Эдвин Арнольд

История Уллы

Сборник рассказов

ИСТОРИЯ УЛЛЫ

Это история Уллы-викинга, Уллы-отшельника! Это история Уллы гордого и Уллы смиренного. Это история, каждое слово которой ложится на сердце пишущего ее тяжестью, как тяжек глухой стон прибоя на каком-нибудь пустынном полуночном берегу. Сердце Уллы — это тот берег, и звуки прошедшей бури, — бури жизни и любви, — доносятся издалека, и печаль охватывает его, когда он пишет в меланхолической тишине вечера жизни.

Я — викинг и я — отшельник; здесь, в моем уединенном доме на берегу северного моря, я сижу при тусклом свете своей лампы, в то время как снаружи вздыхает ночной ветер; и на этих худых тонких руках, на этих узловатых пальцах, дрожащих, словно светлые листья осины, лежит коса рыжих волос. Кажется, прошло много, очень много времени с тех пор, как эта коса была срезана с головы, носившей ее, долгие, долгие месяцы боли и сожалений прошли с тех пор, как эта прядь рассталась со своим владельцем: соленое море затуманило ее, время приглушило ее блеск, на ней — темное пятно крови, и все же, когда я, отшельник Улла, снова и снова подношу эту дорогую вещь к своим губам и прижимаю ее к ним, вопреки новой вере, — прижимаю ее, дрожа и молча, к холодным губам, — что-то от старой любви пробегает по моим сморщенным венам, что-то от сильной страсти, когда-то заставлявшей их трепетать, покалывает в иссохших пальцах, которые нежно гладят это воспоминание о прошлом, и белый туман поднимается к моим тусклым глазам, и моя голова наклоняется вперед, и маленькая келья, кажется, становится столь же протяженной, как сама жизнь; и печальное, как звук ветра среди сосен, вечное, как биение неутомимого пульса моря на краю ночи, входит в мое одинокое сердце эхо давних времен.

* * *

Это случилось во времена моего повелителя, Хальфдана Черного; я был норвежским ярлом и жил на белом берегу моря в Бальдерсунде. Я был тогда молод, мне едва исполнилось двадцать, и у меня были стада, и люди, и фермы по всему дикому побережью вплоть до прекрасного Хиттерена; и драккар стоял в ручье у моей усадьбы; и гончие собаки лежали на камышах у моего огня, и мои луки и копья лежали на козлах, и сотня веселых парней пили из пенящихся рогов, и каждый день резали мясо, и гордились тем, что называли меня ярлом и вождем. В три раза больше людей собрали мои спелые урожаи и заполнили мои амбары. Я был сильным, высоким и крепким, и, хотя был молод, я уже дважды пересек широкое море и побывал на далеких Фарерах и спустился на юг к Льодхусу. Я потягивал славное вино битвы и смотрел, как красное пламя горящих замков и башен взлетает к небесам. Принцы ухаживали за мной, и скальды пели мне, — все, что у меня было, все, на что могло надеяться смелое сердце, или до чего могла дотянуться сильная рука — все, кроме одного: стул по левую руку от меня все еще пустовал на пиру; ни один ясный глаз не приветствовал Уллу, победоносно вернувшегося из набега; ни одна гордая норвежская красавица не смягчила своим спокойным присутствием грубое веселье в зале его отцов, ибо Улла был холост.

Так случилось не из-за отсутствия выбора, ибо наши девушки были стройными, как молодые ели, гибкими, как зеленая осока у озер, и прекрасными, как весенние цветы фьельдов, когда с них сходит майский снег, и многих таких я мог бы взять. Например, Торалла, чьи локоны были рыжими, как спелый ячмень на холмах; и Унн, чьи застенчивые голубые глаза чудесно ласково смотрели на ее красивого соседа, когда они встречались на тенистой лесной тропинке; и Тири стройная, чья мать думала, что земли Уллы и их собственные будут хорошо сочетаться; и Тора улыбчивая, и многие другие. Но я был диким и своенравным, и меня было так же трудно сразить, как свободных ястребов, летающих вдоль скал весной.

Так обстояли дела, когда мой повелитель король Хальфдан, которого легче было убедить, решил жениться на миловидной Рагнхильде, дочери Гарольда Златобородого; и, когда все было улажено послами, однажды в начале лета со всех островов и фьордов, из всех речных городов и со всех горных равнин собрались норвежские ярлы и вожди, чтобы почтить церемонию. Клянусь Фреей, это был день, когда все эти всадники спустились на равнину у южного города, и, насколько хватало глаз, луга были усеяны копьями, доспехами и крылатыми шлемами, и каждый путь был перекрыт могучими людьми в шкурах и золотых доспехах, — сильными сыновьями Одина с дикими голубыми глазами, острыми чертами лица и рыжими волосами, струящимися по их плечам, и могучими мышцами, проступающими под их звенящими браслетами и полосами кованого металла; действительно, это был день, и я мог бы написать здесь, сидя перед пустой каменной стеной, сотню страниц именами и деяниями тех, кто пришел, и каждое имя должно звучать для вас как имя великого и благородного брата, и каждое великолепное деяние, которое я связал с каждым именем, должно вызывать румянец гордости на ваших щеках и пульс удовольствия в ваших оживающих родственных сердцах, — но лампа горит слабо, мои глаза слезятся, поэтому позвольте этим воинственным теням снова вернуться незамеченными в пустоты памяти, откуда они пришли.

Посреди равнины люди короля построили зал из грубо обтесанных сосновых бревен, такой длинный и широкий, что в нем могли одновременно сидеть и есть пять тысяч вождей. И каждый вассал короля прислал отполированный щит, чтобы украсить дом невесты, и они были повешены рядами вдоль крыш и стен, пока все эти воинственные атрибуты не заблестели вместе одним великолепным блеском, который люди могли видеть с Акин-фьеля до белых прудов у Флеккер-фьорда. И каждая норвежская служанка связала ленту из зеленой ели и золотых цветов, и они были развешены между щитами, пока облако мягкого цвета не окутало зал, и сладкий сосновый запах не повис над головами, теплый и тяжелый.

И это было еще не все. Каждый ярл и морской лорд, каждый капитан и пират, у которых был длинный корабль или шнек, скейд или скута, привели их во фьорд и подняли на катках; и вот они стояли, эти великие флоты викингов, завидев которые бледнели щеки девушек и матрон в двадцати землях; с их золотыми именами — Олени Сура, Ворон Ветра, Конь Эгзра, Ястреб на Тропе Чайки, Змея Моря, вырезанными рунами на каждом крутом поднимающемся носу, в два длинных ряда длиной в милю или более, со всеми разноцветными парусами, и красным флагом, развевающимся на ветру, и позолоченными головами драконов, повернутыми внутрь, и веселыми экипажами в ярких одеждах возле праздных рядах весел, и гирляндами цветов по тем сторонам, которые обычно украшали только белые ленты океанской пены.

В большом среднем зале было множество меньших залов; так что там, где неделю назад росла зеленая трава, теперь был веселый деревянный город, — и тысяча коней стояла, жуя сено Хальфдана, и тысяча дюжих членов клана пили эль Хальфдана, и тысяча столов были накрыты провизией Хальфдана, и тысяча труб звучали боевой нотой Хальфдана, и тысяча скальдов пели хвалу Хальфдану в тот день, когда король Хальфдан женился.

Этот великий король избрал меня своей правой рукой, и потому случилось то, что стало сладостью и горечью, светом и тьмой моей жизни. Король Златобородый сошел на берег со своих кораблей ранним утром, и я вместе с ним, какой-то черноволосый мастер взял милую Рагнхильду за руку и во главе длинной процессии принцев, вождей и дам, все пешком, прошел через могучее скопление кричащих людей и по длинной дорожке кораблей-драконов в сам большой зал. Там лорды выстроились длинными рядами за многочисленными столами, в то время как король и мы с ним прошли в дальний конец, где стояло несколько дубовых скамей.

Они образовывали три стороны квадрата. На одной сидел Гарольд со своими сверстниками, на другой, лицом к нему, был Хальфдан, а я справа от него, и четыре сильных ярла из уголков его королевства окружали нас. Последняя скамья напротив двух других была занята дамами, и среди них — в белом свадебном платье, с великолепными драгоценными камнями, скрепляющими свободные складки на груди, и диадемой из грубого золота в золотых волосах — сидела невеста.

Я едва ли знаю, что последовало за этим! Я видел, как был уплачен выкуп за невесту и подарки, преподнесенные, стоя на коленях; я видел прекрасную и испуганную Рагнхильду, которая с минуту плакала, прижимаясь к шее своего отца, а затем, как король Хальфдан взял ее за руку и признал ее перед всей Норвегией своей женой; зазвучали трубы, и крики людей снаружи ворвались в зал, словно рев потока, звучащего в сосновом лесу, — я видел и слышал все это, но смутно, потому что сам Улла Эрлингсон, равнодушный, непобедимый, был побежден в тот момент.

Среди дев прекрасной датчанки на поперечной скамье сидела английская девушка, и на такой королеве нежной красоты никогда прежде не останавливался взгляд. Ей едва исполнилось семнадцать лет, но она была высокой и стройной, с чудесной стройной фигурой, и изящество ее конечностей и очертаний подчеркивалось светлым облегающим одеянием мистического зеленого цвета друидов именно такого оттенка, какой вы видите, висящим, бледным и нежным, над суровыми черными полями северного моря, когда влажный западный ветер дует на закате. Ее глаза были голубыми, как волшебный лен летом, застенчивыми и ясными, с затаенным светом, сияющим где-то глубоко внутри них; ее ноги были обуты в сандалии из оленьей кожи и белого горностая, ее талия была опоясана широким поясом из жемчуга и янтарных бусин, ни одна из которых не была меньше яйца коноплянки; и ее волосы, корона и завершение ее красоты, были связаны лентой из красного английского золота.

И прядь этих волос сейчас, пятьдесят лет спустя, лежит передо мной в бледном мерцании моей слабой лампы. Блеск ее исчез, на ней тусклое пятно крови, она побледнела от поцелуев губ отшельника и побелела от соленой морской воды, — и я на некоторое время прячу глаза от безмолвного упрека этой милой вещи, ибо даже сейчас не могу смотреть на нее без мук тяжелого горя и печали.

Но тогда я не придал этому значения, и до того, как голодные смеющиеся вожди уселись за брачный пир, до того, как Рагнхильда и Гунна — ее милая служанка — и я, как подносчик кувшинов, однажды обошли круг из ста столов и впервые наполнили пивом из сосновой коры каждый кувшин княжеского пира, я любил каждую вещь, к которой она прикасалась, да, и сам воздух, которым она дышала.

Три коротких дня мы провели в счастливой близости, и я узнал, что она была дочерью английского вождя, одного из тех лордов, чьи земли мы разграбили, который отправил девушку под опеку угрюмого мужлана, ее дяди, с подарком Рагнхильде, чтобы заручиться дружеским посредничеством этой великой леди. Первый день я провел, преследуя девушку по пятам, охваченный такими приступами горячей надежды и холодного отчаяния, от которых, как мне казалось, до сих пор не страдал ни один мужчина. На второй день у нас были состязания и соревнования, и, набравшись храбрости, я бросил датчанина оземь в схватке и с первой попытки метнул свое копье прямо сквозь большой железный щит, который старый исландский Ланганесс повесил для нас, чтобы бросать в него копья. Да! И на глазах королевы Рагнхильды и всего ее двора я распустил большой парус на своем длинном корабле и призвал гребцов, и прорвался сквозь теснящиеся ряды моих товарищей, и обогнул фьорд и вернулся раньше всех, и выиграл приз, и положил его на колени прекрасной Гунны.

На третий же день, между восходом и заходом солнца, я встретил девушку среди сосен на пустынном берегу и излил ей свое сердце с таким красноречием, какое, несомненно, дала мне сама Фрея, и она покраснела и вздохнула, и сказала мне, как далеки друг от друга наши родные и как враждебны наши страны, и что этого никогда не может быть, — а затем снова покраснела, уронила слезу и вложила свою руку в мою; и таким образом Улла был счастлив, счастлив невероятным счастьем, счастлив сверх всяких ожиданий и надежд.

Сладким было дыхание сосен в тот полдень, приятным отдаленный шум моря на полых скалах; мягким был ковер войлочного мха, и прекрасными были качающиеся цветы, окаймлявшие наш путь.

На следующее утро я пошел в палатку, где она жила у угрюмого старого дяди, и там было пусто! Вымпел спереди исчез; рыжеволосые часовые исчезли; скамейки были пусты и безлюдны; двери были открыты, и, с болью в сердце и страхом, я повернулся к тому, кто стоял рядом, и спросил, где посланник варваров и прекрасная белая девушка, которая пришла с ним. Тяжелый, как свинец, ответ прозвучал в моих ушах. «Незнакомец поссорился прошлой ночью на пиру — ударил и был поражен вождем холмов, и в момент пьяной ярости приказал своим кораблям уйти, поднял белую служанку с ее ложа и, едва дав ей время надеть плащ и сандалии, спустился к берегу и, проклиная все норвежское, отправился в черное полночное море и уплыл сквозь тьму в страну чужаков».

Горьки были мое горе и разочарование! Полдня я бегал взад и вперед по берегу в растерянности, ярость и досада попеременно овладевали моей душой. Затем я вспомнил о своем корабле и приказал спустить его на воду; откуда, быстрый, как белое море перед шквалом, я отправился в море, пересекая бурную воду, чтобы в течение недели ходить вдоль английского побережья, надеясь увидеть их; и когда эта надежда оказалась тщетной, я вернулся безутешный на утесы викингов и много дней плавал между островами, спрашивая в каждом городе от скалистого Джара до торгового Нидароса, заходил ли туда корабль иностранцев с белой девушкой и рыжеволосыми мужчинами на борту, и слышал в ответ только смех; и вот я вернулся с пустыми руками и пустым сердцем в свой дом.

Утомительными были последующие дни и месяцы. Солнечный свет исчез из мира, я избегал своих веселых товарищей; легкий смех норвежских девушек был для меня горьким. Я ненавидел своих ястребов и своих собак-волков; я больше не кормил своих холеных лошадей; мое оружие ржавело на крюках; мои люди-лендиры, не имея занятий, грабили мои запасы и амбары; день и ночь я безутешно предавался воспоминанием о моей потере.

* * *

Прошло десять лет; я бродил по северу и югу, расспрашивая о ней со все уменьшающейся надеждой, у пленников и торговцев, но все как один качали головами и ничего не могли мне сказать. Во многих кровавых схватках на английском берегу, при разграблении селения или замка я держал ее образ в уме, надеясь увидеть где-нибудь сходство. Таким образом, говорю я, прошло десять лет, и вскоре наступила еще одна весна; мы съели всю нашу зимнюю провизию, и устали от прошлогодних наложниц, и пропитались дымом зимних костров, и тосковали по дыханию свободного океана, жаждая приключений, и вот однажды я спустился на берег, где лежал мой добрый корабль, поднятый и укрытый от шторма или снега, чтобы увидеть работу, которую плотник Скаун и Ведрей сделали над ним. И пока я расхаживал вокруг этой доблестной громады, моя кровь приобрела новый цвет, побежав быстрее, чем это было в течение долгого времени; зимняя лень спала с меня, и жажда бродяги к поискам и опасностям заново родилась в моем сердце. Я подумал, что лучшим драккаром никогда не управлял сын морского короля. Его бока были голубыми, — голубыми, как зимний лед в июньских тенях, — прямо от кромки воды до высокого планшира, в то время как внутри дуб Тронхеймского леса был вычищен до белизны, как девичье белье. Высокая мачта в центре была тонкой и прямой, как стрела, а по обе стороны тянулись уключины для шестидесяти весел. Действительно, прекрасный корабль, и хитрый Ведрей покрывал его лаком до тех пор, пока его борта не засияли, как спина только что пойманного лосося, он вырезал и позолотил каждое отверстие для весел золотым свитком извивающихся змей, и здесь, и там, и везде работал так искусно, что было удивительно видеть, с каким искусством украсил он это судно от сверкающего носа до кормы. И Скаун позаботился о каждом колышке и сухожилии, которые обвивали его стройные бока; он позаботился о носе и корме, о бортах до самого киля; почистил весла и установил новые сиденья для гребцов, и заново заделал каждый шов красной коровьей шерстью и канифолью, — о, это действительно был прекрасный корабль, и в своей гордости я, конечно, думал, что никогда прежде ни один смертный не стоял на палубе подобного; еще раз я готов был испытать удачу, и в порыве удовольствия от жажды новой жизни, слишком долго спавшей в моем сердце, я тут же поклялся отправиться в набег до истечения трех дней. Разгоряченный отвращением к своей прежней жизни, я заставил Скауна и Ведрея бегать туда-сюда, как они никогда раньше не бегали, и собрал нескольких ленивых бездельников, которые грелись на моем крыльце и храпели у моего костра из сосновых дров, все то время, пока были снег и мороз, и заставил их работать так, как они не работали много дней.

Под нашими деловитыми руками прекрасная громада надела свое боевое снаряжение и расцвела, словно летнее дерево. Мы достали шестьдесят огромных весел, «Лапы Морского волка», из ясеня (за каждым сидело по четыре человека), и закрепили их в золотых уключинах. Затем мы спустили лодки и установили большой руль на корме по правому борту; мы поставили на борт черную кожаную палатку, а под ней положили спальные мешки, чтобы защитить меня и моих веселых грабителей от английского дождя. Мы погрузили посадочные доски — они предназначались для плененных девушек, которые, как мы надеялись, будут ступать по ним, — и сотню крепких роликов на случай, если наш корабль придется вытащить на берег. Затем мы положили сундук для оружия и наполнили его до краев сверкающими мечами и топорами, все время молясь Одину, чтобы их блеск померк до нашего возвращения; мы погрузили на борт медные котлы, провизию и бочонки с водой с маленькими крышками. Затем мы установили высокую мачту, которая сияла, обмазанная медвежьим жиром и была такой красной и прямой, и подняли на поперечном дереве широкий квадратный парус «Плащ ветра». Это был великий ярл Ранд из Вискердала, мой молочный брат, который дал мне этот парус, и он был окрашен в синий и белый цвета и сделан из шерстяной материи, мягкой, как шелк. Наконец, сверкающая драконья голова была установлена на носу, и щиты воинов, — черные и желтые, — были повешены вдоль фальшборта, и вот, сверкая на солнце сотней цветов, красивая от носа до кормы, моя морская невеста сияла, готовая отправиться в путь!

Мы так усердно работали, что на рассвете второго дня после моей клятвы были готовы, и половина долины пришла проводить нас. Все прошло хорошо, и через несколько минут после того, как опоры были выбиты, мы выскользнули во фьорд и поплыли все прямо и прямо; мои пять десятков бойцов исполнили гимн Одину, парус был распущен, и длинные весла начали погружаться, быстрые и сильные, в веселую воду, рябью бежавшую мимо нас. Громко, громко молился я со своего места у высокого руля трем Роковым Сестрам, живущим под ясенем Иггдрасиля, чтобы они направили меня на этот раз в объятия моей любви — мертвой или живой, и громко, громко до этого момента я оплакиваю себя, что моя молитва была услышана.

Мы проплыли мимо зеленого острова Тимна, где белые овцы паслись у кромки воды, и мимо Годдо справа от нас, и длинного черного берега Боммело слева, и так мимо многих зеленых островов; свежий соленый ветер радостно качал старого «Морского Волка», пенистая подушка пены блестела под его носом, мы видели зеленые стены норвежских сосен, и серые скалы, и сладкие морские волны, вечно падавшие у их ног и вскидывавшие свои белые руки, как будто, влюбленные, они стремились переплести свои серебряные пальцы с зелеными волосами качающихся ветвей. Все дальше тянулся наш берег, скалы, и сосны, и мысы, и когда огромная черная грудь нашей матери-моря открылась нам, мы с гордостью повернули наши лица на запад, и глаза каждого загорелись при мысли о предстоящей добыче, и каждое сердце затрепетало, когда мы вдыхали аромат могучего дыхания океана. О, как я был горд, положив руку на румпель, который бился под ударами бешеных волн не менее сильно, чем мое сердце; я стоял на высокой корме и пел хвалебную песню Одину, в то время как мои доблестные воины насмехалась над волнами, — гордый! И вот, соленые брызги снова поднимаются к моим старым глазам, но только чтобы вспомнить вино жизни, которое проникло в мою кровь и бежало в моих венах в тот день; мой холодный разум снова разгорается, но только чтобы вспомнить экстаз необузданных страстей, которые тогда охватили меня, — вспомнить на одну безбожную минуту о тех великолепных картинах необузданной похоти, жестокости и грабежа, которые танцевали перед моими глазами.

Что ж! Все кончено, и я поступаю неправильно, даже вспоминая об этом. Больше соленый ветер не уносит боевую песню Уллы, как вестника смерти, в страну чужаков; больше не услышит он радостный грохот развешенных щитов, гремящих о борт его судна, когда оно опускается в крутые голубые долины срединного моря; больше плуг старого викинга не прочертит ту пенистую борозду, которой он когда-то наслаждался; больше прекрасный дым горящего города не будет прыгать с факела Уллы на скамеечку для ног Одина; больше его суровое сердце не растает от удовольствия, когда его судно, тяжело переваливаясь, возвращается домой сквозь пену, и каждый водоворот холодной, темной воды, скользящий вдоль его бортов, говорит о богатой добыче, спрятанной внутри.

Для меня все кончено, но это было благородное безумие, пока оно длилось. Весь день нашего отплытия мы шли с попутным ветром по соленой воде, и ко второму вечеру волны начали окрашиваться в другой цвет, когда море подошло к британскому берегу. В то же самое время ветер стих на закате, и мы взялись за наши весла; и всю ночь напролет при свете звезд «Морской Волк» тихо и тайно пробирался к суше.

В последовавшем за этим сером утре поднялась дымка; и под завесой белого морского тумана, который лежал мягкий и тяжелый, как шерсть, на едва покачивающихся волнах, мы услышали прибой, бьющийся о тусклый берег Нортумбрии. Мы подошли так близко, как только осмелились, а затем подождали солнца, держась час или два на гладких, длинных волнах; в мертвой тишине, прислушиваясь к болтовне диких птиц на невидимых утесах, или к шороху и скрипу весел, время от времени вставляемых в уключины, и к шипению воды, мягко кружащейся у наших бортов. Так неподвижно лежал «Морской Волк» в тени утреннего тумана, что застенчивые поганки и пятнистые ныряльщики окружили его со всех сторон и уставились черными от изумления глазами, увидев, как серебристый туман внезапно превратился в раскрашенную громаду с рядами весел, и большой влажный парус хлопнул о красноватую мачту, и золотая голова дракона вдыхала холодный утренний воздух наверху, и мрачные воины, опираясь на боевые топоры и копья, толпились на ее палубе. Странная рыба плескалась вокруг, и белые крылья быстрой олуши шевелили вялый флаг Хальфдана, когда она, не обращая внимания, пронеслась сквозь молочную дымку; никто из нас не произнес ни слова, пока внезапно волны на востоке не заискрились жидким огнем, висящая пелена белизны не вспыхнула желтым сиянием, странный яркий свет не засиял сквозь волны с зелеными гребнями; и когда свободное, сладкое дыхание утра опустилось на нас, и каждый человек пил его глубоко и молча, занавес ночи был поднят, и желтые ноги солнца шагали по черным равнинам бескрайнего северного моря.

Мы тихо засмеялись от удовольствия, и мои мрачные храбрецы стряхнули бусинки тумана со своих загорелых губ и пробормотали молитву Одину; снова белая вода забурлила под кормой нашего корабля, и долгое медленное погружение весел с приятным звуком обрушилось на утреннюю тишину. Кругом под неровными коленями огромных скал полз «Волк», такой скрытный и быстрый, что пестрые гагары стояли, разинув клювы, рядами, наблюдая, как голова золотого дракона проплывает мимо их одиноких гнезд, а голубь на ее выступе, сидя на белых яйцах, пораженный, забыл улететь; таким образом, мы пересекли устье уединенной бухты, и двинулись между поросшими травой берегами, мимо больших заливов, окаймленных бесконечными лугами, мимо прекрасных устьев рек, где поля были заброшены, постоянно на юг в течение многих часов, но мы не видели ничего, что можно было бы разграбить или сжечь! Наступил и прошел полдень, и теплый пот покрыл мускулистые руки моих доблестных гребцов, пока, наконец, я не увидел, как они начали поворачивать свои бронзовые лица через плечи и сердито осматривать разграбленный берег и ругаться сквозь крепкие белые зубы, — ругать датчан, которые так очистили эту прекрасную страну, ругать Биорна Гримзара, и Хаконсона Алчного, и Инге Кровавого, и Гуторна из Хагбарда, которые грабили здесь прошлой осенью и уничтожили служанок и матрон, фермы и замки, и ничего не оставили ни одному честному викингу, который пришел за ними. Да! Нам было грустно видеть такую милую страну, такую безжизненную, и мы проплыли много миль на юг, глядя на солнечный берег, созданный природой, чтобы быть богатым и счастливым, и все же на нем не было ничего, что можно было бы сжечь или разграбить; а затем с грустью повернулись к нашим грудам мечей и боевых топоров, нашим пустым сундукам для сокровищ и незанятым рядам железных оков для белых лодыжек прекрасных британских девушек. Мы гребли так, проклиная Биорна, и Инге, и Хаконсона, все утро, и не видели ничего, кроме почерневших развалин нескольких деревень на склоне холма, когда, проскользнув мимо одного одинокого мыса, увидели на скалах безумную старуху с печальными глазами, худую и изможденную, единственную оставшуюся в живых посреди какой-то разграбленной английской деревушки, которая увидела нас такими, какими мы были в тот момент, когда она собирала свой скудный урожай на берегу, и прыгнула на скалу и яростно проклинала нас из черного резервуара ее отчаяния и ненависти, — проклинала, спрашивая, где были две светловолосые девушки, которых мы украли десять лет назад? где двое ее высоких сыновей? где ее муж и ее родственники? — и развевала по ветру свои спутанные локоны, и кричала, и плакала, пока, когда мы плыли мимо, и тогда Торальф из Висунда взял копье из кучи на палубе и не сказал ей: «Где! Ты грязная старая морская ведьма? Где, — в аду, — иди туда и посмотри!» — и, говоря так, метнул копье, и оно попало точно в цель, и глубоко вонзилось в иссохшую грудь старой карги, и с криком удивления и бессмертной ненависти она развернулась, ухмыльнулась и пошатнулась, а затем с головой погрузилась в море у ее ног; и когда мы проходили мимо, ее алая кровь растекалась большой красной лужей по темной волне гладкого прибоя.

Не знаю, было ли это правдой, как думали некоторые из моих товарищей, что эта старая кровь, пролитая таким образом, принесет нам удачу, но тогда это казалось несомненно верным, ибо у нас был еще один знак, потому что ворон взлетел с земли и кружил вокруг нас и последовал за нами, и когда черные крылья друга и посланника Одина захлопали над головой, в моей свирепой команде родился новый дух, они протянули руки к небесам и прокричали в один голос куплет из песни войны ворона, затем они с новой силой взялись за весла, и красный флаг викингов развевался за кормой, и щиты радостно гремели, и вода ложилась белой полосой вдоль низкого планшира старого «Морского Волка». Мыс и залив проскользнули мимо; мы вошли в более населенную страну, как вдруг товарищ, который нес переднюю вахту, хлопнул себя по бедру и воскликнул: «Город! Городище! И еще не разграблен», и там, взглянув туда, куда указывал его палец, мы увидели в трех милях от нас укрепленное селение на скалистом мысу, с деревьями и лугами вокруг, зелеными и прекрасными, и овцами на холмах, и скоплением хижин внизу, все милое и мирное, и небольшую гавань, — все, что могло порадовать сердце викинга; и, искренне благодарные, мы поблагодарили птицу, которая принесла нам удачу, и свернули в небольшой ручей, чтобы дождаться наступления ночи.

Весь полдень корабль прятался вне поля зрения в маленькой пещере-бухте с утесами, зелеными свисающими кистями трав, почти касающимися головы, над гладкой поверхностью воды, с колышущимися под ней длинными зарослями морской травы и водорослей, и отражающей суровые лица и золотые кольчуги суровых воинов на борту, лежащих на палубе или перегнувшимися через фальшборт, чтобы наблюдать за блестящими рыбами, играющими глубоко внизу. Было так тихо, когда мы лежали, укрытые в бухте, что вы могли слышать, как жаворонки поют высоко в синеве над травой утеса, как играет вода в расщелинах скал вокруг нас; было так тихо, что вскоре это однообразие стало утомительным для моего свирепого и горячего духа, я раздражался и вертелся, нетерпеливо наблюдая за солнцем, которое, казалось, никогда не зайдет, пока, наконец, счастливая идея не пришла мне в голову — я пойду и осмотрю этот город, который мы должны были разграбить; посмотрю, какой он большой и крепкий, сколько людей охраняет его, и какую добычу мы можем там получить. С этой фантазией в голове я разбудил своих спящих товарищей, которые, услышав мой голос, вытянули свои огромные конечности там, где они спали на скамьях гребцов, или отвели глаза от созерцания сверкающего моря, чтобы посмотреть друг на друга, посмеяться и сказать: «Улла сошел с ума! Юный Улла Эрлингсон совершенно сумасшедший!» Но я сказал, как безумие поможет нам — как сильно это поможет нам, как я мог бы скрыть себя, чтобы даже моя мать не узнала меня, и узнать и увидеть все, что могу, и вернуться к ним, в целости и сохранности — «или, болтаясь на виселице над самой высокой крышей, дать им что-то новое, на что можно поглазеть, — ответил Сарп из Рейра, — до наступления сумерек».

Но храбрым парням, какими они были, смелая фантазия понравилась, и я сразу же был переодет в оборванного изгоя, в шляпе с опущенными полями и жалких лохмотьях, в грязных дырявых штанах, в поношенных сандалиях из волчьей шкуры; мои рыжие волосы были собраны в узел и спрятаны под шапкой, мое лицо было вымазано серым пеплом и грязью, и небольшим количеством краски добрый Ведрей нанес одну или две раны на мои обнаженные руки, какие могли возникнуть в результате нужды и долгого путешествия, и, одним или двумя мазками красного и зеленого, заставил выглядеть свежей давно зажившую рану или две на моей груди. Я казался, — когда все было закончено, — таким жалким и худым, так жалобно скулил, и так тяжело опирался на свой длинный ясеневый посох, что все мои веселые викинги смеялись, и смеялись так громко, что заглушили писк голубя, сидевшего в своем гнезде, и напугали косматых, зеленоглазых морских ворон на скалистых вершинах в миле отсюда, а затем подвезли меня к пристани и с шутками и мудрыми советами отправили с опасным поручением.

Это был милый английский городок! Даже сейчас, много лет спустя, я, старый и морщинистый, все еще вспоминаю зимними ночами о тепле того дня, и о том, как благодарное солнце извлекало аромат из земли, и как сладко пахли желтые луговые цветы, и как цвели яблони, а затем в моем видении даже сейчас появляется горький запах его горящей соломы и горячий пар над кровью в зале у столов; да, я снова вызываю в своем воображении, точно в беспокойном сне, блеск его многочисленных крыш, греющихся на апрельском солнце, голубоглазых веселых детей, резвящихся на поросшем травой дворе, щебечущих любовные песни ласточек на коньках крыш; и снова в моем сне черный столб дыма поднимается к звездному полуночному небу, появляются жестокие языки прыгающего малинового пламени, и яростные задыхающиеся крики пораженных мужчин, пронзительный визг женщин и вопли убиваемых малышей пугают мои старые уши!

Да, это казалось милым местом, эта нетронутая древняя английская цитадель, когда я ковылял из орешника и, скромный и дряхлый, как мне и подобало, жаждал ее гостеприимства.

По всей суше, простираясь в тускло-голубую даль, лежали плодородные поля и леса, сияющие зеленью, с речками и ручьями между ними, сверкающими на свету, и великолепными стадами, достаточными, чтобы пировать целой армии в течение года, бродящими по колено в разноцветных травах, и все это богатство полумесяцем охватывало берег маленькой бухты, а на пологом возвышении стоял замок их принца. Он расположился на верху холма, и к нему снизу вела неровная дорожка, сделанная из балок, уложенных бок о бок, через заросли дрока и папоротника, к его внешней ограде. Выйдя на эту тропу, я поднялся на холм, отмечая про себя по пути каждый куст и камень, из-за которых можно было наблюдать, и вскоре добрался до первого участка внешнего частокола. Это был большой круг из заостренных бревен, наклоненных вперед над рвом с гребня высокого земляного вала, — крепкий забор на самом деле, и такой, который двадцать человек могли бы удержать против сотни. Я вошел через открытые ворота, и прямо передо мной возвышался еще один вал и еще один частокол, которые заставили меня вздохнуть, глядя на них; мне пришлось пройти половину травянистой равнины между этими двумя, прежде чем я нашел ворота, чтобы пройти через вторые бревна. Эти два высоких забора, прочные, из дубовых досок, массивные ворота и железные заклепки, закрывали всю вершину холма, внешней границей которого были отвесные скалы, круто спускавшиеся в море внизу. И все это пространство было заполнено сараями и зданиями; и хижины, и дома, и зернохранилища для зерна, и скирды с кормом для скота, и зерно для солдат, здесь площадка для молотьбы, а там колодец с веревкой и ведром, ряд печей и поилка, и многое другое. Затем появилась зелень, а рядом, вдоль обочины, немного в стороне от всего, дом принца. Прекрасный широкий дом, он стоял на скале, с террасами и дворами, дверями и окнами, крепкими каменными наружными стенами и деревянными арками — действительно хорошее место; на него светило солнце, его украшали красные черепицы в виде рыбьего хвоста на крышах, медные шпильки на дверях и колоннада вокруг него с широкими выступающими карнизами, поддерживаемыми неровными дубовыми столбами, к которым со всех сторон вели массивные дубовые бревна. Наконец, за этим было самое укрепленное место, высокая, грубая башня цельной каменной кладки, поднимающаяся отвесно на самом краю утеса, мрачная и без окон, хмуро смотревшая вниз на двести футов в белую волну, с грохотом разбивавшуюся далеко внизу.

Когда я вошел в этот город, несколько детей играли на траве, и несколько женщин мололи зерно в каменной мельнице в одном месте, в то время как в другом молодая и красивая служанка пряла лен на ступеньках дома вождя. Пара собак грелись на солнышке, и когда они увидели меня и залаяли, девица перестала прясть, мельница под руками старух остановилась, а малыши разбежались в укрытия, как стая испуганных куропаток. Но я выглядел достаточно безобидно, оборванец у ворот, изможденный и смиренный; и вскоре, видя, что они успокоились, я медленно приблизился и попросил у молодой женщины, самым подлым нытьем, на какое только был способен, глоток молока и овсяную лепешку, чтобы утолить голод. Эта прекрасная иностранка встала и повела меня в зал — и это был великолепный зал — и посадила меня на козлы для прислуги; затем, позвав еще кого-то, поставила передо мной молоко и хлеб. Поэтому я ел и пил и все время пересчитывал золотые тарелки и кувшины на дальнем столе хозяина, рассматривал его оружие и дорогие меха, развешанные по залу, и думал, сколько мой корабль мог бы доставить домой. Да, и когда каждая прекрасная девица наполняла мой рог и блюдо, вежливо расспрашивая меня о моем доме и пути, она не знала, что я задавался вопросом, сколько она будет стоить на рабских помостах рыночной площади Трондхейма, и будет ли она сильно кричать в ту ночь или нет. Действительно, эти миловидные рыжеволосые английские девушки были так вежливы, что, не будь они варварами, и, таким образом, для нас тем, чем являются долинные олени для горных волков, а пятнистый лосось для серых скоп, я мог бы почти пожалеть о той работе, которая нам предстояла. Но при сложившихся обстоятельствах я бы покраснел, как только подумал, что сочувствую, как трус, и поэтому я смеялся и болтал с ними, и, пока я допивал свою миску, узнал от неосторожных женских языков, что все мужчины ушли вглубь страны; что женщины и дети со всех сторон пришли, и частоколы закрываются с наступлением ночи, и, спасая около полудюжины стад, в ту ночь в городе не должно было быть мужчин. Я узнал, что у их хозяина была прекрасная дочь, хотя я ее не видел, так как она тогда пряла со своими девицами в башне; что хозяин был удивительно богат, но стар и немощен; и таким образом, узнав все, что надеялся узнать, в последний раз быстро оглядев место, я поднялся, чтобы уйти. Когда я повернулся, одна нежная служанка вложила мне в руку серебряный пенни, который она взяла в маленьком ящичке в углу своей коробки с нитками. «Прощай, — сказала она, — старик, и да поможет тебе добрый Бог — мне всегда больно видеть кого-то бедного и голодного». И этот пенни был выдан под хорошие проценты; в ту самую ночь, когда горел город, я спас ее от краткого ухаживания Видкуна Грубого и, приведя ее ко рву, показал ей монету и, указав на темную тень зарослей, отпустил ее свободной и невредимой. Так я вернулся к своим товарищам и рассказал им все, что видел.

Наступили сумерки; небо на западе было испещрено малиновыми и черными полосами, белый туман лежал тонкими венками вдоль пурпурных речных лугов, в папоротнике квакали лягушки, а козодои пилили на дубе, маленькие звезды мерцали в гладком небе, и бледный полумесяц луны лежал на море, когда тонкий завиток дыма поднялся из соломенной крыши хижины в рыбацкой деревне ниже башни. Через минуту взметнулся яркий язык пламени, и из-за частокола донесся тревожный крик. «Наверняка какая-нибудь неосторожная хозяйка уронила уголек на соломенную крышу», — подумали они, и большие дубовые ворота заскрипели на петлях, и на тушение выбежали в своих свободных овчинных плащах двое несчастных. Едва они выбежали, стрела пронеслась над травой и глубоко вонзилась в грудь переднего; он подпрыгнул на половину своего роста в воздух, затем с тяжелым шумом упал в папоротник и покатился, брыкаясь и крича, вниз по склону. В ту же минуту невидимая рука сзади одним взмахом хорошего норвежского топора отсекла голову другого от его тела, пока он стоял, глядя вслед своему товарищу; и теперь звездный свет мерцал на оружии и кольчугах спешащих норвежцев, и в то время как яростный крик «Один! Один!» поднялся к черному небу, и темные вороны, вспугнутые со своих насестов, уныло порхали между звездами, низкий протяжный вой страха и ужаса поднялся из сотен углов этой обреченной цитадели.

Все было предрешено с самого начала. Многочисленные и сильные, свирепые и жаждущие, как ищейки на тропе, мы помчались к открытым воротам, миновали первые, и пронеслись между неохраняемыми частоколами, где дюжина мужчин могла бы держать нас на расстоянии; и так до внутренних ворот, где мы закололи храбрую старую каргу, пытавшуюся закрыть их перед нашими лицами.

Мы устремились к замку. Когда мы подошли к входу, английский вождь выскочил из средней двери в ночной рубашке, потому что уже лег в постель с обнаженным мечом в руке, а рядом с ним был светловолосый юноша с вьющимися светлыми волосами. Клянусь Тором! Быть мне дикой птицей на соседнем болоте, если этот симпатичный парень не был воином. Он стрелял так метко, хотя освещение было плохим для стрельбы, что, если бы таких была дюжина, все могло сложиться для нас иначе. Первой стрелой он пронзил Кольбьерна насквозь в запястье, а второй ранил дюжего Свейнке в бедро; затем он выстрелил одному в горло, другому в живот и держал нас всех на расстоянии, пока не истратил свою последнюю стрелу, а затем умер на копье кровавого Дагсона, как свирепый молодой детеныш, каким он и был. Что касается другого, хотя он был достаточно крепок сердцем, все же его конечности были худыми и старыми, и мои веселые приятели быстро справились с ним, и он лежал в лунном свете, когда они оставили его, бледного и окровавленного, на пороге, весь вечер.

