Лиза Си

Под сенью чайного листа

В память о моей матери Кэролин Си

Lisa See

THE TEA GIRL OF HUMMINGBIRD LANE

Copyright © Lisa See, 2017

First published by Scribner an imprint of Simon & Schuster Inc.

© Н. Н. Власова, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Иностранка®

От автора

Когда начинается действие романа, в 1988 году, чайные листья, собранные в горах Юньнани, продавались по четыре юаня за килограмм, в пересчете на сегодняшние деньги это примерно пятьдесят центов США. Доход крестьян, трудившихся на чайных плантациях, составлял в среднем двести юаней (около двадцати пяти долларов США) в месяц.

Обратите внимание, что существуют различные варианты написания и произношения названия чая, о котором пойдет речь в романе, – на путунхуа он называется пуэр, а на кантонском диалекте понай.

Коль сыновья народятся, то спать

Пусть их с почетом кладут на кровать,

Каждого в пышный оденут наряд,

Яшмовый жезл как игрушку дарят…[1]

Часть I

Жизнь по законам акха[2]

(1988–1990)

Собака на крыше

«Без совпадения нет истории», – возвещает мама, и это, как обычно, становится поворотным моментом после того, как Старший брат заканчивает рассказывать, что ему приснилось прошлой ночью. Я сбилась со счета, сколько раз мама использовала эту присказку за те десять лет, что я живу на земле. А еще мне кажется, что я много раз слышала множество концовок сна Старшего брата. Во сне бедный крестьянин нес свежесобранную репу на городской рынок, чтобы обменять на соль. Он оступился и упал с обрыва. Это могло бы закончиться «ужасной смертью» вдали от дома – худшее, что может случиться с представителем племени акха, – но вместо этого он попал в угодья богатого продавца соли. Продавец соли заварил чай, двое мужчин разговорились и… Продолжение могло быть любым: продавец соли женился на дочери крестьянина или же свалившийся в прямом и переносном смысле гость защитил продавца соли от наводнения. Сегодня сон закончился тем, что крестьянин обменял весь свой товар на соль, не дойдя до городского рынка.

Это был хороший сон без дурных предзнаменований, что радует всех сидящих на полу вокруг очага. Как утверждала А-ма[3], каждая история, каждый сон, каждая минута бодрствования в нашей жизни наполнены чередой судьбоносных совпадений. Люди, и животные, и листья, и огонь, и дождь – мы кружимся, словно рисовые зерна, подкинутые в небо. Одно зернышко не может изменить свое направление, выбрать, куда лететь – вправо или влево, как и выбрать, где приземлиться – удержать равновесие на камне и спастись или отскочить от этого же камня в грязь, мгновенно став бесполезным и утратив всяческую ценность. Где они приземлятся, диктует судьба, и ничто – по крайней мере, ничего из сущего – не в состоянии изменить их участи.

Следующий в очереди Второй брат. Он рассказывает свой сон. Ничего особенного. Третий брат делает то же самое, и это скука смертная. А-ба, папа, толкает меня локтем со словами:

– Девочка, расскажи-ка, а тебе что снилось?

– Мне?

Эта просьба удивляет меня, потому что ни один из моих родителей не спрашивал меня об этом раньше. Я же девочка. Никчемная, как мне много раз сообщали. Почему А-ба выбрал именно этот день, чтобы выделить меня, я не знаю, но надеюсь, что оправдаю внимание.

– Я возвращалась в деревню после сбора чая. Стемнело. Я видела дым, поднимающийся от домашних очагов. От запаха еды желудок свело от голода. – Голод – мое обычное состояние. – Но все мое тело, глаза, руки и ноги рады, что я на своем месте. На земле своих предков.

Я наблюдаю за выражениями лиц родных. Я хочу быть честной, но не могу никого тревожить правдой.

– Что еще тебе снилось? – спрашивает А-ма.

В нашей деревне порядок старшинства такой: староста; рума – духовный жрец, который поддерживает гармонию между духами и людьми; нима – шаман, способный впадать в транс и переноситься к деревьям, которые верховный бог посадил в мире духов, чтобы представить каждую душу на земле, и там определить, к каким заклинаниям прибегнуть для исцеления или повышения жизненной силы. За ними идут все деды, отцы и мужчины любого возраста. Моя мать занимает первое место среди женщин не только в нашей деревне, но и на всей горе. Она повитуха и знахарка, лечит мужчин, женщин и детей на протяжении всей их жизни. А еще она прославилась своим умением толковать сны. Серебряные шарики, украшающие ее головной убор, подрагивают, ловя свет костра, пока она ждет моего ответа.

Остальные склоняют головы над своими плошками, заметно занервничав.

Я с трудом выдавливаю из себя:

– Мне приснилась собака…

Все вздрагивают от подобного откровения.

– Мы разрешаем собакам жить среди нас по трем причинам, – говорит А-ма обнадеживающим тоном, пытаясь успокоить семью. – Их приносят в жертву, они предупреждают нас о плохих предзнаменованиях, и их можно употреблять в пищу. Что из этого тебе приснилось?

Я снова колеблюсь. Пес из моего сна настороженно замер на нашей крыше, задрав морду и подняв хвост. Мне показалось, что он будто бы охранял нашу деревню, и при виде него я ощутила уверенность в том, что благополучно доберусь до дома. Но народ акха верит…

А-ма бросает на меня строгий взгляд.

– Собаки – не люди, но живут в мире людей. Они не принадлежат к миру духов, но обладают способностью видеть духов. Если слышишь, как собака воет или лает в ночи, знай, что она заметила духа и, надеюсь, отпугнула его. А теперь ответь мне, Девочка, – говорит она, поправляя серебряные браслеты на запястье. – Что тебе приснилось?

– Вся семья сидела на улице, и тут пес залаял, – мямлю я, прекрасно понимая, что сон, где пес сидит на крыше, означает, что мама не справилась со своими обязанностями и что какой-то дух пробрался сквозь защитный экран против духов у деревенских ворот и теперь бродит среди нас. – Он отпугнул злого духа. За это верховный бог дал каждому из нашей семьи по курице…

– Наш верховный бог дал каждому мужчине и каждой женщине по курице? – Старший брат усмехается.

– И всем детям тоже! Каждому досталась целая курица.

– Это невозможно! Бессмыслица! Выдумка! – Старший брат возмущенно смотрит на А-ба. – Скажи, чтобы она замолчала!

– Пока что мне нравится ее сон, – говорит А-ба. – Продолжай, Девочка!

Чем сильнее на меня давят, тем легче врать.

– Я видела птиц в гнезде. Птенцов, которые только-только вылупились из яиц. Мама-птица легонько клевала их. Тук-тук-тук. – Я изображаю нежное постукивание клювом.

Еще мгновение родители и братья обдумывают эту добавку ко сну про пса на крыше. Пока А-ма внимательно рассматривает мое лицо, я стараюсь, чтобы оно оставалось спокойным, как поверхность соевого молока, оставленного на ночь. Наконец она одобрительно кивает.

– Пересчитывает своих детей. Новые жизни. Мать-защитница, – она улыбается. – Все хорошо!

А-ба встает, давая понять, что завтрак окончен. Не знаю, что меня больше беспокоит: то, что мама не может видеть все, что творится у меня в голове, как я всегда думала, или то, что мне сходят с рук мои выдумки. Я чувствую себя ужасно, пока не напоминаю себе, что просто уберегла родных от переживаний, которые мог бы причинить мой сон. Я подношу миску к губам и выпиваю остатки отвара. Несколько горьких горных листьев попадают мне в рот вместе с огненной жидкостью. Хлопья перца чили обжигают желудок. Пока нутро горит, я чувствую сытость.

Когда мы выходим из дома, над головами все еще сверкают звезды. Я несу на спине маленькую корзинку. Остальные тащат большие корзины, перекинув их через плечо. Все вместе мы топаем по грунтовой дорожке, проходящей по деревне под названием Родниковая Вода, которая расположилась в одной из многочисленных долин в горах Наньно. В деревне насчитывается около сорока домов, большинство из которых скрыты в тени старых чайных деревьев. Однако террасы и плантации, где мы работаем, находятся за ее пределами.

Мы присоединяемся к нашим соседям, которые живут через четыре дома от нас. Их младшая дочь Цытэ – моя ровесница. Я заметила бы подругу где угодно, потому что ее головной убор украшен богаче остальных. Помимо чая ее семья выращивает тыквы, капусту, сахарный тростник и хлопок. А еще опиум – его продают жрецу для использования в церемониях и А-ма, которая лечит им тех, кто испытывает мучительные боли из-за сломанных костей, страдает от истощения или душевных болезней, а также горюет после потери любимого человека. Семья Цытэ зарабатывает больше, поэтому они могут приносить в жертву все более крупных животных, а это означает, что куски мяса, которые раздают всем в деревне, тоже становятся все внушительнее и внушительнее. А еще это означает, что шапочка Цытэ украшена множеством серебряных подвесок. Не считая этих различий, мы с Цытэ выглядим как сестры, мы даже ближе, чем сестры, потому что очень много времени проводим бок о бок.

Позади остается последний дом, нам предстоит пройти еще чуть дальше, пока не дойдем до врат духов. На столбах установлены резные фигуры женщины и мужчины. У женщины огромная грудь. Половой орган мужчины, толстый, как бамбук, больше, чем я по росту, торчит наружу. С поперечной балки свисают хищные птицы и злобные собаки. Осторожно! Если кто-то пройдет через врата без должной осторожности и по недосмотру прикоснется к фигурам, может случиться нечто ужасное, например кто-нибудь умрет. Мы все должны помнить о вратах.

Теперь нужно подняться в гору. Мы с Цытэ болтаем, будто расставались не на одну ночь, а на несколько недель.

– Я перед сном вышивала, – сообщает подруга.

– Я заснула, пока А-ба раскуривал трубку, – говорю я ей.

– Горячая вода или чай на завтрак?

– Чай.

– Что снилось?

Я не хочу рассказывать ей. Нам предстоит долгий путь, и единственный способ скоротать время – это игры.

– Сколько различных вредителей ты заметишь на деревьях, пока мы не дойдем до валуна?! – весело восклицаю я.

Девять, и я выиграла.

– Как там твое ткачество? – интересуется Цытэ, зная, что у меня нет к нему таланта.

– Скучища! – восклицаю я, и мужчины неодобрительно оглядываются. – Давай проверим, за сколько прыжков ты доберешься вон до той скалы.

За семь, и я снова побеждаю.

– Вчера вечером Дэцзя сказала, что хочет родить сына.

Дэцзя – невестка Цытэ.

– Тоже мне новости. – Я указываю на небольшой склон. – Спорим, я быстрее тебя окажусь на вершине.

