор, пока он не объявился снова. Фигура, бывшая моей собственной, лицо, на котором ясно читалась злоба, возникли передо мной, и я снова ощутил безнадежность.

Таким образом продолжалось до 14-го октября, когда я получил ваше категорическое напоминание, что рассказ должен быть представлен завтра. Излишне говорить, что он был не готов; но то, о чем я собираюсь вам рассказать, о чем не рассказывал прежде — вечером 15-го октября со мной случилось нечто странное, и мой рассказ об этом, — хотелось бы, чтобы вы мне поверили, — содержит объяснение случившегося 16-го октября, поставившее наши с вами отношения на грань разрыва.

В половине седьмого, вечером 15-го октября, я сидел у себя в библиотеке, тщетно пытаясь что-то написать. Я был один. Жена и дети уехали в Массачусетс на неделю. Я только что прикончил сигару и взял в руки перо, когда колокольчик возле передней двери зазвонил. Наша служанка, которая, как правило, всегда открывала на такие звонки, на этот раз его не услышала. Звонок раздался снова; служанка снова не открыла; наконец, после третьего, мне пришлось подняться и отправиться открывать самому. Открыв, я увидел мужчину, лет пятидесяти, высокого, стройного, с бледным лицом, одетого в черное. Он был мне неизвестен. Я никогда не видел его прежде, но от него исходил такой поток доброжелательности, что я был рад видеть его, даже не зная, ни кто он, ни зачем пришел.

— Здесь живет мистер Тарлоу? — осведомился он.

Вы должны извинить меня за мелкие детали, но лишь обстоятельным, со всеми подробностями, рассказом обо всем, случившемся тем вечером, я могу придать как можно более правдоподобности моей истории; надеюсь, вы поймете меня правильно.

— Я — мистер Тарлоу, — ответил я.

— Генри Тарлоу, писатель? — снова спросил он, сопроводив вопрос удивленным взглядом.

— Да, — ответил я, после чего, удивленный его странным удивлением, спросил в свою очередь: — Разве я не похож на писателя?

Он рассмеялся и откровенно признался, что ожидал встретить другого человека, читая мои книги; я пригласил его войти, что он и сделал. Я проводил его в библиотеку, усадил и спросил, какое дело привело его ко мне.

Его ответ меня вполне удовлетворил. Он ответил, что в течение нескольких лет читал мои произведения, и у него возникло желание, если не сказать, любопытство, встретиться со мной и сказать, какое наслаждение он получил от некоторых рассказанных мною историй.

— Меня можно назвать великим пожирателем книг, мистер Тарлоу, — сказал он, — мне также нравится читать ваши стихи и юмористические зарисовки. Я могу даже пойти дальше и сказать, что, благодаря вам, я смог преодолеть трудности, возникавшие в моей жизни. Когда я чувствовал себя совершенно измотанным работой, или лицом к лицу сталкивался с проблемой, препятствующей моей карьере, я находил облегчение в том, что брал наугад одну из ваших книг и читал ее. Они помогали мне забыть об усталости или неприятностях, и сегодня, оказавшись в этом городе, я решил навестить вас этим вечером и поблагодарить за все, что вы сделали для меня.

Затем мы вместе начали обсуждать разных авторов и их произведения, и я обнаружил, что мой посетитель довольно хорошо осведомлен о том, что было создано современными писателями. Он покорил меня своей невзыскательностью, а также благоприятным отзывом о моем творчестве, и приложил все усилия, чтобы его развлечь, показав несколько литературных сокровищ в виде автографов, фотографий и презентационных копий известных книг, преподнесенных самими авторами. Вслед за этим мы незаметно перешли на методы работы, принятые среди литераторов. Он задал мне множество вопросов относительно моих собственных методов; и когда я в достаточной мере описал ему свой образ жизни, свою домашнюю работу, о том, что работать в офисе мне не нравится, он, похоже, этим очень заинтересовался; в самом деле, я нарисовал ему картину своей повседневной жизни почти совершенной, поскольку, когда я закончил, он тихо заметил, что я, на его взгляд, живу идеальной жизнью, и добавил, что, опять-таки на его взгляд, не испытываю никаких неудобств.

Это замечание напомнило мне об ужасной реальности, о том, что несколько извращенной волей судьбы обречен на визиты сверхъестественного я, которые не только ставили под вопрос мою дальнейшую деятельность в качестве писателя, но и лишали меня единственного источника дохода.

— Видите ли, — сказал я, вспомнив случившиеся неприятности и положение, в котором оказался из-за них, — не могу сказать, чтобы я не испытывал ни малейших неудобств. На самом деле, неприятностей мне хватает. Например, в настоящий момент я очень смущен своей абсолютной неспособностью исполнить подписанный мною контракт, срок которого истекает сегодня утром. Я должен был сдать рождественский рассказ. Издатель ждет его, а я совершенно не способен ничего написать.

Его глубоко обеспокоило мое признание. Я надеялся, что это заставит его уйти, а я предприму еще одну попытку исполнить договор. Однако его беспокойство вылилось в нечто совершенно иное. Вместо того чтобы уйти, он предложил мне свою помощь.

— О чем ваш рассказ? — спросил он.

— Обычная история с призраком, — ответил я, — с налетом рождественской атмосферы, чтобы сделать ее подходящий моменту.

— Ах, — воскликнул он, — и у вас ничего не выходит?

Это был прямой и, возможно, дерзкий вопрос; но я подумал, что будет лучше на него ответить, причем, не сообщая никаких подробностей. Я не мог описывать незнакомцу встречи со своим собственным сверхъестественным я. Он не поверил бы мне, а потому я сказал ему неправду и согласился принять его предложение.

— Да, — ответил я, — жила выработана. Я уже много лет пишу рассказы с привидениями, серьезные и юмористические, и сегодня исчерпался — должен писать, но не знаю, о чем.

— Понятно, — просто ответил он. — Когда я впервые увидел вас в дверях, то не смог поверить, чтобы автор, казавшийся мне таким веселым, предстал бледным, измученным и, как мне подумалось, грустным. Простите, мистер Тарлоу, те слова, которые невольно вырвались у меня, когда я увидел вас в первый раз. Я ожидал увидеть совсем не то, что увидел.

Я улыбнулся ему в знак того, что принимаю его извинения, и он продолжал.

— Возможно, — замявшись, произнес он, — возможно, мой визит как нельзя кстати. Возможно, я смогу вам помочь.

Я снова улыбнулся.

— Был бы вам весьма признателен, — ответил я.

— Вы во мне сомневаетесь? — спросил он. — О, да, конечно, почему бы вам не усомниться? Тем не менее, позволю себе заметить: иногда я получал помощь в своей работе от тех, кто о ней совершенно ничего не знал. Я прочитал большинство написанных вами вещей, я думал над некоторыми из них, у меня даже возникали идеи рассказов, которые, на мой взгляд, ничуть не уступали вашим, и тогда мне хотелось, чтобы я обладал вашим талантом и сам мог изложить их на бумаге; но теперь, как мне кажется, вы можете взять мои идеи и воспользоваться ими, как если бы они были вашими собственными.

Лицо старого джентльмена слегка покраснело после того, как он мне это сказал, и, хотя я скептически относился к ценности его идей, все-таки не смог удержаться от соблазна выслушать то, что он собирался мне сказать; его манеры были так восхитительно просты, а его желание помочь мне так очевидно. Он выкладывал свои идеи с полчаса. Некоторые были интересны, но ни одна не была новой. Некоторые были очень смешными, и это пошло мне на пользу, поскольку они заставили меня посмеяться; я не смеялся естественным образом очень долго, и это вызывало внутреннее содрогание при мысли, что я совсем утратил такую способность. Наконец, его настойчивость меня утомила, и я, довольно невразумительно, прямо сказал ему, что его идеи мне не подходят, поблагодарив при этом, однако, за ту доброту, которая подвигла его мне их предложить. Он немного обиделся, но затем избавился от этого чувства, и в девять часов поднялся, собираясь уходить. Направляясь к двери, он, казалось, испытывал некую внутреннюю борьбу; наконец, надев пальто, взяв шляпу и трость, он решительно повернулся ко мне и сказал:

— Мистер Тарлоу, я не хотел вас обидеть. Напротив, я самым искренним образом хотел помочь вам. Как я уже говорил: вы — помогли мне. Почему бы мне не помочь вам?

— Уверяю вас, сэр… — начал я, но он оборвал меня.