Затем мы закрыли ворота, чтобы не впустить кричащих женщин, и зажгли один или два кола, чтобы дать нам свет. Но почему я должен пытаться рассказать вам все, что мы делали в ту ночь? Почему я должен пытаться представить дикий ад похоти, жестокости и грабежа, который бушевал той ночью в этих развалинах под мягким белым светом звезд? Если бы у меня была сотня перьев, я не мог бы рассказать о каждом происшествии так, как оно случилось, а если бы я это сделал, вы, возможно, не захотели бы читать! Будь у меня сотня перьев, я едва ли смог бы рассказать, как мы одного за другим вытаскивали людей из их укрытий, и как некоторые из них отчаянно сражались, в то время как другие угрюмо подчинялись, но мы убивали тех и других. Или как женщины кричали и боролись в объятиях морских бродяг, и молили о пощаде, и рвали желтые бороды своих новых, мрачно смеющихся хозяев, и были отправлены в ад, старые и худые; и как другие — бледные, белокурые девушки с блестящими от страха глазами, длинными распущенными волосами и босыми ногами, все в разорванных, растрепанных ночных рубашках, — были связаны по рукам и ногам и привязаны к колоннам в столовой; или как малыши стонали и причитали, и прятались за грудами мертвых, и с робким раздражением пытались разбудить тех, кто никогда больше не проснется, или, часто крепко сжимая в объятиях свои любимые игрушки, забирались в темные уголки и прятались от нас — не просите у меня подробностей, ибо я мог бы насытить вас ужасами, пока сострадание не затуманило бы ваши глаза и не остановило ваше чтение.

В течение часа это место было наполнено гортанными криками мужчин и воплями женщин, криком девушки и плачем матери, потерявшей своего малыша, воплем пленника и стоном умирающего; и мужчины бегали туда-сюда, борясь с белыми закутанными фигурами, или тащили за пятки или волосы странные фигуры в темные углы; и вспыхнули огни, и посыпались искры, а затем, вскоре, поскольку убивать было больше некого, шум стих, пока не воцарилась тишина, нарушаемая только смехом и криками моих людей, и таким образом мы собрались в зале, снова зажгли лампы, смахнули остатки вечернего ужина и разложили для себя все лучшее, что могли достать. И началось жестокое дикое веселье, которое устроили мои товарищи. Горячая кровь убийства и грабежа кипела в их венах, и они добавили к ней крепкий, обильный напиток из тайников британского вождя, пока не стали больше похожи на рыжевато-коричневую банду фурий, чем на смертных людей, — Боги! — я думаю, что никогда прежде не приводил на этот берег таких дьяволов! Они заставляли стропила звенеть от своих диких языческих гимнов, они танцевали и кричали, ели и пили, в то время как бледные плененные девушки стояли, сжавшись в тени, или ждали, дрожа; и вино и эль потекли по полу среди крови и мусора, и факелы вспыхнули, и собаки выли снаружи, — о, это была странная дикая сцена, и продолжалась она всю ночь.

Должно быть, это случилось ближе к серому рассвету; половина девушек лежала в обмороке на полу от усталости и ужаса, а половина бродяг были пьяны как свиньи; они принесли мертвого вождя, усадили его бледного и окровавленного в кресло и вложили ему в руку чашу, в то время как самый грубый из нас сочинил песню и спел ее ему; затем, затем, раздался крик — кто это был, я не знаю, но да простит его Бог! — о дочери вождя! Мы ее не видели, ее не было среди пленниц; и вот крепкие воины отправились на охоту с факелами и лампами, заглядывая в каждую щель и угол города, чтобы найти несчастную девицу. Они тщетно искали ее повсюду, пока не добрались до маленькой круглой башни на краю утеса; там крепкая дубовая дверь была заперта изнутри на засов, и дикий вопль пьяного удовольствия сообщил, что их добыча внутри.

Что это было такое, заставившее меня тогда так устать от всего этого веселья и проникшее предчувствием в мою душу? Не знаю, но я повернулся и, устав от яркого света и суматохи, медленно покинул город и спустился к берегу, где лежал мой корабль, как раз в тот момент, когда люди строили высокую насыпь из дерева и травы у двери обреченной башни, в которой находилась несчастная девушка.

Поднявшись на борт, я отдал приказ тем, кто стоял рядом с «Волком», приготовиться к выходу в море, затем встал на свое место у руля, вялый, странно печальный и холодный, как в лихорадке, чтобы дождаться прихода грабителей. Вскоре один за другим, шатаясь, они стали спускаться по тропинке, распевая, когда спотыкались в темноте, и несли узлы, и сумки, и меха, и кубки, и оружие в связках, и тащили шатающихся пленниц, и угрюмо рычащих собак на поводках; и вот, наконец, когда все они были на борту, кроме одного, — этот один побежал по тропинке, и не успел он пробежать и половины пути, как весь город озарился розовым светом, и, подняв глаза, мы увидели, что смеющийся злодей поджег его в двадцати местах, и не только дома, но и огромную кучу, которую его друзья соорудили у двери башни.

Якорь был поднят, и корабль снова закачался на волнах. Мы поставили парус и медленно поплыли внизу под скалой, где стоял замок, и когда мы плыли, огонь яростно бушевал; нам казалось, что мы плыли по вздымающемуся расплавленному морю крови, и все наши снасти сияли медно-красным, и все поднятые лица викингов были раскрасневшимися и беспокойными в блеске пламени, — и тогда — о, как я могу это написать! — как только мы подошли ближе, высокая женская фигура вышла на вершину башни, закрыла глаза руками, спрятала лицо и закричала. И я — о, странный порыв боли и радости поднялся в моем сердце! — я ахнул и уставился на нее, и, совершенно забыв о странности этого в ужасе момента, бросил румпель и, прыгнув на лязгающий фальшборт, уставился еще пристальнее, а затем из глубин моего сердца, из горящего пламени самой моей души, вырвался яростный дикий крик: «Гунна!»

В одно мгновение белая фигура наклонилась и, уставившись на нас в ужасе, увидела меня у борта, когда я стоял, весь в золоте, на своем корабле на фоне черного заката ночи, и пристально смотрела на меня в течение минуты; затем хлопнула в ладоши и дико протянула ко мне руки; и сквозь шипение пламени и глухой шум белого прибоя о скалы я услышал ее крик: «Улла! Улла!»

Сила двадцати ярлов проснулась во мне. Я разжал, словно это были детские пальчики, крепкую хватку двух крепких воинов, которые думали остановить меня, через мгновение был в прибое и храбро плыл к суше. Огромные пенистые волны прилива вскипали на какое-то время у меня под подбородком, я погружался глубоко вниз, в гудящую пучину черного моря, и высоко вздымался на извилистый гребень пены; а затем, в черной тени утеса, черная вода, казалось, растворилась в аду призрачного хаоса и белого грома, и мои ноги коснулись галечного дна. Я каким-то образом выбрался на берег и вскарабкался по овечьей тропе, про которую самый смелый из моих людей сказал при дневном свете, что это невозможно, подошел к частоколу, перепрыгнул через него, упал поверх двух искалеченных тел, снова поднялся, и в золотом блеске огня бросился в большой зал.

Там, в своем кресле, сидел мертвый вождь, точно такой, каким его оставили мои грабители, с широко открытым ртом и неподвижными глазами, мрачно уставившимися в зал, с зажатым в пальцах золотым кубком вина и окровавленной ночной рубашкой, обернутой вокруг него, в то время как на его лице полосы боли и гнева подергивались с отвратительной насмешкой, когда дым завивался, а пламя поднималось над головой розовыми вихрями. Справа и слева был дикий беспорядок, перевернутые столы и разбросанные скамьи, разбитые кувшины и разбросанная еда, изогнутые мечи и расщепленные щиты, дорогие вещи, разорванные в клочья, и мертвецы, распростертые на лицах, и кровь, и грязь, и мусор; и над всем этим огонь гудел свою свирепую песнь, когда медленно поднимался по крыше и бросал вниз огромные горящие хлопья и угли. Но мне было наплевать на кровь и мусор; с сердцем, более горячим, чем пламя наверху, я промчался через пиршественный зал и, грубо оттолкнув нахмуренного короля, выбрался во внутренний двор и так достиг входа в башню.

Я промчался над красной дорожкой из пепла и голой рукой превратил прогоревшую дверь в алые руины, и стал подниматься по вьющимся дубовым ступеням, едва заметив, что они рассыпались в прах, когда я ступал на них; и вот я оказался на горящем парапете, и там на коленях, прислонившись к стене, казалось, спала белая девушка, чье прекрасное лицо преследовало меня на лесной тропе и светило надо мной десять лет бурь и битв.

Я опустился на одно колено и с любовью и нежным раскаянием, переполнявшими мое сердце, положил голову девушки себе на плечо, а ее руку взял в свою, и через минуту она издала громкий дрожащий вздох боли и страха, открыла глаза и посмотрела вверх. Клянусь Скаллой, это почти стоило промежутка боли, чтобы увидеть радостный свет удовольствия, который зажегся в них, когда они встретились с моими, почувствовать теплое пожатие ее руки и знать без слов, что ее сердце было единым с моим и наша верность не нарушена. Это был счастливый миг, но слишком короткий, потому что, когда я опустился на колени и произнес горячие слова любви, и привлек ее сладкую податливую фигуру к своей груди, и осыпал долгожданными поцелуями ее дорогое бледное лицо, я почувствовал, как дубовая платформа, на которой мы стояли, вздымается и дрожит, и, задыхаясь, я огляделся и увидел, что жестокое пламя прогрызло каждую балку на этой башне, и вся платформа, на которой мы стояли, потрескивала, пузырилась и висела на волоске, в то время как внизу, жаждущая ее падения, была ревущая, бурлящая воронка башни. «Гунна! — воскликнул я. — Моя Гунна! Есть только один способ, — смотри! смотри! Лестница исчезла, платформа раскачивается, а внизу, во дворе, камни. Гунна, жизнь моя! Обними меня — быстро! — вот так, и спрячь свое лицо поглубже в складках моей волчьей шкуры!», и когда она прижалась ко мне, я спрятал ее лицо в своем плаще и шагнул на узкий край потрескавшегося и неровного парапета как раз в тот момент, когда платформа превратилась в руины и с грохотом рухнула в желто-малиновый котел внизу.

В течение одного мрачного мгновения я балансировал на этой узкой, головокружительной полоске почерневшей стены с пламенем, ревущим позади, и темным водоворотом моря, грохочущим в тусклом ужасе в двухстах футах внизу, а затем, еще крепче прижимая свою сладкую ношу к груди и бормоча сквозь сжатые зубы: «Теперь в зеленый Бальдерсунд или Валгаллу!» храбро прыгнул в ночь.

* * *

Это все! Такова история Уллы-викинга, Уллы-отшельника. Лампа гаснет; чернила высохли.

Когда мои люди подобрали нас, девушка была мертва, как и свет и любовь Уллы. В течение трех дней мы возвращались через меланхоличные хребты и впадины черного северного моря, а затем похоронили ее здесь, под травянистым холмом, у белой кромки океана в Бальдерсунде. И печаль, тупая и постоянная, поселилась в моем сердце, и никто не утолял ее.

Наконец, спустя много лет, пришел один босой, с посохом в руках, из-за моря и прошептал утешение. Он излил новую веру в мое сердце и воду крещения на мою голову, и велел мне умереть и воскреснуть заново. И я взял его капюшон, научился читать и писать, и построил себе хижину у зеленого холма, который я любил, и старался покаянием и лишениями делать то, что мне было велено.

Но могу ли я забыть, могут ли острые ремни и злой огонь очистить горячий, свободный, любящий дух в моей крови? Временами он сбрасывает оковы сладкого упокоения, и тогда я — старый Улла Эрлингсон — выхожу в ночь, и пока бледный призрачный огонь играет на темной вершине холма, и черное море гремит в черной ночной дали, подхожу к дорогому куску дерна, и бросаюсь на него лицом, и рву свои белые волосы и бороду, и заглушаю дикие рыдания ветра и волн моим еще более диким рыданием!

МЕСТЬ ДАНГАРВАНА

ГЛАВА I

Джон Хакетт из Дангарвана совершил ошибку в тот солнечный день 1630 года, когда принес Маргарет О'Дрисколл в зеленый двор замка О'Дрисколл, откуда открывается вид на приятный ирландский городок Балтимор на южном побережье, известие о смерти ее возлюбленного. Как и многие другие хитрые мошенники, он допустил ошибку в самом начале черной игры, в которую играл, посеяв в ней зародыш разочарования, которое привело к его окончательному поражению, и подтолкнуло к составлению плана, задуманного жестоким и кровавым умом, и осуществленного впоследствии с безжалостной решимостью.

Сам Хакетт был угловатым мужчиной лет пятидесяти с узкой челюстью, чисто выбритым, морщинистым лицом; с орлиным носом, близко посаженными черными глазами, темными седеющими волосами, неровными прядями, падавшими на плечи, и, благодаря широкой черной шляпе, которую он всегда носил, его естественно бледное лицо казалось на много оттенков бледнее. Вдобавок к неуклюжести его внешности, в нем имелась какая-то тайна, порождавшая скрытность. На горных тропах он держался теневой стороны и шел или ехал на своем сером пони по короткой дороге так незаметно, что дети, игравшие среди ежевики, кричали и убегали, когда вблизи них появлялся черный всадник на безмолвном скакуне; горные овцы испуганно разбегались по пастбищам, когда Хакетт шел пешком, а в городе честные люди прекращали свою болтовню и отступали к своим дверям, когда, — они могли бы поклясться, совершенно бесшумно, — без улыбки или взгляда, брошенного направо или налево, в плотно обхватывающем тело длинном свободном плаще, со сверкающими на бледном худом лице проницательными, жесткими глазами, мрачный человек из Дангарвана выходил из тени и, угрюмый, шел по улице, всегда тайный и непроницаемый.

Кельтская природа уступила этой мрачной сдержанности. То, что он был суров и жаден, они знали, заплатив за это знание горькую цену, и их страх умножал их мрачные фантазии. Он бывал за границей, он знал странные языки и, как считалось, ужасные искусства. Он торговал с маврами в те времена, когда щеки христианского мира бледнели при одном упоминании этого имени, и время от времени говорили, что он писал длинные послания неизвестного характера, и далеко в море, куда он отправился, черт возьми, чтобы порыбачить, он встречал бродячие суда южан и долго совещался с их капитанами.

Много мрачных историй было рассказано шепотом у вечерних костров, в которых звучало имя Хакетта. То кто-нибудь рассказывал, как много лет назад сильный Джон Крум издевался над Хакеттом на улицах; плевал в его сторону и высмеивал, — что, Господи, он вполне заслужил, — а затем, понизив голос, пока все слушающие не склонялись над мерцанием красного торфа, чтобы услышать продолжение, рассказчик шептал, как тот же Джон Крум был найден два дня спустя в торфяной яме, мертвый, сраженный в спину; «и в зияющей ране точно такой же нож, какие делает и продает старый Морт из Дангарвана, и какой Хакетт всегда носил с собой». Другой поклялся бы, что причиной удач Хакетта были дьяволы, всегда бросавшие кости в его пользу! Разве не помнили все старого Майка Рэнстеда — как у него были самые ладные лодки в заливе, и самые длинные сети, и лучшая упряжка лошадей, и самые крепкие сыновья, и самая красивая жена? И разве они не помнили, как он поквитался за обиду с Хакеттом, выпоров его однажды в таверне? О да, рассказчик это помнил. А затем он, отхлебнув из широкой коричневой кружки и, казалось, совершенно забыв обо всем, кроме доброго эля внутри нее, спрашивал, помнят ли они, как корабли Морта затонули после этого; как его сети, порванные штормом, унесло течением; как его лошадей утащило в море; как его жена заболела и умерла, а двое его сыновей погибли, сражаясь во Фландрии? А женщины в укромном уголке качали головами над прялкой и ткацким станком и говорили, что скромные служанки сбежали из дома, стоило Хакетту ступить за порог; шепотом говорили о том, что его тень принесла беду многим очагам и домашним хозяйствам; шепотом и со вздохом вспоминали, как умерла бедная Кэтлин Ардторниш, и прекрасная, тщеславная Дженни Капард, и гордая, обманутая Маргарет Керван.

Рассказы распространялись, дополняясь странными подробностями по мере того, как передавались из уст в уста; мало заботясь о том, считают его хорошим или плохим, страшный фактор правил железной рукой, в то время как покорная ненависть тех, кого он не щадил в их бедности, тлела под поверхностью их угрюмой беспомощности. И вот однажды, когда злые языки уже много месяцев не могли рассказать ничего нового, сплетники снова заговорили, поскольку стало известно, что Хакетт возжелал Маргарет О'Дрисколл, дочь мелкого тана, чья разрушенная крепость смотрела на городок со скалистого холма. Она была милой и обаятельной девушкой, румяной, белой и подвижной, с походкой легкой и упругой, как зеленый дерн на склонах холмов, и добрыми, яркими ирландскими глазами, склонными таять от жалости или вспыхивать от оскорбления или пренебрежения духом ее древнего, но пришедшего в упадок рода, с губами розовыми и гибкими, и богатством мягких, темных волос, и кожей белее пены в мельничном ручье; и, чтобы поддержать ее привлекательность, сердце, такое же нежное, храброе и верное, как всегда, билось под охватывавшей ее грудь крест-накрест шалью.

И неужели этот сладкий дикий ирландский цветок должен был достаться черному Хакетту? С трепетом, похожим на ужас, горожане услышали, что какая-то девушка удостоилась его злого внимания, и они смотрели и ждали, — женщины с острой мстительностью отмечали каждое его движение, а мужчины хмурились с угла улицы и из окна таверны на Дангарвана, который, честно или нечестно, хотел лишить тана его дочери, а город — его милейшей девушки. Более мудрый человек, чем Хакетт, увидел бы, насколько глубока ненависть к нему, и спрятал бы железную руку тирании в бархатной перчатке. Но тираны редко бывают проницательны, и Хакетт получал мрачное удовольствие от хмурых взглядов. Он улыбался своей кислой, кривой улыбкой, замечая, как сильно люди ненавидели его, и настаивал на своем, пока однажды не решил, что время пришло, а затем смело поставил вопрос перед самим О'Дрисколлом со всем своим хитрым словоблудием. Но этот громоздкий ирландский тан со многими предками и небольшим владением даже не захотел его выслушать — он рассмеялся в морщинистое лицо Хакетта и сказал ему, что этого не должно случиться. Он и слышать об этом не хотел, хотя Хакетт давал половину своих владений в приданое — против этого было двадцать веских причин, каждая из которых была окончательной, и наименьшей из них была та, что девушка по собственному желанию выбрала молодого Джона О'Хара из Бэндона год назад!

Тогда, в ярости, Хакетт поклялся, что не примет отказа, и что в тот же день, через двенадцать месяцев, он снова придет за девушкой, и она должна будет последовать за ним, волей-неволей, после чего в бешенстве ускакал за холмы, так что балтиморские сплетники, которые узнали все это через час после случившегося, с надеждой подумали, — они наконец-то избавились от него.

Но через пару дней он снова приехал верхом, возможно, немного более желтый лицом, немного более суровый из-за тонких, плотно сжатых губ, но в остальном — в хорошем настроении, и помирился с леди и ее отцом, пожал руку молодому О'Харе, а затем, спустя месяц — чудо следовало за чудом! — стало известно, что счастливый любовник Маргарет отправляется в путешествие на юг с богатыми товарами, и именно Хакетт должен был снарядить и подготовить О'Хару к этому путешествию, которое должно было позволить ему по возвращении претендовать на руку прекрасной ирландской девушки. Он встретил этого счастливого юношу в галантном стиле и проявил по отношению к нему нечто настолько похожее на щедрость, что в последующие месяцы среди горожан начали появляться проблески доброжелательности к их фактору; и некоторые говорили, что, если О'Хара благополучно вернется домой, а Хакетт останется в своем нынешнем настроении — значит, он был лучшим человеком, чем они думали о нем. Но другие все еще качали головами и, бормоча что-то о волке и ягнятах, мрачно ждали.

А затем, когда прошло полгода, однажды днем Хакетт проехал по мощеной деревенской улице с белыми стенами и высокими соломенными крышами, где ласточки строили свои гнезда среди остроконечных фасадов, направляясь в крепость О'Дрисколла, и там, — хитрое лицо предателя было искажено фальшивым горем, — сказал ему и бледной девушке с разбитым сердцем рядом с ним, что в Дангарван пришли новости, рассказывающие, как корабль О'Хары был захвачен три месяца назад мавританскими пиратами, ограблен и сожжен, и все, кто были на борту, — за исключением одного человека, который сбежал и принес эту весть — были убиты, или, что было почти то же самое, стали пленниками мусульман.

Горькая весть снова разожгла гнев и ненависть людей к этому тощему поставщику печалей, и Балтимор, с острым подозрением, что Хакетт знал об этом деле больше, чем хотел показать, снова хмурился, слыша стук копыт его лошади на своих улицах, и проклинал его черную тень. Но это мало что значило для него. Фактор видел ненависть мужчин и женщин и смеялся над этим в своей невеселой манере, и его маленькие глазки сияли тайным удовольствием, с которым он занимался ростовщичеством или вымогательством, и, пока мучил и запугивал, он возобновил свое ухаживание за поникшей, плачущей Маргарет О'Дрисколл, сначала коварно, затем, когда думал, что преуспел, более смело, и не обращая внимания на открытую неприязнь девушки, — отвращение, усугубленное воспоминанием о том, что именно он послал ее возлюбленного в его роковое путешествие и принес ей печальную весть, — старался все время быть поблизости нее, серое воплощение ее горя, и следовал за ней по пятам, и пытался осушить ее слезы своим ненавистным утешением. Так все созрело для окончательной катастрофы.

Несколько недель спустя, однажды утром, внизу, на поросшем травой дворе замка О'Дрисколла, окруженном неровной бахромой осыпающихся каменных стен, перед главной башней, собралась бурлящая толпа крестьян и рыбаков, большинство из которых были с непокрытыми головами и босыми ногами; все сердито кричали на родном языке и с ненавистью указывали пальцами на одного человека, который стоял в центре грубого круга, скрестив руки на груди, опустив голову, со сверкающими серыми глазами, и зубами, обнаженными в злобном рычании, как у тощей собаки, которую рыжие горные волки загнали между скал.

Это был Хакетт, а напротив него стояли двое или трое мужчин в лучшей одежде, чем остальные, но, как и они, голубоглазые и с грубыми волосами; в то время как позади них, опять же, в тени башни, где сквозь щель в осыпающейся крепостной стене виднелось пятно сапфирового моря, а ряды желтых цветов на стенах приветствовали своими золотыми головками солнечный свет, там стояла Маргарет О'Дрисколл, плача на плече старой женщины, которая тщетно пыталась вытереть горячие, порывистые слезы, продолжавшие литься из глаз ирландской девушки.

Вскоре гневный Вавилон на минуту утих, а затем Брайан Борджил, племянник отсутствующего О'Дрисколла, повернулся, покраснев и нахмурившись, от стоявшего перед ним, к шумной, пестрой толпе и спросил одного крепкого керна: «Ты, Шон, что сейчас делал Черный Хакетт?» и Шон, выступив вперед, горячо, на беглом гэльском языке, с яростными, драматическими жестами и указывая на виновного пальцем, рассказал, как он и другой, когда они добывали торф на болоте, то видели, как мужчина тайно следовал за прекрасной Маргарет через березы к колодцу в долине, и как некоторое время спустя они услышали ее крик о помощи и, бросив свои лопаты, поспешили ей на помощь, и встретили ее, «бегущую, как загнанная косуля, с волосами, как струи, с пылающим лицом, в порванном платье, а через минуту — бегущего по ее следам, — черного Хакетт из Дангарвана; и как они догадались о причине и набросились на него, после чего он вытащил пистолет и выстрелил Когану из Ратсулла в плечо», и здесь несчастный Коган издал крик, вызванный воспоминаниями о боли и гневе, и все сочувствующие люди вокруг него кричали в унисон, кричали и махали руками, и за шумом можно было услышать, как их долго скрывавшийся гнев вырывается в яростных проклятиях. «К черту его! — крикнул кто-то. — Разве наши девушки шлюхи, чтобы он их преследовал, а наши мужчины — собаки, которых он может пинать?» — «И это не первый раз, когда он навлекает на нас позор, — кричал пронзительный женский голос среди толпы, — кто осмелится пройти ночью мимо пруда, где утопилась Маргарет Керван, кто не вздрогнет и не нахмурится, услышав о Дженни Капард и черноволосой дочери Ардторниша?»

— Кто ударил молодого Майкла в спину в Дюнкерроне? — крикнул еще кто-то.

— Зверь! Злодей! Предатель! — кричали возбужденные крестьяне. — Повесьте его, Брайан! Сбросьте его с башни! Это он облагает нас налогом и грабит нас! Это он ворует зерно у вдов, занимается ростовщичеством и крадет прибыль бедных рыбаков! Это он подстерегает служанок по углам! Это его черная тень на белой стене дома — горе летом и печаль зимой! Убейте его, мастер! Убейте его, сильный сын Мегиллы!

И вот яростные и жалобные показания этих грубых свидетелей в грубом суде поднялись бурной волной до вершин серых стен.

Затем судья заговорил, и его врожденный гнев слегка сдерживался чувством феодального достоинства.

— Пес! Разве недостаточно того, что ты наполняешь свои денежные мешки с трудом заработанными пенсами людей моего родственника? Разве недостаточно того, что ты презираешь их, стоящих с шапками в руках, как рабы, которым ты являешься, как господин? Разве недостаточно того, что ты обуза для нашего скота весной, бедствие для нашего флота зимой и проклятие для наших улиц? Неужели ты еще станешь позором и печалью для наших очагов? Смотри! — И, схватив несчастного фактора, когда последние резервы его феодального достоинства иссякли, разъяренный молодой ирландец потащил его сквозь воющую толпу к неровному краю зубчатой стены. — Посмотри вон на ту красную полосу ржавого железа, торчащую из стены, — воскликнул он. — Именно на ней мой дед повесил Хью Макдермота за половину твоих преступлений, а его отец, в свою очередь, повесил Броуэлла Храброго и двадцать других. О'Мур из Локки висел там десять месяцев, и когда вороны наверху покончили с ним, его сбросили вниз, чтобы отдать его кости собакам. Скажите, люди! — воскликнул Борджил, схватив сопротивляющегося фактора одной сильной рукой и подняв другую, с раскрытой ладонью, к небесам, — скажите, полна ли мера горечи — созрел ли черный урожай? Достаточно ли вздыхали наши девы и плакали наши вдовы, скажите! Должны ли мы сделать то, что никто другой не сделает за нас, и узнать, выдержит ли этот брус еще один груз? Говорите, говорите!

И сначала тихо, как женский плач, затем сильнее, как ветер, дующий по пустынной земле, а потом одним диким воплем ненависти и гнева — был вынесен приговор пострадавшими людьми, и Хакетт из Дангарвана был обречен.

Все пришло в яростное возбуждение на поросшем травой, мощеном дворе, и пока женщины держались позади, а около полудюжины мальчишек радостно бежали, размахивая шапками, вниз по холму, чтобы сообщить испуганной деревне, что великий фактор должен быть повешен, мужчины столпились у древних зубчатых стен и делали свои скудные приготовления. Они нашли веревку в сараях — красную, новенькую, купленную для сети, чтобы ловить сельдь, такую круглую и гибкую, какую только можно пожелать, и — потому что в каждой толпе всегда есть один умелец — из бурлящей массы выскочил маленький Хагги Кривоногий, и в мгновение ока, как будто всю жизнь только этим и занимался, взял конец веревки и сделал петлю длиной в два фута, и сделал три оборота вокруг, и пропустил конец через витки внутри, и затянул ее, и поставил ногу на веревку, и тянул, и тянул снова, пока, наконец, не продемонстрировал гордо милую и аккуратную петлю, какая когда-либо успокаивала слабое трепетание злого сердца. Затем Хагги проскользнул через обшарпанную стену и в мертвой тишине, когда все смотрели на него, спустился по горгулье и рушащемуся настилу туда, где этот древний символ грубой справедливости выступал из древней каменной кладки, выполз по прогнившей железной балке, и, аккуратно измерив расстояние, закрепил веревку парой крепких узлов, затем, повернувшись, вернулся с петлей в зубах к зубчатым стенам внутреннего двора, к нетерпеливо ожидавшим возмездия людям.

Они потащили несчастного фактора к уступу, ужасно крича и завывая, заглушая его крики о пощаде и безумные бредни о скором возмездии, которое неминуемо последует, яростными криками давно копившегося гнева, и, толкаясь и таща, они подвели его к стене, которая, в странной насмешке над разыгравшейся ужасной сценой мести, была увешана желтыми и малиновыми цветами лета, и обрамляла сладкую картину моря и неба за ней. Там Хакетт сражался как бешеный, пока вся его одежда не превратилась в ленты, сражался с ужасными ругательствами и богохульствами, пока съежившиеся женщины не спрятали головы под платками и не забились в углы. Не было времени связывать их жертву — это была жестокая работа, которую ничто не извиняло, кроме того, что они так сильно страдали прежде. Они одолели его численным превосходством, накинули петлю ему на шею и с яростным презрительным воплем наконец подняли его на плечи и понесли, сопротивлявшегося, к ближайшей щели.

Затем вскочила Маргарет О'Дрисколл и с криком ужаса и раскаяния бросилась к своему родственнику: «О, кузен! — воскликнула она, — это ужасно… ужасно вот так! Позволь ему жить, позволь мне просить за него; меня, кто больше всех пострадала, из милосердия имею больше всего прав; смотри, как он напрягается и протягивает к тебе руки, и складывает их вместе, и умоляет — о, кузен, он больше никого не обидит — ради меня!» и вдруг, с криком ужаса, она уронила свое белое лицо на плечо своего родственника и заткнула уши.

Пока она говорила, двое сильных парней подняли Хакетта, и, когда последние слова нежной мольбы слетели с ее губ, они покачнулись, а затем вместе, одним ужасным движением, швырнули злодея! Он полетел — вращаясь от этого сильного броска, под пристальными взглядами сотни суровых, мстительных лиц, выстроившихся вдоль крепостных стен — снова и снова — то головой вверх, то пятками, в жалких развевающихся лохмотьях, раздался дикий вопль, резко пронизавший воздух сквозь растерянный крик зрителей; а потом раздался ужасный глухой удар, и веревка рывком натянулась. Конечно, конечно, Хакетту из Дангарвана теперь пришел конец!

Над зубчатыми стенами теснились нетерпеливые головы; маленькие мальчишки с непокрытой головой карабкались среди цветов на стене; бледные женщины нерешительно смотрели, чтобы увидеть, как качается Черный Хакетт; а затем, когда звук этого тошнотворного глухого удара затих, из пересохших глоток напряженных палачей, когда они посмотрели в ров внизу, вырвался яростный крик, и они дико жестикулировали, размахивали руками и забегали туда-сюда. Хакетту из Дангарвана улыбнулась удача.

Хакетт сбежал! Веревка попала ему под руку в этих безумных поворотах, и, с отчаянным усилием, когда он падал, он каким-то образом зажал ее в зубах, и когда она затянулась рывком, гнилой раствор наверху поддался этому отчаянному напряжению; брус, на котором висело множество отъявленных злодеев, поддался; поддались скобы и камень, и в облаке щебня, пыли и раствора, в лавине зеленых и серых лишайников и разрушающейся кладки, — виселица вместе с висельником, — все рухнуло в ежевику оврага внизу.

Это был отвесный крутой глубокий обрыв в тридцать футов или более, и поначалу люди, нетерпеливо склонившиеся над прогнившим парапетом, надеялись, что, если их жертва избежала повешения, все же само падение убило ее. Они нетерпеливо наклонились, уставившись широко открытыми глазами в зеленые заросли шиповника и папоротника внизу. Был ли он жив? Был ли он мертв? Они едва могли сформулировать вопрос яростным шепотом друг другу, прежде чем через минуту кусты ежевики зашуршали и раздвинулись, и из них поднялась дикая голова и оборванные плечи, а в следующую секунду ужасное пепельное от боли и ужаса лицо было обращено в ошеломленном замешательстве к тем, кто смотрел сверху, и Хакетт из Дангарвана смотрел на них тупым, пустым взглядом, в то время как кровь и пот стекали со лба тонкими струйками, и муки предсмертного страха сотрясали его, точно лихорадка.

С той стороны не было ворот — только длинный изгиб крутой серой стены, и поэтому в течение минуты судьи и осужденный пристально смотрели друг на друга, а затем — яростная ирландская кровь вскипела — в ушах преследуемого человека раздался крик кого-то, бегущего из задней части замка, чтобы схватить его. С хриплым криком Хакетт, пошатываясь, поднялся на ноги, сорвал оборванные нити петли со своей распухшей шеи и, бросив ее вниз, вскарабкался по склону рва. В сотне ярдов от него стоял его серый ирландский пони, там, где он его оставил, под прикрытием куста боярышника, без всяких мыслей в своем спокойном уме о человеческой ненависти и страстях, а из-за дальнего угла крепости бежали люди, с обнаженными ножами в руках, и их лохматые рыжие волосы развевались на ветру.

Повсюду вокруг несчастный видел зеленые холмы в лучах послеполуденного солнца, и там был пони, который мог бы унести его к ним, подальше от клыков этой проклятой стаи волков; но он ослаб, у него кружилась голова и болело тело, он шатался и качался, сделав первые несколько шагов, как корабль в бушующем море, и те, кто, затаив дыхание, наблюдал из замка, думали, что он не сможет убежать. По усыпанной цветами траве брел, шатаясь, несчастный фактор; одна его рука была вытянута перед ним к белому терпеливому животному, а другая сжимала горящее горло, а позади него, в пятидесяти шагах, делая три, пока он делал один, мчались преследователи. Еще мгновение, и он схватил испуганного пони за гриву, когда первые из мстителей были не более чем в двадцати ярдах.

Затем те, кто наблюдал из-за стены, сказали, что Хакетт попытался добраться до своего зверя — и потерпел неудачу. Они увидели, как самый быстроногий бегун позади провел пальцами по белому лезвию своего ножа, как будто он уже стирал с него красную кровь; но тут вдруг Хакетт собрал последние силы для одного рывка — и в следующий момент белый пони галопом помчался по вересковой пустоши!

Хакетт — почти ничком — лежал на его спине, когда острый ирландский клинок метнулся за ним, не причинив вреда, сверкнув на летнем солнце. Он скакал галопом по направлению к холмам, и когда достиг вершины первого, погоня уже остановилась, и серый город, потерянный для него навсегда, лежал, греясь внизу в зеленых объятиях холмов; он немного пришел в себя и, оглядываясь назад, разразился яростными, бессвязными, брызжущими яростью и стыдом словами, угрожая сжатым кулаком мирной деревне с белыми фасадами, серой соломой и квадратными красными дымоходами, из которых уже показался синий вечерний дым и тянулся тонкой завесой над болотами.

— Будь проклят, Балтимор! Будь проклят! Будь прокляты твои фундаменты и коньки твоих крыш! Будь прокляты твои тротуары и камни очага! Будь прокляты твои стены и крыши! Черная смерть ходит по твоим улицам, и беда да пребудет с тобой! Горькое, горькое проклятие да будет висеть над тобой за сегодняшнее предательство!

И вот, растратив всю свою злость на дикие ругательства, он вскоре выдохся и, повернув еще раз, поехал на север по унылой, немощеной прибрежной дороге, с ее бесплодными торфяными мхами с одной стороны, и длинным печальным песчаным берегом и полосами морских волн с другой, угрюмый, ибо каждый шаг его пони был для него мучительным. Его избитые конечности были покрыты множеством синяков, его черный плащ развевался на ветру, и его длинные, худые руки, время от времени вздымались, когда нарастали гнев и боль. Иногда он останавливался и грозил кулаком синему туману над деревней и выкрикивал такие горькие проклятия, что ржанки, обосновавшиеся на ночь на травянистых холмах, стаями поднимались на фоне шафранового закатного неба, кружась над головой с жалобными криками, а затем он снова устремлялся вперед, низко опустив голову, и слепая ярость, безудержная злоба и уязвленная гордость скрежетали в его сердце.

В течение часа он ехал так, пока, наконец, когда бледные звезды одна за другой не показались в вечернем небе, он внезапно яростно ударил кулаком одной руки по ладони другой и, злобно оглядевшись, рассмеялся гортанным злым смехом, который вскоре превратился в дьявольское веселье; это был сухой, жестокий раскат черного смеха, который исказил его худое лицо морщинами, и сотряс его бока, и повис в складках тусклых занавесей ночи, и возвращался из ложбин холмов насмешливым эхом, звучавшим для его разгоряченного духа как мрачное одобрение из глоток тьмы. У Хакетта из Дангарвана мелькнула идея, — ужасная фантазия, полная запаха дыма и свежей крови, полная предсмертных криков, — злая мысль, столь же благодатная для его горячей жажды мести, как чашка чистой родниковой воды усталому запыленному посланнику; он усмехнулся, когда это предстало перед ним, и усталость и жестокость на его лице сменились ликованием. Он больше не разглагольствовал и не кипел от ярости, но хлопал руками по шее своего серого пони и, время от времени вздрагивая от боли или веселья, ехал уверенно, пока наконец не преодолел последний из низких торфяных холмов и не спустился с наступлением ночи в маленькую прибрежную деревушку, где и остановился.

Два часа спустя, грязный, голодный, с перевязанным мокрым полотном горлом и глиняным кувшином эля у локтя, Хакетт писал длинное письмо на арабском языке, которое, когда оно было закончено, подписал и запечатал с особой тщательностью, адресовав конверт, перевязанный шелком, и написав на нем имя, от которого Западный христианский мир содрогался даже во сне.

ГЛАВА II

Был теплый тихий июньский вечер, всего двенадцать месяцев спустя, и Балтимор, избавленный от своего инкуба, стал богатым и счастливым. Такого хорошего сезона не было уже много лет; сельдевые сети блестели серебром каждый раз, когда их вынимали, желтый урожай осени оказался более тяжелым и спелым, чем предыдущие двадцать жатв, зеленая луговая трава была скошена три раза, каждый раз по колено; коричневые штабеля зимнего торфа — теперь Хакетт из Дангарвана был в отъезде — высились на холмах! Балтимор был богат. Балтимор продал свою рыбу, зерно и коров, заново покрыл свои дома густым золотым тростником, выкрасил пороги в синий цвет и купил более длинные, красные сети; большие броши снова засверкали на плечах миловидных жен и девушек, и деревянные башмачки малышей радостно стучали по булыжникам улиц. По их словам, в тот год в Балтимор прилетело больше ласточек, чем в любой другой, и белый аист — верный предвестник счастья — обосновался на вершине на рыночной площади!

Никогда еще не было такого веселого городка, как тот, что сгрудился вокруг скалистого холма О'Дрисколлов в тот приятный летний вечер. Сильный, сладкий прилив счастья накрыл берега, и каждый домашний очаг ощутил его радостное прикосновение. Конечно, было чудесно и грустно видеть, как много может изменить отъезд одного человека в любое другое место; но так оно и было, и Балтимор, богатый любовью и довольством, в мире со всем человечеством, погрузился в розовые мечты о прекрасном завтра и уснул. Бледно-розовые сумерки на воде гавани стали фиолетовыми и погасли; заросли орешника и болотистые луга снова исчезли в тени холмов; слабые, тонкие нити летнего тумана, такие же легкие, как вуаль леди, тусклой процессией спускались с мхов, сопровождаемые мягкой музыкой кружащегося вечернего воздуха, и глубоким, сонным ароматом спящих луговых цветов; и огромная ткань непостижимого неба над головой в настоящее время была усыпана тысячью сверкающих планет. Внизу один за другим в Балтиморе гасли огни, пока не осталась только та лампа, перед которой сидела бледная Маргарет О'Дрисколл и вздыхала по своему умершему возлюбленному, а затем вскоре и эта тоже погасла. Голова жены покоилась на руке мужа, младенец — на груди матери; собаки дремали в тени внизу, а ласточки молчали в своих гнездах наверху. Все яснее и яснее выгорали эти яркие шафрановые звезды, и среди них то и дело мелькали бархатные летучие мыши, и, кроме крика цапли, обращенного к своей подруге на далеком озере, и мычания довольного скота, по колено утопающего в тенистом тимьяне и петрушке, ни один звук не нарушал аркадную тишину того летнего вечера.