Мои ноги хорошо знают маршрут, и я перепрыгиваю с камня на камень и через открытые корни. Порой песок под ногами становится сухим, как пудра. В других местах камешки впиваются прямо в пятки. Еще не рассвело, и я скорее чувствую, чем вижу возвышающиеся вокруг старые чайные кусты, камфару, гинкго и кассии, а также заросли бамбука.

Я снова выигрываю, и это огорчает Цытэ. Такое случается и между сестрами. Мы с Цытэ близки, но постоянно соперничаем. Сегодня я выиграла во все наши игры, а подруга напомнила, что у нее лучше получается вышивать и ткать. Наш учитель утверждает, что я, если приложу еще немного усилий, смогу доказать, что я умная, а вот про Цытэ он никогда ничего подобного не говорил.

– Увидимся в пункте приема чая, – говорю я, когда Цытэ сворачивает за своей мамой на другую тропинку. Я задерживаюсь, наблюдая, как они карабкаются вверх по крутому склону, а пустые корзины подпрыгивают на спинах, после чего бегу догонять А-ма.

Через полчаса ночная мгла начинает размываться, и небо светлеет. Облака окрашиваются в оттенки розового и нежно-фиолетового. Затем, когда солнце поднимается над горой, все заливает яркий свет. Цикады пробуждаются и начинают стрекотать. А мы лезем все выше и выше. Отец и братья держатся на некотором расстоянии впереди нас, чтобы вести мужские беседы. А-ма в силе не уступает мужчинам, но она не торопится, ищет травы и грибы, которые сможет добавить в свои зелья. Старшая невестка осталась дома с детьми. Для сбора чая они слишком малы, но уже чересчур большие, чтобы таскать их с собой, а вот Вторая и Третья невестки идут вместе с нами со своими младенцами, привязанными к груди; они тоже осматривают влажную лесную траву в поисках чего-то, что можно бросить дома в суп.

Наконец мы добираемся до чайных террас Старшего брата. Я медленно бреду между плотными рядами кустов, осматривая крайние ветви в поисках почки и двух или трех листьев, которые начинают распускаться, когда солнечные лучи согревают их. Я осторожно отщипываю крошечное скопление почек, надавив ногтем большого и указательного пальцев над первым сочленением. Под ногтем большого пальца грязь, а маленькая подушечка натерта.

На мне отметины сборщика чая.

Через два часа ко мне приходит А-ма. Она проводит руками по моим листьям, взбивая и осматривая их.

– Ты молодец, Девочка, находишь лучшие почки. Пожалуй, даже слишком хорошие. – Она бросает взгляд в сторону А-ба, который собирает чай на расстоянии нескольких террас от нас, затем наклоняется и шепчет: – Давай быстрее. Можно иногда брать старые и более жесткие листья. Нам нужно больше листьев, а не только пара идеальных почек с каждого куста.

Я понимаю. Чем больше листьев соберем, тем больше денег получим в пункте приема. Когда моя корзина наполняется, я нахожу Старшего брата, он перекладывает все, что я собрала, в холщовый мешок, и процесс повторяется с начала. Мы прерываемся на обед из рисовых шариков, обваленных в сушеном мхе, а затем трудимся до конца дня. Я не ухожу далеко от мамы, которая поет, чтобы задать нам ритм и отвлечься от жары и влажности. Наконец А-ба кричит: «Хватит!» Мы собираемся там, где Старший брат складировал наш урожай. Последние листья убирают в холщовые мешки. Затем каждый мешок закрепляют на доске, обвязывая веревками. А-ма вешает самый маленький мне на спину, обматывает веревками плечи и фиксирует деревяшку у меня на лбу. Так вес распределяется равномерно, но мне становится больно от того, как натянутые веревки режут плечи, а деревяшка впивается в кожу.

Когда все остальные мешки распределены, а корзины для сбора связаны вместе, чтобы забрать их по дороге домой, мы начинаем двухчасовое путешествие к пункту приема чая. Мы все понимаем, что нужно спешить, но все равно идем медленно, выверяя каждый шаг. Мы поднимаемся по чайным террасам, каждая из которых кажется круче предыдущей. И вот мы снова в лесу, поглотившем заброшенные рощи чайных деревьев и сады. Лианы обвиваются вокруг стволов, ставших домом для орхидей, грибов и паразитов, вроде крабовой клешни. Сколько лет этим деревьям? Пятьсот? Тысяча? Я не знаю ответа. Но точно знаю, что их листья давно не собирают на продажу. Только семьи вроде нашей довольствуются ими для домашнего использования.

К тому времени, как мы добрались до пункта приема чая, я так устала, что хочется плакать. Мы входим через огромные ворота во внутренний двор. Мой взгляд мечется по открытому пространству, ища характерную шапочку Цытэ. У нас, акха, свой собственный стиль одежды. Так же, как и у дайцев, лаху, буланов и других народностей, живущих по соседству. Все надели рабочую одежду, но каждый головной убор, будь то платок или шапка, украшены в соответствии с традициями клана и индивидуальным вкусом и стилем каждой конкретной женщины или девушки. Цытэ нигде не видно. Наверное, они уже приходили и ушли. Возможно, успели добраться до дома и сейчас ужинают.

Живот громко урчит, взывая ко мне, раздраженный и одновременно зачарованный запахами, которые доносятся со стороны лотков уличных торговцев. Мою голову изнутри заволакивает запах мяса, поджаренного на вертеле на открытом огне. Рот наполняется слюной. В один прекрасный день я попробую что-нибудь. Наверное. Время от времени мы балуем себя луковыми лепешками, которыми слева, прямо во дворе пункта приема чая, торгует старуха из племени дай. Аромат манит, он не такой насыщенный, как у жареного мяса, но приятный, с нотками свежих яиц.

А-ма, жены братьев и я садимся на корточки в грязи, а отец с братьями проносят наши мешки через двойные двери, которые ведут в зону взвешивания. На другом конце двора я замечаю мальчика примерно моих лет, который слоняется рядом с горой холщовых мешков, набитых чаем и приготовленных для отправки в большой город Мэнхай, где чайные листья переработают на правительственной фабрике. У него такие же черные волосы, как у меня. Он тоже без обуви. Я не помню, чтобы мы встречались в школе. Но мне интересен не он, а дымящаяся лепешка, которую парнишка держит в потемневших от чая пальцах. Он озирается, чтобы убедиться, что на него никто не смотрит, – и явно пропускает меня! – а потом, нырнув за груду мешков, исчезает из поля зрения. Я встаю, пересекаю двор и заглядываю за стену чая.

– Ты что это тут делаешь? – спрашиваю я.

Мальчик поворачивается и широко улыбается. Его щеки блестят от масла. Но прежде, чем он успевает ответить, до меня доносится окрик А-ма.

– Девочка, ну-ка иди ко мне!

Я торопливо возвращаюсь через двор и успеваю как раз к тому моменту, как А-ба и братья выходят на улицу. Вид у них понурый.

– Мы опоздали, – говорит А-ба. – Они уже закупили весь объем на сегодня.

Я с трудом сдерживаю стон. В нашей семье восемь взрослых и куча ребятишек. Очень сложно выжить на те деньги, которые мы успеваем заработать за десять дней в году, когда собирают лучшие чайные листья, и дополнительные десять, когда собирают листья похуже. В дополнение к этому рис и овощи, которые мы выращиваем сами, и то, что А-ба и братья приносят с охоты. Теперь придется волочь листья домой, надеясь, что они не пожухнут, и завтра с самого утра снова тащиться сюда, а потом возвращаться на чайные плантации Второго брата, чтобы работать весь день.

А-ма вздыхает.

– Завтра снова двойная нагрузка.

Невестки прикусывают губы. Я совершенно не горю желанием дважды преодолевать путь досюда. Второй и Третий братья старательно отводят глаза, чтобы не встретиться взглядом с женами, и я понимаю, что плохие новости не кончились.

– Не нужно, – признается А-ба. – Я все продал за полцены.

Ох, это всего два юаня за килограмм. Звук, который вырывается из груди А-ма, напоминает одновременно стон и всхлип. Столько работали, и все за полцены! Невестки ковыляют к колодцу, чтобы наполнить наши глиняные кувшины. Мужчины присаживаются на корточки. Невестки возвращаются и дают им попить. После этого обе женщины присаживаются возле А-ма и располагают детей в перевязи так, чтобы покормить их грудью. Нас ждет небольшая передышка перед тем, как два часа спускаться в нашу долину. Пока остальные отдыхают, я снова бреду через двор к тому месту, где сидел мальчик.

– Так ты мне скажешь или нет, почему ты тут прячешься? – спрашиваю я, будто никуда и не уходила.

– А я и не прячусь, – отвечает он, хотя совершенно точно прячется. – Я тут ем лепешку. Хочешь кусочек?

Больше всего на свете.

Я бросаю взгляд через плечо на А-ма и остальных. Не знаю, что со мной не так, но то, что началось с вранья за завтраком, продолжается и сейчас. Я захожу за стену мешков, от которых исходит аромат свежесобранного урожая чайных листьев. Теперь, когда я там, мальчик, видимо, и сам не знает, что делать дальше. Он не отламывает кусочек лепешки и не протягивает ее, чтобы я откусила. Но я твердо намерена получить то, что мне было предложено! Я нагибаюсь, вонзаю зубы в мягкую лепешку и отрываю здоровенный кусок так, словно я собака, которую кормит с руки хозяин.

– Как тебя зовут? – спрашивает мальчик.

– Лиянь, – отвечаю я с набитым ртом. Этим именем меня зовут только в школе и во время различных церемоний. В деревне меня называют Дочь Шали (это имя моего А-ба) или Дочь Соса (это имя моей А-ма). Родные обычно называют меня просто Девочка.

– А меня зовут Саньпа, – сообщает мальчик. – Я из деревни Укрывающая Тень. Моего отца зовут Лосань, а дедушку – Бало, а прадедушку – Цзаба…

Любой мальчик народности акха может перечислить по именам всех своих предков до пятидесятого колена, последний слог имени представителя одного поколения становится первым слогом имени его потомка. Я ожидаю услышать все эти имена, но тут раздается женский голос, причем злой:

– Вот вы где, воришки!

Я оборачиваюсь и вижу старуху из племени дай, которая торгует лепешками. Она возвышается между нами и открытым двором. Она хватает меня за край кофты, а другой рукой держит за ухо Саньпа. Он подвывает, когда старуха вытаскивает его из укрытия.

– Солнце и Луна мне свидетели! Воришки! – Ее крик прорезает гомон во дворе. – Где родители этой парочки?

А-ма смотрит в нашем направлении и наклоняет голову, не веря своим глазам. До сих пор со мной не было никаких проблем. Я никогда не перечила взрослым, все их слова принимала с покорностью, как лекарство, и всегда прикрывала рот рукой, когда улыбалась или смеялась. Может, я и приукрасила сегодняшний сон, но никогда ничего не воровала и не списывала в школе. К несчастью, следы масла вокруг рта красноречиво свидетельствовали, что я как минимум ела эту лепешку, пусть и не украла ее с тележки старухи-дай.