— Пожалуйста, еще одну минуту, — сказал он, сунул руку во внутренний карман своего черного пальто и извлек из него конверт, адресованный мне. — Позвольте мне закончить: это маленькая прихоть человека, который искренне вас любит. В течение десяти лет я тайно работал над рассказом. Он небольшой, но, как мне кажется, хороший. Я пришел сюда не только затем, чтобы увидеть вас, но и прочитать его вам. Эту историю я писал, и переписывал, время от времени, когда выдавались свободные минуты, в течение десяти лет, как я вам уже сказал. Я никогда не напишу другую. Я горжусь тем, что написал ее, но буду гордиться еще больше, если она каким-либо образом сможет помочь вам. Я оставляю ее вам; вы можете опубликовать ее или уничтожить; но если вы ее напечатаете, этого будет для меня вполне достаточно; а увидев под ней ваше имя, я буду гордиться этим до конца жизни. Никто не знает, что это я написал ее; обещаю, никто и никогда не узнает об этом, если вы решите сделать то, что я не только предлагаю, но и прошу вас сделать. Никто и никогда не поверит мне, если она появится под вашим именем, что это я ее написал, даже если я нарушу свое слово и стану утверждать свое авторство. Возьмите ее. Она ваша. Вы имеете на нее полное право в качестве небольшого возмещения за то, что вы сделали для меня.

Он вложил конверт мне в руки и, прежде чем я успел сказать хоть слово, открыл дверь и скрылся в темноте улицы. Я бросился за ним, окликая, чтобы он вернулся, но вынужден был смолкнуть и не беспокоить окрестных жителей, поскольку ответа не последовало. Держа конверт в руке, я вернулся в дом и прошел в библиотеку, где, сидя и размышляя над любопытным происшествием, впервые осознал, что остался в полном неведении относительно имени и адреса моего посетителя.

Я вскрыл конверт, рассчитывая найти их там, но их там не было. В конверте содержалась только рукопись, написанная мелким почерком на тридцати страницах. Без подписи.

А потом я прочитал его рассказ. Когда я начинал, на моих губах блуждала улыбка, я был уверен, что просто зря трачу свое время. Однако по мере чтения улыбка постепенно исчезла; после первого абзаца отпал вопрос о потраченном впустую времени. Рассказ оказался шедевром. Нет необходимости говорить вам, что я человек не слишком чувствительный. Во мне трудно вызвать эмоции, но в данном случае я уступил силе, которой не в состоянии был сопротивляться. Я читал рассказы Гофмана и По, чудесные романы Де Ла Мотта Фуке, малоизвестные (к сожалению) рассказы Фитц-Джеймса О'Брайна, странные рассказы многих писателей на разных языках были прочитаны мною, но я должен признаться, что никогда, за всю свою жизнь, я не читал ни одного рассказа, ни одного абзаца, ни одной строки, которая могла бы приблизиться по яркости изложения, по странности концепции, по чему угодно, к тому поистине великому произведению, которое попало мне в руки. Я прочитал его один раз и был поражен. Я прочитал его второй раз и был поражен не менее. Это было мое. Писатель сам разрешил мне отнестись к нему так, как если бы оно было моим; он добровольно пожертвовал претензиями на свое авторство, так что это могло освободить меня от любых угрызений совести. Более того; он намекнул, что, ставя свое имя под его работой, я делаю ему одолжение. Почему бы и нет, спросил я себя; и сразу же мое лучшее «я» отвергло такую идею как невозможную. Разве мог я присвоить чужое произведение и остаться после этого самим собой? Я решил поступить по-другому, лучшим образом — послать вам его рассказ вместо моего собственного с полным изложением обстоятельств того, как он стал моим достоянием, когда тот самый демон вдруг возник прямо из-под пола рядом со мной, на этот раз даже более ужасный, чем прежде. Я со стоном откинулся на подушки моего кресла и, поднеся ладони к глазам, попытался избавить себя от этого оскорбительного зрелища; но это было бесполезно. Мое злое «я» приблизилось ко мне и, присев рядом, впервые заговорило со мной.

— Глупец! — сказал он. — Ты еще сомневаешься? Суди сам: ты подписал договор, который должен был выполнен, время почти истекло, и ситуация безнадежна. Даже если тебе удастся использовать время, оставшееся до завтрашнего утра, и ты напишешь требуемое количество слов на необходимом пространстве, как ты думаешь, что выйдет из-под твоего пера? Просто бред, как и все, написанное тобой в августе. Читатель, — даже если кто-то сподобится прочитать эту вещь до конца, — подумает, что у тебя не в порядке с головой, а посему от твоей репутации ничего не останется. С другой стороны, если у тебя не будет завтра готовой истории, твое сотрудничество с «Бездельником» прекратится. Они напечатают об этом извещение, с твоей фотографией и именем. Или ты полагаешь, что редактор и издатель посмотрят на неисполнение договора сквозь пальцы?

— Учитывая мои прошлые заслуги, возможно, — ответил я. — Я никогда раньше не нарушал своего обещания.

— Именно поэтому они и отнесутся к тебе со всей возможной суровостью. Ты, которого они считали одним из немногих людей, способных не взирая ни на что выполнить взятые на себя обязательства, — ты, про которого они думали, что «с мозгами у него все в порядке», — будут ли они снисходительны к тебе? Нет! Неужели ты не понимаешь, что твои прошлые заслуги играют сейчас против тебя?

— Что же мне делать? — спросил я. — Ведь если я не могу, то не могу, и точка.

— Можешь. Ты держишь в руках прекрасный рассказ. Подумай, что это для тебя значит. Это шедевр…

— Значит, ты тоже его прочитал? — поинтересовался я.

— Разве я — это не ты?

— Да, но…

— Это — то же самое, — сказал он, презрительно пожимая плечами. — Мы с тобой неразделимы. Разве ты этому не рад? — добавил он со смехом, заставившим содрогнуться каждую клеточку моего тела. Я был слишком подавлен, чтобы ответить, и он продолжал: — Это — шедевр. Мы оба с этим согласны. Если ты опубликуешь его под своим именем, оно останется жить в веках. То, что ты пишешь, делает тебя известным, но спустя всего лишь десять лет после твоей смерти люди не вспомнят твоего имени, если только мне не удастся тебя уговорить. В таком случае, литературное бессмертие тебе будет обеспечено.

Он снова противно рассмеялся, а я уткнулся лицом в подушки кушетки, надеясь таким образом хоть ненадолго избавить себя от этого ужасного видения.

— Любопытно, — заметил он. — То, что ты именуешь порядочным я, не смеет взглянуть мне в глаза! Как ошибаются люди, считающие, что если человек не смотрит вам в глаза, он не заслуживает доверия! Как будто обычная наглость является признаком честности; на самом деле, теория приличий — самая забавная вещь в мире. Однако, время идет. Используй этот рассказ. Писатель сам отдал его тебе. Он просил воспользоваться им, как если бы этот рассказ был твоим собственным. Это спасет твою репутацию, а заодно и твоих издателей. Как можно колебаться?

— Я не стану этого делать! — с отчаянием воскликнул я.

— Ты должен — подумай о своих детях. Что случится, если, предположим, издатель прекратит с тобой всякие отношения?

— Но ведь это же преступление!

— Ни в коей мере. Ты кого-нибудь ограбил? Человек пришел к тебе добровольно, и добровольно отдал то, что ты держишь в руках. Подумай об этом хорошенько, и действуй; действуй быстро, поскольку уже полночь.

Искуситель поднялся и направился в другой конец комнаты; там он сделал вид, будто рассматривает книги и картины, но я знал, что он наблюдает за мной и постепенно принуждает силой своей воли сделать то, что мне противно. И я… я не смог воспротивиться искушению, постепенно, шаг за шагом, уступая его воле, и, наконец, сдался. Вскочив на ноги, я бросился к столу, схватил ручку и подписал рассказ своим именем.

— Дело сделано! — сказал я. — Я сохранил свою репутацию и место, но теперь я — вор!

— Ты дурак, — спокойно сказал он. — Уж не хочешь ли ты сказать, что собираешься отправить рукопись в таком виде, как она есть?

— О Господи! — чуть не заплакал я. — За что, последние полчаса, я испытываю такие мучения?

— Веди себя по-человечески, — сказал демон. — Если ты отправишь эту рукопись Карриеру, он сразу же увидит, что она не твоя. Ему прекрасно известен твой почерк. Перепиши ее.

— Это правда! — согласился я. — Сегодня у меня плохо работает голова. Я сделаю, как ты говоришь.

Я и в самом деле так сделал. Я достал бумагу, ручку, чернила, и в течение трех часов усердно занимался переписыванием истории. Когда я закончил, то тщательно просмотрел, внес несколько незначительных исправлений, подписал, положил в конверт, запечатал его, отнес и бросил в почтовый ящик на углу, после чего вернулся домой. Когда я вошел в библиотеку, мой незваный гость все еще находился там.

— Прекрасно, — сказал он. — Я вижу, ты поспешил, и успел. Но я устал, и хочу удалиться.

— И как можно скорее, чтобы хоть чем-то вознаградить меня, — сказал я, собирая листы оригинальной рукописи, намереваясь убрать их в стол.

— Ну, нет, — ухмыльнулся он. — Я был бы рад удалиться, но не могу этого сделать, пока рукопись не будет уничтожена. Пока она существует, — это доказательство того, что ты присвоил чужое произведение. Разве ты этого не понимаешь? Сожги ее!

— Не понимаю, в чем меня можно обвинить! — возразил я. — Я поступил против своей воли.