Балтимор спал!

Было около двух часов ночи, и желтое сияние луны окутывало бледным призрачным светом вересковые пустоши, каменные стены и крыши коттеджей; ветер дул с воды; поднимающийся прилив лепетал среди зеленых столбов пристани; и первый кроншнеп утра взывал к Агадауну — тогда — как раз в тот час, когда сон был самым глубоким, две бледные фигуры, две призрачные тени паруса, мачты и длинные тощие корпуса, крадучись приближались к Балтимору вверх по ручью из открытого моря. Несчастный, спящий Балтимор! Они пробирались, крадучись и бесшумно, мимо соленых болот, ручьев и равнин, обретая форму и очертания, когда выскальзывали из темноты, — суда, каких никогда раньше не было в Балтиморе, с длинными латинскими реями и хвостом на высокой корме, с низкими бортами, окрашенными в зеленый и белый цвета; и каждый нес, влажный и вялый от ночной росы, символ жестокости и грабежей — флаг алжирского красного полумесяца.

Белый болотный воздух окутывал их, расступался перед их носами и кружился, и кружился вправо и влево в последних лучах желтого летнего лунного света; и густая, соленая трава вздыхала и дрожала, когда они скользили мимо, и длинные весла тихо и медленно опускались в черную воду; и вот, наконец, из ночи, тумана и лунного света эти два призрака приблизились к городу, и под тенью его домов, в полукилометре от его пустынной рыночной площади, они вскоре бросили сходни на наклонный берег.

Затем, в то время как латинские реи мягко терлись о мачты, а вода в гавани кружилась и играла под их высокой кормой, ряды весел были втянуты, и из люков в безмолвии выбралась толпа смуглых мужчин в тюрбанах, в мягких тапочках и со смуглыми телами, обнаженными до пояса, держа в руках смертоносные орудия из кузниц Аль-Араиша, и Мелиллаха, и Коссура, и блестящие обоюдоострые кинжалы с наковален Малаги; бесшумные, как смерть, они поднимались и карабкались по наклонным фальшбортам галер. Среди них пронесся шепот, и со своего места у руля — самого подходящего для проводника для такой толпы — вышла мрачная фигура в длинном черном плаще и широкополой шляпе, и когда первая доска была сброшена, он легко прыгнул на нее и, сбежав вниз, первый ступил на пустую набережную Балтимора. Когда он остановился там в лунном свете, проникавшем между двумя крышами домов, то страшно усмехнулся, и на мгновение стало видно хитрое лицо, сияющее гордостью и жаждой мести, Хакетта из Дангарвана, угнетателя, разрушителя, пришедшего сегодня ночью, чтобы уладить некоторые старые обиды, и, хотя он этого не знал, по странной случайности возместить ущерб, той, кому из всех остальных он причинил больше всего зла.

Позади него пираты высыпали с кораблей в тишине, которая делала всю сцену похожей на какую-то ужасную жуткую пантомиму, прыгая с бортов группами и соскальзывая с каждой опоры и веревки, пока их не оказалось двести числом в тени стен, вооруженных до зубов — самая свирепая и отчаянная команда головорезов, когда-либо высаживавшихся на христианский берег. В течение минуты или двух, пока все не было готово, Хакетт метался среди них, убеждая и советуя; затем, пока их начальники в желтых тапочках скользили здесь и там, разделяя мусульманских разбойников на отряды и раздувая тлеющие факелы, он выбрал пару убийц и, сопровождаемый ими, быстро и тихо направился по спящей улице, которая вела от рыночной площади, и все еще держась в тени, поворачивая и петляя по переулкам — никто не знал их лучше — направляясь к дому О'Дрисколла.

В темном свете звезд летнего утра еще не слышно ни звука — никто не подозревает о жестоких грабителях, прячущихся под широкими карнизами коттеджей, ожидая сигнального выстрела, чтобы начать свое дикое пиршество крови и грабежа, — а Хакетт незаметно крадется по извилистой тропинке к дому ирландского вождя и, сопровождаемый негодяями, пересекает с дикой усмешкой боли и стыда зеленый двор, на котором дикое правосудие осудило его, и, минуя двери одну за другой, через минуту оказывается в комнате Маргарет.

Бледный утренний свет проникает сквозь решетки, наполняя комнату слабым, мягким сиянием, и в этом свете Хакетт подходит к девичьей кровати и отдергивает белую занавеску. Там лежит прекрасная ирландская девушка, которую он лишил жизни и возлюбленного, крепко спящая в своей миловидной домотканой ночной рубашке; ее черные волосы разметались по белым подушкам, ее светлое бледное лицо покоится на ее руке, и на ее длинных ресницах он видит, приблизив свое лицо к ее, две блестящие слезы. С минуту Хакетт смотрит на нее с торжеством и любовью в глазах, затем, точно волк, требующий своей добычи, кладет тяжелую руку ей на плечо, и когда она вздрагивает, просыпается и дико озирается, он наклоняется и смеется.

— Хо! хо! Милая! Ты думала, что я более забывчив, чем я есть на самом деле! Но, видишь ли, я пришел заявить о своих правах с этими добрыми джентльменами, моими шаферами — теперь ничто на свете теперь не разделяет нас, моя красавица. Далеко на Юге я построил для тебя дом. Едва настанет день, мы полетим туда. Простим и забудем старые счеты, и насытимся любовью и играми.

И так говорил он до тех пор, пока Маргарет не вскочила с яростным усилием, не прижала пальцы к глазам, не заломила руки и не воскликнула:

— О Матерь Христова! Это какой-то ночной кошмар — какое-то ужасное безумие? Ради любви ко всем святым, скажи, кто ты, такой мрачный и ужасный, стоящий рядом со мной! О! Я сошла с ума! Помоги, Кэтлин! Помоги, Рона! Или я умру!

И несчастная девушка яростно пыталась стряхнуть с себя эти длинные худые пальцы.

Но Хакетт удержал ее.

— Ах, милая! Успокойся, успокойся, баньши, — мой корабль стоит у причала, и, если ты будешь нежной и сговорчивой, я буду добр с тобой. Если ты пойдешь со мной…

— Никогда! Никогда! — закричала Маргарет, наполовину потеряв рассудок от стыда и ужаса. — Если ты действительно тот, кем кажешься, а не какой-то отвратительный темный ночной кошмар, я плюю на тебя, смеюсь над тобой и ненавижу тебя! Помогите! Отец! Помогите! — кричала девушка, и лишь башня эхом отзывалась ей.

Хакетт знал, что времени на разговоры было мало, и, поклявшись злой клятвой, что ни одна девушка еще дважды не говорила ему «нет», подал знак, после чего его головорезы схватили девушку, вытащили ее из кровати, и пока один, подняв ее, в разорванном белом ночном белье, вскинул на плечо и вынес, другой опустил тлеющий факел, поджег сначала кровать, затем полог, поджег летнюю сухую солому снаружи и отступил как раз в тот момент, когда О'Дрисколл с мечом в руке спешил из своей спальни.

Вниз по каменистому склону рабы потащили несчастную девушку, и едва они оказались на улицах внизу, как раздался резкий в неподвижном утреннем воздухе звук выстрела из пистолета, и сразу же — это было похоже на то, как если бы кто-то услышал первый голодный вой волков в темных зарослях вокруг него — послышался в четырех кварталах городка свирепый дикий вопль «Аллах! Аллах!», топот ног в тапочках, лай одной или двух испуганных собак и гортанный смех грабителей, вырвавшихся на свободу. Еще минута, и странный лихорадочный румянец поднялся на фоне темного неба над головой, как будто ад разверзся в дюжине мест, и Хакетт знал, что факелы зажигали солому и дерево, давая свет для жестокой оргии, которая только начиналась.

Он видел и знал, что нельзя терять времени. Ему нужно было заплатить кое-какие личные долги, одна мысль о которых заставляла его облизывать поджатые губы, скрипеть зубами и вытаскивать из ножен острый мавританский клинок, спрятанный за поясом. Поэтому, поспешно приказав рабам отнести упавшую в обморок девушку на корабль и проследить, чтобы она была в безопасности, он свернул в переулки и исчез среди теней, порожденных странным новым красным светом.

К этому времени ад действительно разверзся, и спящий Балтимор проснулся, чтобы обнаружить себя в огне; его улицы наполнились дикими ордами жестоких грабителей, которым не было дела ни до людей, ни до богов, которые не знали ни слова из языка, на котором стыд и страдание молили о пощаде, и получали адское удовольствие от кровавых сцен пыток и разорения, которые они несли.

Не было никакой надежды, никакого шанса сопротивляться нападению, столь внезапному, столь смертоносному и столь неожиданному. Джон Френкель, кожевник, услышал, как кто-то постучал в его дверь как раз перед тем, как вспыхнуло пламя, и когда сбежал вниз и открыл ее, его голова была расколота до подбородка одним ударом ятагана. Старого Симеона за белую бороду стащили с кровати и сломали ему шею о кухонную скамью. Макленнер — и О'Каллиш — оба сильные мужчины — были зарезаны до того, как наполовину проснулись, а их кричащих жен вытащили голыми на улицу, связали по рукам и ногам и бросили на булыжниках, чтобы прийти за ними потом. О'Дрисколл и все его домочадцы погибли после двадцати минут ожесточенного боя. На лугах и внизу у гавани, спящие и бодрствующие, просящие о пощаде или сопротивляющиеся, были убиты одинаково.

Мусульмане перебегали с улицы на улицу, крича: «Аллах! Аллах!» — и вонзали свои факелы в низкие соломенные крыши, когда проходили, убивая и разрушая, ломая двери и окна, выбрасывая из домов вещи, коробки и мешки с припасами и безделушки; грабя и крича, в то время как крики женщин и вопли детей, а также гул и треск распространяющегося пламени взлетали к небесам с огромным столбом серого дыма и малинового света. И по мере того, как дикий шум и грохот нарастали и распространялись, а гортанные крики грабителей трепетали в тусклом вихре дыма и тьмы, ярость огня нарастала с каждым мгновением. Улицы были полны женщин, которые бегали туда-сюда по лужам крови родственников; маленьких детей, которые рыдали и умирали на ятаганах темнолицых мясников; сильных мужчин, которые сражались и падали; странных, прерывистых сцен жестокости и грабежа, становившихся на мгновение видимыми, а затем уступавшими место другим, которые, в свою очередь, проступали и исчезали между складками тусклой, с золотыми прожилками завесы дыма.

По улицам носились мусульмане, подобные разъяренным фуриям, убивая безоружных и грабя. И все же даже в тот ужасный час — доблестная ирландская кровь храбро проявлялась то здесь, то там. Много благородных поступков было совершено в ту ночь, и много доблестных поступков бесполезной доблести было погребено под белым пеплом города, когда наступило утро. Патрик Бернсон удерживал свой коттедж в течение часа той ужасной ночи и благополучно сохранил свою прекрасную молодую жену и своих детей; но, когда ужасный час закончился, горящая крыша обрушилась, и все четверо погибли. Длинноногий Эндрю Керн, бедный бродяга с берега, чье сердце считалось таким же пустым, как и его желтая голова, оторвался от погони и почти выбрался на безопасные, свободные пустоши за самыми дальними домами, когда услышал, как в городе заплакала маленькая девочка, и вернулся — вернулся к своей смерти, вытащив ее из-под ножа пьяного убийцы, — и когда дурак, который был настолько бедным, что ни один человек в этом месте не захотел бы назвать его другом, — снова побрел через рыночную площадь со своей маленькой золотоволосой добычей, прижимавшейся к его глупому сердцу, одна и та же пуля убила его и ее.

Да, храбрость не имела значения, и доблесть тоже ничего не значила против этих голодных волков. Сильный Джон Эллингем видел, как его молодую жену отнесли на корабли — он всего месяц назад привез ее домой — и, схватив древний широкий меч с крючьев, пошел за ней сквозь воющую толпу, дым и пламя, и проделал кровавый проход в мусульманской стае; вскоре он добрался до прекрасной девушки и, изрубив тех, кто ее держал, освободил ее. Тогда в порыве любви, безрассудства и ужаса она бросилась к этому сильному мужчине и, прижавшись губами к его губам, обвила его своими белыми руками. И вот, скованный этими мягкими оковами, храбрый Эллингем был беспомощен, и в мгновение ока пять ножей вонзились ему в спину, и он умер, а его милая жена была рабыней и игрушкой Абу Саида из Омары в течение семнадцати лет.

Но планам Хакетта и в ту ночь не суждено было сбыться, ибо случай соединил двух влюбленных вопреки всякой вероятности или ожиданиям. Город яростно пылал, и громко, перекрывая вопли людей и триумфальные крики победителей, ровный, угрюмый рев пламени поднимался в небо, а голодные красные отблески прыгали с крыши на крышу среди грохота обваливавшихся стен и стропил. Улицы были усеяны мертвыми и умирающими, в то время как арабы метались тут и там — по алым лужам среди домов бежала красная рябь — и горящие хлопья золотого огня падали на все расплавленным адским дождем. Несмотря на кровь и хаос, разрушители, верные своим грабительским инстинктам, не переставали выбрасывать из дверей и окон те вещи, которые считали ценными, и улицы все еще были завалены утварью из разграбленных домов, — чашками, горшками и сковородками старинного ирландского мастерства, драгоценными фамильными реликвиями, золотыми тарелками, бронзовыми браслетами и янтарными бусами, и ярдами зеленого шелка и мехов для праздников, и святыми чашами и украшенным драгоценностями распятием из часовни, коробками и тюками, сундуками скряг, и кошельками домохозяек — у этих жадных воров не было времени на то, чтобы разбирать добычу, — они грабили, потрошили, резали и жгли, шаг за шагом, по мере того как они прокладывали себе путь, без паузы или шанса сделать что-либо больше, чем выбросить все, причудливое или богатое, что им приглянулось. Город горел, как сам Тартар, а добыча тонула в сточных канавах или таяла под раскаленным дождем углей — о, этого было достаточно, чтобы заставить честного пирата плакать красными слезами, видя такую расточительность! И этот смуглый злодей Аль-Гакдул из Мелька, капитан галер, ударил рукой по своей смуглой груди и, крикнув проходящему мимо негодяю, приказал ему бежать, как красный ветер, к причалу, и сказать тем, кто остался на кораблях, освободить галерных рабов от оков на скамьях и отправить их сюда, чтобы помочь собрать хорошие вещи и безделушки. Посланник ушел, а Аль-Гакдул воскликнул: «Аллах! Аллах! Жгите, дети мои, жгите и грабьте!» — и снова погрузился в дым.

Пять минут спустя молоты и напильники заработали над рабами, сидевшими в зловонной темноте за веслами галеры, люки были открыты, и, моргая в красноватом свете, по большей части обнаженные по пояс, из многих стран, изможденные, дикие, полуголодные и несчастные, с жесткими худыми пальцами, все еще согнутыми, как орлиные когти, в форме рукоятей весел, которыми они работали в вечном страдании в черном чреве пиратских кораблей, — по двое, по трое и по четверо рабы поднимались снизу, пока не вдыхали свежий ночной воздух, и стояли, ухмыляясь и уставившись, протирая глаза, — видя перед собой открывшийся ад, более яркий и веселый, чем то черное чистилище, которое они только что покинули. Они смотрели на ряды плененных женщин, съежившихся между своими стражниками, с угрюмым удовольствием, с которым издавна приветствовали новых пришельцев к их позору и страданиям; они тянули свои худые голодные ноздри к пылающей деревне, откуда доносились причудливые запахи пролитого вина и гари, — затем, спотыкаясь и карабкаясь под плетью своих хозяев, как потерянные души, каковыми они и были, загнанные фуриями, — через борта — подлые раболепствующие евреи из Искендеруна, угрюмые негодяи и головорезы из Леванта и Кибриса, бледные печальные франки, оборванные негодяи из Скутери и отбросы из всех порочных мест Средиземного моря — они вырывались из черных смердящих трюмов и устремлялись в город, крича, вопя и бормоча на дюжине языков, когда яростная радость мгновенной свободы лишила их чувств. Из грязных черных недр злых кораблей, словно стая голодных собак, шумных и угрюмых, молодые и старые, они рассыпались, пока не осталось только трое — двое из них седые руфяне, небритые, немытые, с запахом чумы в своих лохмотьях, а другой моложе их, франк по коже и росту, но в тюрбане, тапочках и одетый в жалкие лохмотья, подобно другим.

Он, этот последний, отошел в сторону, как будто в оцепенении от боли и слабости решил, что они вернулись домой, к белым громадам Аль-Хамиша. Он положил руку на поручень и впервые посмотрел вверх. Затем с криком страха и удивления, — исходившим из сердца, который затрепетал над звуками грабежа, — он отступил на шаг, и закрыл глаза, и снова открыл, и ахнул, и снова закричал, и заплакал, и засмеялся, и сплел пальцы, и отвернулся, и повернулся снова. О, несомненно, это была какая-то ужасная фантазия — какой-то отвратительный сон — какая-то дьявольская кошмарная смесь любви и страдания — какой-то жестокий мираж места, которое он когда-то знал, овладели его разумом. Он видел, как башня, крыша и фронтоны, рыночный дом и крепость города сияли черным и ясным светом на фоне яростной красной завесы огня позади них, и он скорчился с рыданием страдания и горечи в тени планшира, съежился и закрыл глаза.

Он съежился там на минуту, затем снова поднялся, как будто в открывшемся перед ним зрелище было какое-то чудесное очарование. Может ли это быть правдой! — выдохнул он. — Возможно ли… возможно ли, чтобы после всех этих месяцев страданий, из всех тех мест, куда он мог прийти, судьба привела его сюда? Он заткнул уши от дикого шума ужасной ночи и на мгновение закрыл лицо худыми руками, а затем рассмеялся про себя, словно потакая безумию какого-то ужасного сна, поднял с палубы обнаженный ятаган и выбрался на грязь и морские водоросли пляжа.

Он, пошатываясь, прошел мимо окаймленных зеленью свай старого пирса и грубой каменной кладки набережной, пока через минуту не оказался среди кучки рабов на рыночной площади. Он стоял в нерешительности рядом с ними не дольше, чем на мгновение, когда с другой стороны подбежал Хакетт из Дангарвана, его одежда была разорвана, его эльфийские локоны развевались, в руке был красный клинок, а черные туфли с серебряными пряжками пропитались кровью, чужой кровью.

— Где девушка? — кричал он по-арабски, почти бессвязно от волнения. — Где Маргарет О'Дрисколл?

При этом имени молодой галерный раб вздрогнул, как будто его ударили в спину.

— Где девушка, которую вам велели отнести на корабли? — спросил Хакетт одного из арабов, в котором узнал негодяя, на попечение которого отправил Маргарет. Негодяй нахмурился и заколебался; затем поклялся своими седыми усами, что это не его вина, но девушка сбежала. Он и Абу Ом тащили ее, кричащую, когда выбежал рыжеволосый неверующий, и, увидев, кого они несут, напал на них с голыми руками, и сражался, как тигр, и все, что они могли сделать, это убить его в конце концов; но пока они боролись, девушка выскользнула из их рук и скрылась за занавесом дыма, окутывавшего все вокруг.

С яростным проклятием в адрес араба и его истории Хакетт спросил, в какую сторону ушла девушка, и, когда нетерпеливо наклонился вперед, чтобы услышать ответ среди рева и треска огня, бледный франкский раб оказался рядом с ним, и вся его душа была в его яростном раскрасневшемся лице — плечо к плечу с Хакеттом, щека к щеке с тем черным интриганом, с которым его судьба была связана так тесно! И все же ни один из них не подумал о другом, не подумал в спешке о том, кто стоял рядом с ним, чье горячее дыхание смешивалось с его дыханием, и вся душа которого была напряжена в одной и той же страстной цели — уловить слова мусульманина. Они услышали, и оба повернулись, и бросились через рыночную площадь в вонь и дым, до того места, где они расстались, каждый по-своему разыскивая несчастную ирландскую девушку, которая съежилась или умерла где-то в красных зарослях этого пылающего склепа.

Это был ужасный поиск. Разграбление вскоре закончилось, грабители скрылись, и в Балтиморе не осталось никого живого. Раб бежал из дома в дом, с пустой улицы на пустую улицу, терзаемый надеждой, страхом и ужасным ожиданием. Между почерневшими прядями, раскачивающимися на сквозняке, он смотрел сквозь обугленные окна на отвратительные пародии того, что когда-то было домами. Матери были мертвы у своих кухонных очагов, а младенцы мертвы у их мертвых грудей. Матери, сыновья и братья, седовласые дамы и светловолосые юноши, лежали в канавах, свернувшись калачиком. В одном месте, из верхнего окна, свисала светловолосая молодая девушка, словно играла; ее длинные желтые волосы колыхались на фоне белой стены. Внизу, в красных тенях, лошади с подрезанными сухожилиями ржали и умирали; вот нежная девочка шести лет распростерлась на булыжниках в ночной одежде, с куклой в одной руке и туфлями в другой. Выше по улице у почерневшей стены сидел мертвый грабитель, с разорванным горлом, — впившись в него длинными клыками, висела лохматая ирландская борзая. На мрачных улицах белое белье все еще сушилось на веревках, протянутых от дома к дому; красивые домашние наряды, причудливая одежда рыбаков и горничных, они поднимались и хлопали, когда тяжелая черная завеса дыма катилась удушающими вихрями, и порывистые потоки пламени и искр прорывались сквозь темный саван!

По улицам, тихим и призрачным, под глубоким слоем пепла бежал раб, непрерывно крича: «Маргарет! Маргарет!» В течение часа он перебегал от квартала к кварталу, от переулка к переулку в этом безнадежном поиске, пока, наконец, измученный, с кружащейся головой, потеряв надежду, не сел, чтобы умереть, когда дымовая завеса расступилась перед ним, и из нее вышел Черный Хакетт из Дангарвана; его длинный плащ развевался, его седые эльфийские локоны поднимались в горячем порыве, и через его плечо, бесчувственная и безвольная, со свисающими руками и волосами, закрывающими ее лицо, и тонкое ночное белье, окутывающее ее в розовом сиянии огня, словно драпировка мраморной нимфы, — и это была та, которую они оба искали.

Он увидел раба и, наполовину обезумев от удовлетворенной мести и яростного возбуждения вечера, принялся хохотать, пока не показалось, будто сотня дьяволов смеялась в красных глазницах пустых домов вокруг них; затем, подозвав мавра, он сбросил в его руки несчастную ношу. «Вот так, вот так! Молодец! — прокричал он сквозь рев, вытирая с лица пыль и пот окровавленным уголком габардина. — Ты моложе меня; отнеси мне этот сверток любви и упрямства на корабли, — и, когда снова окажешься на берегу, то будешь гулять целую неделю с легким сердцем и тяжелым кошельком!»

Бесконечно нежно, с бешено бьющимся сердцем, раб взял девушку и опустился на одно колено, прижал ее к своей груди, затем опустил эту прекрасную фигуру на землю, и так — в этом положении — не обращая внимания ни на что другое, ее голова на его сердце, ее длинные белые руки на его шее, слабое дыхание на его горячей бледной щеке, он провел рукой по ее спутанным волосам и убрал их с ее лица. Кисмет! — так было предопределено! Судьба была благосклонна — этой девушкой была Маргарет О'Дрисколл, а тот, в чьих объятиях она лежала, такая тихая и бледная, был Джон О'Хара, преданный, мертвый — вернувшийся!

Он сорвал с головы свой мусульманский тюрбан, яростно швырнув его в сточную канаву, и Хакетт с воплем узнал его — а он, — Хакетта, — и вот они стояли, рыча и хмуро глядя друг на друга поверх лежащей девушки, в то время как гнев горел на их лицах и наполнял их сердца горечью, слишком большой для слов.

О'Хара не просил объяснений у человека, который, как он слишком хорошо знал, предал его в рабство и устроил эту кровавую ночь в Балтиморе ради своих собственных низменных целей; Хакетт же знал, что другой теперь все знает, и не стал вступать в переговоры с этой бледной суровой фигурой, восставшей из мертвых у его ног, в самый миг триумфа, чтобы обвинить и осудить его — но они с минуту смотрели один на другого, как два голодных волка, а затем с вызывающим криком О'Хара со своим турецким ятаганом и Хакетт с круглым щитом, который он держал левой рукой, а в правой руке длинный острый нож, которым он мог пользоваться с такой смертельной хитростью, — они набросились друг на друга. И они кружили один возле другого, словно это был какой-то приятный зеленый амфитеатр, в котором они сражались, облаками поднимая горячую серую пыль вокруг себя, нанося удары и делая выпады, шатаясь и спотыкаясь об окровавленные тела убитых, издавая крики ярости, ненависти и вызова в своем возбуждении, сражаясь за Маргарет О'Дрисколл, как два горных орла за добычу на уступе. И все вокруг кружилось и переплеталось в мягкой коричневой завесе дыма, пронизанной золотыми нитями огня. И пламя поднималось, подобно багровому лесу, сквозь черный ночной воздух к бронзовому куполу неба над головой, и гром разрушения вокруг них — яростный плеск десяти тысяч языков пламени был похож на шум волн в полых пещерах Данмануса, когда ветер дикого запада дует с наступлением ночи!

Круг за кругом они сражались в течение двадцати минут, не помня ни времени, ни места, ни обстоятельств, и не желая ничего, кроме одного; они сражались, кружили, нападали и отступали, стремясь перерезать друг другу глотки, когда внезапно рев рядом с ними, громче любого другого звука в этом месте тысячи отголосков, заставил их остановиться и невольно отскочить друг от друга. Вся сторона узкой белой улицы справа от них была раскалена, и теперь, когда они смотрели, длинная линия белых стен изогнулась вперед, как корабль под всеми парусами, сотня золотых трещин на мгновение сверкнула по всему фасаду, затем нижние этажи домов рухнули, а верхние наклонились и нависли над сражающимися, стропила крыш были ослаблены справа и слева, и в одно мгновение на них обрушился акр горящей соломы — сто двадцать тонн раскаленного вещества получил свободу и окаймленный ярким светом, украшенный огненной бахромой и тысячью развевающихся перьев дыма, быстро заскользил вниз.

Быстро, как мысль — одним прыжком О'Хара добрался до Маргарет и, схватив ее за белые плечи, оттащил назад. Он увидел красный румянец на лице Хакетта, он увидел, как тот заколебался — затем повернулся и побежал, споткнулся и растянулся в канаве, с длинными волосами мертвой женщины, туго обвившимися вокруг его лодыжек, а затем красная лавина с ревом обрушилась на него — ночь на мгновение стала красноватым ярким днем, и когда снова наступила темнота, а Балтимор стал городом мертвых.

* * *

Два часа спустя белокурая девушка медленно приходила в себя под серой скалой на поросшем вереском склоне холма, а рядом с ней на коленях стоял тот, кто растирал ей руки, плотнее укутывал ее ирландской шалью и с всепоглощающей нежностью и заботой наблюдал, как розовый цвет загорается на ее лице. И повсюду вокруг них, на милой, улыбающейся земле середины лета, разгорался новый рассвет. Каждая травинка была усыпана каплями росы, сиявшими, искрившимися и переливавшимися сотнями цветов в теплом раннем солнечном свете. Жаворонок под бледным утренним куполом неба заливал мир музыкой; маленькие коричневые коноплянки пели на кустах ежевики; сонная желтая пчела направлялась к цветку, который оставила вчера; свежий ветерок дул с холмов, наполненный ароматом тимьяна и вереска; море спало в непорочной прелести, а земля являла собой прекрасный гобелен из нежных огней и теней.

В самом дыхании того утра была жизнь и надежда; вскоре Маргарет глубоко вздохнула и села, и когда ее глаза оглядели прекрасную страну, то приобрели новый цвет, но, когда случайно переместились на серую равнину развалин у гавани, которая когда-то была Балтимором, девушка вздрогнула и спрятала лицо на плече своего возлюбленного. «О, спрячь меня! Спрячь! — закричала она. — Они могут прийти снова!» Но О'Хара прижал ее к себе и ответил: «Не бойся, моя жемчужина! Мы свободны — они ушли — и Божье проклятие да пребудет с ними! Смотри: вон последний из них», — и она посмотрела туда, куда он указал, на самый край самого южного моря, и там были два белых пятнышка латинского паруса, которые вспыхнули, когда она увидела нежный розовый цвет на сапфировой кромке океана, и засияли, и уменьшились, и теперь были не больше волшебного горчичного семени, — а затем размером с крупинку морского песка, — и блестели так долго, как красный румянец на грани драгоценного камня, и, казалось, снова стали большими на секунду, и застыли там — сияющие точки прекрасного нежного утра; потом ее прекрасные веки на мгновение опустились, а когда они снова поднялись, гладь моря была пуста от края до края.

УЖАСНАЯ НОЧЬ

История, рассказанная охотником

Только тот, кого преследовал сон, черный как ужас ночи, настолько реальный и ужасный, что требуются многодневные усилия, чтобы очистить разум от его уродливых деталей, может понять, как сон, который был реальностью, — ужасная фантазия наяву, гротескная и странная, повторение в жесткой реальности изобретательных ужасов сна, — цепляется за того, кто оказался способен пережить это.

Около пяти лет назад я охотился в юго-западной части Колорадо, где огромные горные отроги спускаются в скалистые ущелья и овраги, от внутренних хребтов к зеленым равнинам вдоль русла Рио-Сан-Хуан. Как-то поздно вечером я покинул лагерь моего верного товарища Уилла Хартленда — кстати, вам не найти более храброго и преданного парня, который когда-либо вставлял ногу в мексиканское стремя, — и в одиночестве побрел по кустарнику. Примерно в пяти или шести милях от палаток я подстрелил оленя. Он был так сильно ранен, что я уже чувствовал запах оленины в котелке для ужина и с величайшим рвением шел по заметному следу, который он оставил. Он пересек пару каменистых хребтов с их глубокими впадинами и, наконец, вошел в дикое пустынное ущелье, полное рыхлых камней и кустарников, и окаймленное охотничьими тропами, но в остальном самое пустынное и Богом забытое место, где не было и не могло быть человека в течение пятидесяти лет. Здесь я увидел, как мой олень, шатаясь, спускается по долине, и бросился за ним так быстро, как только мог, через густые заросли и сухую летнюю траву. Через несколько сотен ярдов долина превратилась в перевал, а еще через два десятка крутые голые склоны стали сужаться, пока не превратились в стены с обеих сторон, и путь пролегал по дну того, что было немногим лучше, чем расселина между холмами. Я был хорошим бегуном, и кровь охотника горела во мне; мои мокасины мелькали в желтой траве; мои щеки горели от волнения; я бросил ружье, чтобы оно не мешало — добыча находилась всего в десяти ярдах впереди и казалась верной жертвой! Впереди был выход из этого узкого ущелья — просторы серебристого Сан-Хуана, извивающиеся бесчисленными нитями по бесконечным лигам зеленых пастбищ и лесов — я видел все это как прекрасную картину в узкой черной рамке скал; вечерний ветер мягко дул вверх по каньону, и небо уже было великолепным и багровым от полос заката. Еще десять ярдов, и мы двигались вниз по самой узкой части ущелья, звериная тропа под нашими ногами была едва ли в фут шириной и почти скрыта длинной, жесткой, мертвой травой. Внезапно раненый олень, пошатываясь, поднялся на задние ноги в безумном приступе ужаса, как раз в тот момент, когда я с торжествующим криком подскочил к нему, и за меньшее время, чем требуется, чтобы написать эти строки, но слишком большое, чтобы остановить мой роковой бросок — я и олень оказались на самом краю ужасной воронки, — скользкий желтый склон, который внезапно открылся перед нами, ведущий вниз к пещерообразной пасти, зияющей тьмой в сердце земли. С криком, более громким, чем мой прежний крик триумфа, уставившись на это ужасное место, я вскинул руки и попытался остановиться; было слишком поздно; я почувствовал, как мои ноги ускользают из-под меня, ужасное притяжение этой жестокой ловушки увлекло меня прочь, и через секунду, крича и хватаясь за гнилую траву, я летел вниз. Я в последний раз взглянул на Сан-Хуан, сверкающий жемчужно-розовым цветом в лучах заката, сквозь лиги зеленой бархатной зелени, под сияющим малиновым, зеленым и сапфировым небом над головой, а затем провалился во тьму, ужасную египетскую тьму, сквозь которую летел секунду или две, а затем приземлился с глухим стуком, — который должен был убить меня, но не убил, — ударившись и почти потеряв сознание, на мягкую неровную насыпь чего-то, что, казалось, смялось подо мной, словно перина.

Кажется настолько невозможным дать адекватное представление о том, что за этим последовало, что я наполовину склонен оставить эту задачу незавершенной. И все же я попытаюсь это сделать, ибо мои переживания были странными и ужасными, и они заслуживают того, чтобы о них рассказать, как бы плохо у меня это ни вышло. Моим первым ощущением, когда я пришел в сознание, был сильный запах, тошнотворный запах смерти, к которому я никак не мог привыкнуть, и который, после нескольких вздохов, казалось, проник своим ядом во все уголки моего тела, сделал мою кровь желтой и изменил мое телосложение в соответствии со своей собственной проклятой природой. Это был влажный, затхлый запах склепа, тошнотворный и порочный, с запахом бойни — в нем чувствовался запах крови и разложения, от которого кружилась голова. Я, задыхаясь, сел в темноте, а затем осторожно ощупал свои конечности. Они были целы и невредимы, хотя я был весь в синяках и ссадинах, как будто мое тело выдержало многочисленные побои. Затем я пощупал вокруг себя в кромешной тьме и вскоре коснулся все еще теплого тела убитого оленя, которого я застрелил и на котором сидел. Кроме него, я нащупал рядом еще что-то мягкое и пушистое. Я дотронулся до него и погладил, а через минуту, слегка вздрогнув, понял, что мои пальцы глубоко погрузились в кудрявую гриву бизона. Я потянул, и кудрявая грива отвалилась вонючими пучками, потому что этот бизон пролежал здесь полгода или больше. Все вокруг меня, до чего бы не дотронулась моя рука, было холодным, липким мехом, волосами, копытами, голыми ребрами и костями, смешанными в диком беспорядке, и по мере того, как я шарил вокруг себя в темноте по этой пустыне смерти, зловонная атмосфера окутывала меня, мои крепкие нервы начали дрожать, словно струны арфы, а мое сердце, которое я всегда считал устойчивым к ужасам, трепетало, как у девчонки.

Проваливаясь и скользя, я встал на ноги, и увидел тусклый круг сумерек высоко вверху, — дыру, в которую провалился мой олень. Этот круг угасал в сумерках снаружи с каждым мгновением и уже был виден так слабо, что моя рука, которую я держал перед собой, выглядела призрачной и едва различимой. Со стоном я начал медленно исследовать стены своей тюрьмы, и с сердцем, которое трепетало все больше, и ощущениями, которые вы можете представить себе лучше, чем я могу описать, я прошел по неровному кругу большой подземной камеры, длиной, возможно, в сто футов, с жестокими, безжалостными стенами, плавно поднимавшимися вверх от неровного ужасного пола из шкур и костей к узкой дыре высоко над головой, где звезды уже мерцали в безоблачном небе. К этому времени я был изрядно напуган, и, — увы, но это должно быть написано, — холодный пот страха начал выступать бисеринками у меня на лбу.

Затем меня посетила мысль, что кто-то может находиться в пределах слышимости наверху. Я кричал снова и снова, и каждый раз, когда эхо моего крика стихало, я мог бы поклясться, что в тишине позади меня раздавалось что-то похожее на лязг призрачных зубов, что-то похожее на скрежет челюстей в приступе лихорадки. С бьющимся сердцем и незнакомым доселе страхом, охватывавшим меня, я присел на корточки в темноте и прислушался. В темноте капала вода, монотонно и уныло, и что-то похожее на дыхание из хриплого горла вдалеке от пещеры прерывисто доносилось до моих ушей, хотя и настолько неуверенное, что сначала я подумал, это мог быть только шелест ветра в траве высоко наверху. Было трусостью пугаться собственных фантазий, и, взяв себя в руки, я кричал до тех пор, пока не зазвенела темнота, а затем жадно прислушивался, напрягаясь; и снова из полумрака донесся этот дрожащий скрежет зубов и это прерывистое, протяжное дыхание, в котором было что-то бесконечно горестное и жалкое. Затем мои волосы встали дыбом, и через минуту мои глаза с затаенным удивлением уставились передо мной, потому что из самого отдаленного мрака, где разложение пола уже начинало светиться бледно-голубым колеблющимся фосфоресцирующим светом, когда наступила ночь, поднялось, мерцая жутким блеском, что-то стройное, высокое и дрожащее, что было полно жизни и все же не было совсем человеческой формой, и встало у темной стены, сияющее, пока его вершина, с пустыми глазами, не оказалась в девяти или десяти футах от земли, и дрожало, дрожало, чувствуя себя примерно, как и я, — а затем внезапно рухнуло корчащейся кучей на землю, и я отчетливо услышал падение тяжелого тела, когда оно исчезло в голубом аду, который горел внизу.

Призрачное существо снова с трудом поднялось, в этот раз на много шагов ближе ко мне, в два раза выше человеческого роста, задрожало и пошарило вокруг, а затем упало, как падает тяжелая занавесь, словно энергия, поднявшая его, внезапно иссякла. Оно приближалось, странным образом огибая стены, и я, охваченный благоговением и недоумением, выполз на открытое место, чтобы пропустить это ужасное существо. Вскоре, к моему бесконечному облегчению, оно ушло, все еще дрожа и извиваясь, и я перевел дух.

Когда эта светящаяся тень исчезла вдали, я закричал еще раз, должно быть, от удовольствия услышать свой собственный голос, — снова раздался скрежет зубов, — а мгновение спустя такой отвратительный хор воплей с другой стороны пещеры, такой вой потерянных душ, такой адский стон печали, стыда и страдания, который поднимался и опускался в тишине ночи, что на мгновение, потерянный для всего, кроме этого ужасного звука, я вскочил на ноги, с застывшей кровью, холодной как лед внутри меня; мое тело на мгновение перестало жить, и я присоединил свой безумный крик к голосам этих невидимых дьяволов в отвратительном хоре. Затем мое мужество вернулось ко мне с приливом рассудительности и здравого смысла, и я узнал в дрожащем эхе крик, который часто слышал в более счастливых обстоятельствах; что этот рев исходил из глоток волков, которые были пойманы в ловушку, как и я. Но «Были ли они живы?» спросил я в зачарованном изумлении; «Как они могли оказаться в этой ужасной яме?», а если бы это оказалось не так, представить себе, что человек оказался загнан в ловушку, где пребывает стая волков-призраков — об этом было бы невыносимо думать; мое воображение уже видело повсюду созвездия свирепых желтых глаз и серые спины, снующие туда-сюда в тени, дрожащей рукой нащупал в кармане спички и обнаружил, что у меня их две — и только две!

К этому времени взошла луна, и огромный серебристый диск, широкий и яркий, пополз по стенам нашей тюрьмы, но я не стал ждать его. Я зажег спичку с лихорадочным рвением и поднял ее над головой. На мгновение она ярко вспыхнула, и я увидел, что нахожусь в огромном естественном склепе, из которого нет иного выхода, кроме узкого горлышка наверху, и нет ни единого шанса добраться до него, так как стены, поднимаясь к нему, наклонялись внутрь. Весь пол был завален по бедра жутким клубком останков животных, от голых костей, которые рассыпались при прикосновении, до шкуры, все еще блестящей и гладкой, оленя, упавшего всего неделю или две назад. Подобного места я никогда прежде не видел, — такие трофеи, такие головы и рога лежали повсюду, пробуждая во мне дух охотника даже в этой чрезвычайной ситуации.