А-ба и А-ма идут к нам через двор. Видя их замешательство, я краснею, как маков цвет, опускаю глаза и сосредотачиваюсь на их натруженных ногах, пока они подходят к торговке. Вскоре к нам присоединяются еще две пары ног, которые встают по обе стороны от Саньпа, – его родители.

– Что случилось? – спрашивает А-ба вежливым и ровным тоном. Дома он может быть резковат, но сейчас явно пытается унять гнев торговки лепешками с помощью принятого у акха вежливого обхождения.

– Этот мне и раньше доставлял неприятности! – Старуха резко дернула за мочку уха Саньпа. – Пусть вора, куда бы он ни пошел, сожрет тигр, пусть он упадет в глубокие воды, пусть на него дерево упадет, когда он будет проходить мимо.

Это обычные, но действенные проклятия, поскольку они накликают мучительную смерть, однако мальчика, стоящего рядом, это, похоже, не пугает. Он даже не прикрывает рот рукой, чтобы скрыть ухмылку. Старуха из племени дай с сочувствием смотрит на мою мать.

– А теперь, кажется, он и вашу дочку втянул в свои грязные делишки!

– Это так, Девочка? – спрашивает А-ма. – Зачем ты это сделала?

Я поднимаю глаза.

– Я не думала, что делаю что-то плохое.

– Как так?

– Это он дал мне лепешку. Я не знала, что он ее украл.

Вокруг нас начинает собираться толпа зевак.

– Не стоит винить девочку, – призывает мужчина, который, как я поняла, приходится Саньпа а-ба. – Ты уже попадал в неприятности на этом самом месте, Мальчик. Скажи нам всем правду.

– Да, я ее взял, – признается Саньпа, но признание не причиняет ему никакой боли, таким же будничным тоном он мог бы сообщить, что идет дождь или сколько яиц снесла курица за прошлую ночь.

– Он предложил мне кусочек, – встреваю я. – Хотел поделиться…

Но А-ма не интересны мои оправдания.

– Теперь мир этих двух детей разбалансирован, – сообщает она. – Мы следуем законам акха…

– Мы тоже соблюдаем законы акха, – заявляет отец Саньпа. – Каждый из ныне живущих акха помнит о том, что нам можно и чего нельзя делать…

– Нужно провести обряд очищения для этих двух детей, наших семей и наших деревень. Вопрос только в том, проводить ли церемонию для обоих или по отдельности? – спрашивает А-ма. А-ба – глава семьи, но переговоры ведет А-ма, в том числе и благодаря своему статусу повитухи. – Наилучшего результата мы добились бы, если бы наши семьи действовали сообща.

Для незнакомцев типа родителей Саньпа ее голос, наверное, звучит мягко и тепло, как и голос отца в этом споре, мол, все неприятности можно устранить, мы подружимся, но я-то хорошо знаю маму и слышу в ее словах разочарование во мне и обеспокоенность сложившейся ситуацией. Она продолжает:

– Могу я спросить, в какой день цикла родился ваш сын?

– Саньпа родился в день Тигра, девятый день цикла, – отвечает его мать, стараясь хоть чем-то помочь.

Мои родные переминаются с ноги на ногу, услышав это неприятное известие. У акха неделя длится двенадцать дней, и каждый день назван в честь какого-то животного. Я родилась в день Свиньи. Всем известно, что тиграм и свиньям нельзя жениться, дружить или вместе заниматься сельским хозяйством, потому что тигры едят свиней. А-ма сообщает дурные вести:

– Девочка родилась в день Свиньи. Лучше всего проводить обряд по отдельности. – Она учтиво наклоняет голову, отчего шарики и монетки на головном уборе позвякивают. Затем А-ма кладет руку мне на плечо. – Пошли домой.

– Стойте! – раздается крик торговки лепешками. – А как же я? Мне кто заплатит?!

Отец Саньпа лезет в темно-синий кошель, болтающийся на поясе, но А-ба говорит:

– У Девочки нет ничего кроме репутации. Как отец, я заплачу все целиком.

Он берет пару монеток из той жалкой суммы, что мы заработали сегодня, и кидает их в раскрытую ладонь старухи.

Я и так-то чувствовала себя плохо, а теперь и вовсе ужасно. Если бы Цытэ была здесь, то я ни за что не зашла бы за эту стену чая, не заговорила бы с Саньпа и не откусила бы кусочек лепешки…

Торговка еще раз дергает Саньпа за ухо и говорит:

– Чтоб мне увидеть, как ты уходишь, но никогда не увидеть, как ты возвращаешься!

Это еще одно знакомое мне ругательство, которое намекает на ужасную смерть. К счастью, мне она такого не говорит. Родители Саньпа тащат его прочь. Он смотрит на меня через плечо и широко улыбается на прощание. Я не могу удержаться и улыбаюсь в ответ.

Эта последняя искра нашей связи теплится во мне всю дорогу до дома. Родные явно злятся на меня за произошедшее, но вслух ничего не говорят. Мы делаем всего одну остановку, чтобы забрать корзины, которые оставили на плантации Старшего брата. До деревни мы добираемся уже затемно. Дома светятся золотом, поскольку внутри горят открытые очаги и масляные лампы. Когда мы переступаем через порог, то чувствуем себя ужасно голодными, отчего даже больно вдыхать аромат риса, приготовленного Старшей невесткой. Но никто не садится за стол. Старшего брата отправляют во двор выбрать курицу. Второму брату дано задание оторвать рума от его ежевечерней трубки. Третий брат стряхивает ладонью пыль с плоского камня, который лежит на участке утрамбованной земли перед дверью. А-ма роется в своих корзинах в поисках трав и корешков, пока Старшая Невестка разжигает огонь. Маленькие племянницы и племянники льнут к матерям, поглядывая на меня широко распахнутыми глазенками.

Второй брат возвращается с рума, облаченным в церемониальный плащ, богато украшенный перьями, костями и хвостами мелких животных; рума приносит с собой какую-то штуковину, сделанную из высушенного корня камыша. Он посредник между жителями деревни и миром духов, как местных духов наших предков, так и пришлых духов, которые приносят малярию, крадут дыхание у новорожденных или пожирают сердца любимых дедушек. Сегодня рума здесь из-за меня.

Члены моей семьи собираются на открытой площадке между главным домом и хижинами новобрачных, которые занимают братья с женами. Старший брат держит курицу за лапы. Она жалостливо и тщетно хлопает крыльями. Старейшины деревни, которые опекают нас и контролируют, выходят на крыльцо своих жилищ и спускаются по лестницам. Вскоре и другие соседи присоединяются к нам, так что я не буду одинока в своем позоре. Я вижу кузнеца с семьей, лучшего деревенского охотника с семьей, Цытэ с мамой и папой, а еще ее брата Цыдо с женой Дэцзя, которые поселились в хижине для новобрачных рядом с родительским домом. Цыдо всегда был очень добр со мной, и мне нравится Дэцзя. Отросшие волосы на голове Цыдо торчат в разные стороны, как и растительность на лице, поскольку мужчинам запрещено стричься и бриться с пятого месяца беременности жены. Вся деревня хором сдерживает дыхание, как и всегда, когда какая-то из женщин в положении, и так будет длиться, пока ребенок Дэцзя не появится на свет, когда станет ясно, нормально ли прошли роды, что означало появление здоровенького мальчика или даже девочки, или же ненормально и женщина произвела того, кого мы называем отбросами.

Рума заглядывает мне в глаза. Его начинает бить дрожь, и все эти вещицы на его головном уборе и плаще сотрясаются вместе с его телом. У меня стучат зубы, я вся дрожу, и мне очень хочется в туалет по-маленькому.

– А-ма Мата была матерью всех людей и духов, – бормочет рума так тихо, что приходится податься вперед, чтобы расслышать. – А-ма значит «мать», а «Мата» значит «общая», и раньше люди и духи жили бок о бок в мире и согласии. У а-ма Мата была грудь спереди, чтобы кормить человеческих детей, и девять грудей на спине, чтобы кормить детей-духов. Люди всегда работали днем, а духи по ночам. Водяные буйволы и тигры, курицы и орлы уживались вместе. Но кто-то всегда разрушает рай. – Он тычет в меня своей палкой. – И что в итоге?

– Пришлось разделить людей и духов, водяных буйволов и тигров, куриц и орлов, – нервно цитирую я заученный текст.

– Разделить! Именно так! – восклицает жрец. – Поскольку решение разделить миры было принято днем, то людям дали право первым выбрать мир, в котором они хотят жить. Они выбрали землю с деревьями, горами, фруктами и прочим. Духам отдали небо, и с тех пор они жутко злятся на людей. До сих пор они чувствуют себя отмщенными, только когда причиняют человечеству неприятности.

Я слышала эту историю много-много раз, но сегодня рума рассказывает ее из-за меня, и от этой мысли болит сердце.

– Во влажные сезоны, – продолжает он, – духи поливают землю дождями, которые приносят болезни и наводнения. Весной начинается засушливый сезон, и тогда приходится шуметь, чтобы злые духи пролетали мимо. Но они не всегда покидают наши деревни и особенно бесчинствуют по ночам. Ночь – их время, а не наше.

Мои родные и наши соседи внимательно слушают. Тут и там люди цокают языками, выражая неудовольствие из-за моего проступка. Мне не хочется всматриваться в их лица, потому что не хочется осознавать, как же им за меня стыдно. Тем не менее я каким-то образом нахожу в толпе Цытэ. Она смотрит на меня с жалостью. Ничто не скроет того позора, от которого полыхают мои щеки.

– Мы поклоняемся многим божествам, но нет никого сильнее, чем Апой Мие, чье имя означает сильнейший предок. Он создал весь наш мир и душу передо мной. – Рума умолкает на мгновение, чтобы убедиться, что привлек внимание всех присутствующих. – У нас много табу. Мужчинам запрещено курить, а женщинам жевать бетель, когда они проходят через врата духов. Беременным женщинам, таким как Дэцзя, не позволено ходить в другие деревни, потому что там у них может случиться выкидыш. Женам нельзя переступать через ноги мужа, когда он лежит на матрасе. Мы всегда проявляем осторожность и всегда пытаемся не грешить, но прошу понять, наша Лиянь не хотела ничего дурного.

Он пытается сказать, что со мной не случится ничего плохого?

Рума подцепляет мой подбородок указательным пальцем и приподнимает мое лицо. Он видит то, что не увидела А-ма. Я это знаю. Все. Но говорит остальным совсем не то, что видит.

– Она всего лишь проголодавшаяся маленькая девочка, – поясняет жрец. – Солнце всегда всходит над горизонтом, земля всегда тверда под нашими ногами, реки текут вниз по склонам гор, а деревья тянутся к небу, так давайте все вместе вернем Лиянь на праведную тропу акха.