Тем не менее, осознавая ценность его совета, я бросал одну за другой страницы рукописи в камин, наблюдая, как они вспыхивают, сворачиваются и превращаются в пепел. Когда последняя страница была уничтожена, демон исчез. Я остался один; в то же мгновение я бросился на диван и вскоре уснул.

Когда я снова открыл глаза, был почти полдень, а через десять минут после того, как я окончательно проснулся, позвонили вы.

— Приезжайте, — это все, что вы сказали; я так и поступил; а затем случилось нечто ужасное, поистине ужасное, но оно было в какой-то мере приятно мне, поскольку облегчило мою совесть. Вы протянули мне конверт с моим рассказом.

— Это вы послали? — спросили вы.

— Да, прошлой ночью, или, точнее, рано утром; я отправил его по почте около трех часов, — ответил я.

— Я требую объяснений, — сказали вы.

— В чем? — спросил я.

— Взгляните на вашу так называемую историю, и вы сами все поймете. Если это шутка, Тарлоу, то она чертовски дурного пошиба.

Я открыл конверт, достал из него листы, — те самые, которые послал вам, — все двадцать четыре.

Они были девственно чисты, как в тот момент, когда покидали бумажную фабрику!

Остальное вы знаете. Вам известно то, что я пытался сказать в свое оправдание; мое волнение подвело меня; понимая, что совершенно не способен контролировать свои эмоции, я развернулся и, словно безумный, бросился прочь, оставив ситуацию без должного объяснения. После чего вы написали мне, требуя удовлетворительного объяснения моего поведения и обещая прекращение отношений в том случае, если его не последует.

Перед вами, Карриер, мое объяснение. Это все, что я могу вам сказать. Это истинная правда. Я прошу вас поверить мне, ибо, если вы этого не сделаете, — мое положение окажется безнадежным. Вы спросите меня, разумеется, о содержании рассказа, который, как я был уверен, я вам послал. Увы, к несчастью, в настоящий момент разум мой абсолютно пуст. Я ничего не могу вспомнить — ни общих мест, ни деталей. Я пытался вспомнить хотя бы небольшую его часть, чтобы объяснение мое выглядело более правдоподобным, но, увы, так и не смог. Если бы я оказался человеком бесчестным, то попытался бы подделать историю, но я этого не делаю. Я и так совершил недостойный поступок, но какое-то таинственное вмешательство судьбы предупредило его. Моя совесть чиста.

Будьте справедливы, Карриер, или, в том случае, если это невозможно, проявите на этот раз ко мне снисхождение. Поверьте мне, поверьте, поверьте, умоляю вас. Пожалуйста, не медлите с ответом.

(Подпись) ГЕНРИ ТАРЛОУ

II

(Письмо от Джорджа Карриера, редактора «Бездельника», Генри Тарлоу, автору.)

Ваше объяснение у меня. Как объяснение, оно не стоит бумаги, на которой написано, но мы решили, что это, вероятно, самая лучшая вымышленная история, из всех, вами написанных. Она будет опубликована в рождественском выпуске. В качестве приложения высылаю вам чек на сто долларов.

Доусон полагает, что вы могли бы еще на месяц отправиться в Адирондакс. Вы могли бы писать нам оттуда о том образе жизни, какой там ведете. Нам кажется, это хорошее предложение. Ваши расходы, естественно, будут нами оплачены. Что вы на это скажете?

(Подпись) Искренне ваш, Дж. К.

ТАЙНА ДАММЕРА

Доусон отчаянно нуждался в одиночестве; ему требовалось написать очень многое, но это невозможно было сделать в Нью-Йорке, где друзья постоянно мешали, и именно поэтому, ранней весной, он арендовал маленький домик в Даммере. Коттедж устраивал его целиком и полностью. Он располагался неподалеку от городка, а арендная плата была подозрительно разумной; он мог бы получить его на девяносто девять лет задаром, если бы попросил об этом и договорился о ремонте; но, договариваясь с агентом, он понятия не имел об этом факте. На самом деле, существовало много чего, о чем Доусон не знал, подписывая договор аренды. Но если бы знал, то ни за что не подписал бы его, а эта история никогда не была бы написана.

На дворе стоял март, когда он, со своим слугой-китайцем и мастиффом, переступил порог коттеджа и приступил к написанию. Он жил своим творчеством. Люди, читавшие его, забудут Теккерея и всех прочих, они вообще больше не захотят взять в руки иную книгу, кроме как вышедшую из-под его пера. Это будет литература вне времени — прошлого, настоящего и будущего; вся предыдущая должна быть забыта, вся будущая окажется ненужной.

В течение трех недель все шло согласно плану, работа над великим творением, к удовольствию автора, успешно продвигалась; но по мере приближения Пасхи, в коттедже стало ощущаться нечто странное. Это было неосязаемо, невидимо, необъяснимо, но оно присутствовало. Волосы Доусона вели себя странным образом. Встав как-то утром, он обнаружил, что волосы на его голове стоят дыбом, и нельзя их было заставить лечь, иначе как обильно смочив водой. Кроме того, точно так же повели себя его усы; то есть, вместо того, чтобы виться воль губ мягкими приятными завитками, они торчали, подобно штыкам, вокруг носа; и вместе с этим странным поведением волос, в сердце Доусона появился смутный страх, чего — он и сам не знал; но этот страх постепенно превратился в неконтролируемый ужас, пронизывавший все его бытие, что оказало на его творчество куда более разрушительное воздействие, чем десяток беспардонных нью-йоркских друзей, которые могли зайти к нему в момент чрезвычайно напряженной работы (что, кстати сказать, они и делали).

«Что, черт возьми, такое со мной происходит? — спросил он сам себя, приведя в относительный порядок свои волосы в шестнадцатый раз. — Что такое с моими волосами? И чего я боюсь? Человек моего возраста, заглядывающий каждую ночь под кровать, в поисках чего-то — грабителя, призрака, уж не знаю, чего еще, — это нонсенс! Ночью, при свете луны, испытывать страх; прогуливаясь днем — трепетать от ужаса… О Господи! Иногда я сожалею, что я — не Чанг Ли, который безмятежно занимается своим делом на кухне».

Сказав так, Доусон взволнованно огляделся. Если бы он ожидал, что невидимый враг вонзит ему в спину кинжал, то не мог бы быть более обеспокоенным; затем он вскочил и в ужасе помчался на кухню, где Чанг Ли готовил обед. Чанг был китайцем, но он был живым существом, а Доусон боялся оставаться один.

— Привет, Чанг, — сказал он, как можно любезнее, — приятное изменение обстановки по сравнению с Нью-Йорком, не так ли?

— Не очень-то, — отозвался Чанг, бросая взгляд в сторону двери кладовой. — Мне больше нравится в Нью-Йорке. Даммер очень странный, мистер Доусон.

— Странный? — спросил Доусон, только сейчас заметив, что косичка китайца заняла вертикальное положение, подобно штакетнику в заборе, и едва не касалась потолка, когда ее хозяин двигался. — Странный?

— Да, странный, — с дрожью в голосе ответил Чанг. — Он мне не нравится. Я бы хотел отсюда уехать.

— Не понимаю, — сказал Доусон, с напускной беззаботностью. — Чего ты боишься?

— Я не знаю, чего, — ответил Чанг. — Я не могу уснуть, у меня поднимается косичка, а по ночам сильно колотится сердце.

— О Господи! — вздохнул Доусон. — И у тебя тоже!

— Здесь очень странно, — повторил Чанг. — Джейку здесь тоже не нравится.

Мастиффа звали Джейком.

— А что с Джейком? — спросил Доусон. — Ты хочешь сказать, что Джейк тоже боится?

— Я не знаю, боится он или нет, — ответил Чанг. — Но он постоянно ворчит.

Доусон испытывал дискомфорт. Было совершенно очевидно, что Чанг никак не поможет ему избавиться от страхов, а страх самого Чанга, и даже Джейка, как-то совершенно не успокаивали. Доусон вышел во двор и свистнул собаку; великолепное животное прибежало через несколько мгновений. Доусон похлопал его по спине, но Джейк, вместо того, чтобы обрадоваться этому знаку привязанности со стороны своего хозяина, взвизгнул, словно от боли, что полностью соответствовало ощущениям, испытанным самим Доусоном, поскольку ему показалось, будто он похлопал кучу острых игл.

— В чем дело, старина? — спросил Доусон, печально потирая ладонь. — Я сделал тебе больно?

Собака попыталась помахать хвостом, но безуспешно, а Доусон снова ужаснулся, когда заметил, что, подобно косичке Чанга и его собственным волосам, мягкая пушистая шерсть Джейка также стояла дыбом. Каждая шерстинка на бедном животном торчала вертикально, от кончика морды до кончика хвоста, причем оказалась настолько твердой, что больно колола собаку, если на нее нажать.

— Кажется, в атмосфере Даммера имеется нечто странное, — задумчиво сказал Доусон, вставая и медленно возвращаясь в дом. — Интересно, что бы это могло значить?