Но то, что удерживало меня очарованным и заставляло мои глаза вглядываться в тени, — в двадцати шагах, лежа на всем протяжении блестящей, волнистой тропы, которую месяц за месяцем проделывали ноги все новых жертв по холмам и долинам мертвых тел, — был великолепный восемнадцатифутовый питон, — тот, чьи призрачные блуждания и безуспешные попытки взобраться на стены напугали меня в этом месте ужасов. Я обернулся, так как спичка горела недолго, и, едва заметив пару десятков удрученных крыс, которые пищали и карабкались среди меньших змей и странных рептилий, пристально оглядел пещеру. Прижавшись к дальней стене, уставившись на меня тусклыми холодными глазами, сидели пятеро самых больших и уродливых волков, каких когда-либо видел смертный. Я часто видел волков, но никогда таких, как эти. Вся отвага, грация и дикая сила покинули их; их тела, были огромными, опухшими и отвратительными; их лохматый мех клочьями свисал с их красных и шелудивых шкур, слюна желтыми лентами стекала с их челюстей, их затуманенные глаза были сонными и тусклыми, их огромные глотки, когда они открывали их, чтобы завыть в печальном хоре на пригоршню пурпурной ночи наверху, были сухими и желтыми, и вокруг них была такая атмосфера отвратительного страдания и скорби, что с дрожью и криком, которые не мог подавить, я позволил догоревшей спичке упасть.

Как долго я просидел, скорчившись в темноте у стены, с этими отвратительными исполнителями серенад, скрежещущими своими покрытыми пеной зубами и оплакивающими нашу общую судьбу в отвратительном унисоне, я не знаю. Я также не хочу рассказывать о диких, ужасных видениях, наполнявших мой разум в течение следующего часа или двух, но вскоре лунный свет сошел со стены и расстелился у моих ног серебряным ковром, и когда я угрюмо наблюдал за этой ареной света, то осознал, что волки двигаются. Очень медленно они вышли из темноты, ведомые самыми большими и уродливыми, пока все они не оказались в серебряном круге, изможденные, призрачные и мерзкие, каждый облезлый пучок распущенной шерсти на их покрытых пятнами спинах был ясен, как дневной свет. Затем эти пузатые фосфоресцирующие гробовщики начали совершать самые странные движения, и, понаблюдав за ними минуту или две в зачарованном изумлении, я увидел, что они пришли ко мне в отчаянии, чтобы попросить моего общества и поддержки, и я не мог поверить, чтобы немые звери могли так ясно выразить свою просьбу, как сделали эти бедные косматые негодяи. Они остановились в десяти ярдах и, смиренно опустив головы и отведя глаза, медленно завиляли своими покрытыми грязью хвостами. Затем они прошли еще несколько шагов, скулили и заискивали, а затем сделали еще один шаг и легли на животы, зажав носы между лапами, как собаки, которые наблюдают и дремлют, в то же время пристально смотря на меня печальными, большими, несчастными глазами.

Шаг за шагом, серые и серебристые в лунном свете, они продвигались вперед, предлагая свою ужасную дружбу, пока, наконец, я не был совершенно околдован, и когда большой волк вышел вперед, ужасное воплощение разложения, и лизнул мою руку своим большим горячим языком, я поддался ласке так же легко, как если бы он был моей любимой собакой; стая, казалось, подумала, что договор заключен, и навязала мне свою отвратительную компанию, бродя за мной по пятам, воя, когда я кричал, кладя свои тяжелые лапы на мои ноги, и огромные дымящиеся челюсти на мою грудь всякий раз, когда в отчаянии и усталости я пытался урвать минутку сна.

Но было бы невозможно пройти шаг за шагом через бесконечно мучительные часы той ночи. Мало того, что это место было полно призрачных форм и странных криков, вскоре легионы существ сотен видов, живших на этих мертвых животных, пока те были живы, роились тысячами и нападали на нас, добавляя новый ужас к аду, терзая нас, у которых тело и душа еще держались вместе, пока наша плоть, казалось, не сошла с наших костей.

Ни человеку, ни животному не было покоя; свет был насмешкой, а тишина отвратительной. Круг за кругом мы брели, я и изможденные волки, по тусклым следам, оставленным разочарованием и страданием; пробираясь по колено в колеблющемся море дымящегося синего пламени, которое поднималось из останков и забрызгивало нас с головы до ног, — спотыкаясь и нащупывая, и проклиная наши судьбы, каждый на своем языке, в то время как ночь угасала, а липкая и холодная роса падала в нашу тюрьму, и большие желтые звезды, глядевшие на нас с чистого фиолетового неба над головой, создавали тусклый полумрак в нашей камере. Я в сотый раз спотыкался и шарил по стенам, ощупывая их руками в безнадежных поисках какой-нибудь щели или отверстия, когда случилось самое мрачное за весь вечер. В уединенном местечке, в маленькой нише, которую раньше не замечали, топоча в темноте, я вдруг коснулся рукой, — подумайте, каким током это пронзило меня, — обтянутого тканью плеча мужчины! Со вздохом и криком я отскочил назад и стоял, дрожа и вглядываясь в тени, едва осмеливаясь дышать. Как бы я ни страдал в этом ужасном месте, ничто не подействовало на меня и вполовину так сильно, как то, что я, со всеми моими нервами, уже натянутыми до предела, коснулся рукой этого ужасного плеча. Видит Бог, мы все там были трусами, но на минуту я стал самым большим трусом из нас и в полной мере ощутил те странные муки суеверного ужаса, которым я часто удивлялся, слыша, как их описывают более слабые люди. Затем я собрал свой колеблющийся дух и вместе с изможденными волками, сидящими на корточках в светящемся круге вокруг меня, снова вошел в нишу и снова положил руку на плечо моего мрачного спутника. Одежда на нем была сухой и грубой от старости, а под ней — я мог сказать это на ощупь — не было ничего, кроме голых, гремящих костей! Я стоял неподвижно, мрачно ожидая, когда утихнет дрожь, вызванная моей трусостью, а затем вспомнил о второй спичке и с такой осторожностью, какую вы только можете себе представить, ударил ею о стену. Она загорелась, и у моих ног, в рваной шахтерской одежде, сидя у стены, подтянув колени и положив на них подбородок, застыл скелет человека, такой обесцвеченный и сухой, что, наверное, ему было по меньшей мере пятьдесят лет. Рядом с ним лежали его шахтерская кирка и старая пыльная карманная Библия, останки фетровой шляпы и пара тяжелых ботинок, все еще аккуратно сложенные рядом, точно так же, как несчастный парень сложил поношенные вещи, когда по какой-то причине снял их в последний раз.

Над его головой было что-то нацарапано на плоской поверхности скалы. Я поспешно выхватил из кармана клочок бумаги, зажег его от догорающей спички и прочел на камне:

«Понедельник».

«Вторник».

«Сре…»

Больше не было ничего, кроме этого, и даже «Среда» была незакончена, замерев дрожащей, неуверенной царапиной, которая говорила бесконечно яснее, чем многие слова, о нарастающей слабости руки, которая провела по камню, — и затем все снова погрузилось во тьму.

Я отполз в свой дальний угол и скорчился, как мертвец, у стены, положив подбородок на колени, и продолжал повторять про себя ужасную простоту этого дневника: «Понедельник, вторник, среда!» Бедный безымянный «Понедельник, Вторник, Среда»! И такова должна была быть моя судьба? Я горько рассмеялся, — я бы начал другую такую запись с первыми лучами рассвета, а тем временем я бы спал, что бы ни случилось, и я спал, с этими беспокойными синими волками, бродившими по проторенным дорожкам дома скорби, под их собственное отвратительное пение, и опаловыми глазами огромного змея, уставившимися на меня, словно зловещие планеты, холодные, угрюмые и жестокие, между ног мертвеца.

* * *

Это был крик, — то, что разбудило меня на следующее утро, — чистый звонкий крик, который взволновал меня до глубины души и вырвал из ужасных снов. Я вскочил на ноги и увидел, стоя в ярком пятне света вокруг меня, что наверху был день, и пока я все еще шатался и приходил в себя, снова раздался этот крик. Я уставился наверх, где солнечный свет превращал горловину ловушки в диск невыносимой яркости, и там, когда мои глаза привыкли к этому блеску, появилось что-то круглое, что вскоре превратилось в благословенное лицо моего верного приятеля Уилла Хартленда — «Верного английского Уилла», как его называли на равнинах.

Вряд ли есть необходимость говорить больше. С помощью своего прочного лассо, привязанного к луке седла, и круглого выступа вросшего в землю камня в качестве опоры он вытащил меня из этой проклятой дыры за невероятно, смехотворно короткий промежуток времени. Я стоял наверху, опираясь на его плечо, снова свободный, в первых лучах такого великолепного утра, какое только можно пожелать, с Сан-Хуаном вдалеке, извивающимся сапфировой полосой через мили изумрудных лесов, сладким голубым небом над головой, и землей под ногами, влажной от утреннего тумана, пахнущей пряно, как вино, с листьями и стеблями под ногами, украшенными сверкающими призматическими каплями росы. Я сел на камень и после долгого глотка из фляжки Уилла рассказал ему что-то вроде того, что вы только что прочитали. И когда рассказ был закончен, я помолчал минуту, а затем сказал несколько застенчиво: «А теперь я возвращаюсь, Уилл, старина! Возвращаюсь за теми беднягами там, внизу, у которых нет ни единого шанса на спасение, если только я этого не сделаю». Уилл, который слушал мой рассказ с ужасом и удивлением, мелькавшими на его честном коричневом лице, вздрогнул, словно подумал, будто ночное приключение изрядно вскружило мне голову. Но он был хорошим парнем, рыцарем с нежным сердцем под своей мексиканской курткой, и, быстро признав, что я прав, принялся помогать мне.

Я спустился обратно в яму, от одного вида которой меня теперь тошнило, и с помощью петли на конце лассо Уилла (он держал другой конец наверху) принялся за работу, чтобы спасти этих бедных животных, которые скулили и толпились вокруг моих ног в отвратительном ликовании, что я снова оказался среди них. Это была легкая работа; они, казалось, имели некоторое представление о моих намерениях, и поэтому я обвязывал их по одному, а затем кричал Уиллу, который поднимал их без особых церемоний, и тощий серый зверь оказывался на солнце, которого не видел много недель, пока он и все его товарищи снова не обрели свободу, кружась, играя и визжа — поистине чудесное зрелище. Но ничто не могло сдвинуть питона с места. Я следовал за ним круг за кругом, пытаясь изо всех сил просунуть его жестокую, циничную голову в лассо, а затем, когда он отказался от этого дюжину раз, я разозлился и проклял его во имя древней Матери, и, собрав всех черепах, ящериц и мелких зверей, которых смог найти, в пояс, снова поднялся в сладкий внешний воздух.

Всего через несколько часов тяжелый взрывной заряд, извлеченный из соседней шахты, болтался на веревке прямо в устье отвратительной ловушки, и его фитиль ярко горел. Несколько минут ожидания, могучий грохот и облако белого дыма, повисшее над зеленой вершиной холма, — и одно из самых коварных мест, какие когда-либо портили лик прекрасной природы, превратилось в безобидную кучу пыли и обрушившихся камней.

РЕЗЕРФОРД ДВАЖДЫ РОЖДЕННЫЙ

Я начинаю эту историю в двадцатый раз; я много раз решал изложить ее, но постоянно откладывал в сторону бумагу и перо, не желая этого делать; я и теперь все еще колеблюсь и сомневаюсь, оценивая убогой чувствительностью своей натуры вашу насмешку над жаждой признания, существующую во мне. И все же, я должен сказать, и я скажу! Начиная в двадцатый раз, я ощущаю, как невероятные события того единственного чудесного вечера моей жизни отчетливо встают передо мной; чувства того головокружительного, фантастического, самого странного часа, какой когда-либо переживал смертный, снова овладевают мною; мое перо нетерпеливо скользит по бумаге, предавая меня, поскольку это — повествование о моем позоре и моем покаянии, точно такое, каким оно пришло ко мне, непрошенное, из прошлого.

Я был младшим сыном старинной семьи с незапятнанной репутацией и одной из лучших землевладельцев в северной стране. Когда я был очень молод, то наслаждался великолепными просторами местности, раскинувшейся пурпурными просторами вокруг Уэнли-Корта, погружаясь в яркие фантазии о важной роли, которую буду играть в управлении своим королевством, но когда стал немного старше, то быстро понял, что в этом плодородном царстве у меня не большая роль, чем у самого бедного крестьянина в нем. Короче говоря, я был младшим сыном из трех, и до того, как стал взрослым, переговорив с теми, кто был старше меня, и приняв долю младшего сына, и вышел в мир, общаясь с социальными низами, и, слишком гордый и слишком бедный, чтобы просить, сохранил ту чувствительную, ищущую себя душу, которую завещали мне мои предки, и мое хрупкое, прекрасное тело с парой ни к чему не способных рук. Господи, как я страдал в те годы, как хорошо измерил черную бездну унижения и получил незаживающих ран, которые моя чувствительная натура получила в суровых условиях этой мрачной, уродливой борьбы за простое содержание, — и тогда, — даже сейчас я не могу написать это без комка искренней печали в горле — мой отец умер, и Ванли перешел к моему старшему брату летом, но еще до следующей весны снова перешел из мертвых рук этого брата в руки Гая, вставшего между нами, и вот, в мгновение ока лошадь Гая споткнулась и сбросила его, и Гай, в свою очередь, ушел! — а я, оборванный Джон Резерфорд, годами довольствовавшийся объедками и живший со своими сверстниками на дырявых чердаках, стал лордом Латтерворта и Уорсборо, Уоркворта и Торсонса, из Тенфорд-Хауса и Садли-Парка, на пороге нового мира наслаждений, раскинувшегося у моих ног.

Это был самый сладкий глоток из полной чаши наслаждения, какой когда-либо отпивал мужчина; помню, как мое изголодавшееся тело и моя изголодавшаяся душа ворвались в новую жизнь с одним лишь смутным представлением о ней. Этот краткий проблеск восторга длился один день. Прежде чем я едва отважился выйти из своего логова или стряхнул с себя ужасные лохмотья, которые, подобно свинцу, давили на мой гордый дух, мне, как старшему и наследнику, были вручены несколько свитков, самые секретные архивы нашей семьи, и из них, за несколько минут, я узнал то, что раньше было для меня лишь смутным, шепотом рассказанным слухом — что мы держали наши великолепные владения обманом, и что много поколений назад был совершен подлый акт предательства и узурпации, в результате которого законная линия была лишена ее права, и ею завладела наша. Вот и все!

В течение шести долгих черных часов я — оборванный, голодный Джон Резерфорд — сидел бледный, безмолвный и бессловесный в своей мансарде, моя голова покоилась на руке, вытянутой на столе, а бесчувственные пальцы сжимали ужасную вещь; мое физическое тело было инертным и безжизненным, в то время как хорошее и плохое во мне отчаянно боролись и жаждали взять верх, — а затем, когда холодные сумерки декабрьского вечера сгустились за моим окном, борьба была закончена, и я поднялся на ноги — бледный, слабый и благодарный. Я вышел и приказал провести розыск, который, как я чувствовал, навсегда обречет меня на мою конуру и пустую рутину жизни, против которой восставала моя душа; затем, помню, я вернулся в темноте и взял свою корку и свой кувшин, и не мог ни есть, ни пить, но сидел так всю ночь, холодный и одинокий, пока, наконец, не заснул в своем кресле в сумерках — странно, невероятно довольный.

А теперь начинается самая странная часть истории! Поиски, начатые по моему приказу, шли так успешно, что вскоре последовала длинная череда удач, пока, наконец, не показалось, что нужно было сделать всего один или два шага, чтобы навсегда лишить меня великолепного зрелища Латтерворта и Уорсборо, Уоркворта и Торсонса. Я переносил эти бесконечные дни пыток в тупом смирении, а затем, на следующий день после завершения поисков, мной овладело неистовое желание еще раз увидеть старый дом, — неистовый голод, перекрывавший даже физический, ненасытное желание прикоснуться, хотя бы к самой скромной вещи, к которой прикасались родные руки, чтобы хоть на мгновение скрыть тяжелое одиночество в добрых материнских тенях моего бывшего дома; и я пошел.

Был сырой, ненастный вечер, когда я свернул с большой дороги, по которой тащился, и, пробираясь в темной тишине через одинокие купы елей по проселку, каждый поворот и изгиб которого напоминал мне о былом, вскоре оказался среди запущенных лужаек и клумб самого Ванли-Холла. И когда я стоял там, в угрюмой тени деревьев, в то время как белая луна сияла в разрывах туч на величественном скорбном лице неба, цена моей победы, глубина моего одиночества открылись мне; я поднял руки, спрятал лицо в ладонях и молился, молился великим неумолимым, непостижимым силам, — молился так, как никогда раньше не молился от стыда или в болезни, проклиная в своей слепоте и глупости этот черный долг, и тот, кто завещал мне заплатить его, — и прислонился к дереву, и плакал, как дитя, как слабый дурак, каким я был, — плакал, но не раскаивался в содеянном.

Вскоре порывы ветра стихли, и, выйдя из-под деревьев, я, скрепя сердце, приблизился к дому, из множества окон которого падала только одна маленькая яркая полоска, — окна той комнаты, где жили старая служанка и ее муж. Они оставались в Холле, впустили меня, и даже в какой-то мере были готовы к моему приходу. Не буду говорить, какой поток воспоминаний нахлынул на меня, когда я снова стоял в старом обшитом деревянными панелями холле, или позже поднялся по широкой лестнице и прошел по длинной галерее с портретами моих предков в свою спальню; эти гнетущие воспоминания о давно минувших днях были бесконечно болезненными; все мои чувства были настороже в ожидании смеющихся голосов, память о которых наполняла эхо в этих мрачных коридорах призрачным смыслом, и мое сердце жаждало какого-нибудь признака жизни или любви, чтобы нарушить безмолвное одиночество этого пустынного места. Я умылся и оделся в угрюмой рассеянности, а затем спустился в большой банкетный зал, где для меня был накрыт одинокий величественный ужин — мрачная пародия по контрасту с моим состоянием.

Я ужинал под широкой сводчатой крышей за столом, за которым прежде сидело сто человек; бледный свет двух высоких свечей создавал яркий остров из моей салфетки для ужина, моей тарелки и кружки в океане мрака вокруг, касаясь белых кончиков оленьих рогов, которые мои родственники привезли домой с давно забытых охот, и золотил своими слабыми желтыми лучами щит и нагрудник тех доспехов, какие они носили в давно забытых битвах. С одной стороны — далеко в конце зала — одинокий огонь догорал в огромном, похожем на пещеру камине, казалось, напевая тихие, грустные песни самому себе, когда серый дым вился венками вверх по широкой трубе; а с другой стороны, — длинная череда незанавешенных окон и мокрая ворона-ночь снаружи, — жалобный шорох ветвей по стеклами, и печальный всхлип ночного ветра, блуждающего, словно беспокойный дух, на разбитой террасе снаружи, поднимая невидимым подолом своей соболиной юбки шелестящие мертвые листья и осторожно пробуя по очереди влажными мягкими пальцами каждую створку и защелку! Ни одно существо в этом доме с привидениями, ни один звук не нарушал мертвой тишины; моя голова упала на руку, и я погрузился в каменную, бесчувственную скорбь, подобной скорби окружающих меня камней.

Затем — внезапно — до меня донесся звук шагов в темных коридорах в дальнем конце зала! Эти шаги были похожи на капанье воды в тишине пещеры, и почему-то каждая клеточка во мне инстинктивно трепетала от размеренного приближения невидимого посетителя. Я затаил дыхание, вцепился в резных львов на своем стуле и уставился в ту сторону; очень осторожно, дюйм за дюймом и фут за футом, тяжелые гобелены позади длинного стола раздвинулись, и между ними появилось что-то нематериальное, плавно ступающая тень, которая, позволив гобеленам снова сомкнуться, медленно вышла вперед в сияние слабого огня; я увидел одетого в черный бархат джентльмена елизаветинской эпохи, похожего на меня и все же не совсем похожего! Несколько минут эта странная фигура стояла, вглядываясь в пламя, пока я пытался успокоить биение своего сердца, а затем взглянула на меня! Вся моя природа была очарована этим взглядом; я почувствовал тайную связь между моим существом и той тонкой сущностью передо мной, подобную страстному притяжению двух разделенных элементов одного общего целого в химическом тигле. Я не боялся и не дрожал; само присутствие моего посетителя — каждое его движение, игра света на его мягких бархатных одеждах, на рукояти его серебряной рапиры или линии его сильных страстных черт очаровывало меня. И когда он заговорил, мое сердце упало.

— Джон Резерфорд! — произнес он тихим голосом, и я подумал, что даже ветер снаружи и капли дождя замерли, чтобы услышать его. — Я пришел сегодня вечером, чтобы объяснить, помочь тебе понять некоторые вещи, которые ты находишь необъяснимыми. Ты задавался вопросом, и вскипал, и беспокоился; проклинал неизвестное происхождение твоей печали и даже обвинял с горькой опрометчивостью вечную справедливость случая! Твое горе — мое горе, но тому и другому существует предел, — сказал он с мягкой учтивостью, странно подходящей ему, — если ты только одолжишь себя мне. Сейчас! — добавил он, медленно приближаясь, пока я не почувствовал трепет от холода, окружавшего его. — Теперь — думай! — вспоминай! Иди назад, сын сотни отцов, назад в сумрак, назад по долгому пути, которым ты пришел, — думай! — вспоминай! — я заклинаю тебя! — И он положил легкую тонкую руку на мое запястье.

От этого его прикосновения каждая клеточка во мне начала яростно пульсировать; мое дыхание стало тяжелым и коротким, голова слегка закружилась, все реальное вокруг растворилось в смутной нематериальной тени; я, материальный, исчез, и реальность вокруг меня также исчезла; я вышел из-под собственного контроля и погрузился в нематериальное, в фантастический мир, вспоминая от этого волшебного прикосновении все, — все, что я делал; шаг за шагом я возвращался в прошлое, мое удивление постепенно отступало, наблюдая, как бессмертное эго, которым был я, возвращается от зрелости к младенчеству, а затем снова материализуется в другую жизнь в другой эпохе, и вздымается, и толкается, и борется, и кричит, и смеется, и плачет, и ведет себя так, словно эта жизнь, которой оно жило в ту минуту, была единственной. Мое сознание возвращалось к смертным одрам, и алтарям, и колыбелям, и снова — колыбелям, смертным ложам, и алтарям; в одну минуту этого сжатого понимания я увидел себя — отвратительного, с низменными замыслами и поступками, а затем ощутил ту борьбу за лучшее во мне, которую вело мое эго, исправляя эту низость; в одну минуту мое ошеломленное, пораженное сознание увидело себя серым, худым и морщинистым, вытянувшемся на ложе из шелка, — а затем, как солдата, горячего и молодого, размахивающего сломанной саблей в густых красных клубках атакующих эскадронов; в одну минуту из тех жизней, которые мелькали в бесконечной последовательности передо мной, я погружался в постыдную безнадежность, едва жил, а затем внезапно, с интервалом в мгновение, взмывал к героическим высотам. Я не выдержал напряжения этого видения и вскоре перестал вспоминать, внезапно снова став самим собой; непрозрачная завеса телесной жизни затуманила мой разум, оставив лишь смутное сознание, что я забыл что-то, что только недавно вспомнил!

— Возвращайся, милый родственник, — воскликнула тень, стоя прямо передо мной, — возвращайся, милый товарищ, обратно в черное море забытого, за той великой жемчужиной факта, которую ты не нашел, — и он снова коснулся моего запястья.

Я боролся, я не хотел уходить, я задыхался; но уже через минуту я снова стал погружаться в воспоминания и блуждать по длинным тусклым перспективам прошлого, пока, наконец, не пришел, благодаря эпизоду любви, страха, ненависти и искупительной печали, туда, где два сводных брата совместно владели нашей землей. Это было квинтэссенцией всего. Старший из них был ученым, бесконечно уверенным в своем брате, чья верная дружба составляла половину сладости от обладания их обширными совместными владениями. Еще один виток, и я почувствовал, как безумная зависть растет в младшем, пока не перерастает в злобу и ненависть, которые моя фантазия видела в каждой его позе и жесте; и, наконец, в минуту невероятного стыда и горя я увидел, как он заманил старшего на прогулку и ударил его самым подлым образом в спину, ударил его дважды и трижды, пока тот не застыл, окровавленный и мертвый, на опушке леса, — и все это ради еще нескольких акров; затем, пробравшись домой, — предатель не меньше, чем трус, — я увидел, как он ложью и подлогом заклеймил позором жену и детей брата, и когда он, злой, раскрасневшийся и торжествующий над их гибелью, безраздельный хозяин Ванли и Уорсборо, Торсонса и Латтерворта, взглянул мне в лицо, я увидел, что оно было моим собственным.

С криком, вздрогнув, я проснулся; ужас, стыд и смятение от ужасного открытия отразились в моих чертах; я уронил голову на стол в агонии раскаяния и, сцепив руки на затылке, на минуту перестал видеть длинный, тусклый зал в золотом сумраке свечей, и бессмертные глаза серого инквизитора, который стоял, наблюдая за бурей эмоций, терзавших мою душу. Так это был я? Я, совершивший черное, отвратительное деяние в другой жизни и посеявший жалкое семя, урожай которого тоже был я; это был я сам, на чью голову я обрушил сто тысяч проклятий; это я, благородный Джон Резерфорд, был негодяем из негодяев. В диком горе, в горьком изумлении лежал я и стонал в течение минуты, вспоминая каждое мгновение пестрого зрелища, которое перенесло меня в прошлое и дало мне странное знание, единственное случайное понимание того, что казалось действием непостижимых сил. Я забыл о серой тени рядом со мной, пока через минуту он снова не коснулся меня и не произнес, на этот раз более мягко:

— Несправедливость была велика, и великим должно было быть раскаяние, но законы, которые управляют твоей и моей жизнью, — там, где ты, и там, где я, — столь же справедливы и великодушны, сколь и неизменны. Ты совершил преступление и возместил ущерб, — и вот! — этот единственный круг из ста тысяч, составляющих твою жизнь, завершен; взгляни же теперь, как пути случая соответствуют потребностям справедливости — подумай об этом еще раз, родственник.

Но я не посмел. Я отшатнулась, прочь от очарования этого окутывающего его присутствия, — прочь от этих непреклонных серых глаз, острых и ярких, как две бледные планеты, в сумеречном полумраке зала; я заломил руки от напряжения, словно женщина, и завыл, когда страх, сомнение и удивление заиграли в моих венах, подобно горячему металлу. В безумии ужаса, с храбростью крысы в углу, помню, я поклялся, что больше не буду вспоминать, и в ответ, в мыслях, он коснулся меня этим гладким, холодным, бархатным прикосновением, и я оказался далеко, снова в том веке, когда мое прежнее «я» совершило подлость, и оттуда, на этот раз идя сквозь годы, я следовал по пятам за теми, кого обидел. Я видел, как эти призраки порхали по сцене моего понимания, опускаясь по мере того, как опускались из достатка в нищету; сын сменял отца, брат брата, длинная вереница йоменов, живущих в забвении на окраине земли, которая принадлежала им, если бы не мое предательство; они женились, работали и умирали, записывая свои имена в церквях, часовнях и Библиях, столь много поколений, что нынешнее забыло о том, что было причинено, и о том, что право не восстановлено! Но мог ли забыть об этом я? Шаг за шагом, жизнь за жизнью я видел, как право переходило от имени к имени и из рук в руки; дважды оно находилось на грани исчезновения, а затем, когда я каким-то образом узнал во сне, что следовал за ним вплоть до настоящего дня, все права на наследство наших обширных акров были сосредоточены и существовали только в одной прекрасной, непривлекательной девушке. Я видел, как она превратилась в быстрой, яркой последовательности моих непроизвольных воспоминаний из нежной девушки в миловидную женщину; я видел, как некто в богатом платье выходил из замка, и ухаживал за ней у дверей ее коттеджа и в орешниковой роще, и победил, — и повел ее к алтарю, — и вся моя напряженная душа, больное сердце и натянутые нервы разрывались, ибо я должен был увидеть их лица, — воспитавших того, кто был сегодня истинным владельцем Латтерворта и Уорсборо, — того, кому я должен уступить место, и свет, и жизнь. Я наполовину стащил белую скатерть со стола, тарелки и чашки с грохотом посыпались на пол; я наполовину поднялся со стула с дрожащими, напряженными глазами, все еще бесчувственными, как и я, и ждал, когда эти двое повернутся. И они повернулись через минуту, и, пошатнувшись, вздрогнув и испустив крик из самых глубоких глубин моей души, я снова вышел из своего видения в материальный мир, и вскинул руки вверх, и засмеялся, и заплакал, и пошатнулся, и лишился чувств, и упал прямо у ног спокойной, нежно улыбающейся тени, наблюдавшей за мной, потому что я увидел их, — поняв, что во мне было средоточие зла и добра, что я был и долгом, и кредитом, — ибо эти двое были моими отцом и матерью!

* * *

Больше мне нечего сказать. После этого я заболел, а когда выздоровел, мне было вручено объемистое письмо, в котором говорилось, — те, кто предпринял поиски по моему распоряжению, к своему удивлению, пришли к таким же выводам, как и я, но вряд ли нужно добавлять — методами гораздо более прозаичными. Уонли, и Уорсборо, и Торсонс, и Латтерворт получили нового хозяина, скромного мастера, который думает, что видит лучших людей, чем он сам, в каждом встречном бездельнике, и цель — в бесцельном, и справедливость — в несправедливости, и чистое сердце вечной справедливости бьется невозмутимо и мерно среди шума повседневной жизни.

СТРАННАЯ ЖЕНЩИНА

ГЛАВА I

Это был просторный, хорошо освещенный зал, в котором однажды темной весенней ночью несколько десятков лет назад молодой Эндрю Лейси и его брат Хью сидели, греясь в красных отблесках камина, потягивая теплое и хорошо приправленное вино из высоких серебряных кубков, из которых пили десять поколений Лейси, и время от времени задумчиво затягиваясь своими длинными георгианскими трубками с тем счастливым спокойствием, которое наступает после разумного и хорошего ужина. Но у них имелась еще одна причина для тихого времяпрепровождения. Стены были толстыми и прочными, окна со средниками вдоль одной стороны длинного зала были плотно занавешены, красноватый свет от камина отбрасывал приятное сияние на двадцать шагов вдоль стен, украшенных старыми портретами, одной или двумя головами эксмурского оленя, а кое-где трофеями птиц и зверей или стойками для ружей и удочек. На длинном дубовом столе все еще была расстелена мягкая дамасская скатерть, и белый деревенский хлеб лежал по бокам от блестящих кувшинов с красным вином; все внутри говорило о тепле и комфорте, — в то время как снаружи!.. Юноши, выросшие на берегу, прислушивались к дикому реву свирепого осеннего шторма, проносящегося над крышей, и они, время от времени, прекращали свою приятную беседу, чтобы услышать, как крупные капли дождя стучат по оконным стеклам, и как глухой рев волн, усиливающийся с каждой минутой, доносится с моря, с расстояния полумили, одним протяжным, угрюмым, тяжелым стоном.

— Только послушай это, — воскликнул Хью, снова наполнив свой стакан, и сделав паузу, чтобы послушать долгий яростный вой ветра, который с визгом пронесся над черепичными крышами, засвистел в трубах и сотряс окна, в то время как по пятам за ним шел порывистый поток дождя, казалось, ползший сплошным слоем воды от окна к окну и на мгновение заглушившим даже глубокий, угрюмый голос моря. — Конечно, Эндрю, — выдохнул он, когда судорожное безумие шторма на мгновение утихло, — конечно, это худшая ночь, какая была у нас за много лет. Боюсь, завтра внизу будет повалено много хорошего леса.

— Будет, — согласился старший, — и, хотя мне нравится валить деревья самому, я жалеть не стану. У нас их еще много.

— Думай, что хочешь, Эндрю, но в тебе говорит глупость, — беззлобно заметил его брат (потому что хорошее вино, которое он пил, было крепким и старым, а Хью был холериком, хотя вряд ли нашелся бы более веселый парень, когда он пребывал в своем лучшем настроении. — Это просто вопиющая глупость, и, хотя я знаю, что ты здесь сквайр и можешь поступать, как тебе заблагорассудится, все же говорю тебе, что ты уничтожишь это место, если не обуздаешь этого зверя Мичоллса и его адский топор. Да ведь только сегодня утром я видел, как он рубил лучший дуб в роще у ручья Уотчет!

— Это ему велел сделать я.

— Клянусь Господом, — воскликнул Хью Лейси, вскакивая на ноги, раскрасневшийся и сердитый, — я запретил ему делать это!

— В таком случае, Хью, — сказал его брат, тоже вставая, но сдерживаясь, — тебе придется сказать ему завтра продолжить начатое!

— Сначала я увижу, как вы оба окажетесь в аду, — последовал страстный ответ. С минуту два брата стояли, глядя друг на друга с противоположных сторон огромного каменного камина, слышавшего вздохи и шепот Лейси, их любовные ухаживания долгими зимними вечерами, рассказы их мужчин и матрон, ворчливые жалобы их седобородых стариков и волшебный смех их малышей в течение пятисот лет.

Оба были крепкими молодыми людьми, широкоплечими и стройными, галантными джентльменами, оба в пестрых георгианских нарядах; оба были по-своему красивы, но приятная внешность младшего была результатом только физического здоровья и крепкого здоровья. С его братом дело обстояло несколько иначе. Он был выше младшего, и его сила и здоровье не были так агрессивно заметны. Его лицо было темнее и серьезнее, хотя временами оно могло чудесно просветлеть; он также был щедр и приятен в общении, и в течение нескольких лет после смерти своего отца умело и успешно управлял наследственными акрами; он подрезал когти ростовщикам, чьи кредиты тяжким бременем легли на многие плодородные акры; вытер слезы своей матери; дал приют кузине, темноволосой Джейн Эймори; держал своего непослушного брата в послушании и по справедливости завоевал сердца суровых, но благодарных девонских крестьян, которыми правил.

Мог ли один из тех чахлых, продуваемых ветром дубов, торчавших из зеленых берегов Уотчета, встать между ним и дорогим своенравным братом, между которым и их матерью втайне было разделено все его сердце? Он улыбнулся, подумав об этом, и вздохнул, вспомнив, как часто в последнее время приходилось отвечать на этот вопрос и смеяться над ним, а затем, отбросив остатки своего гнева, подошел к брату и положил, изящным прикосновением, с прежней мальчишеской нежностью, одну руку на руку своего родственника, а другую на его шею, глядя ему в лицо, и когда тот поднял глаза с последними признаками исчезающей угрюмости, Эндрю сказал: «Хью, старина, это смешно; ведь никто лучше нас не знает, что все дубы отсюда и до Хартленда не могут встать между нами двумя. Не думай больше об этом! Мы отправимся туда завтра утром самым первым делом и поговорим о деревьях на месте». Гнев Хью мгновенно растаял, его рука крепче сжала руку брата, и, наклонившись к нему, он улыбнулся и рассмеялся.

— Ты прав, дорогой брат, и я был глупцом, рассердившись на тебя. Ни дубы, ни что-либо другое никогда не встанет между нами, пока мы в здравом уме, не так ли? — И он на мгновение склонил голову на плечо брата.

С минуту они стояли так в тишине, в длинной обшитой деревянными панелями столовой одинокого особняка на берегу моря; можно было услышать, как капли дождя шипят в тлеющем камине, и как капает вода во дворе, и как где-то снаружи ветка царапает стены; было так тихо, что, было слышно, как далеко в темном коридоре механизм старинных голландских часов начал шипеть и дребезжать, циферблат открылся, вышел человечек, медленно и торжественно нанес одиннадцать ударов в медный колокол рядом с собой; циферблат снова открылся, — вращение колес было отчетливо слышно в тишине между двумя порывами бури снаружи, — а затем, со щелчком, человечек исчез, и спокойное тиканье часов, безмятежность которых не нарушали ничья жизнь и смерть, чей размеренный пульс никогда не ускорялся из-за любви или ненависти, снова стало размеренным и медленным.

Когда пробил последний удар колокола, Эндрю посмотрел вниз на красивое лицо у него на плече, а затем вдохнул и ахнул. Острая дрожь боли и страха, острая и прекрасная, пронзила его, в то время как на секунду безымянный ужас пронесся, точно порыв ветра, в его сознании, и его сердце замерло от страха, а затем яростно заколотилось; ибо это миловидное лицо, мгновение назад бывшее таким румяным, загорелым под солнцем и обветренным, теперь стало мертвенно-бледным, осунувшимся, посиневшим — и мертвым! В течение многих утомительных месяцев изгнания и позора Эндрю Лейси с удивлением вспоминал ужасное пророчество; теперь, когда он видел ужас на своем плече, все его существо на мгновение напряглось, все чувства растворились в смутном неосязаемом страхе, пока с толчком, разрушившим чары и заставившим кровь молодого сквайра бешено бежать по венам, жизнь не вернулась на лицо, ставшее таким серьезным, и когда Хью встрепенулся, он уставился в окно, а затем поспешно воскликнул: «Эндрю, смотри! Что это за странный блеск, пробивающийся между занавесками? Боже, спаси нас! Это с моря», — и, поспешно шагнув в нишу, откуда открывался вид на ухоженный сад и несколько сотен ярдов песчаного берега Уотчета за ним, он отодвинул гобелен и нетерпеливо вгляделся сквозь залитое дождем стекло. И там, странно и призрачно сияя в черном сердце ночи, бесплотное, среди тусклых акров яростной белой воды, разбивавшейся и гремевшей вокруг мыса, в темноте шторма и летящих струях брызг и пены, было голубое сияние бедствия, — колеблющийся луч, то поднимающийся, то опускающийся, сигнал терпящего бедствие судна.

— Это корабль, корабль! — порывисто воскликнул Хью, — Его несет на Камень Смерти; он не продержится и часа в такую ночь, как эта; сюда, Нестон и Притчард! — крикнул он, распахивая дверь, которая вела туда, где слуги грелись у кухонного огня за вечерним элем, — корабль возле Камня Смерти; быстро, парни, мои сапоги и плащ — и звоните в колокол на башне.

Этим молодым людям, выросшим на берегу, потребовалась всего минута или две, чтобы сунуть ноги в шелковых чулках в высокие кожаные сапоги, сбросить свои серебряные рапиры и бархатные камзолы бордового цвета в грубые шерстяные жилеты и тяжелые фризы, — и они были готовы; и когда тревожный колокол на башне послал свой острый предупреждающий звон на темных влажных крыльях ветра вверх по долине, и каждое окно старого дома засияло румяным сквозь дождь, с поспешно зажженными свечами, молодой сквайр Эндрю Лейси и его брат Хью, сопровождаемые полудюжиной слуг, несущих веревки и канаты, топоры и фонари, отправились с доблестным, но безнадежным желанием на берег.

Но едва только рука Эндрю легла на дверную ручку, на дубовой лестнице позади него раздались быстрые легкие шаги, и появилась его хорошенькая кузина Джейн Эймори, наспех прикрывшая плечи одной или двумя накидками, с тяжелыми локонами мягких волос, скрученных в большой узел на ее красивой голове. Она подошла прямо к своему кузену и сказала ему о своем страхе и беспокойстве за людей на несчастном корабле вблизи Камня Смерти с простой искренностью, говорившей о том, что эти добрые слова произносило доброе сердце, и еще, что в доме все должно быть готово помочь любому, кто будет спасен, а затем, — это был незначительный, но красноречивый жест, — опустив на мгновение свою ладонь, легкую, как пушинка, на его руку и попросив его быть осторожным — «ради его матери… и ее». Затем дверь открылась, и мужчины ушли.

Это была самая дикая и свирепая ночь, какая когда-либо случалась на этом краю северной Атлантики. Здесь, на суше, темнота была тяжелой, в то время как внизу, у моря, когда они, пошатываясь, приближались к нему, царил хаос, и призрачный блеск прибоя, очерчивающий край земли бледным поясом волнения, смутно обозначал ломаную линию побережья, неровные поля могучих бурунов, несущихся к разрушению, и фантастические выступы скал, на которые они непрестанно обрушивались потоками белой пены и черной воды.