Он трижды ударяет палкой по земле, затем брызгает водой на меня и похлопывает меня по макушке. Рума проявляет такое милосердие и великодушие, что я решаю больше его никогда не бояться. Но когда он поворачивается, чтобы совершить обряд, который до конца меня очистит, у меня снова сжимается желудок. Рума берет курицу у Старшего брата, прижимает ее тельце к плоскому камню, который отряхнул от пыли Третий брат, и отрубает ей голову. У нас очень мало куриц, а значит, и мало яиц. Из-за меня у нас станет меньше еды. Невестки недобро смотрят на меня. И тут…

А-ма забирает курицу у рума и проворно ощипывает перья с еще подергивающегося тела. А затем вжик-вжик-вжик. Она бросает куски курицы в котел и подвешивает над костром, который поддерживала Старшая невестка.

Через двадцать минут А-ма разливает суп по плошкам. Мужчины собираются с одной стороны дома, а женщины с другой. Мы садимся на корточки в ожидании своей порции. Я в жизни не слышала, чтобы мои родные так радостно чавкали и с громкими звуками жадно втягивали бульон и жевали мясо, хотя кваканье лягушек, жужжание комаров и пение ночных птиц напоминают, скольких часов сна мы уже лишились. Я обсасываю косточку, и тут вдруг в голове пролетают искры мыслей. Мне приснилась собака на крыше, этот сон предвещал, что я попаду в неприятности. Так и случилось. Но прямо сейчас, в эту самую секунду, каждому члену моей семьи достался кусок курицы и плошка наваристого бульона. Совсем как в моем сне. Ну, том, который я придумала… Про который я наврала… Правда, я сказала, что каждому достанется по целой курице, и все же…

Без совпадений нет истории.

Водопад небесных слез

Наш народ привык перемещаться с места на место, используя при этом традиционную технику выкорчевывания и сжигания лесов, чтобы создать поля под посадку, а потом, когда земля перестает радовать нас своими дарами, двигаться дальше. Однако последним нескольким поколениям стало трудно претендовать на новые земли на Наньно или на любой другой горе в префектуре Сишуанбаньна, где растет чай, поэтому мы – и наши соседи – остались. Осели, как говорит А-ба, хотя это и противно нашей природе. Правда, наш дом, как и все другие дома в деревне, построен как временный. Еще до моего рождения отец и дед отправились в лес, чтобы собрать солому, которой покрыта крыша. Они рубили бамбук, обрывали листья, а затем связывали жерди между собой плетенными вручную шнурами, чтобы возвести стены, разделившие мужские и женские покои. Наш дом стоит на бамбуковых сваях, а внизу остался защищенный закуток для скотины, правда, мы не держим ни свиней, ни волов, ни мулов, ни водяных буйволов, только несколько потрепанных кур, петуха и пару уток. Я не знаю другого дома, кроме комплекса из основного здания и трех хижин для новобрачных, но в моей крови гудит желание оставить его и отправиться в другое место, где мой род сможет поставить алтарь предков и возвести новое жилище, такое же просторное, как нынешнее. Это беспокойное чувство усиливается в сезон муссонов, в те месяцы, когда духи властвуют над нами.

Сегодня женщины и девушки в нашем доме собрались вокруг костра на женской половине дома, чтобы заняться рукоделием.

Огонь дает нам свет и тепло, а удушливый дым помогает отгонять комаров. Первая и вторая невестки склонили головы друг к другу и о чем-то шушукаются.

Из головного убора Старшей невестки, напоминающего букет полевых цветов, торчат пушистые разноцветные шарики на проволоке, обмотанной нитью для вышивки. Головной убор Второй невестки украшен ниточками серебряных шариков размером с горошину, которые опускаются на ее лоб, будто челка. Я ерзаю, пока Третья невестка рассматривает мое рукоделие. Обычно при подобных проверках рядом со мной находится Цытэ, но с тех пор, как я набедокурила в пункте приема чая несколько часов назад, ее ко мне не отпускают.

Послеобеденный отдых прерывается, когда приходят Дэцзя и ее свекровь и приносят А-ма в подарок арахис. Всегда полезно укрепить связь с женщиной, которая приведет в этот мир твоего ребенка. Но Дэцзя такая несчастная. Обычно никто и не знает, что женщина в положении. Мы носим очень свободную одежду, это удобно, множество слоев дают дополнительное тепло, демонстрируют благосостояние семьи и позволяют скрывать то, что находится под ней.

Кроме того, девочек вроде меня с детства учат, как себя вести во время беременности, чтобы мы понимали свои обязанности, когда выйдем замуж. Нужно стесняться своего состояния и располагаться так, чтобы живот был менее заметен. Мы даже вежливо называем женщину, носящую ребенка, «живущей под другим», потому что она должна слушаться мужа и не пытаться сбежать. Однако трудно представить себе Дэцзя убегающей от Цыдо, потому что огромный живот делает ее похожей на дыню, оставленную слишком долго на лозе и готовую лопнуть.

– Там должен быть крупный мальчик, – говорит А-ма, снимая с огня чайник. – Он хочет выйти и передать привет своим а-ма и а-ба, а особенно родителям своего а-ба.

Дэцзя радостно улыбается и лепечет:

– Пусть это будет сын. Хоть бы сын. Хоть бы…

Я вижу, что ее преданность радует свекровь, как и слова моей А-ма о том, что ребенок хочет познакомиться со своими бабушкой и дедушкой. Беременность – это подарок для всей деревни. Даже я знаю, как распознать, когда женщина «дошла», то есть забеременела, что понятно по утренней тошноте. А-ма научила меня определять, будет ли ребенок мальчиком или девочкой, по тому, как малыш спит в материнской утробе. Если ребенок чаще лежит на правом боку, значит, родится мальчик. Если на левом, то это будет девочка. Мне нужно научиться всему этому, если я, по примеру А-ма, однажды стану деревенской повитухой, как она того желает.

Дэцзя упорно повторяет свои слова, и она уже выучила правила появления ребенка в нашей деревне. Она старается не сквернословить и не есть на непокрытом крыльце – и то и другое привлечет слишком много внимания. Когда она произносит «Мы с Цыдо будем воздерживаться от супружеской жизни в течение десяти циклов после рождения нашего сына, как положено», свекровь гордо улыбается и отвечает так, как требуют правила: «Благословляю на легкие роды».

– Приятно видеть, что Цыдо тоже старается, – говорит А-ма, наливая всем чай. – Он не лазит по деревьям, все знают, что, если лазать по деревьям, ребенок будет плаксивый, а этого не хочет ни один житель деревни.

– И он занимается исключительно мужскими делами, особенно много времени уделяет охоте, – хвастается а-ма Цыдо, – чтобы первым родился сын.

– Значит, все будет хорошо, – говорит мама, но я своими ушами слышала, как в разговоре с невестками она выражала беспокойство по поводу размеров живота Дэцзя.

Третья невестка пропускает мимо ушей этот диалог. Она сосредоточенно пересчитывает мои стежки во второй раз – не лучший знак. Она первая рукодельница в нашей деревне, золотые руки. Ее головной убор покрыт вышивкой и аппликациями различных существ, и каждый рисунок имеет особый смысл: лягушка и обезьяна символизируют гармонию, птица с червяком во рту – материнскую любовь, как и бабочка, голова которой вышита в виде желтого краба. Третья невестка такая искусная мастерица, что она может творить просто ради удовольствия.

Наконец она поднимает глаза от моей вышивки и бросает ее обратно мне на колени.

– Тебе придется все распустить и вышивать заново.

Я люблю Третью невестку больше остальных, но порой мне кажется, что она только и делает, что командует мной. У нее родился сын, а мне рано или поздно придется переехать в дом мужа, поэтому А-ма терпит все это. Но сегодня Третья невестка заходит слишком далеко, сунув острый носик не в свое дело:

– Тебя никогда не возьмут замуж, если ты и дальше будешь так вышивать.

А-ма вскидывает руку, чтобы не дать ей больше вымолвить ни слова. О таком не следует говорить в лоб.

– Оставьте ее в покое, – произносит А-ма суровым тоном, пресекая дальнейшие разговоры на эту тему. – Девочка выйдет замуж с хорошим приданым. Она найдет того, кто захочет на ней жениться, хотя бы ради этого.

Комната небольшая, и, конечно, А-ма видит, как переглядываются три невестки и наши соседки. У меня есть приданое, правда, вряд ли оно такое уж хорошее. Это отдаленная чайная роща высоко на горе, которую передают по наследству женщины в семье мамы. Местоположение держат в секрете из-за традиций и потому, что нарушителям границ плантация приносит несчастье. Кто-то даже рискнет назвать ее проклятой.

– Присядь со мной, Девочка, – продолжает А-ма в неловком молчании. – Я хочу кое-что тебе подарить.

Неужели это ее самая ценная вещь – серебряный браслет с двумя драконами, развернутыми нос к носу, который передавался по наследству по женской линии? Но это не браслет, потому что А-ма поднимает руку и проводит пальцами по своему головному убору. Она работала над ним годами, добавляя бусины, серебряные шарики, колокольчики и крылышки насекомых. Да, головной убор третьей невестки отличается тончайшей вышивкой, но головной убор А-ма поистине самый изысканный во всей деревне, что соответствует ее статусу повитухи. Она находит то, что искала, и маленькими ножницами отрезает кусочек, а затем прячет сокровище в руке. Это процесс повторяется еще два раза, после чего А-ма откладывает ножницы. В комнате воцаряется тишина, остальные ждут, что будет дальше.

– Ныне, когда мне уже исполнилось сорок пять лет, тот возраст, когда женщины перестают задумываться о деторождении, настала пора сосредоточиться на единственной дочери и на том, какой женщиной, женой и матерью она станет. Дай мне руку.

Остальные вытягивают шеи, как гуси в небе.

Не показывая, что она прячет, А-ма сует один из подарков в мою протянутую руку. Это серебряная монета, украшенная с одной стороны непонятными закорючками, а с другой – скоплением замысловатых храмов.

– Эта монета из Бирмы, – объясняет она. – Я не знаю, что на ней написано.

Я видела Бирму на карте в школе. Это ближайшая к нам страна, но я понятия не имею, что означают бирманские буквы.

– Еще ракушка…

В другом конце комнаты Старшая невестка со свистом втягивает воздух сквозь сжатые зубы. Она много раз выражала свое восхищение этой раковиной. И, подозреваю, всегда считала, что раковина достанется ей. Разочарование омрачает ее лицо, но ей и другим невесткам пока рано делить украшения на головном уборе моей А-ма.

– Ну и мое любимое… Это перо, которое привезли из Тибета к нам по Чамагудао[4], Пути чая и лошадей. Подумай, Девочка. Эти вещицы путешествовали через океаны и реки, через горные перевалы и по торговым путям. Скоро ты сможешь прикрепить их к головному убору, который начинаешь сейчас создавать и который будет обозначать, что ты достигла брачного возраста.