Он сел за стол и попытался писать, но вскоре обнаружил, что никак не может сосредоточиться на своей работе. Его угнетало ощущение, что он не один. В какой-то момент ему показалось, что в северо-восточном углу комнаты имеется пара глаз, но, как только он повернулся и с тревогой взглянул в том направлении, она переместилась в юго-западный угол.

— Ба! — воскликнул он, вздрогнув и топнув ногой. — Понял! Я, Чарльз Доусон, человек мира, испугался… ничего. Я не верю в призраков, но все же порой мне кажется, что этот дом посещается. И мои волосы это чувствуют. Они встают, подобно стеблям пшеницы, причем ни один из них не касается другого. Так дело не пойдет. Мне нужно съездить в город и повидаться с доктором Бронсоном. Возможно, он мне поможет.

И Доусон отправился в город.

— Бронсон, наверное, решит, что я чокнулся, но я могу доказать свою правоту своими волосами, — сказал он себе, звоня в колокольчик у двери врача. Он был немедленно принят, а после описания симптомов обратил внимание врача на свои волосы.

Но если он рассчитывал на помощь своих волос, то ему пришлось испытать жестокое разочарование, поскольку, когда доктор собирался их осмотреть, волосы Доусона лежали, как обычно. Врач некоторое время смотрел на Доусона, а затем, сухо кашлянув, произнес:

— Из того, что ты мне рассказал, Доусон, я могу сделать следующее заключение. Либо Даммер посещается, во что мы с тобой, как здравомыслящие люди, не можем в наши дни поверить, либо это дурацкая шутка с твоей стороны. Я ничего не имею против шуток в клубе, мой дорогой друг, но здесь, на моем рабочем месте, я не одобряю ничего подобного. Говорю тебе это совершенно определенно, старина. Мне не хотелось этого говорить, но, извини, ты сам виноват.

— Доктор, — возразил Доусон, — возможно, я чем-то болен, иначе этого бы не случилось. Со всей серьезностью уверяю тебя, — я пришел, потому что мне нужна твоя помощь, потому что я действительно чувствую себя скверно.

— Я не очень доверяю твоим словам, — строго сказал доктор, — а потому сделаем вот как. Возвращайся обратно в Даммер, прямо сейчас, а когда увидишь призрака, телеграфируй мне, и я тут же приеду.

С этими словами Бронсон поклонился Доусону, и выставил его на улицу совершенно бесцеремонным образом. Доусон не мог обвинять Бронсона. Он понимал, что тот просто не мог ему поверить, поскольку волосы, единственный свидетель его неприятностей, в решающий момент отказались ему помочь. Не удивительно, что Бронсон расценил его визит как результат какого-то клубного розыгрыша, во многих из которых принимал участие и сам.

— Наверное, следует поступить так, как он сказал, — бормотал Доусон, идя по улице. — Я вернусь, но приглашу провести со мной ночь Билли Перкинса, и посмотрим, что случится. Нет, я, пожалуй, приглашу его на пару дней.

Перкинс предложение принял, и вечером они сели ужинать у Доусона, внешне безмятежные. Перкинс с интересом взглянул на Чанга, когда тот подал ужин.

— У него прическа, как у маркизы Помпадур, — сказал он, разглядывая голову Чанга.

— Да, — коротко отозвался Доусон.

— У тебя точно такая же, — добавил он, поскольку, к своему удивлению, но одновременно и удовлетворению, заметил, как волосы Перкинса начали подниматься.

— Чушь, — заявил Перкинс. — Моя прическа плоская, как юмористические рассказы.

— Взгляни на себя в зеркало, — заметил Доусон.

Перкинс так и сделал. Сомнений быть не могло. Его волосы поднимались! Ему стало не по себе.

— Доусон, — воскликнул он, — что происходит? Я чувствовал себя очень странно с того момента, как переступил порог твоего дома, но, уверяю тебя, меня весь вечер интересовало, почему ты носишь усы, торчащие, как у пирата.

— Я не могу этого объяснить. Это занимает меня самого, — а затем рассказал Перкинсу то, что читатель уже знает.

— Давай… давай вернемся обратно в Нью-Йорк, — предложил Перкинс.

— Не могу, — ответил Доусон. — Последний поезд уже ушел.

— В таком случае, — с дрожью в голосе сказал Перкинс, — идем спать.

Они пошли спать; Доусон — в комнату над гостиной, Перкинс — расположенную рядом с ней. На всякий случай они оставили гореть газ, и через короткое время заснули. Час спустя Доусон проснулся. Его угнетало две вещи. Во-первых, газ не горел, а во-вторых, Перкинс беспрерывно стонал.

— Перкинс, — крикнул он, — ты в порядке?

— Это ты, Доусон? — раздался голос из темноты.

— Да. Это ты потушил газ?

— Нет.

— Тебе плохо?

— Нет, но очень некомфортно. Чем набит этот матрас — иглами?

— Иглами? Нет. Это волосяной матрас. Что-то не так?

— Еще как не так. У меня такие ощущения, будто я спал на дикобразе. Зажги газ и посмотрим, в чем проблема.

Доусон сделал так, как ему было сказано, недоумевая, отчего тот погас. Никто к нему не прикасался, ключ находился в прежнем состоянии; но что самое ужасное — матрас Перкинса был порван.

И через дыры торчали одинокие волоски, стоящие дыбом!

Через полчаса, к северу от городка, можно было заметить пробирающиеся в темноте четыре силуэта — двое мужчин, китаец и огромный мастифф. Это были Доусон, его гость, его слуга и его собака. Оставаться в Даммере было невозможно; и хотя первый поезд отходил только утром, они предпочли провести ночь где-нибудь вне города.

— Как ты думаешь, что это было? — спросил Перкинс, когда они оставили за спиной третью милю.

— Понятия не имею, — отозвался Доусон, — но, должно быть, что-то ужасное. Я ничего не имею против призрака, от которого поднимаются волосы у живых людей, но безымянное невидимое нечто, заставляющее встать дыбом волосы в матрасе, должно быть, обладает ужасной силой, с которой у меня нет желания сражаться. Это тайна, и хотя я люблю тайны, пусть эта останется неразгаданной.

— Не нужно вспоминать о матрасе, — через некоторое время произнес Перкинс. — Нам никогда никто не поверит.

— Я считаю точно так же, — ответил Доусон.

Оба они остались верны принятому решению, поэтому загадка Даммера так и осталась загадкой.

Если бы кто-то из моих читателей смог предложить ее объяснение, я был бы этому чрезвычайно рад, поскольку меня очень заинтересовал этот случай, а кроме того, я не люблю оставлять историю в подвешенном состоянии.

На мой взгляд, история с призраком, не получившая объяснения, подобна дому без крыши.

КАРЛТОН БАРКЕР, ПЕРВЫЙ И ВТОРОЙ

I

Моя первая встреча с Карлтоном Баркером произошла при необычных обстоятельствах. Мы с другом, 18 августа, бродили в окрестностях Английского озера, когда, оказавшись у подножия знаменитой горы Скиддау, заметили на дороге, на некотором расстоянии впереди себя, хромавшего и, по всей видимости, испытывавшего сильную боль человека, что нас очень взволновало. Человек явно попал в беду, поэтому мы с Партоном ускорили шаг и вскоре догнали незнакомца, который, как только мы оказались рядом, потерял сознание и упал, поскольку испытывал сильную боль не только в вывихнутой лодыжке; беглый осмотр показал, что у него на правой руке имеется обильно кровоточившая рана, нанесенная, по всей видимости, острым ножом. Остановить кровь стало первой нашей задачей, а затем Партон, недавно получивший высшее медицинское образование, занялся вывихнутой лодыжкой незнакомца, перевязал ее и применил успокаивающие средства, имевшиеся у него в рюкзаке; поскольку, зная обо всех опасностях, подстерегающих туристов, он носил эти средства с собой.

Наш пациент вскоре пришел в себя, и изъявил благодарность за оказанную ему услугу тем, что стал настаивать, чтобы мы приняли от него, — по его словам, — как сувенир, — в знак нашего доброго самаритянства, а также в знак его признательности, маленькую карманную фляжку и необычный ромбовидный камень с дыркой в центре, висевший у него на цепочке часов, связанный с нею золотым колечком. Фляга стала собственностью Партона, мне же достался камень, точный цвет которого я так и не смог определить, поскольку он обладал свойствами хамелеона. Когда «благодарный пациент» вложил его в мою ладонь, камень был кроваво-красным; когда я взглянул на него на следующее утро, он был ярким, странных оттенков, напоминая собою опал. Сейчас он бесцветный и скучный, как будто некогда скрывавшееся внутри него живительное качество навсегда им утрачено.

— Кажется, с вами произошел несчастный случай, — сказал Партон, когда раненый пришел в себя настолько, что смог говорить.

— Да, — сказал тот, морщась от боли, — именно так и случилось. Сегодня я отправился в Седдлбэк, — мне хотелось посетить Скейлс Тан и насладиться зрелищем полуденных звезд, которые, как говорят, заставляют его воды сверкать, и…

— Поймать бессмертную рыбу? — перебил его я.