К оглушительному грому прибоя в заливе добавился дикий пронзительный свист ветра, обрушивающегося на море и берег, словно тяжелая материальная рука шторма из бездны мрака. Он бил и бил борющихся людей, и выл, и визжал, как души, только что отправившиеся в Чистилище, и расправлял длинные водоросли на песке; и срывал утесник; подхватывал огромные шапки выброшенной на берег морской пены и кружил их над лугами; и свистел среди ветвей низкорослых дубов, и пронзительно трубил среди скал; и все это время на всем лежала тяжелая тьма, пронзаемая только тусклой белой границей пены, отделявшей миры моря и суши друг от друга.

На голой земле у берега, где вереск, утесник и короткая, усыпанная цветами трава так приятно спускались летом гладким бархатом к обнаженным скалам линии прилива, ветер был острее, чем когда-либо, и наполнен горькими, жалящими стрелами соленого дождя, пронзавшими лица и руки сквайра и его людей, душили дыхание и, наконец, окатывали их — такими яростными были яростные порывы последних пятидесяти ярдов их пути — почти до колен; задыхаясь, сбитые с толку, ощупью, они медленно двинулись вперед; еще через несколько ярдов увидели свет фонаря среди скал внизу, и, соскальзывая вниз, к подножию защищающего выступа скалы, они оказались в присутствии группы рыбаков, столпившихся под укрытием и пристально смотревших в сторону моря.

Отдышавшись, Эндрю Лейси положил руку на край скалы и, подобно своим товарищам, уставился в темноту. В течение многих долгих дней у него была причина помнить ту ночь. Господи, что это был за ад! Здесь, внизу, всю пену и мусор шторм собрал воедино; небо над головой было чернильно-черным, в то время как поверхность моря была тусклой, призрачно-белой, с тысячью постоянно меняющихся черных пропастей на ней, тянувшаяся туда, где воздух и вода сливались в одно целое. Рядом, в призрачном сиянии, виднелась бахрома изрезанных скал в виде шпилей, вершин и гребней, острых, как лезвия ножей; а прямо впереди виднелся узкий риф, изогнутый в форме полумесяца, окружающий гавань, возможно, ярдов двести в поперечнике. За пределами этого, в более глубоком мраке, скрывалось множество черных клыков скал и камней, поджидавших моряков, которым не повезло, и за ними всеми — в расплывчатом белом пятне на фоне черной пелены ночи, когда могучие водопады пены играли над ним, а затем внезапно выступавший, призрачный и мрачный, словно одинокий остров в океане пены, лежал сам Камень Смерти.

Молодой сквайр прекрасно знал, что ни один пловец или лодка не смогли бы продержаться и минуты в этом бурлящем полуночном котле. Шеренга за шеренгой, в своей мрачной гордыне, из бесконечности ночи появлялись мчащиеся фаланги воды. Ярус за ярусом колышущаяся белая пена висела на их гребнях. Они огибали риф, на котором стояло судно, и обрушивались на него мощными лавинами воды. Затем яростным живым валам мчались, по извилистым каналам между разбросанными скалами, на которые они набрасывались, взрываясь высокими фонтанами брызг; и снова мчались, под вой ветра, пока, у ног Лейси, наконец, не опадали, сотрясая, с грохотом, подобным удару грома, внутренний барьерный риф; в то время как мутная завеса соленого тумана широкой полосой вздымалась в черное ночное небо, и т тысячи тонн моря падали в скалистую гавань, и вскипали в бассейне скал, и беспокойная поверхность поднималась при каждом падении, в мозаике пены, и, наконец, успокоившись, замирала, вздымаясь, в этом бассейне.

Именно в эти скудные промежутки спокойствия рыбаки бросались к краю пены и хватали, — это было все, что они могли сделать, — то живое или мертвое, что море приносило в пределы их досягаемости. Они сделали два или три таких броска, прежде чем появился сквайр, и теперь один из них тронул молодого человека за руку и сказал, указывая на глубокий участок тени неподалеку: «Двое из них уже на берегу, сэр. Вы видите их?» и хотя его речь была двусмысленной, Лейси прекрасно понимал, что он указывает на тела моряков, смытых с места крушения, и, движимый духом сострадания, и мыслью, что эти бедные моряки будут едва ли не единственным плодом их усилий в тот вечер, он кивнул, и, взяв фонарь, они направились в место теней, где ночной ветер насвистывал колыбельную сквозь щели, и длинные мокрые кисточки темных водорослей на скале покачивались в бледном свете фонаря, как похоронная драпировка, и там, бок о бок, на спинах, бледные и окоченевшие, окровавленные, с широко открытыми глазами и темными распухшими губами, лежали два изуродованных тела. Оба были молоды, оба были испанцами, но даже их андалузские матери могли бы сказать немногим больше, чем это, потому что море нанесло им ужасные повреждения, и те, кто час или два назад, когда Лейси наполнял свой второй после ужина бокал красного, были крепкими и высокими парнями с оливковой кожей, а теперь лежали у его ног в желтом сиянии, изуродованные и изувеченные. Железные клыки рифа терзали их несчастные тела, а игривое море там, снаружи, колотило и давило эти бедные тела, и скалы грызли, кололи и рвали их, пока они не превратились в сплошные рубцы, борозды и огромные зияющие раны; их конечности были сломаны, их ребра были раздавлены, их одежда была разорвана на ленты, красная кровь сочилась из их разбитых ртов, и их большие испуганные глаза так смотрели на Лейси, что он, наконец, отвернулся, чувствуя, как в нем пробуждается жалость, и не хотел больше смотреть, как пронизывающий ветер жадно играет с их влажными локонами, и на ужасные искажения их мертвых лиц.

Своенравны пути случая! — ибо в это самое время через бушующий котел благополучно прошла более хрупкая вещь! Молодой сквайр отвернулся с отвращением и жалостью, и когда он сделал это, вниз спустились крепкие жители скал, — и Лейси присоединился к ним, — к самому краю окруженного камнями бассейна. Там мозаика воды вздымалась и опускалась, словно под ней билось какое-то огромное сердце, и в полумраке среди кипения и мусора плавало что-то маленькое и черное. На взгляд сухопутного жителя, это мог быть всего лишь испанский сундук, или сломанный ящик, или что-то грязное и бесполезное — но люди с утеса знали лучше; и молодой Джон Данн из Бодреана снял пальто, жилет и ботинки, а Уильям Родд из Портвиддена обвязал веревку вокруг его талии, и через минуту тот был в кипящем полуночном бассейне, отчаянно сражаясь за что-то неясное, что поднималось, падало и исчезало в пене. Двадцать минут потребовалось этому сильному пловцу, чтобы пробиться сквозь водоворот и круговерть внутри рифа, и еще через десять его медленно вытащили с его призом, задыхающегося и ослабевшего.

Когда он ухватился за выступы одной широкой мокрой ладонью, и морская волна на минуту приподняла его и его ношу, дюжина готовых рук протянулась, и крепкий Джон Данн из Бодреана выбрался, задыхаясь и испытывая головокружение, на камни, — пара добрых парней повела его, спотыкаясь, по тропинке, — что же он достал из морской пучины? — это была женщина, удивительно красивая и стройная. Ее отнесли вслед за ее спасителем и положили в тихом уголке, устроив ее голову на пальто, и включили фонарь; и вот, под добрыми взглядами этих обветренных мужчин, под порывистым дождем и летящими хлопьями морской пены, лежала девушка с такими прекрасными чертами лица, на какие только мог надеяться взглянуть мужчина. «Возможно ли, что она мертва?» — спросил себя Лейси, склонившийся над ней и сразу же почувствовавший очарование ее красоты. Даже море, уничтожившее ее соотечественников, не пощадив их человеческих черт, странным образом сжалилось над ее красотой. Краска сошла с ее лица, растрепанные черные волосы великолепными локонами рассыпались по мокрой земле, на которой она лежала, обнаженные длинные руки, белые, как слоновая кость, покоились вяло, точно так, как их уложил старый Уильям Родд; крошечные босоножки в шелковых чулках указывали на небо; глаза были крепко закрыты; губы сжаты, — и все же, за исключением одной царапины на подбородке, на ней не было никаких ран. Возможно ли, чтобы свет такой красоты исчез из-за такой незначительной ранки? Лейси едва мог в это поверить и позволил своему взгляду на мгновение скользнуть вниз по милым очертаниям мокрой белой одежды, облегавшей ее, не скрывавшей и не уменьшавшей округлую грацию ни одного изгиба, — а затем обратно, туда, где на ее груди бриллиантовая застежка сверкала в бледном свете фонаря, и там — Юпитер! — было ли это игрой воображения или дрожью ночного ветра в складках шелка? — нет! — пока он смотрел, сияющие камни задрожали и на мгновение сверкнули малиновым, золотым и сапфировым, приподнялись на волосок, заискрились и засияли, насмехаясь над черной ночью вокруг них, а затем с дрожащим блеском цвета снова мягко опустились, — девушка дышала!

На колени пал сквайр Эндрю Лейси, пал его брат Хью, пали многие другие грубые парни, такие же, как и они, и каждый соперничал с каждым, чтобы сохранить эту сладкую искру жизни, тлеющую внутри. Они сняли с себя пальто и набросили их на нее, они растирали ее прекрасные руки так, как никогда прежде ладони гранадской горничной; они ослабили ее пояс без ее разрешения и расстегнули влажный воротничок; они перепробовали все грубые средства, которые позволяло это место, и вскоре сияющие драгоценные камни снова задрожали и опали, а затем, через минуту или две, ее белые пальцы дернулись, у нее вырвался судорожный вздох, и с придыханием и полурыданием, когда ее охватил шок от нового вдоха, Айрис Альхесирас открыла глаза.

Мало чего можно было теперь сделать, кроме как доставить ее в дом, где она могла бы получить внимательный уход, тепло и покой. Когда Эндрю Лейси попросил накрыть ее, было предложено достаточно пальто и пледов, чтобы завернуть всю команду ее корабля; и когда он спросил двух сильных парней, чтобы отнести ее, было предложено достаточно рук, чтобы нести пятьдесят таких.

Итак, они отправились в путь, и когда мерцающий фонарь и черная кучка носильщиков исчезли за утесом во влажном сумраке, каждый из тех молодых людей, которые остались наблюдать за крушением, вздохнул про себя и каким-то образом почувствовал, что жизнь изменилась, и что этим новым утром, которое уже сияло низко на юге, между черной пеленой облаков над головой и свинцовыми полями разбитого моря, для него начнется странный новый день.

ГЛАВА II

Только после того, как был накрыт второй завтрак в приятной длинной столовой поместья, и только мачты несчастного корабля в четверти мили от мыса и тонкая полоска обломков на золотом песке залива под окнами говорили о том, что шторм закончился, Джейн Эймори ворвалась к братьям с новостями о том, что испанская девочка идет — что она поднимается по лестнице с их матерью. Двое молодых людей нетерпеливо поднялись, через минуту дверь открылась, и вошла их мать с милой девушкой, опирающейся на ее руку, которая привела в смятение сердца двух деревенских парней. Что касается Хью, то он буквально ахнул от удивления, и румянец удовольствия засиял на его лице; в то время как Эндрю — о, бедная Джейн Эймори — мысль, которая мелькнула в голове Эндрю, когда он посмотрел на испанскую девушку в ту первую минуту, заключалась в том, что она была самым очаровательным существом, какое когда-либо возникало в его самой дикой фантазии, и английская привлекательность его прекрасной кузины едва ли была достойна того, чтобы быть ее фоном; он был очарован прикосновением этой теплой южной красоты, и все же почему-то это не доставило ему удовольствия, в его восторге ощущался привкус горечи, о котором он впоследствии вспомнил — предчувствие грядущего горя — даже в этот момент очарование. Но, сладость или горечь, молодой сквайр, с присущим ему гостеприимством, протянув руку, подошел к девушке и приветствовал ее в своей откровенной, бесхитростной манере. Леди оставила любезную руку своей спутницы и с самым красивым румянцем, какой только можно вообразить, и удивительной глубиной красноречивой благодарности в ее блестящих больших черных глазах, протянула белую ладонь каждому из братьев и на ломаном английском, который, как они думали, самым очаровательным образом слетал с самых розовых губ, какие когда-либо произносили красивую речь, поблагодарила их за свое спасение. Существовало ли когда-нибудь сердце мужчины, которое могло бы выдержать благодарность, столь лестную и в то же время действенную? Ни один из братьев, безусловно, не обладал таким, и испанская девушка, даже когда говорила об их насквозь промокшей одежде, содрогалась, вспоминая черную ночь, и роняла пару блестящих слез сквозь свои украшенные драгоценными камнями пальцы, читала восхищение в их глазах.

На том завтраке и в последующие дни Айрис завершила начатое ею завоевание. Время чудесным образом высушило ее слезы, и ее прекрасное настроение, воспламененное новыми видами и вещами, и такой свободой, какой она никогда не испытывала до сих пор, не должно было быть омрачено никакими скучными воспоминаниями или мыслями о товарищах, чьи тела все еще плавали здесь и там по сапфировой бухте, на которую она смотрела, смеясь и хлопая в ладоши от детского удовольствия.

Не пробыв с ними и недели, она двадцатью способами ухитрялась демонстрировать легкомыслие, задевавшее нежную серьезность английской девушки и шокировало мать, даже если оно всего лишь забавляло ее мальчиков. Она была католичкой! — торжественная тишина опускалась на стол, когда испанская леди, перекрестясь, шептала длинные молитвы над домашним хлебом, яйцами и беконом домашнего приготовления. Ее распятие и четки, — суровая пуританская простота никогда не могла простить ей ни этого, ни того, когда она ими пользовалась; причудливая непристойность ее благочестия, на их взгляд, была почти языческой, и ее различные молитвы и постоянные ходатайства перед святыми покровителями ранили восприимчивость их аркадского ритуала.

С другой стороны, ее андалузская благопристойность смущала и внушала благоговейный трепет простой скромности этого берега, на который ее выбросил случай. Она знала сотни разнообразных правил приличия, которые никогда не приходили в голову бесхитростной девственности этого места; она давала простые названия вещам, о которых они краснели при одной только мысли, и все же там, где местные девушки бродили по своей милой воле, свободные, как пух чертополоха, по лесам и вереску, эта прекрасная иберийская девушка не сделала бы ни шагу, — Юпитер! — она ни разу не обошла вокруг дома и даже не позвала петухов в загонах на заднем дворе фермы без надежного компаньона рядом с ней.

Это было замечено в прекрасной испанке в первые несколько дней вынужденного общения, а затем проницательный материнский инстинкт в пожилой женщине обнаружил роковое увлечение, которое охватывало ее мальчиков; она увидела, или подумала, что увидела, как Айрис из кокетства и праздности раздувает это роковое пламя. И, будучи достойной леди, она написала от всего сердца: «Спешите, спешите, пришлите ответ как можно скорее», крупным шрифтом в верхнем углу конверта, который они отправили в Испанию, чтобы попросить родственников леди приехать за ней, а затем отправилась к своему первенцу, бросилась ему на шею и предостерегла его от обольщения. Увы, слишком поздно! Он видел ловушку, но его здравый смысл и осторожность в борьбе с упрямой любовью попали в нее, и теперь он мог только вздохнуть, поцеловать свою мать и пообещать быть сдержанным, признавая про себя, что милая испанка уже была ему дороже, чем любая другая девушка во всей Англии.

Вспыльчивый Хью не стеснялся своей любви, и кипел, и нервничал, и становился мрачным и угрюмым, и у него случались такие приступы ярости в промежутках между днями меланхолии, что Айрис, пребывая в сладком восторге от обольщения обоих этих мальчиков сразу, — иногда пугалась.

И все же это было прекрасное развлечение для ясноглазой дочери Гранады, и, начав предаваться ему, она уже не могла остановиться. О, какие веселые истории она рассказывала бы смеющимся девушкам в прекрасной Кордове о том, как эти грубые, странные островные грубияны оказались у ее ног. Клянусь святым Крисом Тофером, она и раньше занималась подобным, и разбила сердце одному или двум гордым донам, а своей роковой улыбкой заточила клинки, по которым побежала голубая кровь некоторых знатных джентльменов в далекой Кастилии, но это занятие было веселее любого другого. О, это была самая странная, самая веселая вещь, какую могла наблюдать прекрасная девушка, думала прекрасная Айрис Альхесирас, видеть, как бледный, храбрый Эндрю Лейси, становится все более худым и изможденным, бродит по закоулкам и темным местам, и упорно пытается найти противодействие против ее заклинаний, внезапно злится на нее, и внезапно приходит таким смиренным, как спаниель, чтобы подать руку, когда она позовет. О, сколь приятно было наблюдать, как его юное лицо бледнеет и искажается болью от внутреннего конфликта, — этого было достаточно, чтобы заставить андалузскую девицу смеяться до слез! А потом был еще Хью, — сильный, честный, пылкий Хью, — который думал завоевать ее сердце эскаладой, и был так смехотворно серьезен, и так же громок и неистов, как бурные ветры на побережье; о, как смеялись бы красноречивые сплетники в Медина-Сидония, когда она рассказывала бы об этом! И еще она видела, как их мать волнуется и злится, и играла в свою игру, насмехаясь над ней! И как глупая английская девушка, помолвленная с одним из них, оказалась настолько глупой и доверчивой, что ее было легко успокоить. И, наконец, — даже эта веселая иберийская дева отнеслась к этому чуть серьезнее обычного, — наконец, — поскольку это породило вражду между братьями, и они возненавидели друг друга, — хотя, конечно, это был бы милый романтичный и красивый финал ее рассказа, — такая горячая молодая кровь, как у них, должна была привести их к открытому столкновению.

Так и случилось. В течение месяца она натравливала братьев друг на друга из-за своего распутного духа и обманывала женщин, а затем однажды, — за два дня до того, как бородатый родственник, закутанный в вежливость, как в плащ, в широкополой шляпе и с мягкой речью, пришел за ней — несчастная любовь и ревность несчастного Хью Лейси, прежде связанные и скованные, за вином после обеда у родового очага, с жестокими горькими словами ненависти и злобы, стали причиной того, что он излил свою злобу на брата и назначил встречу с острыми мечами на берегу на рассвете следующего дня; а чтобы сделать вызов более убедительным, в дикой ярости своей страсти наотмашь нанес сквайру Эндрю Лейси удар по лицу, оставивший там следы пальцев на несколько часов.

Это было время, когда кодекс чести был ясен и прост, когда никакая степень родства и никакие вопросы равенства не считались оправданием отсутствия на поле чести. Эндрю Лейси принадлежал своему времени, и к тому же молодым, сильно оскорбленным, при всей его долгой выдержке, принесшей «только этот горький плод»; он лег спать, обуреваемый яростным вихрем чувств, и провел беспокойную ночь, полную прерывистых снов и фантазий наяву, не более приятных.

На рассвете он машинально встал и оделся с необычной осторожностью. Было удивительно, что для такого действа, которое ему предстояло, джентльмен должен быть безупречно опрятен; и, хотя его разум на время онемел, под действием потока борющихся страстей, фантазия была так сильна в нем, что он выбрал новую рубашку с оборками; все это время его терзали горькие сомнения и недоумение относительно того, что может принести утро. Он отказался от одной пары тонких черных шелковых чулок, потому что в строчке был изъян, а от другой — потому что они были немного ношеными; он оделся с фантастическим вниманием к тривиальным вещам, в то время как его разум пребывал в брожении, и каждое действие казалось нереальным и непроизвольным; и только когда он приступил к застегиванию ремня и рапиры, прикосновение стали пробудило его «я»; с содроганием и вздохом он осознал всю правду о том, что означала эта тщательная подготовка. На мгновение его добрый гений подсказал ему оставить эту смертоносную игрушку, прошептал ему, что, если он должен выйти навстречу своему брату, все же лучше выйти безоружным и таким образом сделать примирение вдвойне возможным. Это была хорошая идея, и на мгновение Эндрю вяло взялся за оружие, в то время как небо посветлело, и из фиолетовых теней выросли хорошо знакомые ему очертания скалы, дерева и берега; но затем роковое влечение, владевшее им с той ночи, когда Айрис лежала мокрая и задыхающаяся в его объятиях, снова овладело им, и рапира была пристегнута к поясу; пытаясь успокоить свою совесть, пробормотав, что, даже если он пристегнул ее, из этого не следует, что он должен ее вытащить, он осторожно открыл дверь своей комнаты и вышел.

Домочадцы спали; старые часы торжественно тикали в полумраке; коридоры были холодными и мрачными, когда он виновато пробирался по ним. Через минуту он оказался напротив спальни матери, и тут его пронзил новый приступ боли — его мать, боги! как она могла спать? — что бы она сказала сейчас? — а рядом с ней спала роковая Айрис Альхесирас; он слышал ровный, медленный шелест ее безмятежного дыхания, как ему казалось; и рядом с ней милая, верная Джейн Эмори! Ах, разве не было не мог одной из этих женщин присниться тревожный сон, чтобы вздрогнуть и услышать вздох боли и печали, который издал юный Эндрю Лейси, когда нащупал эти закрытые двери и, горестно отвернувшись, медленно прошел мимо? Но ничто не двигалось; он спустился в большой зал, где на столах все еще лежали скатерти, а маленькие мыши резвились среди крошек от ужина. Он отдернул занавеску, наполнил бокал вином и, выпив, виновато оглядел комнату. Каким бледным и странным все выглядело в этом сером свете, каким мертвым был пепел в потухшем очаге, какими черными и похожими на пещеры были тени, и как эти старики на стенах, его предки-оруженосцы, с желтыми щеками и большими накрахмаленными оборками, уставились на него. Он не мог встретиться с их холодными, суровыми глазами, швырнул пустой кубок из-под вина и, сняв с крючков большой плащ, выскользнул на открытое место и осторожно закрыл за собой дверь.

Здесь, по крайней мере, был свежий воздух, лучший для его пульсирующих вен, чем проклятый тяжелый ночной запах дома. На холмах позади него кричали кроншнепы, а далеко впереди он слышал, как далеко по пескам с ровной монотонностью бьется под белой завесой тумана прилив. Туман, клочьями поднимавшийся с моря вглубь материка, был холодным и сырым; он плотнее завернулся в свой просторный плащ, надвинул широкополую шляпу и двинулся дальше по кроличьим тропам, по влажным травам и вниз по песчаным морским тропам, настолько полный снов наяву, в которых любовь и гордость кружились в лабиринтах, с отвратительными призрачными фантазиями, что не услышал перед собой другие шаги — сердитые, оставлявшие белые пыльные углубления на влажном от росы песке; и вот он вышел на уровень моря и пошел дальше, ни о чем не думая, все еще ведомый той роковой страстью, которая охватила его, прошел четверть мили и вскоре оказался лицом к лицу с одинокой грудой лишайниковых скал, одиноко и заметно возвышавшиеся над морем под покатыми песчаными холмами примерно на полпути через залив.

Он остановился и провел рукой по лицу, исхудавшему от боли и бессонницы. Зачем он здесь, если все вокруг такое серое и одинокое? Разве это не какой-то ужасный сон? Разве это мелкое море, покрытое белоснежной пеной, не миф, а эти серые холмы позади него не фантазия? Бледные озера, оставшиеся от прилива, так призрачно сиявшие в белом утреннем свете, разве не были миражом? Он казался единственным живым существом во всем этом одиноком утреннем мире; он провел рукой по своим красным, усталым глазам и сделал шаг вперед, завернул за угол скалы, и там, прямо перед ним, с камня, на котором сидел, поднялся его брат Хью.

Эндрю отшатнулся, словно перед ним возникло какое-то ужасное привидение, и его родственник тоже отступил на шаг и сердито молча смотрел; и пока они так смотрели друг на друга, ворон с карканьем опустился на ближайшую вершину холма, и легкие облака над головой покраснели от восходящего солнца.

Одно слово даже сейчас, от тех, кто любил и почитал их, могло бы остановить эту роковую ссору; одинокий пастух, выводящий своих овец на склон холма, один рыбака сталкивающий свою лодку в море, возможно, заставил бы их примириться. Но этому не суждено было сбыться; никто не двигался, ни один голос не нарушал тишины, кроме отвратительного хихиканья невидимой птицы на холме и отдаленного плеска прилива, и поэтому через минуту Хью вспыхнул, свирепый и горький, и насмехался, и жалил своего брата жестокими уколами своей страсти, и разжигал себя яростью, — и все это время Эндрю, все еще в плаще и шляпе, стоял, склонив голову в мрачной, безмолвной агонии, умоляюще протягивая раскрытые руки к другому, и, испытывая головокружение, охваченный смятением чувств, боровшихся внутри него, которые даже его сильное сердце не могло контролировать, все еще пытался произнести то спасительное слово примирения, умершее не рожденным на его сухих бледных губах.

Затем каким-то образом, как скоро, Эндрю не знал, шпага Хью Лейси была обнажена, он делал ею яростные взмахи, и взбивал песок, топая по нему ногой, и осыпал его горькими оскорблениями — клялся, что убьет его, бледного, дрожащего труса — о, это было больше, чем мог вынести смертный, и Эндрю терпел это две минуты, молясь безумными, бесполезными молитвами, скрывая лицо руками, а затем тоже сбросил плащ и шляпу, расстегнул пояс со шпагой, обнажил свой толедский клинок, и, отбросив ножны, постоял минуту в своей тонкой белой шелковой рубашке с оборками и черных бархатных бриджах до колен, такой статный, высокий и красивый, и все же такой смертельно печальный и бледный, что даже Хью опустил острие шпаги.

А затем они бросились вперед, — Хью с безрассудной яростью, а Эндрю с тупой угрюмой настойчивостью; смеющийся ворон пролетел ярдов сто или около того, чтобы лучше их разглядеть, и над вздохами ветра в траве и приятной рябью солнечного утреннего моря вдали раздались резкие щелчки их рапир. Карт и тирс, — высокий карт и снова тирс, — защита, финт и фланконнада, — выпад, выпад, и демивольт; затем Хью чуть не ударил Эндрю в грудь, а тот уколол его в запястье, — затем снова тирс, — полукруг, — второй, — квинта и прима, — разъяренные, глупые мальчики сражались в свежем утреннем тумане, в то время как дома милая Айрис Альхесирас переложила свою белокурую головку с одной белой руки на другую и тихо вздохнула.

Но это были смертоносные игрушки, с которыми они играли, и отвратительное очарование игры, в которую они играли, росло с каждой минутой. Даже Эндрю Лейси почувствовал это сейчас и, покраснев от напряжения и гнева, начал сражаться горячо и яростно, и Хью почувствовал это, и это придало ему еще больший стимул, чем прежде, и он нападал справа и слева, а Эндрю встречал его здесь и там, и в свою очередь сам атаковал его, и песок летел из-под их ног, когда они кружились, и ворон радостно хлопал крыльями, и блеск их сверкающих рапир можно было видеть на полпути вверх по склону холма.

Вересковый амфитеатр, заполненный зрителями, и армада в заливе не пристыдили бы и не остановили бы их сейчас. Это был яростный спор, но слишком жаркий и жестокий, чтобы продолжаться долго. Через двадцать минут Хью Лейси, обезумевший от страсти, сделал выпад и промахнулся, снова сделал выпад и снова промахнулся, бросился на своего брата, и через секунду рапира Эндрю прошла сквозь него — через грудь до спины — и на два фута вышла сзади; рапира бедного Хью лениво блеснула в воздухе, колени Хью сошлись вместе, и он предпринял жалкую тщетную попытку освободиться от сверкающей стали, которая так жестоко колола, казалась такой горячей, и так тускло и странно сверкала у него в груди — затем он упал с полузадушенным криком, вытащил оружие из раны, — его брат чуть не упал на него, — и корчился там какое-то время, лежа бледный и умирающий на песке.

Это было так ужасно, так внезапно, что больше минуты Эндрю стоял, уставившись сначала на ярко-красную кровь, которая дымилась на его рапире, а затем на распростертую фигуру своего несчастного брата; с криком горькой агонии, который вызвал гортанный смех удовольствия у черного духа в птице на скалах, он поставил ногу на свой клинок и сломал его пополам, яростно выбросив рукоять в море, а затем опустился на одно колено рядом со своим братом, осторожно поднял его голову и с любовью прижил к плечу.

Хью открыл глаза и посмотрел на брата. Затем улыбнулся и пробормотал:

— Ты всегда лучше управлялся с маленьким мечом, Эндрю! Я был глуп.

Что мог сделать Эндрю, кроме как сжать его руку и поднести к губам? Хью продолжал:

— Теперь ты не сердишься, старина, — и ты простишь, — о Боже, как темно становится, и как болит эта проклятая дыра! Старина, наклонись и дай мне поцеловать тебя, вот так. Эндрю, я все еще люблю тебя — будь добр к Айрис — она самая красивая девушка — самая красивая девушка, какую я когда-либо видел!

Его голова мягко ткнулась в плечо его старого приятеля по играм, и с одним долгим вздохом Хью Лейси умер.

В течение часа Эндрю стоял на коленях рядом с ним, молясь, пока не окоченел, — его горячая юная душа не позволяла покинула милое тело, — а затем очень тихо и печально он уложил его, накинул на него длинный плащ, засыпал следы крови свежим песком, привел все в порядок, и с последним взглядом, полным горечи и боли, повернулся к дому.

Ни одного шага обратного пути он впоследствии вспомнить не мог. Он нашел свою мать только что спустившейся и стоявшей в холле. Он протянул к ней руки; эта достойная дама не могла видеть белого блеска на его лице, когда он стоял против света и весело воскликнула:

— Эндрю! Я искала тебя повсюду, мой мальчик. У меня для тебя хорошие новости. Свиноматка фермера Джайлса опоросилась прошлой ночью, и половина помета черная, а половина белая; Джайлс говорит, что тебе выбирать, но… почему, Эндрю… Что это?

Но несчастный молодой человек мог только выдохнуть: «Мама! Мама!», на минуту заключить эту нежную, удивленную даму в объятия, дважды поцеловать ее со страстной скорбью и любовью, а потом уйти; он не мог думать ни о Джейн Эмори, ни о роковой Айрис, — но направился прямо в конюшню, оседлал свою серую кобылу, молча сел на нее, выехал за ворота и повернул вглубь долины, но на мгновение остановился у крыльца белого коттеджа, где старый Рисдон, седовласый садовник, сажал розы — добрый старый Джон Рисдон, он любил «молодого господина Хью», как если бы тот был его собственным первенцем — и Эндрю низко склонился с седла и велел древнему слуге «взять людей и немедленно поспешить к скалам, где он крайне необходим», — а потом молодой сквайр дернул поводья и снова повернул голову своего коня к широкому миру и ускакал с глаз людей.

* * *

Только через десять лет Эндрю Лейси вернулся; однажды худой, загорелый странник с суровым выражением лица поднял щеколду на двери старого особняка и вошел без приглашения. Он направился прямо в длинную столовую, — и там была его мать, седовласая и степенная, а рядом с ней, шившая на солнце, милая Джейн Эмори с печальными глазами! Три шага привели его к матери, и он опустился на колено, и овладел ее рукой, и пока молча целовал ее, он чувствовал поцелуи и слезы прощения на своей голове.

Прелестная морская бродяжка, околдовавшая его, давным-давно вернулась в свою страну; история его позора была забыта; милая Джейн Эмори была мудрой и всепрощающей, — да, с каждым днем она становилась ему все милее и милее, пока наконец, в конце лета, не стала ему дороже всех, — дороже всех, кроме его матери, — и так дело было кончено, и время, подобно снисходительному приливу, смыло следы печали, и смеющаяся Айрис была забыта, — прекрасная, остроумная, жизнерадостная Айрис Альхесирас де ла Карраско де Магалона!

* * *

Примечание автора. Основные детали этой истории являются реальными фактами, и часть ее была написана в тени скалы, под которой она происходила. — E.L.A.

УЗКИЙ ПУТЬ К СПАСЕНИЮ

Вряд ли кто-то станет утверждать, что законы о разводе или браке в Америке сегодня совершенны, но было время, когда, — хотя интересы, поставленные на карту, были столь же велики, — законы казались хаотичными даже по сравнению с их нынешним состоянием. Именно в такой период, когда каждый из тех штатов, которые сейчас кристаллизовались в гигантское целое, в полной мере наслаждалось проявлением своих врожденных капризов, а западное общество в первом приливе своего нового радикализма находилось в том примитивном состоянии изолированных сообществ, которое так высоко ценили те, кто не испытал его на себе в полной мере, в городе Дэшвилл произошел поразительный супружеский инцидент, не имевший аналогов в памяти старейших жителей и, вероятно, действительно уникальный в своем роде.

Дэшвилл в то время был молод и соответственно резв. Он возник менее чем за десять лет благодаря новой железной дороге, которая несколько лет назад пришла на его плодородные равнины и покрытые соснами холмы, превратив хижины первых поселенцев в город с величественными улицами и мраморными верандами еще до того, как эти хижины могли прийти в упадок, смущенные великолепием вокруг них; Дэшвилл гордился своей новизной; он сидел верхом на удивленной реке, вившейся через него, — метафорически, разумеется, — засунув большие пальцы в проймы жилета, и его цепочка для часов сверкала в глазах цивилизации, в то время как он громко заявлял, с зубочисткой процветания, весело зажатой между губами местного высокомерия, что в этом месте не было никакого обмана — ни одной из ваших устаревших феодальных глупостей; никаких заплесневелых замков, укрывающих ревматических призраков; никакого ощущения седой древности в его блестящей штукатурке и необузданной свежести.

И бюргеры этой совершенно новой столицы, горячей от своей молодости, не только гордились городом, который, подобно огромному грибу, был виден издалека, уютно устроившись среди укрытия сосновых пустошей; они гордились невероятной гордостью за себя и всем, что у них было. Хотя сомнительно, чтобы кто-либо из них мог с уверенностью похвастаться какими-либо предыдущими носителями имени, почитаемого в его лице, все же, хотя затхлая зависть к старым идеям может вызвать улыбку, тем не менее, факт, что они гордились собой и исключали ряд изысканных градаций, которые сделали гостиные Пятой улицы Элизиумом, в которые жители Четвертой улицы могли надеяться только взглянуть с вершины их совершенно новой линии трамвайных вагонов, и создали тонкое социальное различие, хотя в Дэшвилле не было Колледжа герольдов, чтобы поддержать это, и не было Дебретта, чтобы зафиксировать этот факт, между теми, кто прибыл в примитивное поселение в фургоне разъездного торговца, и теми, кто приехал в надменном уединении безрессорного «омнибуса прерий».

Время от времени, когда Дэшвилл становился богатым и начинал хвастаться общественными залами и духовыми оркестрами, а красота Дэшвилла становилась все более и более привлекательной в глазах молодежи Дэшвилла, тот или другой из его ведущих граждан устраивал развлечение, церемонию, предваряемую неделями ожидания, а затем, когда празднества заканчивались, месяцами сплетен и скандалов.

В одном из таких случаев ратуша была снята предприимчивым бюргером, чья привилегия заключалась в том, чтобы быть известным не только городу, благодаря процветанию которого процветал он сам, но и внешнему кругу знакомых, у которых имелось много того, чего не хватало обычному Дэшвиллу. Особенно этот джентльмен поддерживал коммерческие отношения со старой колонией избранных, расположенной в нескольких милях от города, члены которой считали себя самых голубых кровей в Республике. Их прародители, как они заявили, прибыли на «Мэйфлауэре», корабле, доставившем предков бесчисленных тысяч американцев, и, по правде говоря, этот народ отличала определенная особенность: причудливая старомодная величественность поведения, чопорный пуританский этикет мысли и речи, разительно контрастировавший с грубым великолепием типичного Дэшвилла. Молодые люди этого последнего города втайне рассматривали холодных аркадских красавиц соседней колонии с чувством благоговения и восхищения, сродни тому, с каким школьник должен развлекать Коломбину в рождественской пантомиме. Однако сомнительно, чтобы какая-нибудь Коломбина была когда-либо менее тронута пламенем, которое разжигала в такой юной груди, чем вышеупомянутые аркадские красавицы в отношении молодых джентльменов Дэшвилла.

Однако случай свел колонии вместе, железная дорога нанизала их, как две бусины на одну нить, — нельзя было вечно стоять в стороне, и, следовательно, когда по этому памятному случаю внучки «Мэйфлауэра» были приглашены присоединиться к веселью сыновей многообещающего города соленой свинины и консервированной говядины, они любезно уступили и пришли со своими чопорными пуританскими матерями и отцами и чопорными, накрахмаленными братьями. Поэтому мероприятие ожидалось с особым интересом; так или иначе, новый город был, как и шотландский дом, самодостаточным, и, очень мало общаясь с соседним социальным миром, лежащим за пределами золотой зоны песка прерий, охватывающей его со всех сторон, прибытие этих незнакомцев, которых молодой радикализм города несколько боялся, ждали с нетерпением и большим волнением; а затем, как впоследствии сказал другу почетный гость ирландского происхождения, наступил великий вечер.

Сказать, что тысячи огней ратуши, поднимающиеся в небо с земли, которая полдюжины лет назад была исключительным владением степных сурков, «ярко освещали прекрасных женщин и храбрых мужчин», вряд ли было бы справедливо. Дэшвилл сразу понял, что это была самая запоминающаяся ночь, когда-либо случавшаяся в городе, и Дэшвилл послал бы в Бостон за историком, дав ему двадцать долларов и обратный билет, — за вычетом скидки за наличные, конечно, — для того, чтобы церемония была надлежащим образом описана среди других великих исторических событий подобного характера, если бы подумал об этом вовремя. Но Дэшвилл, не имеющий ни собственной истории, ни собственных историков, упустил эту прекрасную возможность завести то и другое, а потому этот долг ложится на недостойное перо. Это было самое великолепное мероприятие, какое только можно было себе представить; зал, украшенный от мраморного пола до крыши роскошным великолепием, бесчисленные свечи, потрясающий ужин, веселая компания, более чем когда-либо убежденная, что их город был истинным центром вселенной! Пытаться описать веселье этого события было бы пустой тратой времени. Шампанское в буфетных золотым потоком лилось в глотки изнывающих от жажды юношей, а в танцевальном зале бесчисленные ноги час за часом скользили по полированному полу под музыку оркестра, чьи гулкие звуки навевали дурные сны опоссумам в дуплистых платанах и заставляли койотов в прериях подражать им из тщеславия своими собственными ничтожными усилиями.

Но западные ноги не могли спотыкаться вечно, и музыканты через некоторое время почувствовали жажду, поэтому вскоре после полуночи дали себе передышку, и танцы временно прекратились. Именно в этот промежуток группа неутомимых, которым было невыносимо видеть, как золотые мгновения уходят впустую, предложила игры. Молодежь Дэшвилла знала о многих играх, от подачи и броска до спорта королей. Помимо всех тех европейских развлечений, к которым она присоединилась с рвением, ничуть не менее похвальным, потому что ни в малейшей степени не понимала их, она обладала, к своему собственному утешению, множеством развлечений, в которых терпеливый археолог мог бы проследить зародыши идей, все еще распространенных среди изобретательных уличных торговцев Уайтчепела или беззаботных «мальчиков» из Корка и Лимерика. В этот конкретный вечер за одну дикость, которую я не собираюсь оправдывать, а только записать, проголосовали единогласно.

Название этой игры, из-за прискорбного отсутствия историка, о чем упоминалось ранее, не сохранилось. В этом была какая-то деревенская атмосфера, напоминающая Хэмпстед-Хит в Пасхальный понедельник, должно быть, полная деликатного значения для первого поколения дэшвилльцев, когда они сидели вдоль стен и наблюдали за игрой молодежи. Это началось как своего рода «Апельсины и лимоны», и инстинктивно напоминало о неряшливых маленьких девочках на улице, держащих друг друга за юбки и бегающих по кругу, затем последовало развитие, наводящее на мысль о «Поцелуе в кругу»; и так продолжалось, благодаря множеству тонкостей перемен, которые способен понять только эксперт, до грандиозной кульминации, когда розовые и запыхавшиеся партнеры неопределенного числа, которых игра оставила в длинном ряду разномастных пар, были вынуждены пройти церемонию бракосочетания «как они стояли», а затем отправились набираться сил с большим количеством льда и шампанского в столовой для следующего танца.