Мое сердце заходится от радости, но я знаю, что А-ма сделала все это только для того, чтобы увести разговор в сторону от злосчастной плантации, моего приданого.

Неделю спустя по деревне разносится весть о том, что у Дэцзя начались роды. Свекровь присматривает за ней, как и положено в самом начале. А-ма проводит утро, изучая полки, доставая лекарства и инструменты из разных корзин и коробок и укладывая их в свой ранец, чтобы все было готово, когда Цыдо придет за ней. Напряженная тишина нарушается, когда кто-то взбегает по лестнице в мужской половине.

Еще до того, как Третий брат успевает постучать в стену, разделяющую две половины дома, А-ма поднимается и подхватывает свой ранец. Старшая невестка ждет у двери с накидкой, сотканной из листьев.

– Эту отдай Девочке, – велит А-ма, снимая с крючка вторую накидку. Она находит меня взглядом. – Сегодня пойдешь со мной. Ты уже достаточно взрослая. Если ты хочешь стать повитухой, пора начать учиться.

Три невестки смотрят на меня со смесью гордости и страха. Я испытываю те же чувства. От одной мысли, что я надену накидку А-ма, мурашки бегают по телу: неужели у меня получится помочь ей с родами?

– Готова? – спрашивает А-ма. Не дожидаясь ответа, она открывает дверь женской половины. Цыдо топчется на грязной дорожке, потирая руки с таким остервенением, что мне хочется убежать обратно в дом. А-ма, должно быть, улавливает мое настроение, потому что приказывает: – Пошли!

Предзнаменования особенно тревожны. Сейчас сезон духов. Идет дождь. Ребенок Дэцзя решил появиться на свет раньше срока, хотя ее живот уже много месяцев просто огромный. Единственный благоприятный знак – это день Крысы, а крысы живут в плодородных долинах, и это поможет Дэцзя в ближайшие часы.

Когда мы подходим к дому семьи Цыдо, я замечаю Цытэ, выглядывающую из-за двери. Ее храбрая улыбка на мгновение придает мне уверенности. Мы с А-ма продолжаем путь к хижине молодых супругов. Цыдо остается у подножия лестницы. Всем известная истина: если муж увидит, как рожает жена, он может умереть. Когда мы входим, старшая тетя Цыдо помогает нам снять накидки. А-ма встряхивает мокрой головой, осматривая комнату, еще более задымленную, чем наша. Мать Цыдо сидит на корточках на коврике, подсунув руки под тело невестки и массируя ее.

– Подвинься! – А-ма использует слова очень скупо, перестав быть дочерью, сестрой, женой, матерью и другом. Она здесь в роли повитухи.

Дальнейшее ощущается как одно движение: мать Цыдо скользит вправо, а моя А-ма опускается на родильный коврик, увлекая меня за собой. Мы словно три дерева, которые гнутся под сильным ветром. Любопытно, что делала мать Цыдо, когда мы вошли, и мой взгляд перемещается между ног Дэцзя. Под ней виднеется лужа крови и слизи. Ого! Такого я не ожидала! Моргнув, я поднимаю глаза и смотрю на лицо Дэцзя. Ее челюсть стиснута от боли, лицо покраснело от усилий, а глаза зажмурены.

Когда схватка утихает, руки А-ма быстро двигаются, сначала проникая между ног Дэцзя, а затем перемещаясь выше и выше по животу, слегка сжимая.

– Твой сын не дает тебе покоя, – говорит А-ма.

Не знаю, в том ли дело, что она сказала про ребенка «сын», или в том тоне, каким она это произнесла, будто это самые обычные роды в наших горах, но Дэцзя отвечает улыбкой.

А-ма расстилает на родильном коврике кусок вышитой ткани цвета индиго и кладет на него нож, нитку и яйцо.

– Дэцзя, я хочу, чтобы ты приняла другую позу, – говорит А-ма. – Встань на четвереньки и обопрись на локти. Да, вот так. На этот раз, когда придет схватка, сделай вдох и медленно выдохни. Пока не тужься.

Три часа спустя ничего не меняется. А-ма откидывается на спинку стула и крутит браслет с драконом на запястье, размышляя.

– Думаю, нам нужно позвать жреца и шамана.

Мать и тетя Цыдо замирают, словно олени, замеченные в лесу.

– Рума и нима? – В голосе матери Цыдо явственно звучит паника.

– Да, немедленно, – приказывает А-ма.

Через десять минут а-ма Цыдо возвращается с двумя мужчинами. Те не теряют времени. Нима погружается в транс, но боль Дэцзя не просто не ослабевает, но и усиливается. Ее глаза по-прежнему закрыты. Я не могу представить, какие ужасы она видит сейчас за сомкнутыми веками.

Мучительная агония. Я с облегчением понимаю, что не каждая женщина проходит через подобное.

Наконец нима возвращается к нам.

– Ошибку нельзя скрыть. Дух оскорблен, потому что Дэцзя допустила ошибку, когда совершала подношение предкам.

Нима не уточняет, в чем именно заключалась ошибка, но это могло быть что угодно. Мы делаем подношения горам, рекам, драконам, небу, а еще нашим предкам. Подношения как-то связаны с едой, возможно, пища не была разделена на кусочки должным образом или собака утащила часть подношения и сожрала под домом.

За дело берется рума. Он просит яйцо, но не то, что лежало на коврике, а новое.

– Сырое, – требует он. Яйцо приносят, и он трижды проводит им над телом роженицы, обращаясь к духу. – Больше не ешь и не пей в этом доме. Возвращайся в свой. – Он кладет яйцо в карман, а затем обращается непосредственно к Дэцзя: – Ты уже так долго не можешь разродиться, что настал день Буйвола. Буйволы помогают людям в работе. Теперь дух дня поможет тебе очистить комнату от дурной энергии.

Дэцзя стонет, когда свекровь и А-ма помогают ей подняться. Она не может стоять прямо. Дэцзя тащат через всю комнату к метле. Я открываю рот, намереваясь что-то возразить, но А-ма замечает это и бросает на меня такой строгий взгляд, что мой рот тут же захлопывается.

Я беспомощно стою на месте, пока нима и рума следят за тем, чтобы Дэцзя подмела все углы. Под рубашкой она обнажена, по ногам стекает кровавая жижа. Когда нима и рума убеждаются, что комната свободна от злых духов, они уходят, прихватив с собой подарки – деньги, рис и яйцо.

– Хватит ли у тебя сил сесть на корточки? – спрашивает А-ма, когда Дэцзя опускается на родильный коврик. Та поскуливает, но принимает нужную позу. – Представь, что ребенок выскользнет из твоего тела, мокрый и гладкий, будто рыба.

Звуки, которые издает Дэцзя, ужасны, как будто кто-то душит собаку. А-ма продолжает подбадривать ее и массировать отверстие, через которое выйдет ребенок. Для меня все кажется кровавым месивом, но я не отворачиваюсь. Просто не могу после того, как разочаровала А-ма. Она сделала мне подарок, и я должна постараться продемонстрировать свою состоятельность. Тело Дэцзя сжимается, словно пружина, выдавливая ребенка наружу. Затем, как и говорила А-ма, младенец выскальзывает на коврик. Дэцзя валится на бок. Старшие женщины смотрят на новорожденного. Это мальчик, но никто не торопится дотронуться до него или взять на руки.

– Считается, что ребенок по-настоящему родился только после того, как трижды заплачет, – объясняет А-ма.

Мальчик гораздо меньше, чем я ожидала, учитывая, каким большим был живот, пока он находился внутри. Мы принимаемся считать: десять пальцев на ногах, десять на руках, две ноги, две руки, одинакового размера, никаких бородавок, ни заячьей губы. Он идеален. До меня доходили слухи, что если бы младенец оказался «отбросом», то Цыдо пришлось бы…

Наконец малыш издает крик, словно птица из джунглей.

– Первый крик – благословение. – А-ма произносит ритуальные слова.

Мальчик втягивает воздух в легкие. На этот раз его крик сильнее.

– Второй крик – призыв души.

Затем раздается пронзительный вопль.

– Третий крик говорит о продолжительности жизни.

А-ма улыбается, берет младенца на руки и передает бабушке. А-ма завязывает нитку вокруг пуповины ребенка и перерезает ножом. Дэцзя тужится пару раз, и на родильный коврик вываливается липкий красный сгусток, который акха называют «другом ребенка», то есть послед. Его откладывают для Цыдо, поскольку нужно закапывать послед под домом родителей, прямо под алтарем предков.

А-ма переводит дух, собираясь дать малышу временное имя, чтобы злые духи не забрали его до того, как отец даст ему настоящее, как вдруг Дэцзя снова стонет. Выражения лиц женщин говорят о том, что случилось что-то ужасное. Дэцзя прижимает колени к груди и сворачивается в клубок.

А-ма ощупывает ее живот, затем быстро отдергивает руки, будто обожглась.

– Близнецы, – произносит она. – Человеческие отбросы…

Тетя Цыдо в ужасе закрывает рот рукой. Мама Цыдо роняет первого ребенка на пол. Тот судорожно втягивает в себя задымленный воздух, размахивая крошечными ручонками, как будто ищет мать. А что же Дэцзя? Ей так больно, что она не понимает, что случилось самое страшное, что могло произойти. Мать и тетя Цыдо уходят, чтобы сообщить Цыдо ужасную весть. Я переминаюсь на коврике, собираясь убежать, но А-ма хватает меня за руку.

– Останься!

Первый младенец лежит один, голый и незащищенный. Второй ребенок – девочка – появляется на свет быстро. Мы не трогаем ее. Не считаем ее крики.

– Близнецы – самое страшное табу в нашей культуре, ведь только животные, демоны и духи рожают сразу по несколько детенышей, – говорит мне А-ма.

– Одиночное потомство тоже противоречит природе. Если свиноматка рожает одного поросенка, то обоих нужно сразу зарезать. Если у собаки рождается один щенок, их тоже нужно немедленно убить. Мясо нельзя употреблять в пищу. В нашей деревне никогда не рождались близнецы, и это беда не только для матери, отца и родственников детей, но и для всей нашей деревни.

Снаружи доносятся крики и причитания. В комнату входит Цыдо. Слезы смешиваются с дождем на его щеках. Он несет миску, его пальцы разминают содержимое в диком ритме.

– Ты знаешь, что должен сделать, – горестно вздыхает А-ма.

Цыдо смотрит на Дэцзя. Лица обоих бледны. Она пытается сдержать рыдания. Не получается. Я едва могу разобрать ее слова.

– Мне очень жаль. Прости меня.

Цыдо опускается на колени возле первого ребенка.

– Закрой глаза, – велит мне А-ма. – Тебе не нужно это видеть.