— Нет, — со смехом ответил он. — Мне вполне хватило бы увидеть звезды — и я увидел звезды, но не те, на которые собирался взглянуть. Я всегда был более или менее осторожен, когда бродил в таком тумане, что не видел собственных ног. Но в этот раз я поскользнулся на поросшем мхом камне и упал на целую россыпь других, к сожалению, совершенно мха лишенных.

— Но что такое с вашей рукой? — с подозрением спросил Партон. — Похоже, как будто кто-то другой нанес вам эту рану.

Лицо незнакомца покраснело так сильно, как это только было возможно с учетом потерянной им крови, а глаза стали абсолютно дьявольскими, от чего по коже у меня пробежал мороз. Некоторое время он молчал, а затем, как-то очень тоскливо простонав, сказал:

— Ах, это! Да… я… я совершенно случайно сильно порезался…

— Не понимаю, как вам это удалось, — подозрительно заметил Партон. — При всем желании, вы не могли бы достать до этого места ножом.

— Это вышло совершенно случайным образом, потому что я выронил свой нож. Я держал его в правой руке, намереваясь вырезать себе палку, и поскользнулся. Поскользнувшись, я выронил нож, он выпал из моей руки и упал на землю, а я — на него, к счастью, только рукой, — объяснил он. При этом, несмотря на простоту объяснения, его тон нисколько не убеждал.

— Вы говорите, нож? — спросил Партон. — Скорее, это был тесак, значительно больших размеров, чем люди обычно берут с собой в путешествия.

— Я не в суде, сэр, — ответил незнакомец, несколько раздраженно, — и не понимаю, почему вы с таким пристрастием допрашиваете меня относительно такого простого случая, словно подозреваете в совершении какого-то преступления.

— Мой друг — врач, — вмешался я, поскольку и сам, подобно Партону, заинтересовался всеми где и почему, а еще, потому что мой друг как-то с подозрением начал относиться к незнакомцу и, похоже, перестал ему сочувствовать. — И рассматривает вас как своего пациента.

— Я ни в чем вас не подозреваю, — ответил Партон. — Просто мне интересно было узнать, каким образом вы нанесли себе такую рану, только и всего. Я вовсе не хотел вас обидеть, но если какое-то из моих слов вас задело, то я прошу у вас за него прощения.

— Забудьте об этом, доктор, — сказал незнакомец со смущенной улыбкой, протянув ему левую руку. — Мне очень больно, поэтому я, наверное, выгляжу слишком раздражительным. Я и в обычной жизни не слишком любезен; что же касается ножа, то после случившегося, я и не подумал его найти, хотя, полагаю, я его и не нашел бы, поскольку он улетел в подлесок. Пусть останется там. Он не слишком хорошо со мной обошелся, так что я не буду плакать о его потере.

Предприняв, таким образом, усилие казаться вежливым, он, с некоторым трудом, поднялся на ноги и отправился, поддерживаемый мною и Партоном с двух сторон, в Кесвик, где мы остановились на ночь. Незнакомец зарегистрировался перед нами, написав в книге: «Карлтон Баркер, Калькутта», и сразу же направился в свой номер, и тем вечером мы его больше не видели. После ужина мы искали его, но, поскольку его нигде не было видно, пришли к выводу, что он лег спать, намереваясь с помощью сна восстановить силы. Мы с Партоном закурили и, несколько утомленные нашим приключением, все же отправились на прогулку по сонному городу, обсуждая события дня, но, главным образом, нашего нового знакомого.

— Не нравится мне этот парень, — сказал Паркер, с сомнением покачивая головой. — Если сегодня на или вблизи Скиддау будет обнаружено мертвое тело, я бы не поручился, что это не дело рук мистера Карлтона Баркера. Он вел себя как человек, которому есть, что скрывать, и если бы это не показалось абсолютной глупостью, забросил бы эту его флягу куда подальше. Я почти готов взять ее и этот твой камень, и забросить их в озеро. С его стороны было оскорблением подарить их нам.

— А мне кажется, ты несправедлив к нему, Партон, — сказал я. — Он, конечно, выглядел так, будто с кем-то сцепился. У него на лице была большая царапина, рука рассечена, но я не вижу, почему его простое объяснение следует считать ложью. Да, его манеры раздражают. Но я думаю, что если бы попал в переделку, и мне помогли незнакомые люди, которые, после того как я отнесся к ним с благодарностью, заподозрили во мне преступника, я бы, возможно, вел себя как он; что же касается оскорбления, якобы нанесенного его подарками, то, по моему мнению, он отблагодарил нас, как мог. Он оказался нашим должником, но наши подозрения не понравились ему, вот он и разозлился. Поэтому не могу сказать, что его подарок оскорбителен; я, в отличие от тебя, даже благодарен ему.

— Я не захожу так далеко, чтобы безусловно считать его преступником, но мотивы его поступков мне непонятны, и я уверен, что если бы у Карлтона Баркера его дела были написаны на его лбу, то он носил бы широкополую шляпу, низко надвинутую на глаза. Он мне не нравится. Я испытываю к нему неприязнь. Ты заметил его глаза, когда я спросил про нож?

— Да, — ответил я. — Я даже вздрогнул.

— У меня тоже кровь застыла в венах, — сказал Партон. — Я почувствовал, как будто нож, нанесший ему рану, проникает в меня до самых костей, рассекая плоть. Зловещий — по-другому я описать этот взгляд не могу; я предпочел бы встретиться с гремучей змеей, чем снова увидеть его.

Партон произнес это так искренне, что я предпочел промолчать. Я видел, что он — человек, обладавший холодным рассудком и не терявший самообладания в любых ситуациях, — по какой-то причине придирается к Баркеру, но при всем том, не мог разделить мнения, которое он о нем себе составил. Я знал многих людей, на чьих лицах Природа запечатлела печать злодея гораздо отчетливей, чем на лице Баркера, которые, тем не менее, вели жизнь безукоризненную, бескорыстную и направленную на благо всего человечества; я видел также внешне святых, являвших собой прямую противоположность первым; мне казалось, что физиономия несчастной жертвы покрытой мхом скалы и выпавшего ножа — нечто среднее между нечестивцем и святым, что указывало — ее носитель был обычным человеком, в меру порочным и в меру добродетельным. На самом деле, «зловещее» выражение его лица, когда ему был задан вопрос о ноже, служило для меня единственным моментом против него; и если бы у меня была вероятность оказаться в его положении, зная, какое впечатление произведет на человека мой взгляд, то, возможно, я надевал бы очки с темными стеклами, собираясь с кем-нибудь встретиться, а может быть, даже, перед тем, как взглянуть в зеркало.

— Думаю, мне следует навестить его, Джек, — сказал я Партону, когда мы вернулись в отель, — поинтересоваться, как он. Ты со мной?

— Нет! — огрызнулся Партон. — Но я — не ты. Ты можешь поступать так, как тебе вздумается. И не позволять мне оказывать на тебя влияние — если он тебе так нравится.

— Он мне совсем не нравится, — запротестовал я. — Он меня не особо волнует, но, мне кажется, простые законы вежливости требуют, чтобы мы проявили хотя бы небольшой интерес к его состоянию.

— В таком случае будь вежлив и прояви интерес, — сказал Партон. — А меня это не волнует, пока не касается вплотную.

Я отправил со своей карточкой служащего, который, вернувшись через минуту, сообщил, что дверь заперта, и добавил: когда он постучал, ответа не последовало. Из этого он заключил, что мистер Баркер уснул.

— С ним все было хорошо, когда он ужинал? — поинтересовался я.

— Он сказал, что не будет ужинать. Он хотел остаться один, — ответил служащий.

— Полагаю, он рассердился из-за ножа, — усмехнулся Партон; после чего мы с ним отправились в свой номер и стали готовиться ко сну.

Думаю, я спал не более часа, когда меня разбудил Партон, расхаживавший по номеру, подобно тигру в джунглях; его глаза горели, он явно был взволнован.

— Что случилось, Джек? — спросил я и сел на постели.

— Этот чертов Баркер не выходит у меня из головы, — ответил он.

— Не глупи, — сказал я. — Забудь о нем.

— Не глупить? — сердито возразил он. — Не глупить? Забыть о нем? Я бы с радостью, но он не позволят мне этого сделать.

— Да что, в конце концов, случилось?

— Случилось? — воскликнул Партон. — Кое-что. Он только что заглядывал к нам в окно, и, кажется, вовсе не выглядел доброжелательным.

— Ты сошел с ума, — возразил я. — Он не мог заглядывать в окно, — мы на четвертом этаже, и у него просто нет никакой возможности добраться до окна, не то, что заглядывать в него.

— Тем не менее, — настаивал Партон, — Карлтон Баркер, за десять минут до твоего пробуждения, смотрел на меня через это окно, и взгляд его был наполнен ненавистью; это был точно такой же настороживший меня взгляд, как тот, о котором я тебе говорил. Но есть еще одна вещь, Боб, — добавил Партон, на мгновение перестав нервно расхаживать по комнате и устремив на меня указательный палец. — Еще одна вещь, о которой я не сказал тебе, поскольку подумал, что ты испугаешься ее так же, как испугался я; кровь этого человека, окрашивавшая его рубашку, брызнула мне на манжету и рукав пальто, когда я ее останавливал!