В этот конкретный вечер веселье было исключительно шумным. Дэшвилл был совершенно не в себе от веселья и резвости. «Отчужденные» незнакомцы на этот раз расслабились и присоединились к веселью тех, кого завтра они снова не будут знать, скрывая свои истинные мнения, что в значительной степени делает им честь. Не менее тридцати пар присоединились к веселью; «Апельсины и лимоны», «Поцелуй в кругу» — но без поцелуев, — и вся остальная превосходная ерунда была пройдена; казалось даже, что сами судьбы были увлечены духом момента и поддались веселью, потому что никогда не было более ужасно невозможных пар — и эта неуместная ассоциация тех, кто добрался до окончательного «брака», была как раз тем моментом, который так щекотал тонкое чувство юмора Дэшвилла — никогда не было такой череды странных смесей, такого нелепого объединения отталкивающих индивидуальностей, которые образовались в игре с тех пор, как она была изобретена! Ничто, кроме глубокого знания местного общества и знакомства с окольными путями слухов и сплетен, не могло бы полностью отдать должное зрелищу или дать возможность любому оценить изысканную иронию тридцати «мезальянсов», которые судьба определила в этой колонне взрослых девочек и мальчиков, которые, наконец, стояли в ожидании финального акта со всевозможными выражениями на их потных лицах. Но то, что «смеси» были мучительно забавными, любой мог бы увидеть в одно мгновение, взглянув вдоль ряда зрителей и заметив, как среди них проявилось понимание ситуации во всех отношениях, от слегка саркастической улыбки бесконечного значения до шумного неуправляемого веселья.

Затем возник вопрос о том, кто должен был исполнять обязанности священника, и после охоты по всей комнате ведущие нашли и вытащили подходящего кандидата в лице кроткого, слабого глазами студента-богослова, последние остатки чьего маленького врожденного остроумия сразу покинули его, когда он оказался у всех на виду. Увещевания и мольбы были одинаково безрезультатны: похитители завернули несчастного юношу в скатерть и, сунув ему в руку Библию, повели его к наспех оборудованному алтарю, где, побуждаемый и поддерживаемый на должном уровне непреклонными молодыми джентльменами с обеих сторон, он, заикаясь и путаясь, провел службу, к которой привык Дэшвилл, сократив ее сколько было возможно, не оскорбляя самую деликатную восприимчивость в этих вопросах. Пары подходили группами; было доступно любое количество колец для пальцев невест, поскольку молодые люди Дэшвилла славились кольцами на пальцах, и на самом деле вся церемония, если и не была настоящей (и четыре пятых партнеров в этом нелепом занятии искренне благодарили Небеса за этот факт), все же была чрезвычайно похожа на нее.

Затем последовал перерыв на ужин и кульминация! Пока они смеялись и разговаривали, а «невесты» тайно думали про себя о своих поклонниках, — как было бы ужасно, если бы притворство оказалось фактом, и они действительно были бы связаны на всю жизнь с партнерами, выбранными для них безумной случайностью, — вошел слуга с телеграфным сообщением для человека, который «исполнял обязанности священника».

Тот вскрыл его во время паузы в разговоре со своим соседом и, когда просмотрел содержимое, широкая самодовольная улыбка медленно расплылась по его дружелюбному лицу. На минуту или две, пока это судьбоносное послание лежало у него под рукой рядом с тарелкой, он погрузился в розовый туман удовлетворения. Это была короткая мечта о счастье, а затем один или двое из тех, кто наблюдал за ним поверх ободков своих бокалов с вином, увидели, как несчастный юноша нервно вздрогнул, и облако пробежало по его отсутствующему удовлетворенному лицу. Облако потемнело под их удивленными взглядами, по мере того как разум, скрывавшийся за ним, работал, пока, наконец, изумленные зрители не увидели, как щеки несчастного студента не стали смертельно бледными; они увидели, как он судорожно вцепился в стол, а затем оглядел компанию (к этому времени все наблюдали за ним) остекленевшими и глупыми глазами, в которых ужас и недоумение комично боролись за господство.

Все подумали, что он заболел, и множество голосов задали ему этот вопрос. Но нет, он был достаточно здоров, ответил он с жутким смехом. В чем же тогда дело, спрашивали его, — плохие новости? Нет, это не были плохие новости; на самом деле он только что получил хорошие новости, пробормотал бедняга, оглядываясь вокруг, в то время как его зубы стучали, а улыбка была такой болезненной, бледной и тонкой, что это была настоящая насмешка над улыбкой. Вся компания беззаботно смеялась, поскольку никогда еще радостные новости не были так странно восприняты, а затем снова принялись расспрашивать его в шумном добродушии и настаивать на том, чтобы узнать больше о новостях, способных вызвать такие странные симптомы, и, очень неохотно, мальчик, заикаясь, ответил:

— Дело в том, леди и джентльмены, что вчера я был в Гарварде для получения посвящения; это был не первый раз, когда я пытался получить его, леди и джентльмены, и у меня не было надежды или мысли о том, что этот раз будет лучше предыдущих, но, — добавил он, нервно прикидывая расстояние до двери и разрываясь между своим личным удовлетворением от того, что происходило, и растущим осознанием беспорядка, в который он их всех втянул, — но это, это сообщение только что принесло мне, — слова произносились все медленнее, в то время как его глаза закатывались все более и более испуганно, — это от друга; он пишет, чтобы сказать мне — сказать, что я успешно получил посвящение.

— Ура преподобному Артуру Смиту, — крикнул шумный Дэшвилл, — смеющаяся толпа невест и женихов, — и с громким приветствием компания подняла тост за преподобного джентльмена, кивая и кланяясь ему поверх своих бокалов, пока он не покраснел до корней своих песочных волос от страха, скромности и стыда.

Затем каким-то образом, когда шум утих, в комнате воцарилась тишина; не то чтобы им нечего было сказать, но в воздухе словно повисло внезапное инстинктивное предчувствие беды, и в последовавшей паузе, пока они все еще удивленно и неловко смотрели друг на друга, старый бостонский адвокат, который не присоединился к крикам, но спокойно сидел, глядя на новоназначенного священника во время его краткой речи, встал и, намеренно протерев свои золотые очки о большую шелковую бандану, спокойно надел их на нос и пристально смотрел на несчастного Артура минуту или две.

Каким-то образом внимание каждого сразу же оказалось приковано к этим двоим магнетическим заклинанием, и все молчали, пока адвокат вскоре не произнес самым мягким тоном:

— Мой первый долг перед мистером Артуром Смитом, если я могу взять на себя роль представителя этой компании, в которой я, вероятно, являюсь старшим, хотя, без сомнения, одним из наименее достойных членов, состоит в том, чтобы выразить вам наши искренние поздравления по поводу отличной — и совершенно неожиданной — новости, которую вы только что сообщили нам. Моя следующая обязанность, и я думаю, вы скоро поймете и простите мою любознательность, состоит в том, чтобы спросить, когда именно произошло это важное событие, которое сделало вас признанным священником в соответствии с Судебным кодексом этого штата?

— Вчера, сэр! — вчера утром, — выдохнул несчастный юноша, страстно желая выплеснуть свои эмоции в темных сосновых пустошах или далеко среди дружелюбных койотов, которые не стремятся к цивилизации, на песчаных равнинах, где угодно, только не здесь — в центре этого круга лиц, на которых медленно проступало осознание ужасной правды.

— Хм! — сказал представитель закона, мрачно оглядывая удивленные, разношерстные пары, столпившиеся за столом. — И это ведь вы, вне всяких сомнений, недавно принимали участие в идиотской игре наверху?

Мистер Артур Смит к этому времени зашел слишком далеко, чтобы ответить как-либо еще, кроме как дрожащим наклоном головы, что, однако, само по себе было вполне достаточно, поскольку каждый в комнате знал, другого ответа на этот вопрос не было; и вот бостонец продолжил после минутной паузы, во время которой тишину не нарушил ни один звук, кроме шороха быстрых ног над головой, где энтузиасты возобновили исполнение программы, и судорожного бормотания оркестра далеко среди азалий и пальм. «В таком случае, сэр, все, что я могу сказать, эта ваша игра кажется мне немного более серьезной, чем предполагают большинство этих леди и джентльменов, и, насколько я могу судить, исходя из двадцатилетней практики в наших здешних судах по делам брака и принимая во внимание идиотские формальности, за которыми следят наверху, — эти леди и джентльмены вокруг меня должны считать себя женатыми, благодаря вашему рукоположению и неуместной изобретательности молодого джентльмена, затеявшего это прискорбное времяпрепровождение не на полчаса, как наивно предполагали, а на срок их естественной жизни; эти фиктивные браки, которые вы только что отпраздновали, при данных обстоятельствах совершенно действительны и обязательны по закону; эти дамы являются законными женами, со всеми вытекающими отсюда последствиями, этих джентльменов, с которыми вы любезно соединили их», — и адвокат, снова протерев очки, спокойно убрал их в футляр из красного сафьяна и сел, чтобы наблюдать за эффектом своих слов.

Минуту или две никто не произносил ни слова, а затем поднялся дикий и гневный шум, произошла сцена неописуемого смятения. Изнасилование сабинянок, наверное, было мирным и обычным делом по сравнению с этим насильным супружеством — женщин, доверившихся холостяцкому гостеприимству Дэшвилла. Никакое перо не в силах изобразить калейдоскопическое проявление гнева и возмущения, ужаса и отчаяния, отмечавшими эти очаровательные лица, или поведать, как, пока некоторые из наиболее сильных духом презрительно смеялись над подлой шуткой, которую сыграла с ними судьба, метафорически засучили рукава и посмели восхищенным женихам заявить о своих правах, более слабые испытали шок и добавили к общему смятению истерические слезы и дикие вспышки негодования. Случившееся было вполне приемлемо для двух-трех пар, которых судьба привела в состояние, в которое, хотя и были достаточно готовы, они намеревались войти с большей осторожностью; они краснели, жеманничали и благословляли преподобного Артура Смита тайно в своих сердцах, но чем больше остальная женская часть компании думала о случившемся между спазматическими вспышками слез, тем меньше ей это нравилось.

Неизвестно, на самом деле, сколько голов или сердец могло быть разбито в ту ночь, когда новость распространилась среди сопровождающих и родственников-мужчин пострадавших девушек, если бы тот же человек, который объявил фиктивный брак действительным по закону, не изменил свое решение, обнаружив при разбирательстве счастливый недостаток. Похоже, он более внимательно расспросил преподобного мистера Смит, пока шум был в разгаре, и в ходе их беседы выяснилось, что, хотя Смит сдал экзамен, должным образом назначивший его священником в соответствии с положениями того времени, объявление еще не было произнесено публично — фактически, оно не было действительным до ранних часов нового дня, на пороге которого стояли участники той знаменитой вечеринки в Дэшвилле.

Это, как заметил «милый бостонец», аннулировало все брачные союзы. Несколько резких слов, в которых он провозгласил развод бледным и плачущим «невестами», несли в себе бальзам Галахада: эти аркадские старые девы столпились вокруг него, словно он был еще одним Персеем, получающим благодарность спасенных эфиопских дев, и, когда они пожали ему руки, с достаточным количеством улыбок и слез, сухой старый адвокат рассмеялся и сказал: «Хорошая игра, леди, отличная игра, и, возможно, не так сильно отличающаяся от реальной жизни! Но это игра, леди, в которой вам следует самим бросить свои кости и предоставить Провидению гораздо меньшее, — поверьте мне, — чем вы предоставили сегодня вечером».

РЕБЕНОК МЭГ

Далеко в самом темном уголке Черной Страны, в регионе, где человеческая жадность затмевает свободное небо природы свинцовой пеленой дымных облаков и выжигает все зеленое и нежное с лица прекрасной земли под ногами, стоит процветающий город, сгрудившийся вокруг устья ямы, разветвления которой подрывают два прихода. В самом убогом уголке этого грязного города, в самой бедной части места, куда никогда не приходит весна, а зима наступает раньше, чем заканчивается лето в более счастливых местах, стоит в беззастенчивом уродстве ряд полуразрушенных шахтерских домов. Руки, создавшие эти мерзости, не более мертвы, чем сердца, которые владеют ими, не стыдясь, сегодня. Побелка прошлого поколения отслаивается от их заплесневелых стен болезненно-желтыми хлопьями; сломанные черепицы с их прогнивших крыш соскальзывают в забитые водостоки при каждом порыве ветра; их тусклые маленькие окна иссушены и желты и выходят на грязную изношенную дорогу, где утки следуют древним инстинктам своего вида в стигийских лужах, а маленькие дети, каждый из которых, как говорят, обладает бессмертной сущностью, пресмыкаются и играют среди обстановки, шокировавшую бы свинью. Перед этими домами проходит дорога, а за ней на горизонте возвышаются могучие гряды унылых шлаковых куч — уродливыми террасами, ярус за ярусом, без единого клочка растительности, чтобы нарушить их мрачность, пока не закончатся выходным отверстием великой шахты с уродливыми зданиями, сгрудившимися вокруг ее края. Позади каждого дома есть, Боже мой! — сад, — жалкое маленькое пространство, отгороженное от соседей сломанным частоколом и так долго служившее всем неблагородным целям, что его родная почва скрыта под отвратительной дюжиной поколений, утрамбованных до каменной прочности. На этих болотистых участках ничего не растет; они представляют собой наслоенные воплощения уродливых лет нищеты; все зловонные и ненужные вещи, перемещение которых не стоит времени мусорщика, находят в них естественное захоронение; нет пятен на лице большого мира, которые могли бы быть более печальными и уродливыми!

В самом уродливом саду из всех самых уродливых безлистных участков однажды сидела девушка, играя свободным концом сверкающего ожерелья из фальшивых драгоценных камней, висевшего у нее на шее, и с угрюмой гордостью наблюдала за слабыми корчами трехмесячного младенца, лежавшего на пыльной земле перед ней. Такой великолепный идеал здоровой женщины, несомненно, никогда прежде не украшал шлаковую пустыню. Девушка не только благоухала здоровьем, но и была красива, сильной животной красотой, которая, подобно нимбу богини, пронизывала сам воздух вокруг нее. Сверкающие стеклянные драгоценные камни, с которыми она играла, висели на шее, белой и величественной, как у самой кипрской богини; в ее каштановых волосах, собранных на голове в благородном беспорядке, сияли пара ноготков с соседней мусорной кучи, ее красное платье было порвано и широко открыто на шее и рукавах; грязное, изодранное и потертое, оно облегало ее стройные ноги. Она сидела на солнце, великолепный образец, среди капустных стеблей и отбросов своих предшественников, облагораживая это уродливое место блеском своей чудесной красоты, время от времени перебирая зеленые и белые кусочки стекла на шее — розово-белая Венера из трущоб, с лицом, таким же прекрасным, как у самой Елены, и рукой, настолько запятнанной пеплом, что ни один мужчина не захотел бы прикоснуться к ней в ее настоящем состоянии! Ее ребенок кричал, хихикал ей и махал своими кораллово-розовыми ручками, а она хмурилась и не хотела этого видеть, уставившись на это маленькое существо красивыми глазами, в которых быстро меняющийся свет не был материнским, и кусала свои спелые круглые губы, и опускала свою красивую голову все ниже и ниже, чтобы скрыть даже от этого ребенка гнев и сомнение, отчетливо читавшиеся на лбу и щеках.

Немногим более года назад она вышла замуж за молодого Джона Саммерса, человека более низкого положения, чем ее отец, и работавшего в этом огромном подземном лабиринте, чья пульсирующая жизнь простиралась далеко у нее под ногами. Ходили слухи, что симпатичный Джон делал то, в чем у него будет достаточно времени, чтобы раскаяться, взяв в жены красивую праздную расточительницу, которая, имея силу четырех таких, как она, работала только тогда, когда это нравилось ее королевскому высочеству, и провела всю свою жизнь, греясь на солнце, играя с безвкусными дешевыми блестящими вещицами для шеи и волос, с сильными прекрасными руками, вечно лежащими на коленях, и ни один сплетник не мог сказать, что у нее в голове.

Саммерс, тем не менее, придерживался своего выбора; они поженились, и после короткого промежутка, во время которого он потратил все свои сбережения на то, чтобы возить девушку с места на место и показывать ей роковую грань новых миров, той яркости, веселья и музыки, — во время чего вскоре с тайным беспокойством увидел, что ее женский инстинкт жаждал именно этого, — и затем они вернулись к старой жизни и печальной посредственности существования в затхлом хлеву, окруженном Сахарой с одной стороны и унылыми болотами с другой.

Новая молодая жизнь мало что изменила в маленьком доме. Мэг все еще дулась, как оскорбленная Юнона, среди черепков и пепла, когда однажды случайный ливень загнал в ее скромное убежище не кого иного, как владельца не только шахты через дорогу, из устья которой уже вышло огромное состояние, но и половины земли, на которой стоял город, и никто не знал, что еще, кроме того, или сколько еще. Графу Вальтеру Шайльбергу было пятьдесят, он был румяный, с лицом таким же уродливым, как и его натура, и развязными манерами, которые никто, кроме женщины, не мог вынести ни на мгновение. Этот человек, закутанный в мех и сверкающий драгоценными камнями, был поражен красотой Мэг Саммерс, и когда он оглядел маленькую переднюю комнату с ее ветхой мебелью, выцветшими стенами и кричащей нищетой во всех направлениях, а затем с застенчивым интересом взглянул на чудесное лицо ее хозяйки, он пришел к выводу, что если это была миссис Джон Саммерс, и это ее дом, то миссис Джон Саммерс была сильно истощена. В тот раз он пристально посмотрел на нее своими острыми маленькими красными глазками, и был так вежлив, что глупая Мэг, с женской оценкой роскоши в любой форме, наполовину забыла о своем первом посланном небом отвращении. Когда он ушел, она убрала чай и скромную тарелку с хлебом и маслом, которую он оставил нетронутой, — а под тарелкой лежала банкнота, хрустящая, белая и свежая, представлявшая для нетерпеливых глаз Мэг несказанное счастье.

В другой раз граф снова пришел, когда Джона Саммерса не было, и на этот раз позолоченный злодей усадил Мэг, придвинул свой стул немного ближе к ее креслу и говорил менее туманно и более многозначительно, рассуждая о своем великолепии, и о том, как неприглядна бедность, и как приятны все эти милые вещи, названия которых она едва знала. Поначалу девушка была застенчива и напугана, но потом ей польстило, и она опустила свою глупую голову и свое прекрасное покрасневшее лицо, в то время как мошенник, с пристальным вниманием наблюдавший за каждой сменой цвета и опусканием век, ронял свои слова, словно золотые капли дождя на жаждущую почву ее сердца. Когда он ушел в тот раз, то улыбался про себя, а Мэг Саммерс вздыхала.

Всю неделю, пока граф не пришел снова, она была беспокойной, более капризной, чем когда-либо, и своенравной. Временами, когда она думала, что никто не видит, она бродила, точно львица в клетке, из угла в угол своей маленькой комнаты, подходила к своему ребенку и пристально смотрела на него в течение многих минут со странным меняющимся выражением, то угрюмым и вызывающим, то нежным и раскаивающимся; когда Джон возвращался ночью, измученный и усталый, она забивалась в какой-нибудь темный уголок наедине со своей красотой и характером, и ее большие фиолетовые глаза сияли в полумраке, словно зловещие планеты; или, возможно, так же неуверенно, как прежде с ребенком, она становилась печальной и нежной, и поднимала глаза на честного Джона и смотрела на него с таким извинением и тоской в пристальном взгляде, что было удивительно, как он не мог увидеть вихрь противоречивых чувств, скрывавшихся за ее молчанием.

В третий раз, когда пришел немец, он недооценил продвижение, которого добился в отношении Мэг, и когда ушел, и его громоздкая фигура двигалась по переулку к тому месту, где он предусмотрительно оставил экипаж, который Мэг лучше было не видеть, она смяла второй подарок, который он оставил ей, своими нервными руками, и, как прекрасная фурия, которой она в некотором смысле была, прыгнула к узкому окну и уставилась сквозь рваные и грязные занавески и нездоровую герань на его удаляющуюся фигуру; ее глаза сверкали, а щеки пылали. Если бы Джон Саммерс вернулся тогда, все могло бы быть хорошо, но он этого не сделал, и поэтому дикий порыв ее страсти бессильно поглотил себя; она разразилась бурным потоком рыданий, а когда все закончилось, спрятала за пазухой тот несчастный квадратик белой бумаги, который, хотя и смяла его, не могла разорвать.

Снова и снова граф усиливал осаду, и наконец, сердитому и раздосадованному тем, что он был так близко и все же никак не мог добиться своего, ему пришло в голову испробовать новую тактику. С Саммерсом начали происходить странные вещи. Худший из всех в шахтах, мексиканский мошенник, стал чрезмерно ласковым и изо всех сил старался сделать его одним из членов опасной пьяной банды, главой и украшением которой был. Сотня очаровательных путей в ад открылась у ног Саммерса под опекой этого южного джентльмена, и, хотя Саммерс не был достаточно благоразумен, чтобы избежать хотя бы одного или двух шагов по этим цветущим тропинкам, все же он оказался слишком осторожен, чтобы рисковать зайти далеко. Когда он отступал от одного соблазна за другим и доказывал этим, что непобедим во всех отношениях, негодяй попробовал сбить его с толку, возможно, замышляя немного более коварный заговор, чем тот, за какой ему заплатили, нашептывая, что у Саммерса больше врагов, чем было известно, и слух этот был таким настойчивым и так ловко поддерживался, что вскоре даже его лучшие друзья начали косо смотреть на него, в то время как те, кто знал его только по сплетням, избегали его компании.

Затем с молодым Саммерсом случилась первая беда. Однажды воскресным утром он должен был спуститься в шахту и напоить лошадей. В этом конкретном случае было ясно, что никто, кроме него, не спустится, а часть его пути вниз по ужасной черной воронке должна была проходить по легкой деревянной лестнице, прикрепленной к скалистой стороне.

Случилось так, что, когда Саммерс приступал к этой работе и все еще стоял у входа в яму в приятном солнечном свете, где-то в небе над далекими полями пел жаворонок, а желтые одуванчики утверждали суверенитет природы над грубыми кучами шлаков, подошел человек, который несколько раз покупал для своих собственных целей лишнюю лошадь или двух из многих внизу. Этот парень спросил, может ли он спуститься с ним, и Саммерс ответил «конечно», не зная, от какой ужасной беды его это спасет. В пятистах футах под поверхностью они покинули клетку, и, стоя там на небольшой площадке, где высоко в небе виднелась бледная слабая точка света, а внизу — черная пустота, опускающаяся на тысячу футов в недра земли, они постояли минуту, обсуждая, кто должен идти первым. Вскоре они решили, что руководить должен мужчина постарше. На какое-то время в шахте воцарилась тишина, а затем, если бы вы прислушивались на вершине, освещенной солнцем, вы бы услышали, как из уст черной бездны, слабый, далекий и тихий, вырвался ужасный вопль, один горький, резкий крик агонии, удивления и ужаса, а затем наступила мертвая призрачная тишина, пока, дико карабкаясь к свету, не появился молодой Саммерс, один, его глаза вылезли из орбит, волосы встали дыбом, холодный пот стекал по его ужасно искаженному лицу. Что касается другого человека, то позже его привезли бесформенной кучей тряпья, и все, что удалось узнать, лестница, по которой он спускался, была ночью подпилена, и первого человека, которого Провидение послало на нее, ожидала ужасная смерть.

Несколько недель спустя Саммерс, забыв о своем недавнем чудесном спасении, занимался устройством взрыва на одном из уровней и управился со взрывчаткой и хлопковым длинным шнуром с нежностью, присущей мужчине в таких обстоятельствах. Все было готово; ему оставалось только зажечь фитиль и бежать, — и через несколько минут тусклые серые камни и железные ребра пещеры, в которой он стоял на коленях, будут разорваны на тысячи осколков, и сама земля задрожит до далеких пределов. Он зажег спичку, но когда поднес ее к фитилю, случайный сквозняк задул пламя! Он зажег другую, и снова в черном лоне земли нежное дыхание коснулось его плеча и погасило ее. С проклятием он отмахнулся от чего-то невидимого, и третья спичка зажгла фитиль, — он вспыхнул у него перед лицом, — о Боги! — чья-то грязная, жестокая рука набила хлопок порохом, и красно-оранжевое пламя устремилось к взрывчатке в металлическом корпусе! Адский свет вспыхнул на скалистых стенах вокруг него и на мгновение засиял злым золотым отблеском на застывшем от ужаса лице человека, — еще минута, и его тело разлетится на мелкие кусочки, и он знал это, — не оставалось и трех дюймов этого ужасного предательства, горевшего по дюйму в секунду! И тогда хладнокровие и сильное сердце заставили его схватить фитиль прямо за огненный конец, и пламя зашипело, и брызнуло, и задымилось вокруг пальцев, преграждавших ему путь стальными волокнами; мгновение, — и плоть бедного Саммерса обуглилась, потрескалась, сморщилась и почернела посреди этого блеска, — на минуту человек и пламя столкнулись друг с другом в мрачной безмолвной схватке, а затем человек победил, пламя погасло, — до последней алой искорки, и ни единый звук не нарушал тишину, лишь сдавленный вздох, когда обессиленного Саммерса окутала темнота.

Кто-то из многих друзей графа Шайльберга хорошо послужил ему! В то время как это происходило в глубине земли, некая нежная женщина средних лет соблазнительными вкрадчивыми словами склоняла Мэг к дружбе и приобрела расположение несчастной девушки. Используя лесть и хитрые речи, леди нашла жертву достаточно податливой и, вызвав ее недовольство, вывернула перед ней мир наизнанку и, сначала хитро и медленно, уводила Мэг, тайно забирая ее во время долгих периодов отсутствия мужа, то на одну веселую вечеринку, то на другую, пока лесть и удовольствия украдкой не вскружили эту слишком доверчивую голову, и суровая реальность ее существования не стала ужасной, отвратительной смертью, а позолоченная преходящая мечта о блеске, к которому она прикоснулась под воздействием соблазнительницы, не стала самой жизнью. И, подобно черной тени, не попадаясь ей на глаза, но всегда присутствующий, — с помощью смутных, непреодолимых сил, круживших вокруг него и тайно исполнявших его волю, втягивавших несчастную девушку в водоворот его желаний, — всем заправлял граф Вальтер Шайльберг. Азарт игры, в которую Мэг играла с восторгом отчаянного игрока, украсил румянцем ее щеки и придал новый блеск ее глазам и новую грацию ее осанке — куда бы она ни шла, мужские глаза следовали за ней, очарованные, а женские языки замолкали, когда она проходила. Так продолжалось до тех пор, пока сердце девушки, раскаленное тщеславием и безрассудством, не заставило ее отправиться на большой бал в западной части города, и граф Шайльберг, решив, что игра почти сыграна, и ему нечего терять, одел ее как принцессу в королевское белое платье из мягчайшего материала, с большими жемчужинами на шее и бриллиантами в ее распущенных каштановых волосах — прекрасное, непостижимое видение прекрасной женственности, с большими красивыми глазами, горевшими пылом мятежной души внутри.

Тот вечер не был для Мэг обычным развлечением, это было опьянение, замешательство, в котором несчастная девушка, казалось, ступала по тропинкам материального рая в атмосфере яркости и красоты, в толпе мужчин и женщин, которые, сами того не ведая, усыпляли ее чувства добра и зла благовониями лести и признавали ее взглядом и голосом самой обворожительной среди них.

И за два часа до полуночи — за два часа до того, как покрытый пылью, доверчивый Джон Саммерс должен был вернуться со своей ночной смены в шахте, граф Шайльберг усадил Мэг под большими пальмами в оранжерее, где дыхание магнолий и свет ночных звезд наполняли воздух мягким наркотиком, мерцание далеких ламп было тусклым, а звуки музыки были достаточно громкими, чтобы заглушить вздох, и там он сказал, что все это и многое другое может принадлежать ей, если она только примет это; он был честен перед ней, — как этот золотой злодей утверждал, — и не существовало причин для задержки с принятием решения; она должна принять его здесь и сейчас! Через двадцать минут, прошептал он, его пустой экипаж будет у ворот внизу. Ей оставалось только разорвать последнюю нить глупого колебания, над которым, освободившись, она первая посмеется завтра, незаметно выскользнуть из комнаты и занять свое место внутри него, не говоря ни слова, ни с кем не разговаривая, — и весь мир будет у ее ног, — после чего ускользнул, оставив белое изображение женщины, стоящей неподвижно, красивой, без пульса, благородное мраморное подобие королевы, одинокой в тени, в которой не было дыхания жизни от светлого бледного лба до ног, приросших к земле!

Двадцать минут спустя Мэг кралась по пустынному коридору! Ее чувства были обострены до предела очарованием того, что она оставила позади; мягкий ритм музыки, казалось, вибрировал в самой ее душе; ее уши были полны неспешной речи и придворной лести; ее непривычные глаза были ослеплены великолепием, бывшим для этой дочери шлаковых куч, для Афродиты из капустных вилков и нечистых пустынь ее дома, великолепием самого рая. С бешено бьющимся сердцем она незаметно соскользнула вниз по большой лестнице; все это должно было принадлежать ей, шептала она снова и снова, — ей; вся эта пышность и великолепие; эти звуки, которые сами по себе были восхитительны; ей должно было быть ослепленной и ослеплять — пить сладость лести глубокими глотками, слушая, как ее несравненная красота восхваляется по достоинству. Снаружи ждал экипаж, который навсегда увезет ее за пределы тех зрелищ и вещей, от одной мысли о которых ее душа сейчас сжималась от угрюмой ненависти. Она не хотела возвращаться в те мерзкие места, откуда пришла; она вкусила радости жизни, страстное желание горело в ее сокровенном духе, и вело по пути, по которому она будет следовать, пока на ее губах играет румянец и свет, которым она очаровывала мужчин, горит в ее глазах, — она будет идти по этому пути с лучшими из них. Сладкий обман смешивался с безумием, когда она погасила последнюю искру колебания в своем сердце и, еще плотнее завернувшись в теплую мягкую мантию, спустилась по устланным ковром ступеням, и с великолепной наглостью, которая не дрогнула, встретившись с несколькими глазами, которые с гордым равнодушием отметили ее уход, она достигла ворот и села в экипаж.

Дверь закрылась на бархатных петлях, нетерпеливые лошади развернулись, и через минуту огни холла и мерцание длинной аллеи фонарей карет, ожидавших снаружи большого зала, исчезли позади.

Обманутая Мэг, в роскошном экипаже, с эпизодом восторга позади и новым миром удовольствий, о котором ее голодная душа едва осмеливалась мечтать, открывающимся, как она наивно думала, впереди, начала чувствовать, как ее напряженные нервы расслабляются. Но все сильнее и сильнее, по мере того как колеса уносили ее в темноту, в ней протестовали женские инстинкты. Сначала она хмурилась в роскошном полумраке своего угла, когда почувствовала этот поначалу слабый протест; и тогда она попыталась избавиться от этих иссушающих мыслей — стала строить планы, распутывать разноцветные, хаотичные, призматические клубки удовольствий, которые должны были обрушиться на нее завтра, послезавтра и послепослезавтра, — но снова и снова возвращались эти бледные, коварные мысли, и их нельзя было прогнать совсем; сомневаясь, она вздрагивала, ворочалась, кусала губы и морщила белый лоб — напрасно, ибо все более и более ожесточенной становилась борьба, которую Мэг вела одна и без друзей.

Затем, когда все еще оставалось нерешенным, и несколько мгновений размышлений пролетали быстрее, чем желтое мерцание уличных фонарей, — вскоре что-то в этом тусклом освещении, в темноте, сквозь которую светили эти уличные фонари, навязалось ей. Она села с сухими глазами, несчастная, — в ней все еще бушевала ожесточенная война противоречивых эмоций, — и, протерев запотевшее стекло — оно было пластинчатым и со скошенными краями — одной из тонких шелковых кисточек, выглянула наружу. Ничего, кроме тусклой панорамы узких улочек и бесплодия за ними, но Мэг, увидев это, отшатнулась, посмотрела еще раз и ахнула! Они были всего в одной или двух улицах от ее дома, и внезапно, сквозь ослепление и блеск бального зала, перед ней возникло видение бедной лачуги, и пустой камин, и неубранная кровать, и шаткая изъеденная червями колыбель рядом с ней — и в колыбели ее малышка!

Она видела все это так ясно, словно между ними не было половины акра кирпича и известкового раствора; у Мэг закружилась голова, и на минуту все стало нереальным, а затем внезапно на нее снизошел тот сладкий инстинкт, которым наделила ее Природа. Малышка осталась без ужина — она знала это под всеми своими шелками и горностаем — и хотела есть; великая тоска охватила мать по этому бедному маленькому человечку, которого она собиралась оставить, тоска, которая поглотила все остальное — всего на одну минуту, но она должна увидеть его снова и подарить этому дорогому маленькому существу еще один поцелуй, еще раз прикоснуться к месту, которое отныне должно стать чужим навсегда; и ее инстинкт оказался слишком силен даже для великолепного увлечения вечером; остановив экипаж и попросив удивленного возницу немного подождать, она вышла и сначала медленно пошла по аллее в темноту, а затем, под дружелюбным покровом ночи, в своем королевском наряде, — ее бриллианты сверкали, когда она порхала, словно призрак, от фонаря к фонарю, — Мэг, со всей силой материнства в ней, побежала, как загнанная косуля, вверх по одной узкой улице и вниз по другой, через грязный двор или два, где зола потрескивала под ее туфлями, и влажный, темный воздух был пропитан странными, печальными запахами неубранного мусора, пока, наконец, не подошла, тяжело дыша и задыхаясь, к двери бедного дома, который несколько часов назад покинула навсегда!

* * *

В то утро, когда Джон Саммерс вернулся со своей долгой ночной смены на сером рассвете, на душе у него было спокойнее, а на сердце легче, чем когда-либо за долгое время. Когда он пошел убрать свой фонарь в лачугу у машинного отделения, управляющий встретил его и предложил Саммерсу отличную работу в Австралии. Добрый парень ухватился за предложение, и теперь шел домой в сумерках, воображая, что чувствует прекрасную траву Квинсленда, мягкую, как бархат, на посыпанной пеплом дорожке, и теплый южный воздух великой новой земли в темном дыхании утра, и сильную девушку с милым лицом рядом с собой, свою верную помощницу, и розовую малышку, для которой нужно работать в этой новой замечательной жизни, которая может начаться для него здесь. Он подошел к бедной лачуге, уже не замечая, насколько она бедна, и очень осторожно вошел, так тихо, как только позволяли кованые сапоги, поднялся по голой деревянной лестнице. За дверью он осторожно поставил свою корзину, чтобы не потревожить тех, кто спал внутри, и с минуту прислушивался. Изнутри донесся странный мягкий мурлыкающий звук, почти нечленораздельное бормотание животного удовольствия, какое, возможно, могла бы издавать тигрица, с яростным удовлетворением ласкавшая детеныша, которого случай чуть не отнял у нее; Саммерс очень осторожно открыл дверь и вошел.

Внутри было темно. Он взял коробок спичек и тихонько чиркнул одной. Это была сернистая спичка, и она шипела минуту или две, а затем, когда загорелась, он высоко поднял ее. Посреди комнаты, в своем самом старом платье, сидела на табурете его жена, и у ее груди был его ребенок. В тени распущенных каштановых волос ее прекрасное лицо было склонено близко к малышке, которую она ласкала и целовала, разговаривая с ним так, как могут только матери.

Вокруг Мэг, широким сверкающим кругом, сорванная и разбросанная в гневе и стыде, лежала сверкающая белая путаница великолепного одеяния, какое она носила в тот вечер. Джон Саммерс уставился на нее и своего ребенка, затем на эти великолепные шелка, разорванные на длинные куски, на эти нежные меха, подходящие для шеи принцессы; на браслеты и камни, сверкавшие и сердито вспыхивавшие, зеленые, золотистые и голубые, в дальнем углу; затем, когда спичка догорела, вспыхнула и погасла, на него снизошло смутное понимание того, что все это значит; он отшатнулся, задыхаясь от удивления и ужаса, и на мгновение заколебался, а затем с нетерпеливым криком, как только что избавленный от опасности, прыгнул вперед, протянул руки и позвал в полумраке свою жену, и через минуту она снова была с ним, его навсегда, вне искушения, с ребенком в правой руке, а левой обвив шею мужа, когда она уткнулась лицом в его плечо, и ее горячие слезы любви и раскаяния упали в тишине комнаты слышимым серебряным дождем на его рубашку!

ПРЕКРАСНАЯ ПУРИТАНКА

Это было самое странное место для прогулок, какое только можно себе представить. Темная комната, обшитая деревянными панелями, тускло освещенная парой желтых мерцающих свечей; в одном конце широкая кровать с четырьмя столбиками и могильными занавесями, а на кровати, очень близкий к смерти, седой старик, опирающийся на подушки; его белые руки раскинуты на покрывале, но проницательные беспокойные глаза даже сейчас замечают все вокруг него. С одной стороны, стол со свечами и открытой Библией, с другой стояли молодой мужчина и женщина; первый — красивый, но своевольный парень; его спутница, миловидная девушка восемнадцати лет, со светлым белым лицом, настолько честным и правдивым, насколько это возможно, стояла вполоборота, наблюдая за своим отцом на кровати большими нежными глазами, полными страха и любви, и мягким неопытным сердцем под ее перекрещенным белым палантином, разрываемым самым странным конфликтом эмоций.

За месяц до этого умирающий, сэр Джон Сондс, приверженец Кромвеля, губернатор Западных портов, обнаружил, что между его дочерью и Эндрю Тревиньоном, сыном дома роялистов, чья непоколебимая верность судьбе изгнанного рода сделала имя, которое он носил, ненавистным для противоположной фракции, возникла сильная и взаимная любовь. Но помимо политических соображений, делавших это открытие отвратительным для него, имелось еще одно, а именно то, что у этого сурового самодержца лагеря и очага были лучшие взгляды на свою единственную дочь. Он давно предназначил ее для сына своего друга, старого Джона Мейкписа, и не следовало думать, что решение, принятое так давно, должно быть изменено в угоду глупой девичьей фантазии, утверждал суровый старый пуританин; поэтому, когда эта любовь проявила себя, действуя с той же быстротой, какая внесла смятение в ряды роялистов в Уинсби и на кровавом поле Марстон-Мур, он яростно отказался слушать аргументы галантного, но нищего Тревиньона или испуганные мольбы Джанет, и запретить, без объяснения своих намерений, молодому человеку входить в его дом. Влюбленные встретились украдкой еще один раз, обменявшись безнадежными клятвами постоянства, глубокими и искренними с обеих сторон, после чего Тревиньон, который, как и многие другие, давно погрузился в патриотизм, отправился на великий запад, чтобы принять участие в безымянных кампаниях, которые пуританские цвета вели на недавно завоеванной границе, а сэр Джон, вызвав молодого Гилберта Мейкписа в портовый город, где был губернатором, приказал этому самодовольному юноше ухаживать за его дочерью без каких-либо предисловий или мысли о неподчинении, чего он мог бы ожидать, если бы приказ был отдан самому скромному из тех поющих псалмы копейщиков в казармах, которые дрожали при виде его тени. Но смерть, великий нарушитель планов, помешала сэру Джону Сондсу, и, чувствуя, после внезапной болезни, что его конец близок, он вызвал в тот вечер молодых людей в свое присутствие.

С минуту в огромной полутемной комнате никто не произносил ни слова, затем старший мужчина, не сводя глаз с младшего, сказал хриплым шепотом:

— Гилберт Мейкпис, ты сделал, как я тебе сказал, и попросил эту девушку, мою дочь, стать твоей женой?

— Да, сэр, — ответил юноша, угрюмо опустив голову, — но она не любит меня.