Наконец-то меня помиловали, но веки отказываются закрываться.

Слезы Цыдо капают на малыша, который все еще корчится и плачет, странно икая. Дэцзя наблюдает за мужем, а в ее глазах плещется печаль. Я с изумлением наблюдаю, как он зачерпывает из миски смесь рисовой шелухи и пепла и осторожно, даже нежно засовывает в рот и ноздри сына. Несколько отчаянных секунд ребенок корчится. Все мое тело отвергает увиденное. Этого не было. Этого не могло быть.

Цыдо переходит к девочке.

– Нет! – Мой голос тоненький.

– Девочка! – Голос А-ма резкий.

– Но он не может…

Раскрытая ладонь А-ма летит в мою сторону так стремительно и неожиданно, что я едва не падаю на пол, когда она хлещет меня по лицу.

Жгучая боль шокирует, но не так сильно, как сам факт пощечины, потому что в нашей культуре детей не бьют.

– Мы акха, – резко говорит она. – Это наши правила. Если хочешь стать повитухой, нужно следовать нашим обычаям. Отбросы нужно отправлять в большое озеро кипящей крови. Так мы защищаем деревню от умственно отсталых, неполноценных или недоразвитых, которые влачат жалкое существование, лишь оттягивая свою смерть. Именно мы, повитухи, сохраняем наш народ в чистоте, потому что, если позволить человеческим отбросам совокупляться, со временем вся деревня будет населена исключительно ими.

Ее слова обращены ко мне, но они придают Цыдо мужества. Когда он опускается на колени возле своей новорожденной малышки, я зарываюсь лицом в юбку А-ма. Ее рука на моем плече весит, словно десять тысяч мешков с чаем. Девочка умирает быстрее, чем брат, но от этого ее смерть не кажется менее ужасной. Если у каждого живого существа есть душа, как меня учили, то разве у близнецов, родившихся у Дэцзя, не было души? Если бог создал дерево, которое олицетворяет каждого акха, то в мире духов сейчас рухнули целых два дерева? Разве мы не должны слышать эхо этого падения, крики птиц, вой испуганных обезьян?

Когда А-ма наконец поднимает руку, я чувствую такую легкость, что, возможно, смогу взлететь к потолку, прямо сквозь солому, и устремиться к звездам.

Она заглядывает в корзину, достает отрез ткани и протягивает Цыдо. Он молча разматывает ткань, кладет младенцев рядом и заворачивает в рулон. Откуда он знает, что делать? Откуда?!

– Цыдо, следи за выражением лица! – требует А-ма. – Когда выйдешь на улицу, ты должен показать соседям, как ты зол и разгневан на духов, которые позволили ужасному проклятию поразить тебя и твою семью. Таков обычай. Тебе станет легче, если ты будешь соблюдать его.

Цыдо грубо вытирает слезы тыльной стороной ладоней. Затем он кивает жене, засовывает кулек под мышку и уходит.

– Проследи за ним, – приказывает А-ма. Потом она добавляет: – На этот раз сделай все правильно.

Я понимаю, что А-ма все еще разочарована, что я пыталась остановить Цыдо.

– А еще проконтролируй, чтобы кто-нибудь его встретил. Его нужно проводить в лес.

Я спешу к двери. Дождь льет – это водопад небесных слез. Два старейшины стоят в грязи у подножия ступеней.

Цыдо уже не тот парень с разбитым сердцем, что только что находился с нами в покоях молодоженов. Он спускается по ступенькам, расправив плечи и выпятив грудь. Дойдя до мужчин, он гневно жестикулирует свободной рукой. Его слова не долетают до меня сквозь дождь. Старейшины становятся по обе стороны от него, чтобы вывести его из деревни.

В комнате теперь так тихо. Дэцзя беззвучно плачет, ее слезы капают на родильный коврик, но ее страдания еще не закончились. Из того места, где из ее тела вышли младенцы, сочится кровь. А-ма присыпает это место горстью листьев и грязи, но через мгновение оттуда выходит еще больше красной жидкости. А-ма оглядывает комнату, пока не находит меня взглядом.

– Девочка, беги в дом, – приказывает она. – На верхней полке в женском туалете корзины, принеси третью слева.

Снаружи ливень. Переулок, разделяющий деревню, превратился в грязевой поток. Я не вижу ни одного человека или животного.

Мои невестки отворачиваются и закрывают глаза своим детям, когда я вхожу на женскую половину. Я беру то, что просила А-ма, и рысью несусь обратно. Кожа Дэцзя стала еще бледнее, но она перестала плакать. На полу рядом с ней высится гора пропитанных кровью листьев и грязи. Может, Дэцзя и принесла в наш мир человеческие отбросы, но, если она умрет, это будет настоящей победой злых духов.

А-ма роется в корзине.

– Панцирь панголина, – тихо говорит она.

Не знаю точно, обращается ли она ко мне или к Дэцзя. Не исключаю – эта мысль пугает меня едва ли не больше, чем все произошедшее, – А-ма обращается к духам.

А-ма растирает раковину между ладонями, как бы согревая ее. Затем катает ракушку по животу роженицы.

– Ты видишь, что я делаю? – спрашивает она меня. – Возьми ракушку. Продолжай водить ею по животу мягкими круговыми движениями, чтобы помочь сократить матку.

Моя рука дрожит, когда я провожу ракушкой по животу Дэцзя, который под гладкой твердой ракушкой кажется удручающе рыхлым. Кровь все еще вытекает, скапливаясь под Дэцзя. Я отвожу глаза и вижу, как А-ма открывает крошечную коробочку.

– Я хочу, чтобы ты наблюдала, что я делаю, – говорит она. Она достает пряди волос, связанных в петлю, чтобы не спутывались. – Это волосы женщины, убитой молнией.

Она ставит между нами масляную лампу и сжигает волосы над пламенем, следя за тем, чтобы пепел падал в чашку с водой. Закончив приготовление, она передает чашку Дэцзя.

– Выпей все, – говорит А-ма. – Тогда кровотечение прекратится и ты почувствуешь себя лучше.

Кровотечение и правда останавливается, но, возможно, у Дэцзя просто не осталось крови. Я бы не сказала, что ей стало легче.

А-ма достает из сумки небольшой кусок известняка, отполированный до гладкости, и кладет его на ладонь Дэцзя.

– Ничто не избавит тебя от мучений, когда начнет прибывать молоко, только его некому высосать, но, если ты помассируешь грудь этим, боль уменьшится. – А-ма делает паузу. Затем она говорит таким тоном, будто впереди новости похуже: – Скоро тебе придется встать.

Я в замешательстве, потому что все женщины в нашей деревне встают сразу после родов. Я видела, как это было у моих невесток. А-ма помогала им рожать. Они дожидались трех криков, а потом вставали и возвращались к работе. Но Дэцзя родила не просто беспалого или слепого ребенка, которого должен задушить отец, а близнецов, худших из всех человеческих отбросов. Я в ужасе от того, что произойдет дальше.

– Я подозреваю, что у тебя и дальше будут продолжаться боли и кровотечения.

А-ма осторожно прикасается к животу молодой женщины, затем разворачивает кусок ткани и достает птичье гнездо. Дэцзя смотрит запавшими глазами, как А-ма отламывает кусочек размером не больше кончика ее пальца.

– Это гнездо птицы-носорога, – объясняет она. – Эта птица строит дом из грязи и крови убитых ею животных. Земля и кровь помогают в таких случаях. И последнее… – Она берет в руки яйцо, которое все это время лежало на родильном коврике. – Нужно съесть это яйцо. Оно должно помочь забыть о боли при родах. Надеюсь, оно поможет забыть и боль из-за…

Заканчивать фразу не нужно.

Мы сидим с Дэцзя всю ночь. В течение долгих часов А-ма излучает, как слабый огонь, разочарование, которое она испытала. Возможно, она могла закрывать глаза на мои промахи в процессе обучения, но попытка помешать Цыдо выполнить свой долг – это нарушение законов акха. Я ненавижу себя за то, что подвела А-ма, но еще больше я ненавижу себя за то, что не остановила Цыдо. Даже то, что две эти мысли одновременно пульсируют в голове, означает, что я не слишком хорошая акха…

Петухи возвещают о наступлении утра, и свет начинает пробиваться через бамбуковые стены. Сквозь настойчивый стук дождя доносится голос духовного жреца.

– Жители деревни, все сюда!

Мы с А-ма делаем то, что нам велено, и оставляем Дэцзя одну. Духовный жрец расположился на своей веранде с посохом в руках, ожидая, когда все соберутся. Цыдо и два старейшины стоят поодаль. Цыдо по-прежнему выглядит сердитым, как и велела ему А-ма.

Рума поднимает руки, обращаясь к собравшимся.

– Великая сила послала в нашу деревню ненормальных детей. Это ужасная трагедия для Цыдо и Дэцзя. Это ужасная трагедия для всех нас. Цыдо выполнил свой долг. Он сжег отбросы в лесу. Их духи больше не будут нас беспокоить. Цыдо – хороший парень из хорошей семьи, но мы все знаем, что должно произойти дальше.

Тук-тук-тук! Это его посох стучит по полу веранды.

– В течение одного цикла в нашей деревне будет соблюдаться церемониальное воздержание. Все должны быть осторожны. – Это его способ запретить взрослым жителям деревни совокупляться. – Нужно окольцевать нашу деревню магической лозой, чтобы защитить нас от новых злых духов. Детей в школу не водить. И…

Мать Цыдо и его сестренка Цытэ плачут, спрятав лицо. Его отец смотрит в землю.

– Родителей отбросов нужно изгнать из деревни, а их дом разрушить, – заканчивает рума.

Цыдо, рума и нима входят в хижину молодоженов. Остальные ждут. Ветер усиливается, дождь хлещет нам в лицо. Рума снова появляется, держа в руках арбалет Цыдо. Затем нима выставляет на всеобщее обозрение серебряные свадебные браслеты Дэцзя. Это их право – выбирать в качестве платы за свои услуги все, что им заблагорассудится, но они забрали самое ценное, что есть у Цыдо и его жены.

Цыдо выходит на улицу. На нем нет тюрбана. На спине у него вьюк, а руки нагружены всем, что он может унести. За ним появляется Дэцзя. Тоже без головного убора, и это самое шокирующее зрелище в моей жизни.

Ее волосы уже намокли от дождя, некоторые пряди прилипли к лицу и одежде. Она перекинула ремень через лоб, чтобы удержать тяжесть корзинки для сбора чая.

Она делает пару шагов и пошатывается. Я хочу помочь ей, но А-ма удерживает меня.

Цыдо и Дэцзя направляются к воротам духов, рума кричит им в спину:

– Духи хаоса и разрушения, покиньте эту деревню и никогда не возвращайтесь!