— Да, я это помню, — ответил я.

— А теперь взгляни на них! — прошептал Партон, побледнев.

Я взглянул.

Ни на манжете, ни на рукаве не было ни малейшего следа крови.

Совершенно очевидно, с Карлтоном Баркером что-то было не так.

II

Загадка Карлтона Баркера ничуть не стала более объяснимой, когда на следующее утро было обнаружено, что его номер не только пуст, но и, насколько можно было судить, им вообще никто не пользовался. Кроме того, наш случайный знакомый исчез, не оставив никаких следов, как если бы никогда не существовал.

— Проблема решена, — сказал Партон. — Боюсь, мы с ним сцепились бы, рано или поздно, поскольку во мне начала крепнуть решимость вывести его на чистую воду. Уверен, он этого заслуживает, кем бы он ни был.

Я тоже был рад, что этот парень исчез с нашего горизонта, хотя и по другой причине, чем Парсон. С тех пор, как испачканная кровью манжета непонятным образом снова очистилась, при упоминании его имени у меня по коже бежали мурашки. Было нечто странное в существе, кровь которого ведет себя подобным образом. На самом деле, я был настолько впечатлен этим происшествием, что не захотел присоединиться к поискам пропавшего Баркера, и мы с Партоном договорились попросту забыть о нем.

Мы провели остаток недели в Кесвике, используя его в качестве штаб-квартиры для небольших вылазок в окрестности, самым очаровательным образом отвечающие желаниям любителей пеших прогулок, а в воскресенье вечером занялись приготовлениями к отъезду, собираясь сменить туристическую амуницию на городские костюмы и отправиться в понедельник утром в Эдинбург, чтобы провести там несколько дней, прежде чем предпринять короткое путешествие в Троссакс.

Когда мы занимались упаковкой наших дорожных сумок, раздался резкий стук в дверь, и, открыв ее, я обнаружил на полу в коридоре конверт, адресованный мне. В коридоре никого не было, а поскольку я открыл дверь сразу же, как только раздался стук, этот факт озадачил меня. Было совершенно невозможно, если бы какой-то человек, даже самый проворный, исчез из поля зрения за краткий промежуток времени между стуком и открытием двери.

— Что там? — спросил Партон, заметив, что я несколько взволнован.

— Ничего, — ответил я, желая скрыть от него причину своего беспокойства, чтобы не стать предметом насмешек для него. — Ничего, кроме письма для меня.

— Оно не могло прийти по почте, — заметил он и добавил: — Сегодня почты нет. Какой-то местный знакомый?

— Понятия не имею, — сказал я, пытаясь, как это делают женщины, угадать автора письма, не вскрывая его. — Почерк мне неизвестен.

Я вскрыл конверт, взглянул на подпись и был обеспокоен еще больше, узнав, кто автор письма.

— Это от Баркера, — сказал я.

— Баркера! — воскликнул Партон. — О чем же он тебе пишет?

— У него проблемы, — ответил я, читая письмо.

— Должно быть, финансовые, и он просит в долг? — предположил Партон.

— Хуже, — ответил я. — Он в тюрьме, в Лондоне.

— Что-о-о? — озадаченно протянул Партон. — В лондонской тюрьме? Почему?

— По подозрению в убийстве трактирщика на юге Англии во вторник, шестнадцатого августа.

— Мне очень жаль, но я считаю его виновным, — ответил Партон, не обратив внимания на то, что мы встретились с Баркером именно шестнадцатого августа.

— Виной тому твое предубеждение, Джек, — сказал я. — Если ты напряжешь память, то вспомнишь — мы встретили его здесь именно шестнадцатого августа, в прошлый вторник, а значит, он — невиновен. Именно шестнадцатого августа мы нашли его, хромавшего вдоль дороги и истекавшего кровью от раны на плече.

— Был ли вторник шестнадцатым числом? — усомнился Партон, отсчитывая дни назад на пальцах. — Да, это так. Это была… впрочем, не мое дело. Я не собираюсь вмешиваться, и пусть он сидит в тюрьме. Я уверен, он это заслужил…

— А я не так бессердечен, — заявил я, ударив кулаком по столу от возмущения, что Партон между предубежденностью и справедливостью выбрал первое. — Я поеду в Лондон, как он этого просит.

— И что он хочет, чтобы ты сделал? Подтвердил его алиби?

— Разумеется; я поеду, и ты поедешь, и, я думаю, владелец гостиницы позволит взять одного из своих служащих, чтобы подтвердить наши показания, — за мой счет, если понадобится.

— Ты прав, старина, — ответил Партон спустя минуту, после нелегкой внутренней борьбы. — Полагаю, мы действительно должны помочь этому парню выпутаться из передряги, в которую он угодил; но я категорически не согласен с тем, что приходится иметь дело с таким человеком, как Карлтон Баркер, тем более, в случае с убийством. Он что-нибудь сообщает о нем?

— Нет. Он отсылает меня за подробностями к лондонским газетам за семнадцатое и восемнадцатое. У него не было возможности написать больше, потому что его во вторник утром допрашивали, а поскольку наше присутствие имеет важное значение для его дела, он вкратце написал то, что успел.

— Везет же нам, — с сожалением произнес Баркер. — Это означает, что наша поездка в Шотландию сорвалась.

— А как насчет везения Баркера? — спросил я. — Он беспокоится не о поездке в Шотландию, он беспокоится за свою жизнь.

Так и случилось, что в понедельник утром, вместо того, чтобы отправиться в Эдинбург, мы сели на лондонский поезд в Карлайсле. Мы попытались получить копии газет, содержавших отчеты о совершенном преступлении, но наши усилия оказались тщетными, и только по прибытии в Лондон и посещении адвокатов Баркера, мы получили подробную информацию; а когда получили, то были весьма опечалены, поскольку убийство оказалось чрезвычайно жестоким. Как ни странно, доказательства против Баркера оказались весьма убедительными, если учесть, что на момент совершения преступления он находился в сотнях километров от места происшествия. Были свидетельства от железнодорожных служащих, соседей убитого трактирщика и других, что преступление совершил Баркер, и никто другой. Его идентифицировали совершенно безошибочно, а рана на плече не оставляла сомнений в том, что она была нанесена убитым при попытке оказать сопротивление.

— Наша единственная надежда, — серьезно сказал адвокат, — это доказать его алиби. Я не знаю, во что мне верить, поскольку цепочка доказательств против моего клиента не вызывает сомнений; и все же он утверждает свою невиновность и заявил, что вы, двое джентльменов, поможете мне доказать ее. Если вы столкнулись с Карлтоном Бартоном в окрестностях Кесвика шестнадцатого числа этого месяца, то обвинение против него рухнет. Если нет, боюсь, у него нет никаких шансов избежать виселицы.

— Мы, вне всякого сомнения, встретили Карлтона Баркера в Кесвике во вторник, шестнадцатого августа, — ответил Партон. — Он имел рану на плече, а его внешность соответствовала тому, кто мог бы совершить такое ужасное убийство; но он объяснил свою рану тем, что он упал на нож поблизости от Скейлс Тарн, — и этого было вполне достаточно, чтобы мой друг поверил этому объяснению.

— А вы сами? — спросил адвокат.

— Ну, с этим я ничего поделать не могу, — ответил Партон. — Что касается места, вопросов нет. Он был там. Мы видели его, другие тоже видели, поэтому мы взяли на себя труд приехать сюда и подтвердить этот факт; мы также прихватили с собой служащего отеля, который может подтвердить наши показания, если их окажется недостаточно. Однако вам, как адвокату Баркера, я советую не слишком лезть в его дела, поскольку убежден, что если он не виновен в этом преступлении, — а в этом не может быть сомнений, — то вовсе не является ангелом. У него это на лице написано; а кроме того, несколько моментов нашей встречи были таковы, что вряд ли о них стоит упоминать в суде.

— Спасибо, но я в советах не нуждаюсь, — сухо отозвался адвокат. — Я просто хочу установить тот факт, что во вторник, шестнадцатого августа, в пять часов вечера, он присутствовал в Кесвике. Это — то самое время, когда, предположительно, — фактически, доказано, — было совершено убийство. В пять тридцать, по словам свидетелей, мой клиент был замечен неподалеку, лежащим потерявшим сознание от потери крови, с ножевой раной в плече. У Баркера может быть дюжина ножевых ран, но его оправдают, если будет доказано, что его не было в Фревентоне в тот день, о котором идет речь.

— Вы можете положиться на наши показания в качестве доказательства, — сказал я. — Мы дадим их под присягой. Кроме того, мы можем показать вещи, подаренные нам в тот день Баркером…

— Свою я показать не могу, — сказал Партон. — Я выбросил ее в озеро.

— Хорошо, я могу предъявить подаренный им мне камень, — сказал я, — и сделаю это, если вы пожелаете.