В длинной черной комнате снова воцарилась полная тишина, когда умирающий солдат перевел свой мрачный властный взгляд на несчастную девушку, стоявшую, сложив руки у кровати, слишком хорошо зная, что вся ее юная жизнь зависит от следующих нескольких минут, и смотревшую в глаза своего отца с безумием молчаливой умоляющей любви. Но он не видел и не хотел видеть, о Небо! Теперь он ничего не видел, кроме этого своего последнего желания; и после того, как он пристально смотрел на нее в течение минуты, пока вся решимость девушки не растаяла, и не осталось ничего, кроме всепоглощающей привязанности и пожизненной привычки к послушанию, он очень медленно произнес:

— Джанет! Ты выбрала этот момент, чтобы воспротивиться мне — в первый раз?

Что она могла сделать? Она не осмеливалась плакать, как ей хотелось; она не могла спорить с отцом — это был возраст, когда первым долгом ребенка является абсолютное послушание; вся ее душа была переполнена жалостью и любовью к сильному мужчине, лежавшему перед ней таким слабым, и с сильной болью двойной скорби, разрывавшей нежное сердце изнутри, она упала на колени у кровати и, закрыв свое белое лицо руками, выдохнула:

— Боже упаси, дорогой отец, чтобы я противилась тебе сейчас или когда-либо. Я в твоих руках — говори, я повинуюсь!

Со слабой победной улыбкой, сияющей на суровом лице, Сондс сделал ей знак подняться и заставил другого подойти поближе. Затем, с минуту неподвижно глядя на них, словно желая лишить их последнего шанса на сопротивление, он снял со своего сморщенного пальца изящное маленькое золотое кольцо. Оно принадлежало матери Джанет, а до нее — ее матери; старый рыцарь, собрав последние силы, сказал: «Возьми его, — сказал он, — надень его ему на палец, девочка, и поклянись мне сейчас, искренне, поклянись, что ты выйдешь замуж за этого человека, когда он попросит тебя; поклянись, говорю я, — воскликнул Сондес, приподнимаясь на локте со страшной энергией и дрожа от ярости, — поклянись, что ты возьмешь его в мужья, и будешь ждать его, и будешь связана с ним, пока он не потребует тебя или не вернет это кольцо; поклянись, девочка, своей мертвой матерью, которая ни разу не обманула меня; поклянись, или мое самое горькое проклятие падет на тебя!» Но Джанет больше ничего не хотела слышать. Огромная темная комната, желтые огни, белая кровать в их сиянии, и эта странная изможденная фигура на ней, одновременно такая слабая и такая сильная, — все это слилось перед ней в одну ужасную нереальность. Она взяла кольцо и, машинально повернувшись к человеку, чья любовь к ней была единственным дурным сном в ее жизни, к человеку, которого она ненавидела всем своим девственным сердцем, протянула руку, и, не замечая в горечи момента, как странно они поменялись местами, — повинуясь, чего бы ей это ни стоило, последней воле отца, — она протянула руку и, взяв руку молодого человека, сделала отчаянное усилие, и голосом, к которому она, казалось, прислушивалась, как будто это был кто-то чужой, выдохнула:

— Гилберт Мейкпис, мой отец просит меня отдать тебе мою руку; и вот я отдаю ее тебе, надевая это кольцо на твой палец в качестве свидетельства. Я стану твоей женой, когда ты попросишь меня, и буду ждать тебя, и не буду думать ни о каком другом мужчине, пока ты либо не попросишь меня, либо не пришлешь мне обратно это кольцо.

— Поклянись в этом! — воскликнула фигура на кровати.

— Клянусь! — ахнула бедная Джанет, а затем, внезапно ослабев, закрыла лицо руками и, едва сознавая, что делает, позволила молодому Гилберту отвести ее к креслу в темноте за пологом кровати. И когда он привел ее туда и навис над бедной невестой, шепча неверно истолкованные слова утешения, которые только усилили ее горе и стыд, старый Джон Сондс смотрел на них в тени остекленевшими глазами, затем откинулся на подушки, на мгновение заглянул в открытую Библию, бормоча себе под нос: «Даже если Саул дал Михалу — это было к лучшему, тогда почему не это?» Затем закрыл веки и скрестил руки. На некоторое время в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только звуком тихих слов любви, с помощью которых Мейкпис пытался остановить сдавленные рыдания Джанет.

Когда она немного успокоилась, то мягко отстранила молодого человека и, сунув носовой платок в карман своего пуританского фартука, пригладила назад свои светлые волосы и сделала доброе лицо, — из любви к мрачному старику, на которого, по крайней мере, она не могла затаить обиду; подошла к его кровати, погладила покрывало и посмотрела на него с долгой и печальной нежностью. Какой он был бледный и худой, подумала она, когда он лежал здесь, отдыхая. Ее бедное маленькое сердечко ушло в черные кожаные туфли, когда она заметила, каким тощим он стал и каким близким казался конец. Он выглядел худее, чем когда она видела его десять минут назад, и как-то изменился! Она наклонилась ближе с безымянным страхом, зародившимся в ее сознании, посмотрела, коснулась его руки — затем посмотрела и снова наклонилась, пока ее сильное юное сердце не замерло на секунду, а затем не начало дико трепетать у ее корсажа — еще один взгляд, и с криком ужаса и любви, эхом отозвавшимся в каждом уголке этой пустой комнаты, она все поняла и бросилась на это дорогое тело, с потоками слез, страстными губами и безрассудными мольбами, которые должны были вернуть дух, хотя бы на мгновение, умоляя взглянуть незрячими глазами, сказать хоть слово безмолвными устами мертвого отца!

Что ж! Все было кончено, а Джанет была молода. Утро глухой скорби последовало за ночью острого ощущения утраты, и другие утра наступили одно за другим, и страдания девушки отступили, уступив место постоянной печали в ее сердце. Единственная родственница ее отца, дама Урсула Сондс, поселилась в пустом доме и взяла на себя заботу о ней; торжественная, чопорная пожилая леди, такая же аккуратная и прямая, как мебель из черного дуба в пуританской крепости из серого кирпича, в которой они жили на окраине города и которую приливы и отливы войск, отправлявшихся на войну и прибывающих обратно, превратили в один большой лагерь. Мейкпис ушел со своим полком через два дня после смерти старого солдата, и у причала, на который Джанет послушно последовала за ним, чтобы посмотреть, как он отплывает, приподнял свою широкополую фетровую шляпу и, как делали многие другие, прижал к сердцу эту пуританку с печальным лицом и дважды поцеловал в щеки, ставшие такими же белыми, как те новенькие паруса корвета в гавани, которые начали расправляться на реях на фоне голубого неба над головой, прошептал, не сомневаясь, со счастливым тщеславием своей юности, что она полюбит его: «Мужайся, милая! Это всего лишь неделя плавания по морю, несколько месяцев веселого звона мечей и кубков, а затем я возвращусь так быстро, как только может лететь любовь, чтобы заявить права на мою красавицу и навсегда сделать ее своей; мужайся, Джанет, это всего лишь дни, — и я вернусь», — он положил руку под подбородок с ямочкой и прижался губами к ее губам! Джанет, привязанная, как рабыня, к столбу и ненавидящая в глубине души мужчину, который таким образом объявил ее своей, подчинилась ему, с сухими глазами и безропотно, хотя ее сердце было подобно свинцу внутри нее; и когда, наконец, Мейкпис отплыл, и большой корабль превратился в башню из белого полотна, устремленную к южному небу, она стояла с плачущей толпой женщин, смотревших ей вслед среди ящиков с боеприпасами и тюков на причале, и странное очарование охватило ее; она чувствовала, будто судно было каким-то живым существом и могло в любую минуту вернуться и увезти ее пленницей в какое-то смутное и отвратительное рабство; и когда, наконец, оно скрылось из виду, и все другие женщины, более счастливые, утешали свое горе в слезах и рыданиях, на измученную девушку опустилась пустота, и она вернулась в мрачную чопорность дома своей родственницы, зная, что, каким бы пустым ни был сегодняшний день, ожидания завтрашнего дня были еще хуже.

В тот отдаленный период развития общества право родителей обязывать ребенка к абсолютному неразумному повиновению все еще считалось священным — не кем иным, как членами строгой секты, к которой принадлежал Джон Сондс; и бедная Джанет с красными глазами скорее подумала бы о том, чтобы подвергнуть сомнению справедливость любого из тех моральных назиданий, которые мастер Захария Джордан яростно провозглашал каждую неделю с темной кафедры в мрачной маленькой казарменной часовне, чем о том, чтобы усомниться в праве или мудрости своего покойного отца, пообещавшего ее человеку, которого она ненавидела. Что касается ее родственницы, та знала, в какие узы заключена Джанет, и было бы за пределами ее узкого ума предположить, будто у молодой женщины может быть собственное желание в подобных вопросах; она бы скорее подумала о том, чтобы расспросить освященного ягненка об ортодоксальности жертвенных обрядов, чем девушку о ее готовности выполнить данное обещание — от этой холодной леди нельзя было получить сочувствия или утешения, Джанет знала это, и с сожалением покорилась судьбе.

День за днем и месяц за месяцем проходили с одинаковой серостью, темные тени безмолвного дома и ее беспомощность убрали красные розы со щек Джанет и всю полноту радости из ее смеха, но при этом придали ей новую бледную сладость, про которую все, кто видел, как она шла в лавку или часовню, говорили, что она бесконечно прекраснее, чем та более яркая красота, которую она заменила. И по мере того, как слава и странность, окружающие эту кроткую женщину с печальными глазами, которая никогда не смеялась и никогда не смотрела выше булыжников, распространялись, мужчины приходили со всех сторон, чтобы попытать счастья, подстерегая ее в церкви и часовне, в лавках и на рынках, вздыхая и поглядывая на это белое лицо, которому они стремились придать оттенок цвета или эмоций, хотя оно, как это казалось, было вырезано из мрамора. Бесчисленные букеты почти в стольких руках, сколько было кавалеров в городе, стали добычей госпожи Урсулы Сондс, и всех отправителей, которые опрометчиво просили об этом, эта мрачная леди удостоила разговора; но, как ни мила была Джанет, и как ни велика была награда, которую они искали, было отмечено, что ни один из этих женихов не пришел снова.

Так все шло своим чередом, и Мейкпис, написавший Джанет раз или два, больше ничего не написал. Затем до нее дошло несколько слухов о нем, в которых, надо сказать, было больше «звона кубков», чем более славного «звона мечей», о котором он говорил, и эти истории, какими бы отрывочными ни были, настолько дискредитировали отсутствующего, что дама Урсула поджала губы и нахмурилась, зная, что Джанет должна их услышать, и стала на пять дюймов жестче в своем черном шелке и высоких накрахмаленных оборках, в то время как Джанет краснела от стыда и удивления. Дни, растянувшиеся в недели, превратились в многие долгие месяцы; девушка стала красивее и выше, чем прежде, и временами, когда всепроникающее одиночество становилось невыносимым, она спускалась на набережную и сидела, скрытая от глаз, среди наваленных товаров, положив локоть на колено, подперев подбородок рукой, пристально глядя на юг, без тоски и надежды, — пытаясь прочитать, со смутным беспокойством, что скрывалось за голубой дымкой; с прекрасным задумчивым недовольством, которое давило и пыталось заглядывать за ту завесу будущего, которую она больше всего боялась увидеть поднятой.

И вот однажды, когда Мейкпис не подавал признаков жизни больше года, когда его старые товарищи в городе забыли его, и только одна ненавидящая девушка с бледным лицом и с любовью к другому мужчине, подавленной в ее сердце, угрюмо ждала его — однажды, когда любой корабль мог его доставить, он внезапно появился, как показалось Джанет, прямо из моря, и становился все больше и больше перед ее испуганными глазами, пока не стал огромной грудой холста между небом и водой, — тот самый корабль, который увез Мейкписа, и Джанет больше не могла выносить мысли, что он, возможно, был на нем и пришел, чтобы забрать ее! Она без промедления сбежала и в укрытии своей спальни ждала в агонии страха и ожидания того, что приготовил для нее этот корабль.

Вскоре она услышала пение матросов на причале, когда они подтягивали его, и радостные возгласы людей, тех счастливых жен и возлюбленных, чья радость заставляла ее сердце трепетать; затем на причале заскрипели краны, и мимо с грохотом проехали багажные фургоны, в то время как шумные группы возвращающихся солдат, неся своих радостных малышей на спине, и рука об руку со своими женщинами с яркими глазами, смеясь и разговаривая, прошли мимо ее решетчатого окна. Весь город пребывал в смятении — все казались радостными и счастливыми, кроме бедняжки Джанет. Что касается ее, то каждый раз, когда шаги приближались к внешней двери со стороны гавани, она съеживалась на подушках, и жестокие видения длинной столовой с деревянными панелями внизу, того человека, который владел ею и пришел, чтобы потребовать исполнить обещание, которое лишило ее жизни, и госпожи Сондс, стоящей со скрещенными руками, одобряющей и безжалостной, чтобы убедиться, что горькая связь должным образом соблюдена, приходили к девушке, когда она лежала, дрожа и прислушиваясь, пока не наступили сумерки. Но ничего не произошло, никто не пришел!

Она воспрянула духом; в конце концов, ее тревога, возможно, была беспочвенной. Прошло так много времени, так много кораблей приходило и уходило, не принося никаких новостей или обещаний заключения мира, — почему их должен принести этот? Она была глупой девчонкой с больным мозгом, сказала она своему милому отражению с красными глазами в зеркале в форме сердца на столике у окна, когда гладила распущенные пряди своих мягких волос и надевала на них белую льняную шапочку, так мило обрамлявшие светлое лицо, выпуская на свободу свою фантазию; беспечный жених мог никогда не прийти; возможно, как она надеялась сотни раз, он забыл ее и роковое обещание, и благословляла мысль, что отныне она будет свободна жить, увядать, умирать и быть забытой такой, какой она есть, без всяких препятствий. Затем, каким-то образом, как обычно в конце таких размышлений, появилась маленькая безмолвная мысль о другом мужчине, Эндрю Тревиньоне, который также не подавал никакого знака, но последний поцелуй которого все еще горел на ее девичьем лице все это долгое, долгое время — и она молила Небеса, чтобы он не пришел! Она всегда говорила это себе, потому что это было бы чуть ли не хуже, чем приход другого; и, думая об этом последнем из многих печальных случаев, она набросила на плечи легкую шаль, поскольку теперь было мало шансов, что кто-нибудь окажется поблизости, выскользнула на террасу, чтобы приготовиться к приему гостей, которые должны были прийти в тот вечер на ужин, и она не хотела, чтобы они видели ее с красными глазами.

Под террасой раскинулся старинный сад, причудливое старое место с тисовыми беседками и тенистыми дорожками, а также широкими клумбами, заросшими большими пышными английскими цветами, сиявшими великолепным разноцветным лоскутным одеялом на фоне листвы весь день, а вечером наполнявшими воздух множеством прекрасных ароматов. Молодой месяц одобрительно подмигивал ей между высокими трубами дома позади, а одна или две желтые звезды сияли между черными пальцами тисов впереди. Час, и свет, и аромат лаванды и руты со всех сторон успокаивали ее встревоженный дух. Она была глупа, решила она, и легкомысленна; она больше не будет поддаваться страхам, которые вполне могли оказаться напрасными, и будет верить в счастливое будущее; подумав об этом, она побрела дальше и дальше по тропинкам, густо окруженным сгущающимися тенями; огни в окнах становились все яркими, и не было никого, кроме шелестящих летучих мышей над головой, бледной милой девушки с руками в белых перчатках, скромно сложенными, с белым лицом, смутно видимым в свете звезд; она повернула у скамейки под кедром, вздрогнула и удивленно вскрикнула, потому что на ней сидел мужчина, молодой, стройный и хорошо одетый. Он увидел Джанет, как только она увидела его, и, вскочив, пристально посмотрел на нее; затем подошел на шаг ближе и посмотрел снова, как будто в крайней надежде и удивлении; Джанет, которая собрала свои мягкие юбки для стремительного бегства при первом взгляде на незнакомца, почему-то не убежала, а стояла и смотрела, испытывая трепет момента вплоть до туфель с серебряными пряжками и очарованная медленно зарождающимся узнаванием. Через минуту это узнавание переросло в ужасную сладостную уверенность, юбка была отпущена, и две дрожащие белые руки протянуты — несмотря на предельное самообладание их хозяйки — навстречу нетерпеливым рукам незнакомца; бедная Джанет, в которой любовь на мгновение взяла верх над долгом, со сдавленным криком: «Эндрю Тревиньон!» пошла к нему, на минуту забыв обо всем.

Это действительно был Тревиньон. Он сошел с корабля, прибывшего тем утром, и отправился в сад, на то самое место, где они обычно сидели рука об руку до того, как его изгнали, ничего не зная о смерти ее отца и только надеясь, что какой-нибудь счастливый случай предоставит ему, как и случилось, встречу с Джанет; и теперь он не мог и не хотел понять в первом порыве восторга ее слабое трепетание и нерешительные попытки вырваться из сильных рук, державших ее. Он увлек ее за собой в завесу из листьев, и там, точно так же, как они сидели прежде, взявшись за руки, — через минуту они снова сидели; он обхватил ее тонкую пуританскую талию, не требуя иного поощрения, кроме прикосновения этой леди и едва видимого блеска ее лица в свете звезд, и голосом, который преследовал ее все эти годы, рассказал очарованной и трепещущей слушательнице о своей старой любви и о том, как она возросла; обо всех приключениях, которые у него были, лишениях и трудностях, утомительных маршах и тяжелых сражениях в стране, куда не приходили сообщения, поддерживая себя мыслью о том, что она будет свободна, когда он вернется, и достаточно взрослой, чтобы быть хозяйкой самой себе! Этот поток глубокой неизменной любви был живительным для больной и одинокой души бедной Джанет; он был подобен благодатному дождю, сильному и прохладному, в жаждущей пустыне, и она не могла его остановить. Только на эту ночь, умоляла она себя, только на это мгновение, а завтра он узнает, и я отошлю его от себя — навсегда; но не сейчас, не сегодня ночью, не здесь; так получилось, что все слабые попытки бороться с сильной рукой, обнимавшей ее, оказались тщетными, и мягкие попытки высвободить пальцы из хватки, которая удерживала их, были не менее безуспешными. Вокруг дружелюбная завеса ветвей на время закрыла мир, плеск фонтана где-то в лабиринтах старого сада доносился до них нежной мелодией; аромат невидимых цветов наполнял теплый воздух, и большие белые ночные бабочки порхали среди клумб, подобно цветам, плывущим по течению. Это был момент неподдельного восторга для одинокой девушки. Если бы ее задолго до этого попросили представить, насколько сладким была бы такая встреча, она не смогла бы даже в глубине души представить себе ничего и вполовину такого сладкого, какой оказалась реальность, и это было тем лучше, потому что она знала, это должно быть так мимолетно! Прислушиваясь к малейшему звуку, она просидела один несравненный час, забыв обо всем в опьянении момента и все яснее видя с чувством, которое было наполовину неудержимой радостью, наполовину ужасом, что эта первая любовь, которую, как думала, она убила, только и ждала слова, прикосновения, чтобы возродиться десятикратно. Затем, прежде чем между ними было сказано самое малое из того, что можно было сказать, и в то время как Тревиньон, все еще держа ее за руки, начал спрашивать, что изменилось за время, которое ничего для него не значило, для нее, когда ее душа восстала против ответа, который она должна была дать, на мгновение наступила передышка, потому что ее острый слух уловил звук шагов на далекой террасе, и ее громко позвали по имени.

— О, скорее! — воскликнула испуганная Джанет, вскакивая на ноги. — Скорее! Прочь! Я бы ни за что на свете не хотела, чтобы нас увидели здесь вдвоем.

— Да, но, — сказал влюбленный, все еще пытаясь удержать девушку за руку, когда последовал за ней из беседки, — Джанет, дорогая Джанет! Помни, я изгнан из твоего дома; я не могу прийти искать тебя, как могли бы сделать более счастливые люди, пока запрет не будет снят…

— Увы! — воскликнула девушка, снова вспомнив о своем горе, — было бы лучше, если бы мы никогда не встретились — в сто раз лучше, если бы мы никогда не встретились снова. Ты не понимаешь…

— Ничего, — засмеялся Тревиньон, слишком счастливый, чтобы бояться, — за исключением того, что ты прекрасна, как звездный свет, и что я люблю тебя так, как никогда еще не любил. Приходи сюда снова завтра вечером, милая, раз уж у тебя на уме есть то, что все еще нуждается в объяснении, и заставь меня понять это странное таинственное нечто, беспокоящее тебя. Как тебе мое предложение? — легкомысленно спросил он.

Но несчастная девушка, знавшая намного лучше, чем он, что это было за нечто, с минуту едва могла найти в себе силы заговорить, а когда заговорила, ее согласие прозвучало с горьким вздохом.

— Тогда до завтрашнего вечера, дорогая леди, до свидания; нет, задержись на мгновение! Я никогда не дарил тебе что-нибудь на память, не так ли? Вот, возьми это мое кольцо, — с этими словами он снял одно с другой руки, — какой самый большой палец в этом милом белом наборе? Вот! — добавил он, — это всего лишь маленький обруч, но он свидетельствует о моей бесконечной любви и может послужить, если ты позволишь, напоминанием о завтрашнем свидании! — И, не зная, что случилось странное, он снова обнял ее и поцеловал так, как ее никогда не целовал мужчина, а затем ушел за минуту или две до того, как дама Джулия, высокая и чопорная, пришла, чтобы позвать свою подопечную обратно в дом.

Случилось так, что в тот вечер преподобный Захария Джордан и его супруга с двумя другими пуританскими столпами государства, такими же мрачными, тяжелыми и добродетельными, какими их мог сделать эгоизм, пришли поужинать с дамой Урсулой; бедная Джанет, с трепещущим сердцем и простым умом, кружащимся от любви, стыда и смущения, вскоре оказалась в холодном великолепии приемной, выглядя сквозь явный стресс сдерживаемых эмоций такой же бледной, прекрасной и косноязычной, какой должна выглядеть каждая пуританская дева. Ужин начался в голом каменном зале, в длинной столовой, обшитой деревянными панелями, и Джанет сидела за белоснежной скатертью в траурной черной комнате, с бесшумными слугами в печальных ливреях мышиного цвета, чопорно и бесшумно передвигающимися от стула к стулу, и сотней маленьких свечей, мерцающих золотом вверх и вниз по столу в больших серебряных подсвечниках, которые мертвый хозяин отобрал у языческих принцев, когда Бристоль был взят штурмом и разграблен, а напротив и вокруг нее гости сидели в строгой тишине. Это была мрачная трапеза бесконечной продолжительности; она продолжалось уже час или два, и мастер Захария произносил тяжелую речь, монотонный поток которой, казалось, скорее подчеркивал, чем рассеивал черную тишину вокруг; ткань была задернута, молчаливые слуги ускользнули; все эти торжественные мужчины и женщины сидели с торжественным видом в торжественном зале; казалось, не было ни единого атома жизни, или любви, или молодости, или страсти, на всех их желтых пуританских лицах; они слушали, как желтые пергаментные куклы, одетые в креп, в унылой мрачной тишине медленную протяжную речь бездушного капеллана; мертвую тишину требовали мертвые приличия, и никто не думал о Джанет, когда внезапно с того места, где она сидела, ясный пронзительный крик прорезал тишину, дикий крик сердца, полный человеческой любви и страсти, такой резкий и звонкий, такой выразительный в своем единстве сотни безудержных эмоций, что Захария Джордан осекся и замолчал на самом пороге пятнадцатого подразделения своей аргументации.

Бледная Джанет Сондс сидела, с вытаращенными глазами и румянцем, который появлялся и исчезал, и руками, вытянутыми перед ней, уставившаяся на свои пальцы, как зачарованная, дрожащая и истерически плачущая. Никогда еще в этом тихом зале не случалось такой сцены. Вбежали испуганные слуги. Мрачные гости были на мгновение потрясены этим диким криком, и пока они, вскочив со своих мест, в полном изумлении смотрели на дрожащую девушку, Урсула Сондс, которая хорошо разбиралась в поведении молодых женщин, подбежала к Джанет с ароматическим уксусом и нюхательной солью, думая, что девушка, которую она любила в своей холодной манере, была вне себя. Но Джанет, успокоившись через минуту, перестав кричать, все еще стояла, дрожа. «Ах! — ахнула она. — Посмотрите, посмотрите, что на мне надето!»

Все посмотрели и увидели только пуританскую девушку со старинным золотым кольцом на пальце, таким, какие даже пуританские девушки время от времени надевают, когда вокруг молодые люди; но дама Урсула, присмотревшись внимательнее, ахнула, схватила белую руку Джанет и, притянув ее ближе к свече, долго и пристально глядела на кольцо, а затем удивленно нахмурила брови и, повернувшись к своей подопечной, сказала: «Кольцо твоей матери, девочка; значит, Гилберт Мейкпис вернулся?»

— Нет, — выдохнула Джанет.

— Как! Он послал его и отказался от тебя…

— Нет, нет, вовсе нет!

— Не вернулся и не прислал! Джанет, как, в таком случае, оно оказалось у тебя на пальце?

Джанет задрожала и посмотрела на это кольцо так же изумленно, как и любой из присутствовавших, а затем сказала, едва сознавая, что говорит: «Мужчина подарил его мне только что — незнакомый мужчина… О, кузина Урсула, помоги мне; я поражена и напугана; я не могу думать; в моей голове все перепуталось. Это был другой, это был Эндрю Тревиньон, тот, кто подарил мне это кольцо, только сейчас, в саду, за минуту до того, как ты вышла!», а затем добавила с печальным вздохом: «Подарил мне это кольцо, то самое кольцо, которым я обещала свою верность Гилберту Мейкпису. О, скорее, скорее, из милосердия, пошлите за Тревиньоном. Он спит сегодня ночью в своей каюте на корабле. Пошлите за ним и спросите его, что это значит, ибо я не знаю, счастлива я или несчастна, или я — самая жестоко осмеянная девушка, какая когда-либо жила!» И, закрыв лицо руками, бедная Джанет разразилась потоком безудержных слез.

* * *

Осталось сказать всего пару слов! Тревиньон с нетерпением и удивлением явился на их зов. Ему показали кольцо и рассказали о нем, и тогда настала его очередь вздрогнуть, а потом он подошел к девушке и, положив руку ей на плечо, сказал: «Джанет, — сказал он, — это чудесно! Как! Гилберт Мейкпис, мой случайный товарищ у костра на бивуаке и спутник в дневном переходе, твой суженый! Как! Этот человек, из бутылки с водой которого я пил и с которым я разговаривал целый час, человек, которого вместо меня принял твой отец, — в это почти невозможно поверить!»

— Но кольцо… кольцо! — воскликнула девушка. — Как оно к тебе попало?

Тревиньон опустил голову и не отвечал, пока вопрос не был повторен; тогда, взяв Джанет за руки, хотя дама Урсула стояла рядом и наблюдала, он очень мягко спросил:

— Ты ведь можешь догадаться?

И Джанет могла. В тот момент она знала в своем сердце, что Мейкпис мертв, но ничего не говорила, только все сильнее и сильнее наклонялась к Тревиньону, и, видя, что она догадалась, он продолжал очень серьезно.

— Он умер как хороший солдат, лицом к врагу, и тот, кто видел нас вместе, и думал, что мы были друзьями, снял это кольцо с его пальца и отдал его мне; не задумываясь, я надел его, и, пораженный мимолетной фантазией, вернул тебе, но только… Дама Урсула! Помогите! Джанет упала в обморок!

Так оно и было; милая, бледная и беспомощная нежная пуританка лежала на груди своего возлюбленного, которого судьба так странно вернула ей.

Никогда не было более красивой свадьбы, чем та, что последовала через месяц или около того; никогда не было более высокого, галантного жениха, говорили завистливые подружки Джанет; никогда не было более милой, более розовощекой невесты, вздыхали молодые люди, чем та, которую Тревиньон привел к алтарю в тот день!

КОСЫ МЭГГИ

Если бы кто-нибудь сказал красавице Мэгги Николс, когда она сидела, свесив ноги без чулок с каменного края набережной гавани и наблюдая, как краснокрылые лодки рыбаков скользили в открытое море, что за несколько коротких часов случай сделает ее героиней, предметом удивленного восхищения сельских жителей, она бы презрительно посмеялась над этими словами. По правде говоря, эта энергичная и миловидная молодая женщина чувствовала себя совсем не героиней в тот момент, когда она ударяла босыми пятками по зеленому граниту, поросшему сорняками, и угрюмо отворачивалась от восхищенных глаз бронзовых от непогоды желтобородых молодых рыбаков, которые, когда их лодки проходили внизу, на мгновение замирали, прекращая свою работу, чтобы со вздохом взглянуть деревенскую красавицу, которая с неприступным и презрительным видом сидела среди горшков с омарами и ящиков с сельдью. Ей исполнилось семнадцать, и она выглядела свежей, как апрельское утро, с роскошной копной каштановых волос, собранных на макушке, достаточно длинных, как шептали между собой завистливые девушки-рыбачки, чтобы лежать на земле, когда ее обладательница выпрямлялась во весь свой немалый рост; сильная и гибкая, такая же уверенная, как горный баран на коварных зеленых склонах пропастей; с карими глазами, такими же яркими, как у морской птицы над головой, и смехом, таким же музыкальным для ушей моряков, как лепет южного ветра в коричневых снастях, когда он поворачивает домой; у нее были самые ловкие пальцы, чтобы управляться с морскими снастями из пеньки, самая твердая рука из всех женщин Торсвика, когда она держала руль и самая ловкая при обращении с веслами — какого лучшего помощника может пожелать себе любой молодой рыбак?

Но дочь преуспевающего Джона Николса была гордой. Многие честолюбивые люди с набережной делали ей предложение и терпели неудачу; последним из них был молодой Джеймс Гилмор. Жаль, говорили сплетники, что такой прекрасный парень должен разбить себе сердце из-за такой шалуньи; но близкая подруга Мэгги, Джанет Скотт, знала, что у Гилмора больше шансов, чем у всех остальных, вместе взятых. Однажды этот молодой человек попросил ее выйти за него замуж и, не приняв отказ в качестве ответа, пришел еще раз этим утром, когда она сидела на набережной, и девушка, полная тщеславия и своенравия, хотя и любила его, играла с ним и издевалась над ним, и снова отправила бедного Гилмора, ожесточенного и разозленного, в море. Если бы он только знал, насколько тонкой была эта маска гнева, если бы он продержался еще минуту или две, все могло бы быть по-другому; но если она могла быть гордой, то мог и он, и поэтому он перекинул свои большие морские ботинки через плечо и зашагал прочь, ненавидя всех девушек, и — так он думал — Мэгги Николс больше всех!

Он был несчастен и подавлен, а Мэгги все еще была слишком горда, чтобы вернуть его. Она даже не посмотрела в его сторону, когда его лодка выходила из гавани, но повернулась к Джанет Скотт, прикусив белыми зубами непослушную прядь своих великолепных волос, когда это сделала, и спросила:

— Он ушел, Джанет? Он оглядывается?

— Ушел! — сказала ее подруга. — Как человек, которого мало волнует, вернется он или нет; а что касается оглянуться — он сделал это сейчас; быстрее, Мэг, помаши ему, это твой последний шанс, смотри, он понуро стоит у руля и смотрит на тебя с лицом белее полотна; еще мгновение, и он скроется…

— Маши ему сама! — сказала старшая, мрачно поигрывая пустой раковиной мидии, а младшая, чье сердце было мягче, и предложений у которой было не так много, не стала ждать, пока ей предложат дважды, и махала шарфом, пока лодка не скрылась за камнями, а затем повернулась и сказала после минутной паузы:

— Ну, Мэгги Николс, полагаю, ты знаешь, что у тебя на уме, но ты отправила сегодня самого подходящего человека во всем этом месте в море с больным сердцем, а ведь тебе известно, что «плохое расставание — причина плохой новой встречи». Более того, Мэг, — сказал этот искренний друг, не одобряя ее чрезмерную гордость, — если сегодня ночью подует ветер и он окажется в опасности, тогда, будь я на твоем месте, я бы не сомкнула глаз и не знала ни минуты покоя в доме или вне его, пока его лодка благополучно не вернется; хотя ты, конечно, этого не сделаешь, из-за золота твоего отца, твоей привлекательной внешности и волос, которыми, как говорят, ты так гордишься.

И с этими словами девушка ушла, оставив ее наедине с ее тревожными мыслями.

В тот день Мэгги вернулась к работе, чувствуя себя хуже, чем когда-либо за долгое время. Она сидела и вязала в мрачной тишине в углублении окна с зелеными стеклами коттеджа своего отца, бросая беглые взгляды между геранями на длинных стеблях на широкие просторы моря, простиравшиеся от их садовых изгородей до крайнего предела неба, и временами говорила себе горькие вещи обо всех молодых людях, и Джеймсе Гилморе в частности, наполовину надеясь, что это будет правдой, — возможно, раз в минуту, — что он не вернется, чтобы снова беспокоить ее, а затем, когда любовь, которую она тщетно пыталась задушить и сдержать, проявляла себя, и она страдала в муках сожаления при мысли о своей холодности, и с острой и виноватой тревогой наблюдала за первыми признаками того, как усиливается ветер.

Долго ждать не пришлось. Не прошло и половины послеполуденного времени, как небо на севере потемнело и стало пурпурным; чайки, белые, как слоновая кость на фоне черного дерева, налетели из открытого моря; белое полотно начало развеваться на бельевых веревках, а, когда день подходил к концу, свирепый осенний шторм налетел с северной стороны, гоня перед собой огромные низкие облака и покрывая море белой пеной. Все рыбацкие лодки, кроме трех, благополучно вернулись в гавань. Две из этих трех не послали на землю даже намека на свою судьбу! Третьей была та, на которой уплыл Гилмор.

Весь день, испуганная и раскаивающаяся, Мэгги наблюдала за ветром и брызгами на набережной среди толпы нетерпеливых женщин, а когда наступил полдень, и серая завеса, нависшая над крутыми черными холмами и долинами моря, закрывая все, кроме глухого, непрекращающегося рева шторма, не дала никаких признаков паруса за ней, она позвала своего младшего брата Эндрю и с ним вышла из деревни на северный мыс, надеясь узнать что-нибудь о пропавшей лодке до наступления ночи. Дождь и ветер делали почти невозможным стоять на этом травянистом мысу, но эти двое чуть ли не ползли вперед, и не успели вглядеться в серый морской туман, как через полчаса случилось долгожданное, поскольку из тумана, окутавшего море прямо под ними, вынырнула лодка с коричневыми парусами, которую Мэгги так хорошо знала, и, покрытая белой пеной, ее блестящая палуба, каждую минуту омываемая большими волнами, двинулась, переваливаясь с борта на борт, к земле.

Мгновение у нее не было никаких мыслей, она была рада узнать, что Николс наконец возвращается, но затем дочь рыбака увидела, с новым приступом ужаса, несмотря на дождь, который ослепил ее, и ветер, от которого было трудно даже дышать, что его корабль был вытеснен непреодолимой движущей силой с единственного пути в гавань. Может быть, туман обманул тех, кто был на борту, или сильное течение сбило их; но почти сразу же, как появилось несчастное судно, оно оказалось внутри большого круга подводных скал, окаймлявших утес, и время от времени показывавших свои головы из бурной воды.

Когда лодка оказалась там, Мэгги приблизилась к зеленому краю утеса, где пена лежала толстыми прядями среди короткой травы на холмах, и, сжимая нервной хваткой серый обломок скалы, уставилась в белый котел внизу глазами, не видевшими ничего, кроме этой лодки и поджидающей его опасности; по мере того, как он приближался к ней, все более и более неизбежным казалось его разрушение. Все еще оставался шанс, что он может пройти по внутреннему каналу, и Мэгги наблюдала сквозь завесу тумана, наполовину скрывающую дикую игру волн внизу, с едва бьющимся сердцем и пульсом, замершим в ожидании. Еще минута, и лодка, темная тень в штормовой дымке, оказалась в зубах опасности — еще минута, и с ней было бы покончено; а затем, быстро, словно в сменяющих одно другое сновидениях, несчастной девушке показалось, будто на борту что-то пошло не так, снасти оборвались, румпель соскользнул, и в одно мгновение лодка Николса направилась к берегу; она вылетела из далеких сумерек на белую арену прямо внизу, она поднялась, шатаясь, на вершину огромной черной волны прямо перед глазами Мэгги, а затем с силой и прямотой копья, брошенного гигантской рукой, жестокое море швырнуло ее прямо на железный край берега — девушка увидела, как корпус лопнул, словно глиняный горшок, мачта полетела за борт, слабый крик, — или два, — донеслись из яростно клокочущего котла внизу, и когда возлюбленная Гилмора бросилась ничком на траву и закрыла лицо руками, голодные волны захлестнули последние остатки его злополучной лодки.

Но для мальчишки с румяными щеками, брата Мэгги, это было самое грандиозное шоу, самое захватывающее происшествие с тех пор, как два года назад пятнистые лошади приехали вместе с большим цирком. Он лежал плашмя на самом краю, осматривая покрытые волнами уступы далеко внизу, через минуту его проницательные молодые глаза заметили что-то движущееся рядом с ними, и его крик вывел сестру из оцепенения.

— Мэгги! Мэгги — старика Джайлса выбросило на берег — и еще один человек плывет в водовороте… — И затем, прежде чем его спутница успела смахнуть слезы с глаз и броситься к нему, он снова закричал: — Старик Джайлс забрался на скалу, а другой мужчина ухватился за камень… нет, все, теперь он скрылся навсегда!.. Нет, вот он снова поднялся, цепляется и карабкается по пояс в воде… там, Мэг… там, видишь его сквозь брызги, вон у той скалы с кочкой колышущейся травы на ней? — И Мэгги увидела, и ее сердце дрогнуло, потому что через минуту ее глаза, ставшие проницательными благодаря любви, разглядели Джеймса Гилмора в этой пропитанной водой фигуре.

Шатающиеся, когда ползли вверх по скалам подальше от ревнивых лап моря, с белыми лицами, кровоточащими руками и в лохмотьях, — Мэг и ее брат, склонившись над острым краем обдаваемой брызгами пропасти, наблюдали за этими двумя с отчаянным нетерпением. А потом сначала пожилой мужчина не выдержал и на голой плоской скале примерно в двадцати футах над волнами внезапно рухнул и застыл бездвижно, без признаков жизни, неодушевленный комок коричневого тряпья. Затем оба беспомощных зрителя увидели, как Гилмор, истекающий кровью и истощенный, из последних сил вскарабкался на несколько ярдов выше, а затем тоже сдался и упал в обморок у подножия предательского отростка рыхлого сланца, отвесно спускавшегося к кружащемуся черному проходу между скалами, и там лежал далеко под ними, с белым лицом, залитым кровью, уставившись сквозь мрак прямо на них, и его тело, казалось, удерживалось от падения только одним выступом скалы высотой всего шесть дюймов.

Кровь бедной Маргарет застыла в ее венах, когда она посмотрела вниз на лицо своего возлюбленного и замерла, затаив дыхание, в ужасном мгновенном ожидании увидеть, как он соскользнет, — она знала, что даже глубокий вздох заставит его вздрогнуть, — и скатится в зияющую пасть вздымающегося, покрытого пеной оврага внизу. Но он не соскользнул, и вскоре, пока она наблюдала, к ней вернулась ее женственность. Она посмотрела на старого Гарри Джайлса и подумала, что ни один человек не сможет добраться до этих двоих; она посмотрела на Гилмора и подумала, что, может быть, это можно сделать! А еще через минуту она уже была на ногах и повернулась к своему брату-мальчишке. «Беги, Эндрю, беги, — крикнула она, — беги, спасай свою и мою жизнь! — вон в том ограждении лежит моток пастушьей веревки с железным прутом, а далее в ложбине двое мужчин режут осоку; быстро приведи их сюда — они знают, что делать — не стой так, уставившись, а беги; и, если случится так, что я не вернусь… но не обращай на это внимания — прочь, Эндрю! Беги, мой мальчик, ради вон тех людей и меня». И, одарив пораженного благоговением мальчишку одним страстным поцелуем, она толкнула его прочь со скалы, а сама посмотрела вниз и, не колеблясь, приступила к исполнению своего рискованного плана.