Как только они исчезают из виду, мужчины нашей деревни берутся за дело, и уже через пару минут хижина, где жила молодая пара, разрушена. Затем мужчины группами отправляются в лес, чтобы собрать мех, волшебную лозу, родственную имбирю, с длинными стеблями и красными цветами, которых очень боятся духи, и обвить по периметру всю деревню.

– Видишь, Девочка? – говорит А-ма. – Вот почему лично мне нравится правило, согласно которому детей рожают в хижине молодоженов. Иначе пришлось бы сжечь главный дом семьи.

– А куда пойдут Цыдо и Дэцзя? Где они заночуют?

– Столько вопросов!

Я дергаю ее за рукав.

– А-ма, они когда-нибудь вернутся домой?

Она щелкает языком, выказывая нетерпение, и отгоняет меня взмахом руки. Я растерялась. Мне так хочется зарыться лицом в ее юбку.

Не дольше, чем ласточка моргает

В течение следующих двенадцати дней наша деревня соблюдает церемониальное воздержание. В день Тигра запрещено ходить за водой. В день Осла меня посылают принести воду, потому что ослы перевозят вещи. В день Кролика – а дождь не прекращается ни на минуту – я собираю хворост. А-ма предпочитает не замечать и не хвалить меня, и ее молчание окутывает меня тяжелым облаком. Я живу в доме, где много людей, но со мной никто не разговаривает. Никогда еще я не чувствовала себя такой одинокой.

На четвертый день мы слышим голос жреца.

– Пришло время для жертвоприношений! – взывает он. – Мне нужно девять мешков зерна, девять свиней, девять кур и девять собак.

Но у семьи Цытэ нет девяти свиней. У всей нашей деревни нет столько свиней.

Семья Цытэ отдает зерно, четырех свиней и всех кур, а молодые люди ходят по деревне и отлавливают бродячих собак. В итоге семья Цытэ лишается большей части своего богатства.

Как только полный цикл церемониального воздержания заканчивается, жизнь, кажется, входит в нормальное русло. Женщины возвращаются к вышиванию, ткачеству и работе по дому. Мужчины опять курят трубки, охотятся и обмениваются историями. Но рождение близнецов и то, что с ними произошло, хотя и было данью нашим традициям, изменило меня так же необратимо, как краска, которая въедается в ткань при замачивании. Я не могу смириться с увиденным.

Моя душа переменилась, однако плоть и кости должны следовать намеченному курсу, а это значит, что пора вернуться в школу.

А-ма и А-ба не умеют ни читать, ни писать. Мои братья с восьми лет работают с А-ба полный день, поэтому они тоже почти неграмотные. Я первая добилась успехов в начальной школе. Мне всегда нравилось приходить сюда, и сегодня я ощущаю себя здесь, словно в убежище.

Однокомнатное здание школы, расположенное на краю грязного поля, очень похоже на остальные дома: стоит на сваях, сделано из бамбука и соломы, а внутри освещается дымящимся очагом.

Всего в школе учатся девятнадцать детей в возрасте от шести до двенадцати лет, все из деревень, разбросанных по нашей стороне горы. Старшие девочки делят между собой циновку, а три мальчика повзрослее сгрудились на противоположной стороне комнаты. Младшие ребятишки ерзают на своих ковриках. Я сижу с Цытэ. Мы до сих пор не поговорили о случившемся с ее братом, Дэцзя и их детьми. Должно быть, она еще не оправилась от потери и не избавилась от чувства стыда, и я думаю, что никогда не смогу рассказать об увиденном.

В комнату, шаркая, входит учитель Чжан. На нем синие шерстяные брюки, синий френч и синяя фуражка с красной звездой спереди. Все на горе Наньно жалеют его.

За десять лет до моего рождения, во время «культурной революции»[5], его сняли с университетской должности в столице и «отправили учиться у крестьян». После окончания «культурной революции» других отозвали домой, а он так и не смог получить разрешение на возвращение к семье. Ему еще нет и пятидесяти лет, но печаль делает его похожим на деревенского старика. Так грустно. Но сейчас мне все кажется печальным.

Дети из нашей деревни пропустили две недели, но он не здоровается с нами и не ругает. Вместо этого он прикрепляет к бамбуковой стене школы карту Китая и сопредельных стран.

– Кто может сказать мне название вашего этнического меньшинства? – спрашивает он.

Мы заучили ответ, который устроит учителя Чжана. Сегодня я рада этому постоянству.

– Председатель Мао причислил нас к народности хани[6], – хором отчеканиваем мы, – одному из пятидесяти пяти этнических меньшинств Китая!

– Правильно.

Только это не так. Люди, говорящие на путунхуа, называют нас «хани». На местном диалекте нас называют «айни». Но мы не относимся ни к тем, ни к другим. Мы акха. Когда председатель Мао провозгласил, что в Китае проживает пятьдесят пять этнических меньшинств, нас еще никто не нашел. Когда нас обнаружили, влиятельные люди в других странах сказали, что мы станем частью хани, потому что председатель Мао не мог ошибаться. Со временем к народности хани причислили еще тридцать народов, в том числе цзайва, биюэ, эму, эни и многие другие.

Учитель Чжан фыркает, вытирает нос тыльной стороной ладони и добавляет:

– Раз вы хани, то и учиться должны на языке хани.

Хотя у акха и хани большинство слов одинаковые, произношение и окончания предложений настолько разные, что мы не смогли бы понять друг друга, если бы не то, что нас заставляли заучивать в школе. Учитель Чжан обводит взглядом класс, словно кто-то из нас может донести на него.

– Вам повезло. У народности хани своя письменность, которой тридцать один год. Вам не кажется забавным, что эта письменность использует буквы империалистического Запада? – Он смеется, качает головой, и в его тоне появляется что-то, что я не могу понять. – Но скоро я начну преподавать исключительно на путунхуа. Это язык хань, национального большинства Китая.

Учитель Чжан произносит это тщательно, стараясь, чтобы мы услышали разницу между «хани» (крошечное национальное меньшинство) и «хань» (большинство, составляющее свыше девяноста процентов населения страны).

– Выучить другой язык – значит перенять другой образ жизни, – повторяет он. – Это, как мне сказали, поможет вам научиться обрабатывать поля по науке и соблюдать надлежащую санитарию. Это также поможет вам воспринять политическую доктрину, что, в свою очередь, будет способствовать лояльности к государству.

Иногда я не знаю, дразнит или мучает нас учитель Чжан своими комментариями.

Учитель поворачивается к карте, где ландшафт размечен зелеными, синими и коричневыми полосами. Он заранее отметил красным крестиком регион, где мы живем, хотя однажды, когда меня вызвали, чтобы показать столицу страны, я не увидела под крестиком никаких знаков, обозначающих наши деревни или названия наших гор. Даже Цзинхун, крупнейший город в префектуре Сишуанбаньна, не нанесли на карту. Когда я спросила, почему так, он объяснил:

– Потому что место, где вы живете, не имеет значения. Никто не знает, что вы здесь.

Кто-то все-таки знал, поэтому учителя Чжана и отправили сюда, но я поняла, что он имел в виду. Только благодаря его картам и плакатам я что-то узнала о внешнем мире. Он описал, что там, но зачем мне больница, если у меня есть А-ма? Зачем мне работать на фабрике так далеко от леса? Я видела фотографии секретарей, и мне интересно, зачем женщине носить такой же синий френч и брюки, как у учителя Чжана.

Он спросил, кто сам вызовется подойти к карте и указать места, где живут акха. Слабый человек всегда старается обидеть тех, кто ниже его по положению, поэтому я подозреваю, что сегодня он будет жесток со мной и Цытэ. В надежде защитить свою подругу – она потеряла брата, и не только это, – я быстро поднимаю руку. Но он все равно вызывает Цытэ.

Она подходит к карте и рассматривает ее. Я знаю ответы, и мне так и хочется помочь ей, но я надеюсь, что она вспомнит истории о том, где живет наш народ, которые слышала от своей мамы, даже если и не сможет указать районы на карте. Однако она удивляет меня, ткнув пальцем в смятую карту.

– Вот Тибет, – наконец произносит она. – Тысячу лет назад, может, и меньше акха устали от холода…

Эту историю мы слышали от старшего поколения. Наши предки спасались от холода.

– Акха… простите… хани… – Мальчишки хихикают над ее оговоркой. – …Спустились с Тибетского нагорья. Некоторые поселились в Бирме. Некоторые в Таиланде. Еще в Лаосе. – Ее палец скользит от страны к стране, пока наконец не останавливается на красном крестике. – А некоторые перебрались сюда, в префектуру Сишуанбаньна…

– Входит ли Наньно в список шести великих чайных гор Юньнани?

– Нет, учитель Чжан. Шесть великих гор – это Маньса, Ибан, Юлэ, Гэдэн, Манчжи и Маньчжуань, которые высятся на восточном берегу реки Ланьцан. А вот здесь, на западном берегу реки, находятся шесть вторых по величине чайных гор: Хэкай, Баньчжан, Бада, Мэнсун, Цзинмай и наша Наньно. В нашей префектуре есть и менее известные горы, где растет чай.

Когда Цытэ возвращается на нашу циновку, я сжимаю ее руку, гордясь подругой.

– Я сделала это, – шепчет она. – Я справилась даже лучше, чем если бы он вызвал к доске тебя.

Ее замечание больно жалит, и я отстраняюсь. Неужели она не понимает, что мне тоже грустно и я нуждаюсь в ее участии?

Конечно, учитель Чжан все видел и слышал.

– Да, Цытэ, ты очень умна для акха, – говорит он, называя ее настоящим именем.

Это плохой знак, потому что он считает всех в нашей провинции безмозглыми, а Цытэ только что доказала, что это не так.

– Весь мир знает, что акха – мишень для шуток. Даже представителей хани высмеивают как «ту». – Это слово из путунхуа, оно известно всем, включая самых маленьких детей. На путунхуа «ту» означает «земля», поэтому нас считают грязными и отсталыми. Учитель Чжан продолжает: – Именно сюда в прошлые века ссылали поэтов и ученых. – А еще сюда отправляли во время «культурной революции» художников, учителей и студентов, таких, как он. – Если всего этого недостаточно, то близость к Бирме усугубляет ситуацию, у акха дурная репутация из-за выращивания опиума и контрабанды наркотиков.

Я оглядываю комнату и вижу, как старшие мальчики закатывают глаза. Такие люди, как учитель Чжан, не понимают нас, как не могут понять нас дай, буланы или любое другое меньшинство, не говоря уже о ханьцах, национальном большинстве. Да, мы выращиваем опиум, да, А-ма использует его в своих лекарствах, но это не то же самое, что контрабанда наркотиков.

– Ни одно из горных племен не любит акха, – продолжает учитель Чжан. – Вы глупые и жестокие. Цытэ хочет доказать обратное.