— Думаю, этого будет достаточно, — ответил адвокат. — Баркер много говорил об этом камне, поскольку он составляет половину необычного сувенира с Востока, где он родился, и, к счастью, у него есть вторая половина. Если половинки соединятся в месте разлома, наше дело будет выиграно.

После этого он нас оставил. На следующий день мы пришли на предварительные слушания, оказавшиеся также окончательным слушанием дела, поскольку, несмотря на весомость косвенных доказательств против Баркера, доказательств, потрясших мою уверенность, наши простые свидетельства, подкрепленные словами служащего и совпавшими половинками камня с Востока, — моей и остававшейся у Баркера, — привели к освобождению заключенного из-под стражи; а «ужас Фревентона» стало одним из многих страшных убийств, тайна которого осталась нераскрытой, возможно, навсегда.

После освобождения, Баркер подошел ко мне и поблагодарил за оказанную ему услугу и предложил оплатить понесенные нами издержки. Партон отказался, но большая часть моих затрат действительно была компенсирована. Он вел себя странным образом, как будто находился в постоянном ожидании надвигающихся неприятностей, и, наконец, после того, как день, проведенный с ним в Лондоне, — самый гадкий из всех, которые мне довелось прожить, поскольку мой гид, очевидно, был знаком со всеми, самыми злачными, местами города, а также находился в приятельских отношениях с заправилами преступного мира, — я напрямую задал ему несколько вопросов в отношении него самого. В своих ответах он был удивительно откровенен. Я был готов к более-менее возмущенному отказу, когда попросил его объяснить его близость с этими отбросами общества.

— Долгая история, — ответил он, — но я вам ее расскажу. Давайте заглянем сюда, закажем по отбивной, и я поведаю ее за кружкой доброго эля.

Мы зашли в один из многочисленных ресторанчиков, которые так славятся в Лондоне среди любителей отбивных. Мы присели за столик, и Бартон начал.

— Жизнь моя была очень несчастна. Я родился в Индии тридцать девять лет тому назад, и хотя мои поступки были невинны и чисты, как слезы младенца, меня постоянно преследовали неприятности, подобные тем, от одного из которых вы меня избавили своим вмешательством. В возрасте пяти лет, в Калькутте, я едва не лишился свободы по обвинению в развратных действиях, хотя никогда не совершал ничего подобного; во всяком случае, того, что можно было бы назвать развратом. Причиной моей проблемы стала маленькая девочка, десяти лет, чье зрение пострадало от чьего-то бесчеловечного поступка; кто-то, согласно ее заявлению, швырнул кусок битого стекла ей в глаз. Девочка сказала, что это сделал я, хотя в то время, когда это случилось, по свидетельству моей матери, я играл в своей комнате под ее присмотром. Эта история не могла бы доставить мне серьезных неприятностей, поскольку она сама могла нанести себе рану, однако, испытывая детский страх, боялась в этом признаться, и, не понимая последствий своего поступка, обвинила первого попавшегося из своих знакомых. Тем не менее, она твердо стояла на своем, и многие полагали, что она говорила правду, и что моя мать, пытаясь избавить меня от неприятностей, говорит то, что не соответствует действительности.

— Но вы, конечно, были невиновны? — спросил я.

— Мне очень жаль, что вы сочли необходимым спросить об этом, — ответил он, и его бледное лицо вспыхнуло неестественным возмущением. — Я отказываюсь на него отвечать, — добавил он. — В последнее время я взял за правило, оказавшись в беде или под подозрением, предоставлять другим возможность подтверждать правоту моих слов и доказывать мою невиновность. Но вы не таковы, как ваш друг Партон, я знаю; и я не могу сердиться на человека, так много сделавшего для меня; оставим это. Я уже говорил, что это обвинение маленькой девочки не повлекло бы за собой серьезных последствий, поскольку имелись показания моей матери, если бы через три дня не случилось еще одно событие; еще один ребенок был переброшен через насыпь, получил серьезные раны и обвинил в этом меня. В этот раз я снова, по свидетельству моей матери, был рядом с ней; но на этот раз имелись свидетели преступления, и каждый из них поклялся, что виновник — я; а потому мы сочли целесообразным покинуть дом, в котором жили с моего рождения, и перебраться в Англию. Мой отец с некоторых пор размышлял о том, чтобы вернуться на родину, а репутация, невольно заслуженная мною в Калькутте, облегчила ему принятие решения. Сначала он поклялся, что раскроет тайну преступлений и, если понадобится, перевернет вверх дном всю Калькутту, чтобы найти истинного виновника, — мальчика, очень похожего на меня, поскольку вину за его поступки возлагают на меня; однако люди начали думать, что со мной не просто что-то не так, но что моя мама, зная это, пытается оправдать меня с помощью ложных показаний; а потому нам ничего не оставалось, кроме как уехать.

— И вы так и не разгадали эту загадку? — поинтересовался я.

— Ну, не то чтобы не разгадал… — протянул Баркер, внимательно глядя перед собой. — Не совсем. Хотя у меня есть теория, основанная на горьком опыте, так что я, скорее всего, знаю, в чем заключается моя проблема.

— У вас имеется двойник? — спросил я.

— Из вас получился бы хороший следователь, — ответил он. — Причем из всех преступников, он — самый худший.

Когда он это сказал, на его губах появилась странная улыбка. Его тон был каким-то хвастливым, — действительно, именно так мне показалось, глядя на него, когда он охарактеризовал своего двойника, — и я сказал:

— Мне кажется, вы этим немного гордитесь.

Баркер рассмеялся.

— Ничего не могу с собой поделать, хотя он держит меня на крючке всю жизнь, — сказал он. — Мы все ощущаем определенную гордость за успехи тех, с кем связаны, либо семейными узами, либо еще как, подобными тем, какими я связан со своим преступным alter ego. Я знаю англичанина, который был настолько впечатлен тем, что напоминал великого Наполеона, — что испытывал ненависть к своей стране, сославшей знаменитого француза на остров Святой Елены. Я чувствую то же самое. Я связан с человеком, который калечил, грабил и убивал в течение многих лет, и ни разу не попался. На своем поприще он добился успеха, и хотя я из-за него постоянно оказываюсь в ситуации, грозящей мне виселицей, я не могу не восхищаться этим парнем. В то же время, попади он ко мне в руки, я с превеликой радостью сам сверну ему шею.

— Вы пытались его найти?

— Разумеется, — ответил Баркер. — Я поставил себе это целью своей жизни. К счастью, я обладаю достаточной суммой, чтобы не заботиться о добывании средств к существованию, а потому могу посвящать все время разгадке этой тайны. Именно по этой причине я и познакомился с определенным контингентом жителей Лондона, как вы могли заметить. Жизнь, которую ведут эти преступники, настолько же отвратительна для меня, как и для вас, а сцены, свидетелями которых мы стали, вам не более неприятны, чем мне; но что делать? Иного пути нет. Я уверен, мой двойник — в Англии. Последнее происшествие убедило меня в этом.

— Хорошо, — сказал я, вставая. — Я, разумеется, сочувствую вам, мистер Баркер, и надеюсь, вы добьетесь успеха. Думаю, ваш двойник получит по заслугам.

— Спасибо, — поблагодарил он, со странным выражением во взгляде, который, как мне подумалось потом, не вполне соответствовал якобы испытываемой им благодарности.

III

Когда мы с Баркером в тот вечер расстались, никто из нас не думал, что следующая наша встреча состоится нескоро, поскольку, прибыв в номер, я обнаружил телеграмму из Нью-Йорка, вызывающую меня на работу. Через три дня я отправился домой, и прошло пять лет, прежде чем мне снова посчастливилось вырваться в путешествие за границу. Иногда, за это время, мы с Партоном вспоминали Баркера, и ни разу мой приятель не выказывал по отношению к нашему знакомому из Кесвика ничего, кроме враждебности. Одно упоминание о нем было достаточным для того, чтобы низвергнуть Партона с высот самого хорошего настроения и ввергнуть в пучину мрачной депрессии.

— Я не буду чувствовать себя хорошо, пока этот человек жив, — говорил он. — Думаю, он — слуга сатаны. В нем нет ничего земного.

— Глупости, — сказал я. — Просто из-за того, что у человека некрасивое лицо, нет оснований полагать, будто он злодей или сверхъестественное существо.

— Нет, — ответил Партон, — но если у него в венах течет кровь, не оставляющая следов, то что мы должны подумать?

Я признался, что не могу этого объяснить, и, по взаимному согласию, мы закрыли эту тему.

Как-то ночью, Партон пришел в мою комнату, белый, как лист бумаги, и так дрожал, что несколько минут не мог говорить. Он свалился в мое кресло для чтения и уткнулся лицом в ладони. Он был напуган до полусмерти. Когда я стал спрашивать его, он не отвечал. Он просто стонал. Я возобновил чтение, а затем, подняв глаза, обнаружил, что Партон немного пришел в себя и теперь рассеянно смотрит на огонь.

— Тебе лучше? — спросил я.