Она была сильной, привыкшей всю свою жизнь карабкаться на эти высоты, но даже в этом случае это предприятие было почти непосильным для нее. Вниз по выступам и расщелинам карабкалась Мэг, извиваясь, поворачивая направо и налево, следуя узким козьим тропам на этих головокружительных стенах, до той точки, где сами козы поворачивали назад в ужасе, а затем, сильная своей любовью и мужеством, поднялась на уступы, где тупики строили весной свои гнезда, и ни одно человеческое существо никогда не бывало раньше. По мере того как она спускалась по этому страшному пути, ползком, цепляясь и падая, вершина холма становилась все дальше и дальше, в то время как гром бури казался все более и более ужасным. Иногда она видела двух мужчин, — Джайлса, ближнего к ней, и Гилмора, лежащего чуть поодаль, а затем изгиб скалистой стены закрывал их от ее взгляда на время ужасного ожидания. Временами, когда она скользила от точки к точке по неровному камню, рвавшему ей руки, только ее собственная холодная голова уберегала ее от разрушения, ждавшего внизу; ветер хлестал так яростно, что каждое мгновение казалось ей последним, и брызги, тяжелые и холодные, с жестокой силой били ей в лицо, пока она не начинала задыхаться.

Но девушка упорствовала и вскоре, после десятиминутных отчаянных усилий, оказалась в пределах досягаемости длинных белых волн рядом со старым рыбаком. Затем начались ее несчастья. Она дважды тихонько окликнула эту дрожащую кучу одежды, и при втором оклике Джайлс поднял ошеломленный и глупый взгляд, затем, пошатываясь, поднялся на слабые ноги, улыбнулся, увидев дружелюбное лицо, появившееся из морских брызг, и протянул дрожащую руку. Но когда он сделал это, то пошатнулся и потерял равновесие, и, прежде чем спасатель успела пошевелить хоть пальцем, упал назад с выступа, с ужасным грохотом ударился о другой выступ и с головой погрузился в море внизу.

Сейчас было не время для сантиментов или напрасных сожалений. Подавив свой ужас при этом зрелище, Мэг отползла на ярд или два назад и повернулась туда, где лежал Гилмор. Она с трепетным удовлетворением увидела, что он все еще лежит, как и все это время, у подножия крутого каменного выступа, над ним и под ним отвесная стена скалы, а море с каждой минутой становится все темнее и темнее с наступлением ночи. Она также видела, что невозможно приблизиться к этой бесчувственной фигуре сверху, но чуть ниже твердый выступ скалы даст слабую опору, и к этому она принялась карабкаться с бесконечной опасностью для себя, сбивая в кровь колени и руки, пока, наполовину ослепленная солеными брызгами и наполовину ошеломленная непрерывным громом волн вокруг нее, в момент молчаливого триумфа, девушка не коснулась своего возлюбленного; ее белое плечо удерживало его, ее белая рука обнимала его, и когда она прошептала его имя и прижалась щекой к его щеке — никто этого не видел — и почувствовала под его порванной голубой рубашкой слабый трепет жизни, впервые за этот день острой тревоги она заплакала — облегченно и обильно.

Но он еще не был спасен, и она с нетерпением ждала прихода помощи. Вскоре голова — черная точка — показалась над краем утеса далеко вверху, затем другая, и меньшая между ними, и была протянута веревка, сначала почти невидимая паутинка среди скал, а затем благословенная утолщающаяся нить, которая раскачивалась и ползла вниз по выступам и маленьким участкам каменных цветов, окрашивавших скалы пурпуром в далекое летнее время; вот она уже была под рукой, а затем, после одной или двух тщетных попыток, она схватила ее и потянула вниз так, чтобы она коснулась плеча Джеймса Гилмора — но та остановилась! Еще один ярд, и она смогла бы обмотать шнур вокруг его груди и отправить его наверх, к этим сильным рукам; ему требовался всего один ярд больше, и все же эти несчастные три фута двигались странно медленно! Мэг потянула так сильно, как только могла, затем посмотрела наверх, сделала знак опустить еще ниже и потянула снова — почему они заставляли ее ждать? — посмотрела, потянула, а затем на мгновение потеряла сознание, потому что правильно прочитала сигналы мужчин наверху и догадалась о том печальном факте, что больше не оставалось ни дюйма; самый крайний предел веревки был достигнут там, где она висела, на три фута короче, и Мэг должна обвязать своего любимого тем, что у нее было, или позволить ему погибнуть в черной бездне!

Много лет спустя она говорила, что никогда не проживала такого ужасного момента, как в тот день. Волнение, заставлявшее ее забыть о переменчивой надежде, страхе и напряжении, казалось, внезапно ушло, и на его место пришло смутное отчаяние, когда она уставилась на эту веревку, которая должна была означать спасение, но словно издевалась над ней, пока проходили драгоценные минуты. Испуганная девушка достаточно хорошо знала, что те, кто наверху, не смогут ей помочь. В маленькой деревушке не имелось средств связи. Но даже если бы и имелись, прежде, чем посыльный смог бы добраться туда и вернуться со средствами спасения, она и та драгоценная ноша, которая так безвольно и тяжело лежала на ее руке, давно бы канули в черное море внизу. Короткий зимний день заканчивался, все вокруг становилось серым и темным, под напором спешащих облаков пронизывающий ветер становился все острее и острее; холод влажных скал, к которым прижималась ее грудь, казалось, парализовал ее; прилив поднимался, сердитое море с каждым мгновением все ближе и ближе подбиралось к этим двоим своими белыми руками. Полумертвый мужчина, которого она не осмеливалась попытаться поднять, лежал так, что, если бы он пошевелился с искрой возвращающейся жизни или только вздохнул, то мог бы соскользнуть и увлечь их обоих к смерти внизу. Мэгги забыла о своей гордости; она плакала тихими судорожными женскими слезами и думала обо всех эпизодах своих коротких семнадцати лет, и казалось, что наступил конец всего сущего, и не оставалось ничего, кроме как умереть.

Теперь она ни капельки не гордилась, но немного задумалась, не лучше ли заключить юного Гилмора в объятия и вместе с ним сделать шаг назад в то, что в конце концов было всего лишь забвением, избавив себя от долгого безнадежного ожидания, а его — от страданий пробуждения. И тогда она подумала обо всех веревках, которые лежали бесполезно дома; как за кусок этой заброшенной пеньки она отдала бы свою молодость и красоту — свою силу, свои волосы, да, сами свои волосы!

И когда эта последняя мысль пришла ей в голову, девушка слегка вздрогнула. Она снова повторила эти слова про себя, и ее лицо просветлело — на нее снизошло вдохновение, идея, счастливая вспышка изобретательности! Почему бы не воспользоваться в этой чрезвычайной ситуации теми великолепными прядями каштановых волос, которыми наградила ее природа? Она хлопнула ладонью по своей непокрытой всклокоченной голове и почувствовала там эту королевскую груду, пропитанную солью и истрепанную штормом, но мягкую, сильную и гибкую; она посмотрела вверх сквозь ослепительную завесу брызг, звенящих о струящиеся скалы наверху, туда, где бесцельно ждали эти крошечные безнадежные точки, и вниз, туда, где в сумерках вырисовывалось бурлящее море; затем, тихо рассмеявшись, повернулась к своему возлюбленному и провела рукой по его телу, пока в складках его мокрой рубашки не нашла и не вытащила его прочный нож в ножнах.

Со вздохом и чем-то похожим на легкий румянец под влажной глазурью ее кожи, девушка развязала узел и стряхнула к ногам те большие косы, которые, несомненно, доброе Провидение создало именно для этого, и, схватив их близко, не давая себе ни минуты на размышления или угрызения совести, тремя сильными разрезами сняла их с головы. Скрутив два нижних конца вместе быстрыми ловкими пальцами, которые всю жизнь обучались такой работе, Мэг надела гладкий коричневый пояс на молодого Гилмора, а затем, зажав свободные концы в зубах, снова схватила веревку. Бесполезно пытаться связать пеньку и волосы, Мэгги это хорошо знала, но они могли быть сплетены вместе, как она сплетала материал и похуже сотни раз до этого. Она размотала примерно фут шнура и вплела в него волосы, удерживая Джейми плечом и работая с отчаянным рвением, пока наконец это не было сделано, — грубое соединение, над которым посмеялся бы любой шкипер во флоте, но при этом крепкое.

Проведя рукой по неровной щетине своей бедной головы, Мэг махнула рукой тем, кто был наверху, и они, удивленные, но послушные, начали тянуть веревку; был момент бесконечной тревоги, пока героиня ждала, чтобы увидеть, выдержит ли странный пояс, а затем эта храбрая девушка увидела сквозь слезы и брызги соленой морской пены, что да! — увидела, как косы напрягаются, растягиваются и затягиваются; увидела крепкую пеньку и нежные волосы, которые любовь и раскаявшаяся гордость скрутили, смешали и спаяли вместе, в неразрывный союз; увидела, как ее возлюбленного вытащили в безопасное место из самой пасти смерти, и присела на корточки, чтобы дождаться своей очереди в истерическом порыве радости, страха и усталости.

* * *

Вряд ли есть необходимость говорить что-то еще. На следующее утро яркое утреннее солнце лилось в комнату ее отца в их коттедже; Мэг сидела, вязала зимнюю шаль, наблюдая за кроватью, на которой лежал Джеймс Гилмор, все еще слабый и бледный, но выздоравливающий. Солнечный свет придавал великолепный алый цвет цветам герани на окне и прекрасную неземную синеву торфяному дыму, который поднимался в наружный воздух. Где-то тикали старинные часы, но тишину не нарушал ни один другой звук, пока Гилмор, который не спал уже несколько часов, не перевернулся и, серьезно глядя на девушку, не сказал:

— Мэг! Что заставило тебя спуститься со скалы ради меня?

Это был вопрос, который девушка задавала себе несколько раз в тихие ночные часы, и какими бы ни были ее собственные ответы, здоровый румянец на ее щеках только усилил оттенок, а яркие спицы еще ярче мерцали на солнце, и шерсть быстрее задвигалась в ее руках, когда она ответила медленно и не поднимая глаз:

— Считай, что это была просто вежливость — я не могла оставить тебя — беспомощного, на волю волн.

— Но, Мэг, — медленно сказал Джейми, потому что он тоже все обдумал и тайно наблюдал за ней, — люди не рискуют своей жизнью и не карабкаются по скалам, где ни один мужчина или женщина никогда не ходили раньше и не будут спускаться из чистой вежливости, — а затем через минуту, после нетерпеливой паузы, он протянул сильную смуглую руку и схватил ее.

— Мэг! — сказал он. — Если бы я задал тебе тот вопрос, который задал в прошлый раз на набережной; если бы я попросил тебя, девочка, еще раз, чтобы ты стала моей женой, я снова получил бы отказ?

— Что? — ответила эта героиня в домотканом платье, очаровательно покраснев, — выйти за тебя замуж такой остриженной! Да ведь, парень, люди будут смеяться над тобой.

— Мне было бы все равно.

— Да, но я думаю, что тебе было бы не все равно.

— Клянусь тысячу раз, ты ошибаешься.

— Ну, хорошо… Тогда, — сказала Мэгги, — если ты уверен в этом, тогда… тогда, я думаю… возможно… я бы ответила на твой вопрос так, как тебе бы хотелось, чтобы я ответила! — и счастливый Гилмор в тот момент понял, что нет лучшего лекарства от его боли, чем тот взгляд, которым она одарила его, и нет лучшего бальзама в мире для его израненного и уставшего тела, чем магия ее прикосновения, когда она вложила свои руки в его.

МАРГАРЕТ СПЕНС

Далеко на севере страны, где зеленые холмы Камберленда спускаются к берегам Ирландского моря, а плодородные луговые земли устремляются к краю соленой воды там, где время проделало брешь в серых стенах неровных известняковых скал, в устье большой гавани расположилась уютная рыбацкая деревня, какие можно найти где угодно между желтыми Солуэйскими равнинами на севере или дикими Валлийскими холмами на юге. К берегу этой приморской деревушки прилив поднимался по широкому устью между зелеными холмами и пологими кукурузными полями, а в море, когда эта маленькая улочка коттеджей с тростниковыми крышами смотрит на него из укрытия своей солнечной бухты, широкая плоскость воды пересекается отмелью — золотой нитью песка в летний день, на которой опаловые волны лепечут и резвятся у ног смеющихся чаек, и скручивают длинные нити плавучего морского мусора в полосы янтарного, черного и красного цвета; зимой же ярость соленых вод обрушивается в адском смятении на этот хребет, огромные черные горы волн устремляются на него из-под покровов октябрьских вечеров, и воют, и гремят, и бросаются на его гладь, и разлетаются на тысячи осколков, словно эти водные хребты были не более чем темным стеклом, и раскалываются, и разбиваются, и вздымают белые руины пены высоко к покрову летящих облаков, и падают друг на друга, и бьются, и беснуются, и окрашивают черное море в белый цвет на лигу вокруг них.

Соленые брызги и пена, прилетающие на крыльях ветра, пропитали все в этой камберлендской деревне. Они проникло в глотки петухов, стоящих на разбитых горшках и бросающих вызов друг другу в хриплой гордости над галечными равнинами. Они пропитали герань, которая летом и зимой выглядывает из крошечных белых занавешенных решетчатых окон; они придают что-то от своего собственного прекрасного сильного запаха фуксиям, которые летом покрывают веранды коттеджей, и новую белизну льну, который вечно трепещет и развевается на сушильных веревках у берега, где среди мертвых черных водорослей растут желтые морские маки; они придают новую свежесть коротким жестким волосам мужчин и новый румянец щекам миловидных женщин и загар голым рукам и ногам их малышей, прежде чем им исполнится месяц. В этой приятной деревушке на берегу соленого моря, во впадине между скал, несколько лет назад жил некто Джон Спенс, седой ветеран торговли, повидавший шторма и бури во всех уголках земного шара. После пятидесяти лет полного приключений существования он вернулся в белый коттедж с акром сада в той деревне, откуда он давным-давно отправился юнгой с сердцем, полным надежд, и своим гардеробом в синем пятнистом носовом платке. Спенс делил свой дом со своей дочерью, оставшейся без матери, Маргарет, такой же милой семнадцатилетней женщиной, как все женщины в той деревне. И потому что Спенс в свое время был капитаном, и потому что золотые пуговицы на его куртке с короткими рукавами были единственными золотыми пуговицами в этом месте, и потому что его палисадник был вымощен ракушками, а две маленькие пушки, установленные на каменных лафетах, бросали миру вызов — по этим и многим другим причинам на старого капитана с большим уважением смотрели в его родном месте, а милая Маргарет Спенс считалась эталоном женственности в этом маленьком царстве.

Это было зрелище — видеть, как эти двое ходят в церковь по воскресеньям, и у многих из крепких парней-рыбаков, сердца бились сильнее, когда бахрома плаща милой Маргарет касалась их мимоходом. Но Маргарет была застенчива, как маленькие серые зяблики, прилетающие на кусты боярышника в мае, а Спенс обладал достоинством, присущим тому, кто много лет ходил по квартердеку, — он держался отчужденно; и так получилось, что только один человек в деревне приветствовал его, когда они встречались, и запускал руку в его широкий кисет с табаком, и сидел, греясь вместе с ним на сиденье под флагштоком на утесе долгими летними вечерами как равный с равным, и этим человеком был лоцман Уильям Нансон. Подходящий друг для отважного шкипера, хотя и на двадцать лет моложе его. Сердечность Нансона и его безупречная честность сияли в каждом взгляде его проницательных серых глаз. Люди говорили, что нигде на побережье от Солуэя до Орма не было лучшего лоцмана или более твердой руки на руле, когда небо Северного моря становилось свинцовым от края до края, и яростная соленая пена покрывала море белизной на протяжении многих лиг со всех сторон; не было никого, кто мог бы рассказать лучшую историю в облаках сизого дыма в таверне на берегу, или кто мог бы лучше петь гимн в часовне воскресным утром; не было никого, кто оказался бы быстрее на своем месте, когда грозила опасность, или более великодушного и мягкосердечного, когда случалась беда, даже у этих скромных очагов; и Спенс любил этого сильного мужчину, как своего сына, а для младшего старый капитан был тем, кем он надеялся стать, — воплощением седовласой мужественности. Более того, было очевидно, — и так было с тех пор, как кто-либо мог вспомнить, — что любовь Уильяма Нансона к отцу была всего лишь отражением той любви, которую он питал к его дочери. Какое значение имело то, что он был старше ее на десять лет; разве они не были самыми близкими друзьями, сколько себя помнили, — и тем, кто больше других подходил ей; и поэтому никто не удивился, когда в двадцатый день рождения Маргарет было сказано, что она выйдет замуж за честного лоцмана через месяц или два; и когда новость распространилась, и пришли поздравления, глаза старого капитана засияли от неизмеримого удовлетворения, а простое, доброе лицо Нансона покраснело от гордости и радости, а разрумянившаяся Маргарет опустила голову, как влажный от росы мак на кукурузном поле на утесе, и сказала сплетникам «как она счастлива порадовать своего отца», и что она думала, «нет никого, кто бы нравился ей больше!»

Затем — Бог знает, откуда, возможно, из завтрашнего дня — пришли печаль и унижение для Уильяма Нансона; Маргарет увидела молодого Эндрю Фроссара, красивого, беззаботного, непостоянного парня, у которого не было ничего в мире, чтобы рекомендовать его, кроме привлекательности и языка, который был так же соблазнителен, как отмели в июне. Этот кудрявый бездельник зажег истинный огонь любви в девичьей груди Маргарет, и уже через неделю она принадлежала ему сердцем и душой. Какое-то время она храбро боролась с этим чувством, но, когда оно стало непобедимым, всепоглощающим, и она прочитала понимание своего предательства в серьезных печальных глазах лоцмана, она побежала к отцу и бросилась перед ним на колени, и спрятала свое заплаканное лицо в его жестких добрых руках, и умоляла в диком порыве стыда, страха и любви, чтобы брачное обещание, которое она дала ему, могло быть отменено. Это убило Джона Спенса! Через год он умер, а до этого Маргарет была помолвлена с красавцем Эндрю Фроссаром, а Нансон ушел в море.

Затем, за два месяца до того, как они должны были пожениться, Фроссар отправился в путешествие, которое должно было длиться как раз два месяца, не более; пока его не было, Спенс умер, как было сказано, и Маргарет, оставшаяся без друзей, отправилась жить к бедной родственнице на берегу. Нансон вскоре вернулся, нежный, храбрый и застенчивый, и два месяца растянулись на четыре и шесть, а Эндрю Фроссара все не было. Затем из шести месяцев выросли восемь и десять, и Маргарет ходила ночью и утром на ячменное поле, заламывала руки и часами смотрела на запад. А после десяти месяцев прошло двенадцать и четырнадцать, и Маргарет стала белой, как лилия; и Нансон, из-за своего большого сердца и всепоглощающей любви к этой очаровательной девушке с грустными глазами, перевернул небо и землю, чтобы найти ее возлюбленного. Первый год превратился в пять, а пять — в десять других, и Эндрю Фроссар был забыт почти всеми в этой деревне, а красота Маргарет превратилась в великолепную женственность; и только тогда, и не раньше, терпеливый Уильям Нансон снова спросил ее о себе. Маргарет еще раз пошла на поле и долго и пристально вглядывалась в великое одиночество запада. Ответа с моря не последовало, и когда она вернулась, то вложила свою руку в руку Нансона и сказала ему в своей милой доверчивой манере, что такой любви, какую она подарила другому мужчине, ей больше дарить не нужно, но все остальное принадлежало Нансону, «он ее завоевал»; и Нансон не придирался к словам, а взял ее за руки, поцеловал в лоб, поставил новую печать на старый договор, и так все было решено.

И снова он был на волосок от счастья. День был установлен, но в самую ночь перед свадьбой с запада налетел сильный осенний шторм; солнце, которое должно было взойти на свадьбе Маргарет, опустилось сердитое и красное; горизонт подкрался к земле, когда наступила ночь, и до того, как темнота скрыла все, море и небо смешались; берег перестал быть виден, лишь дрожащий гром отмечал его место во мраке; капли дождя блестели на дребезжащих оконных стеклах; свирепые влажные порывы ветра и проливные дождевые шквалы все сильнее и сильнее обрушивались на деревню, наступая друг другу на пятки, из великой темной пустыни одинокого Ирландского моря. К полуночи разразился сильный шторм, а в два часа ночи с корабля, стоявшего у берега, в небо поднялась бледно-голубая ракета! В маленькой деревне имелась единственная спасательная шлюпка на десять миль в обе стороны, по этому сигналу двери и ворота были открыты, гравий застучал по окнам бездельников, выносливые рыбаки очнулись от приятной дремоты, как будто их звали на брачный пир, и прошло всего несколько минут, когда хорошая лодка была готова к спуску в тусклый хаос белых вод, бесконечно простиравшийся в ночь, а ее команда — готова пуститься в путь.

В этих случаях никто не был готов раньше Нансона. Он стоял в бледном сиянии огромных белых морских волн, шипевших и дымившихся на берегу в сумерках, — скромный герой в комбинезоне и штормовке, и это была милая Маргарет Спенс, которая застегнула его и в качестве последнего штриха накинула шарф на его мускулистую шею. И когда она потянулась, чтобы завязать его, эта милая невеста, ее белые руки на минуту обняли его за шею; каштановые, развеваемые ветром пряди ее волос блестели, словно золото, в мерцающем свете фонаря, он чувствовал ее дыхание и оно воспламеняло его кровь; ее милая грудь была перед ним, он чувствовал ее упругость через все свое облачение и не мог говорить, — гордость и любовь, переполнявшие его, были слишком сильны для слов; он посмотрел в застенчивые глаза этой прекрасной девушки, которую ждал целую вечность; здесь был венец жизни, здесь была девушка, за которую можно было умереть; он смотрел в дикую ярость ночи, и эти туманные поля пены и грома казались приятной игровой площадкой, на которой он мог рискнуть чем угодно ради ее сладкой любви. Он крепко обнял ее, и когда магия ее прикосновения взволновала его до глубины души, и он впервые поцеловал ее поцелуем влюбленного, бледный блеск еще одной ракеты с севшего на мель судна упал на них.

Нансон занял свое место вместе с остальными; хорошая лодка была спущена на воду, и вскоре земля была так же далека от этих сильных гребцов, как и край моря впереди. Час за часом они пробирались сквозь бесконечные дебри разъяренной воды, и было уже почти утро, когда они подошли к кораблю, лежавшему огромным черным колоссом поперек рифа в ложе из блестящей пены. Они зашли в тень этого мертвого гиганта, а затем, когда оказались так близко, что могли видеть звезды, когда лодка поднималась и опускалась в прибое, совершая головокружительные эволюции среди запутанного такелажа над головой, рулевой встал на колени у острого носа, — соленые брызги и дождь хлестали потоками его брезентовую куртку, — и через минуту крикнул в темноту. Затем последовала короткая пауза ожидания, и когда зов этого крепкого старого морского льва был поглощен голодным морем, от одной из мачт донесся ответный вопль. Это был жалкий тихий звук, но он пробудил надежды храбрых людей в лодке; они закричали в один голос, затем снова налегли на весла и, преодолев расстояние, на которое их лодка отдалилась за эти несколько мгновений, снова вернули ее в тень огромного корпуса.

Там они удерживались двадцать минут, возносясь к небу и падая в бездну; ветер завывал, как легион фурий, в порванных снастях над головой, а впереди был дикий барьер прибоя на рифе и непрерывный поток воды, льющийся через сломанную талию судна перед ними в мерцающей тусклой серости. На мгновение масса черной воды под ними исчезала с устойчивым, бесконечным оседанием, в то время как большой корабль вырастал, превращаясь из мрачной стены в черную гору, возвышающуюся в черном небе прямо над ними; они видели огромные дыры в его поврежденных бортах, когда опускались, похожие на зияющие раны, через которые черный прилив вырывался в ночь, и слышали скрежет ослабленных железных пластин и треск древесины, когда гигант медленно катился по песку в предсмертных муках, дрожал и ужасал в вое бури. Затем игривый дух шторма рассмеялся, и поднял лодку из самой глубокой ямы, головокружительно, безумно, на большой волне прибоя, пока звезды не показались прямо над ними, пока внизу не обнажились темные, покрытые полосами пены палубы корабля, и ее скрежещущие рангоуты не оказались почти в пределах их досягаемости; и этот игривый дух все поднимал их, пока они не смогли увидеть в призрачном блеске вод лица тех, кто сгрудился на мачтах и наблюдал за ними с немой, безмолвной надеждой!

Наконец из этой черной толпы выбрался один человек, более храбрый, чем остальные, и пополз вдоль борта; в самом дальнем конце ослабил натяжение свернутого фала и, дождавшись своего шанса, бросил его по ветру. Эта попытка не удалась, он свернул его и попробовал снова, на этот раз, когда спасательная лодка поднималась к небесам из белой пены у его ног, и веревка попала в нее. Готовые руки ухватили ее, и ни одна из них не действовала так быстро, как сильная рука Уильяма Нансона; затем, когда фал был натянут между потерпевшими крушение и спасателями, и черное море время от времени поднимало лодку из круговерти мусора внизу, из-за круглых вершин этих движущихся холмов соленого моря, скорчившаяся фигура на рее слабо окликнула их:

— Где мы находимся?

— На песках Оуэна! — крикнули снизу в ответ; и затем, через минуту, раздался вопрос — даже дикий смех ветра не мог заглушить тон испуганного удивления в нем.

— Как! Это спасательная шлюпка из Морта?

— Да.

— И Уильям Нансон на борту? — крикнул полуночный голос.

— Да, да, парень, — ответил сам Нансон, — и мы доставим тебя домой в кратчайшие сроки, если ты захлопнешь свой рот и крепко привяжешь фал, — затем они снова спустились, и Нансон быстро пропустил мокрый шнур сквозь пальцы, затем снова поднялись, и его лицо оказалось в нескольких ярдах от другого бледного мокрого лица, тусклого и призрачного, явившегося из мертвого прошлого, чтобы насмеяться над ним и его счастьем, — затем снова опустились, и человек на палубе мрачно повернулся и пополз обратно; они видели, как он, оцепеневший и замерзший, благополучно прополз половину пути, затем большой корабль беспокойно задрожал, в ночи раздался короткий крик, он оступился в диком шуме и темноте; они видели, как он упал и исчез с ужасным грохотом во мраке и мусоре на палубах внизу.

И теперь никто из сбившихся в кучу несчастных наверху и пальцем не пошевелил ради своего спасения. Они провели пять часов на безжалостном ветру, их мужество и стремление к жизни превратились в их сердцах в черное безразличие; они скорчились, съежились и закрыли глаза, чтобы не видеть великую бездну моря, гремевшую и разбивавшуюся вокруг них, они заткнули уши, чтобы не слышать вой ветра в снастях — напрасно храбрецы, оказавшиеся ради них в глотке ада, умоляли и проклинали их — поочередно; они не двигались. Когда спасатели увидели это, они приглушенно посовещались, склонившись над рукоятками своих весел; и когда разговор закончился, Уильям Нансон встал один, без брезентовой куртки, на носу лодки, с легкой веревкой вокруг пояса, и губы каждого мужчины были плотно сжаты, и сердце каждого мужчины билось быстро, когда, медленно и неуклонно, они приблизились туда, где против похожих на скалы бортов пораженного монстра висел темный клубок его снастей. Они приблизились, и лодка спустилась в темную долину, затем снова поднялась на огромной волне полуночного котла, над которым они плыли, пока не показалось, будто огромный корабль перед ними тонет; и затем в мгновение ока, на самой вершине этого подъема, когда лодка была ближе всего к руинам тех разрушенных стен, над которыми море разрывалось непрерывными клубами белого дыма, Нансон исчез, и сердце каждого замерло на мгновение, и глаза каждого были устремлены в отчаянной надежде на эту призрачную полосу пены, в которую он погрузился. Еще минута или две, и с яростными одобрительными возгласами они увидели, как он цепляется за упавший такелаж, и когда водянистое дно исчезло под ними в той ужасной игре, в которую они играли, он, казалось, поднимался все выше и выше, пока не превратился в нечто темное, вращающееся в воздухе над ними; затем обрушилась следующая волна, завывая и сокрушая, и разразилась яростным громом на дальней стороне корабля, и ее покрытый пеной гребень взлетел над головой, и ее сворачивающийся вал хлынул внизу, и голодные серые воды поглотили черные борта корабля и сильного Уильяма Нансона, и на минуту он исчез в холодном вихре пены и шума, в лоне этого жестокого игривого моря. Затем он поднялся, задыхаясь, слабый и неукротимый, а они спускались вниз с бьющимися сердцами и взывали к нему, и так много раз и много тревожных мгновений, пока, наконец, они не увидели его в проеме струящихся бастионов и не поняли, что первая половина его отчаянного предприятия завершена.

Оставалась вторая половина. Нансон был не из тех, кто тратит время впустую. Он поднялся наверх, протянул новую веревку между кораблем и лодкой, и одному за другим, насмехаясь и умоляя, под жестоким мокрым снегом и дождем, разжимал замерзшие пальцы полумертвых моряков, отрывал их окоченевшие руки от снастей, за которые они держались, и тащил их туда, где лодка, — крошечное пятно, — металась между адом и раем в белом удушье. Семерых из них он отправил вниз, и остался один, один в этой ужасной насмешке над величественным кораблем, — руинами наверху и руинами внизу.

Он собирался уйти сам, как вдруг ему вспомнился тот храбрый парень, который шел к ним по палубе и провалился вниз. Возможно, он где-то в обломках палубы и жив. Нансон спустился вниз и начал оглядываться в поисках беспомощного раненого тела. Сначала он поискал опору грот-мачты, и там, в черных диких завалах упавших рей и ослабленных парусов, под которыми текла соленая вода, он наткнулся на двух мертвых мужчин; один был обмотан петлями веревки, с мокрым бледным лицом, обращенным к небу, и крепко стиснутыми зубами в последней жестокой борьбе, которую он предпринял для освобождения; другой, симпатичный парень, убитый ударом упавшего рангоута, лежал, положив голову на руку, с улыбкой на бескровных губах — но и он не был тем, кого искал Нансон.

Затем он повернул на корму, пробираясь сквозь белые водовороты и мусор, пока не оказался в середине корабля. Там, наверху и внизу, царил ад. Гигантские волны обрушивались с ужасным ревом, бесконечным и непрерывным, на могучую тушу беспомощного судна, и при каждом оглушительном ударе Нансон чувствовал, как она вздрагивает и шатается под его ногами, дрожит и качается, и когда белая стена пены и брызг взлетала в воздух с ее бортов, и падала ослепительными пластами, и стекала через ее палубы, и закрывала море и небо, обрушиваясь лавинами в пространство за ее пределами — когда каждая падающая черная гора воды, вырывавшаяся из-под покрова ночи, обрушивалась на нее, Нансон слышал, как она кричала, словно раненый зверь; он чувствовал, как огромное тело дрожит под ним, он чувствовал, как ее сильные сухожилия из стали и дуба разрываются, словно шелк. Из каждого темного отверстия кают и люков доносились самые дикие звуки хаоса внутри; это не было похоже ни на что знакомое, это был ужасный гул, больше похожий на то, как если бы огромная утроба корабля была одержима духами, ибо сверх всего дикого шума разрушения снизу доносились такие земные крики, вой и рев, такой дикий гвалт ужасных голосов оттуда, где не было голосов, что Нансон стоял в ужасе, прислонившись к рангоуту и заткнув уши, — этот призрачный хор заставил его так ослабеть, что у него кружилась голова.

И снова, когда он пробирался через разрушенные лабиринты, загромождавшие промокшие палубы, десятки пищащих крыс собрались вокруг него, и пищали и толкались, лишь бы быть рядом с ним, и, обезумев от ужаса, с затуманенными глазами, мокрые, сидели, дрожа, на снастях вокруг, и цеплялись, и следовали по его стопам, и были смываемы за борт десятками и десятками — но Нансон только качал им головой и медленно, с трудом продвигался вперед.

Он почти обыскал это место ужасных зрелищ и звуков — он уже поворачивался, чтобы уйти; нужно было отыскать только крышку главного люка, немного приподнятую над палубой. Он повернулся и добрался до нее через стену снаряжения; крысы жалобно и шумно ползли за ним; он оглянулся и увидел, что там — там посреди груды свернутых веревок и наваленного брезента, распластавшись на спине, беспомощный и одинокий, лежал тот, кого он искал. И лицо этого человека было бледным и красивым, несмотря на тонкие нити красной крови, которые испещряли его белизну, и Нансон смотрел и смотрел на него, и его мужество иссякало, и его колени задрожали, и его сильные руки судорожно вцепились в обломки вокруг них, потому что перед ним — он понял это в одно мгновение с ужасной уверенностью — перед ним было лицо Эндрю Фроссара.

Нансон, ошеломленный и охваченный ужасом, уставился на него в немом ужасе; а затем, когда до него дошло, что это значит, свирепые старые инстинкты на минуту ослепили его разум. С диким криком гнева и боли он прыгнул на него, и бросился на него, и нащупал нож в ножнах, как будто хотел снова отбросить в небытие ту жизнь, которая так жестоко, так ужасно возникла в одно мгновение между ним и той, кого он любил, — и отпрянул, когда его пальцы сомкнулись на этой влажной холодной шее, — она была такой липкой и такой беспомощной; и он отступил, как бессмысленный зверь, которым был в ту минуту, и скользнул в тень, и стоял там, хмурый и нерешительный, — и ничего, кроме блеска его глаз, не было видно в темноте, — виновато оглядываясь вокруг, в то время как удивление, ужас и страх внутри него становились все сильнее и сильнее. Как! — простонал он себе под нос, — неужели он должен спасти его, отвезти на берег — отвезти на берег к ней — накануне завтрашнего дня! Боже, он уже был почти мертв; еще несколько минут — и ему не будет больно, а Нансону будет принадлежать весь мир. Никто не видел! Почему бы и нет! Сказать тем, кто был в лодке, о том, что он ничего не нашел, и он навсегда свободен. Задолго до рассвета корабль соскользнет с приливом со своего ложа на мели и скроется с глаз Небес и людей вместе со всем, что было на нем. Он отполз к фальшборту, покрытый холодным потом страха и стыда, оглянулся и увидел, что внизу плавает спасательная шлюпка, дергая и натягивая трос в адской воде. Он слышал, как они окликали его и спрашивали: «Как ты там?», и при звуке человеческих голосов в мрачном концерте других звуков к искушаемому человеку вернулось осознание его долга, перед ним предстала вся чудовищность его проступка; он отвернулся от лодки и моря и, повернувшись, снова с трудом вскарабкался назад, среди восхищенного хора крыс, пока не оказался рядом со своим соперником и, наклонившись, уставился на бесчувственное тело, в которое медленно возвращалась жизнь.

Каким-то образом вид этого красивого загорелого лица заставил черную кровь снова забурлить в венах Нансона; это было похоже на возвращение горького вчерашнего дня, такого реального, такого ужасного, такого наполненного страданием, что он вскочил, заломил руки и заплакал в ночь, и насмешливый ветер громко рассмеялся и осыпал брызгами его грубое лицо, пока он не подумал, что это прекрасные пряди волос Маргарет. И белые ленты голодного прибоя бежали, обвиваясь вокруг черного покрывала ложа его соперника, и ветер, низко опустившись, шептал над зияющими палубами: «Предоставь его мне! Оставь его мне!» И Нансон не смог взять его и тащить к своему собственному страданию — хотя вскоре после завтрашнего рая наступит ад, и он снова пополз в стыде и муках, с ужасным шумом черных духов воды, ревущих и свистящих под его ногами, и адским шумом ветра наверху. Он отполз на ярд или два, а затем вернулся и нахмурился, и сверкнул глазами, и задрожал, и отполз, и вернулся в нерешительности дюжину раз, разрываемый этой жестокой борьбой своей великой любви и не меньшей честностью, пока, наконец, слабый, с кружащейся головой, не бросился на колени перед бесчувственным телом человека, которого ненавидел, и закрыл лицо руками, и из сильного сердца Уильяма Нансона вырвался один долгий горький крик боли и любви: «Маргарет! Маргарет!» — выдохнул он в своей беспомощности, а затем какое-то время, невидимый и одинокий, плакал под дружеским покровом бури.

Час спустя нетерпеливые наблюдатели на берегу увидели, как что-то черное на мгновение показалось вдали на фоне тусклого отблеска бледного рассвета. Затем снова — ближе и яснее; они узнали возвращающуюся лодку и приветствовали ее криками. Она все приближалась, и через несколько минут пробилась сквозь шум волн к берегу прямо у деревни — пятьдесят рук схватили веревку, и когда лодка была в целости и сохранности втащена на звенящую гальку, сам Нансон спрыгнул с ее блестящего носа и, осторожно проталкиваясь через тех, кто пытался остановить его похвалой и приветствиями, зашагал прочь к своему коттеджу.

В одиночестве, как раз там, где дверь таверны, оставленная открытой, чтобы укрыть спасенных, посылала золотой отблеск света сквозь порывистый вечерний дождь, Маргарет Спенс увидела этого храброго и терпеливого человека и, узнав его, подбежала к нему с милым приветственным возгласом и сказала, как она рада его возвращению, потому что у нее были такие ужасные фантазии все время, пока он отсутствовал, но Нансон слишком много страдал, чтобы страдать еще больше. Он положил две сильные руки ей на плечи, повернул ее прекрасное лицо к свету и с минуту задумчиво смотрел на нее, а затем сказал странно чистым и нежным голосом: «Моя девочка, я привез тебе на берег подарок; мне подобает тебе что-нибудь подарить, и там он лежит — видишь, сейчас его поднимают. Беги, моя девочка, беги — и да пребудет с тобой Божье благословение навеки!»

Но Маргарет отступила, и: «О, Уильям», — воскликнула она, пытаясь вложить свои руки в его; «я напугана… мое сердце замирает… о, что ты имеешь в виду, что?»

Мужчина отвернулся; затем сказал: «Иди, моя девочка, иди — одна и быстро», — а потом снова, почти сердито: «Подарок для тебя, говорю я, но ты… ты разрываешь мое сердце, задавая такие вопросы — прочь, прочь, ради Бога, и побыстрее!» И когда испуганная Мэдж отошла в сторону, охваченная удивлением и ужасом, он снова позвал ее, и, говоря по-старому нежно, взял ее за руки. «Мэдж! — сказал он. — Уильям Нансон рассержен, но… Это более странно, чем все, что случилось с начала времен! Накинь на себя свою шаль, вот так, и отправляйся на берег; попроси у Джонни Мартина то, что было спасено последним — это подарок тебе от меня, и помни, милая, — сказал он, в последний раз обнимая ее, — Нансон не забирает назад подарки, которые он когда-либо подарил, а те битвах, в которых Нансон сражался — и победил — никогда не возобновляются» — и когда они расстались, и лоцман исчез среди теней, он услышал, как Маргарет Спенс побежала вниз по рыхлой гальке и заговорила с теми, кто был в лодке, а затем до него, из ветра и дождь, донесся вырвавшийся из женского горла чистый звенящий крик узнавания, и удивления, и любви, и радости — всепоглощающей, невыразимой!

Content

Эдвин Арнольд
История Уллы

ИСТОРИЯ УЛЛЫ

МЕСТЬ ДАНГАРВАНА

ГЛАВА I

ГЛАВА II

УЖАСНАЯ НОЧЬ

РЕЗЕРФОРД ДВАЖДЫ РОЖДЕННЫЙ

СТРАННАЯ ЖЕНЩИНА

ГЛАВА I

ГЛАВА II

УЗКИЙ ПУТЬ К СПАСЕНИЮ

РЕБЕНОК МЭГ

ПРЕКРАСНАЯ ПУРИТАНКА

КОСЫ МЭГГИ

МАРГАРЕТ СПЕНС