— Да, — медленно ответил он. — Но это был шок.

— Что именно? — поинтересовался я. — Ты ведь мне еще ничего не сказал.

— Я видел Баркера.

— Не может быть! — воскликнул я. — Где?

— В одном переулке, в деловой части города, куда меня вызвали как врача. В одно заведение с азартными играми, на Хестер-стрит. Двое мужчин получили ножевые ранения, и я отправился туда со скорой помощью. Оба они, скорее всего, умрут, но никто не может найти следов убийцы; я же со всей определенностью знаю, кто он. Это Карлтон Баркер, и никто другой. Я прошел мимо него, и я видел его в толпе, когда выходил.

— В переулке он был один? — спросил я. Партон застонал.

— В том-то и дело, что нет, — ответил он. — Он был не один, он был с Карлтоном Баркером.

— Ты говоришь загадками, — заметил я.

— Я говорю загадками, — сказал Партон, — поскольку так же очевидно, как я сижу здесь, я видел их двоих, стоявших бок о бок, когда я шел мимо, неотличимо одинаковых, и преступление было написано на бледном лице каждого.

— Баркер тебя узнал?

— Думаю, что да, поскольку, когда я проходил мимо, он ахнул, — то есть они оба ахнули, а когда я остановился, чтобы заговорить с тем, которого узнал, он исчез, как если бы никогда не существовал; тогда я повернулся к другому, но тот бросился в темноту так быстро, как его могли нести ноги.

Я был ошеломлен. Баркер казался таинственной личностью еще в Лондоне. Но в Нью-Йорке, со своим двойником, опять замешанный в преступлении… Завеса тайны стала еще гуще, и я начинал испытывать к нему то, что Партон испытывал с самого начала. Газеты на следующее утро написали о происшествии на Хестер-стрит довольно туманно, но они подтвердили подозрения Партона в отношении убийц. В опубликованных заметках говорилось, что раненые, один из которых скончался ночью, а другой, по всей видимости, не доживет до вечера, стали жертвами двух неизвестных англичан, которых обвинили в шулерстве; нападавшие скрылись, и полиция не имеет никаких предположений относительно их местонахождения.

Время шло, больше никаких известий о Баркере не поступало, и постепенно мы с Партоном забыли об этом происшествии. На следующее лето я вновь уехал за границу, а затем в истории Баркера, как мы ее назвали, наступила кульминация. Лучше всего я могу рассказать о ней, приведя письмо, написанное мною Партону. Оно было написано в течение часа, и хотя служит свидетельством сильного смятения моих чувств, оно, тем не менее, является абсолютно правдивым отчетом о том, что случилось. Оно выглядит следующим образом.

«ЛОНДОН, 18 июля, 18…

Мой дорогой Партон. Когда-то ты сказал мне, что не сможешь дышать легко до тех пор, пока жив Карлтон Баркер. Теперь у тебя есть такая возможность, поскольку история Баркера закончилась. Он мертв, и я надеюсь, что после событий сегодняшнего дня у нас начнется спокойная жизнь.

Примерно неделю спустя после моего прибытия в Англию, в округе Севен Дайалс случилась ужасная трагедия, жертвой которой стала женщина, а преступником — дьявол в человеческом облике. Бедное существо было в буквальном смысле изрезано на куски, как в случаях с Джеком Потрошителем, но на этот раз, в отличие от Джека, он был пойман с поличным и оказался никем иным, как Карлтоном Баркером. Он предстал перед судом и был приговорен к смертной казни, долженствовавшей состояться сегодня днем, в двенадцать часов.

Когда я услышал о новом несчастье Баркера, то, движимый любопытством, направился в суд, и обнаружил на скамье подсудимых человека, которого мы с тобой встретили в Кесвике. То есть, он был похож на нашего знакомца как две капли воды. Если бы он не был Баркером, то был бы самой точной его копией, какую только можно себе вообразить. Даже не копией, а абсолютным двойником. Он меня не узнал. Я знаю, что он заметил меня, поскольку почувствовал на себе его взгляд, но взглянуть ему в глаза я не смог. Я чувствовал непередаваемый ужас, но понял, что он воспринял меня всего лишь как одного из многих зрителей, пришедших в суд на слушание дела. Если бы в зале присутствовал еще один, наш, Баркер, их сходство было бы замечательным. Но этот смотрел на меня так холодно, что я начал сомневаться, действительно ли он был тем самым человеком, которого мы встретили; события этого утра совершенно изменили на этот счет мою точку зрения. Но он был именно тем, с кем мы познакомились, и сейчас я убежден, что его история о двойнике была выдумкой с начала до конца, и что существовал только один Баркер.

Судебное разбирательство прошло быстро. Не было ничего, что можно было бы сказать в защиту обвиняемого, а потому не прошло и пяти дней, как он был осужден и приговорен к смертной казни, долженствовавшей состояться сегодня днем. Я должен был сегодня отправиться в Ричмонд, но после суда, признаться, впал в депрессию. Я не ненавидел этого человека так сильно, как ты, и все же на меня угнетающе подействовала мысль, что он должен закончить свои дни на эшафоте. В день его казни у меня все валилось из рук, в результате я отказался от поездки в Ричмонд, и все утро просидел в своем номере, пытаясь читать. Но все мои усилия пропали даром. Я никак не мог сосредоточиться на прочитанном, никакая книга не могла отвлечь меня, хотя бы ненадолго. Мои мысли были заполнены Карлтоном Баркером, а когда стрелки часов указывали половину двенадцатого, он сам вряд ли был так обеспокоен тем, что должно было произойти, как это было со мной. Я обнаружил, что держу в руке часы, гляжу на циферблат и считаю секунды, остававшиеся до финальной сцены жизни преступника. Я поднялся с кресла и нервно бродил по комнате в течение нескольких минут; затем снова бросился в него и взглянул на часы. Так продолжалось почти до без десяти двенадцать, когда раздался легкий стук в дверь моего номера. Я постарался, как мог, скрыть свою нервозность, подошел к двери и открыл ее.

Удивляюсь, что способен об этом написать тебе, Партон, но на пороге, одетый в черное, с лицом, бледным, как смерть, с трясущимися, словно у эпилептика, руками, стоял Карлтон Баркер!

Я отшатнулся и отступил, он вошел в номер, закрыл и запер за собой дверь.

— Что вы делаете? — воскликнул я, глядя на него, поскольку, сказать честно, был охвачен ужасом.

— Ничего, — ответил он. — Я здесь, потому что могу считать вас своим другом. А тот, другой, ваш компаньон из Кесвика (ты понимаешь, кого он имел в виду), — мой враг.

Я был рад, дорогой Партон, что тебя не было в моем номере. Иначе я должен был бы озаботиться твоей безопасностью.

— Но как вам удалось сбежать? — спросил я.

— Я не сбежал, — ответил Баркер. — Но скоро мне, наконец, удастся освободиться от моего проклятого двойника.

Он со смешком взглянул на часы.

— Ха! — воскликнул он. — Еще пять минут… всего пять минут, и я буду свободен!

— Значит, человеком на скамье подсудимых были не вы? — спросил я.

— Человек, бывший на скамье подсудимых, — медленно ответил он, — в настоящий момент находится на эшафоте, а я — здесь.

Он немного дрожал, когда говорил, и пошатывался, как пьяный, но затем пришел в себя и судорожно вцепился в спинку моего кресла длинными белыми пальцами.

— Еще пару минут, — прошептал он, — петля уже надета на его шею, черный колпак скрывает его проклятые черты, и…

Он издал смешок, бросился к окну, высунул голову и вздохнул полной грудью, подобно тому, как человек с пересохшим горлом втягивает в себя воду. Затем повернулся ко мне и, пошатнувшись, хрипло потребовал бренди.

В этот момент большие колокола на Вестминстере начали отбивать полдень; он схватил бокал и поднял его.

— Свершилось! — воскликнул он.

И вот, мой дорогой Партон, он, стоявший передо мной в моем номере, оставался совершенно неподвижным, пока не раздался двенадцатый удар; с последним ударом он буквально исчез с моих глаз, а мой бокал, упав на пол, разлетелся на тысячу осколков!»

Content

Дж. Бэнгс
МОИ ЗНАКОМЫЕ ПРИЗРАКИ
и другие истории

МОИ ЗНАКОМЫЕ ПРИЗРАКИ

СТРАННОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ С ДИВАНОМ МОЕЙ БАБУШКИ

ТАИНСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ БАРНИ О'РУРКА

ЭКЗОРЦИЗМ, КОТОРЫЙ УДАЛСЯ

I. ПРОИСШЕСТВИЕ ВО ВРЕМЯ ЮБИЛЕЯ

II. НЕУДАЧНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

III. РЕПАРАЦИИ ПРИЗРАКА

IV. НЕУДАЧА

V. ПОСТСКРИПТУМ

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ РАССКАЗ ТАРЛОУ

ТАЙНА ДАММЕРА

КАРЛТОН БАРКЕР, ПЕРВЫЙ И ВТОРОЙ