Учителя Чжана трудно выдержать, когда он в таком состоянии, и я задаюсь вопросом, не произошло ли что-то более личное, что подтолкнуло его к подобной жестокости, вряд ли причиной могли стать сплетни о семье Цытэ и мое поведение в хижине молодоженов. Неужели отклонили очередное прошение о возвращении в родной дом? Или он узнал, что его жена, с которой он давно развелся, снова вышла замуж? Или дело в дожде, который не прекращается вот уже несколько недель, и все вокруг пропахло плесенью, а уши устали от шума неумолимого ливня, безостановочно стучащего по соломенным крышам и шуршащего листвой лесных деревьев.

Все утро учитель Чжан гоняет нас по карте, и на какое-то время я отвлекаюсь от своих переживаний.

– Да! – хором кричим мы. – Мы живем на тропике Рака. – А потом: – Да! Река Ланьцан течет из Тибета!

Река течет через наши горы, меняет свое название на Меконг в той точке, где граничат Китай, Лаос и Бирма, а затем продолжает свой путь через Таиланд, Камбоджу и Вьетнам и в итоге впадает в Южно-Китайское море.

– Да! Ее называют Восточным Дунаем!

Наступает обеденный перерыв. Другие дети бегут под дождем к навесу, но Цытэ берет меня за руку и задерживает под козырьком, защищающим вход в класс.

– Что теперь будет с моей семьей? – спрашивает она, рассматривая унылый пейзаж. – Как мы оправимся после этого? А мой брат…

Мне жаль ее, и я хочу ее утешить, но это сложнее, чем я думала. Ее головной убор богаче моего. Ее родня владеет собственными овощными и опиумными полями. Ее клан по-прежнему живет лучше, чем любой другой в деревне. Несмотря на эти противные мыслишки, она все еще моя подруга, и я пытаюсь выразить ей сочувствие.

– Нам всем будет не хватать твоего брата и его жены.

Она поджимает губы, пытаясь совладать со своими эмоциями.

Наконец она бормочет:

– Не говори больше ничего. Слишком больно.

Затем она второй раз за сегодня отпускает мою руку, выходит под дождь и присоединяется к остальным детям под навесом. Я думаю, каково это – ты вся из себя такая гордая, а потом у тебя отбирают имущество, репутацию и статус.

Я возвращаюсь в класс, чтобы поговорить с учителем Чжаном.

– Я слышал, тебе тяжело пришлось, – говорит он очень мягко, когда я приближаюсь. – Ваши традиции порой очень суровы.

Меня поражает проявленное сочувствие, учитывая то, как он обошелся с Цытэ.

Так же поразительно звучит и мой ответ.

– Спасибо за понимание.

– Старательно учись, и сможешь поступить в среднюю школу и даже пройти дальше. Тебе не обязательно оставаться здесь до конца жизни.

Я слышала, что кроме начальной школы есть еще две ступени. Из наших деревень никто не сдал экзамен, чтобы попасть в среднюю школу, так что эта мысль кажется мне абсурдной, так же как трудно представить, что Чжану когда-нибудь разрешат уехать из этих мест.

– Так чего ты хочешь? – спрашивает он, когда я ничего не отвечаю.

Я лезу в карман и достаю небольшой кусок ткани, перевязанный полоской сушеной кукурузной шелухи. Внутри щепотка чая из листьев последнего сорта. А-ма нравится, когда я передаю учителю Чжану немного этого чая по двум причинам. Во-первых, он грустный и одинокий человек. Во-вторых, я должна проявлять уважение. И, вероятно, это просто фантазии, но сегодня я бы упомянула еще одну причину: отвлечь учителя от Цытэ, дать ей больше времени справиться с потерями в семье.

Во второй половине дня я вижу, как те самые листья плавают в большой стеклянной банке, из которой он пьет чай.

Каждые двенадцать дней цикл начинается заново с дня Овцы в честь бога, давшего начало Вселенной. Никто не работает, а школа закрыта. А-ма ждет, пока мои племянники и племянницы усядутся, а их матери начнут прясть, прежде чем сказать мне:

– Идем. Плащ надень.

Я боюсь того, чего она от меня хочет, но киваю и выхожу за ней под дождь. Мы быстро проходим через врата духов и оставляем нашу деревню позади. Она шагает уверенно и быстро, даже по скользкой грязи, и мне приходится прилагать усилия, чтобы не отстать от нее. Мы поднимаемся по дороге, которая в конце концов приведет к чайным плантациям моих братьев, но не сворачиваем на тропинки, ведущие к ним. Стук дождя по плащу словно усиливает спокойную решимость А-ма. Она молча переходит через тропинку, ведущую к пункту приема чая. Мы попадаем в облака. Все становится призрачно-серым. Тропинка все сильнее сужается. Мы вторглись в область духов. Я рада, что иду с А-ма, потому что она всегда защитит меня и позаботится о том, чтобы я нашла дорогу домой. Мне невыносимо думать о том, что может случиться, если мы разлучимся. И тут мне в голову приходит пугающая мысль. Неужели А-ма планирует оставить меня здесь? Возможно, я настолько разочаровала ее. Но все же мы поднимаемся.

Через некоторое время А-ма останавливается. Огромный валун преграждает последние истертые остатки тропы. Дальше идти некуда. По моему телу пробегает холодок.

– Посмотри вокруг, Девочка, – приказывает она. – Что ты видишь?

Дождь… Потеки воды, стекающие по изрезанной поверхности валуна… Призраки деревьев, окутанные туманом…

Мне дико страшно. Но мое тело содрогается, а потому я не могу заставить губы двигаться.

– Давай, Девочка. Смотри… – Ее голос такой тихий, что я едва различаю его на фоне дождя. – В самую суть.

Я слизываю дождь с губ, зажмуриваюсь и делаю вдох.

И, открыв глаза, пытаюсь увидеть мир так, как видит его мама. Хорошо, попробую.

– Охотник мог бы назвать это звериной тропой, но это не так.

– Почему ты так говоришь? – спрашивает она.

– Я заметила сломанные ветки. – Я показываю жестом на высоту плеча А-ма. – Кто-то часто поднимается сюда и проходит слишком близко к растениям и деревьям. Посмотри на эти камни. – Я указываю на несколько камней на земле. – Кто-то положил их здесь, чтобы облегчить себе путь.

Улыбка А-ма, пожалуй, самая красивая из всех, что я когда-либо видела.

– В будущем мне нужно быть осторожнее.

Чувствуя себя смелее, я изучаю валун. За ним возвышаются огромные камфорные деревья. Скала выглядит круглой, но один участок выступает, словно карниз над крутым обрывом, и загибается вправо. Следуя интуиции, я кладу руки на поверхность валуна и иду по изгибу.

Уступ исчезает, оставляя лишь впадины, по которым можно с трудом передвигаться на цыпочках. Я медленно ползу вокруг валуна, прижимаясь всем телом к его древней поверхности. Вот только это не валун. Это скорее стена, укрепление, созданное природой с таким размахом, что я чувствую ее мощь пальцами рук и ног.

Земля снова поднимается навстречу ногам, и я вступаю в рощу камфорных деревьев, которую видела ранее. Под пологом гигантских ветвей укрыто около дюжины старых чайных деревьев. В центре, под свисающими сверху камфорными ветвями стоит одинокое чайное дерево. По изгибу ветвей понятно, что оно очень древнее.

– Это моя земля? – спрашиваю я.

– Когда я шла замуж за вашего отца, предполагалось, что со старыми традициями покончено. Больше никакой продажи женщин в рабство или замуж. И никакого приданого. Но неважно, что говорит правительство. Эта земля принадлежит женщинам нашего рода. И распоряжаться ею должны только мы. Она была передана мне в качестве приданого, и однажды ты отправишься в новую семью с этой землей.

Я слушаю вполуха, потому что ужасно разочарована. Все так, как говорили А-ба и все остальные члены моей семьи. То, что мне выделили, ничего не стоит. Будет трудно обойти валун с корзиной, наполненной листьями, и спустить ее с горы к пункту приема чая.

Надежды на то, что моя земля не так уж плоха, как все всегда намекали, рухнули, но А-ма этого не замечает. Она берет меня за руку и ведет дальше в рощу.

– Посмотри, как камень с этой стороны раскрылся, обнимая это особое место, – нашептывает она. – Видишь, как часть скалы поднимается, чтобы ты при желании могла заночевать тут и не вымокнуть.

Да, с этой стороны она выдолблена, образуя грот, но какое это имеет значение для меня?

А-ма говорит мне, что камфорным деревьям восемьсот лет или больше, а «сестринским деревьям», которые окружают древнее чайное дерево, более тысячи. Мой желудок ухает вниз. Никто в жизни не найдет это место, но кому вообще нужны листья с этих древних великанов? Чайные кусты и обрезанные чайные деревья приносят деньги и обеспечивают едой. Заработок небольшой, но хоть что-то. А эти деревья? И снова вспыхивает слово, которое в последнее время так часто звучит у меня в голове, бьется о внутреннюю поверхность черепа. Бесполезные. Бесполезные. Бесполезные!

– А вот и материнское дерево, – продолжает А-ма. Ее голос звучит тихо, но наполнен большим спектром чувств, чем когда-либо во время церемониальных жертвоприношений. Она кладет ладони на ствол так же нежно, как на живот Дэцзя. – Разве оно не прекрасно?

Вообще-то не очень. Дерево гораздо выше тех, которые А-ма называла «сестринскими», но возраст дает о себе знать, как это бывает с деревенскими старейшинами. Листья блеклые. Кора потрескалась. Сучья согнуты и изрезаны возрастом. А еще появились жуткие наросты, и это не просто пятна или трещины, а паразиты и грибки, которые красят кору и гноятся в изгибах ветвей и у основания ствола. Я уже видела нечто подобное, когда мы блуждали по лесу, но кое-что и для меня в новинку. Ярко-желтые нити проникли внутрь, наслаиваясь поверх других паразитов.

Дерево выглядит так, будто завтра может умереть. Бесполезное…

– Рис должен питать, – говорит А-ма. – Чай – лечить. Всегда помни, что еда – это тоже лекарство, а лекарство – еда. Если ты будешь заботиться о деревьях, деревья будут заботиться о тебе.

– Но А-ба ненавидит это место. Я слышала, как другие называют его несчастливым. Это…

– Ты ничего не понимаешь. – Она хватает меня за руку и рывком затаскивает под навес в форме полумесяца, образованный валуном. – Эта чайная роща принадлежала женщинам моего рода с тех пор, как акха впервые пришли на эту гору тридцать три поколения назад. Сестринские деревья тогда были еще молодыми, но материнское уже было старым. Моя бабушка говорила мне, что оно прожило более ста поколений. И его всегда использовали для приготовления чая…

Сто поколений? Впервые я применяю знания по математике, полученные от учителя Чжана, не на уроке. Значит, дереву уже более трех тысяч лет. Лес существует здесь с тех пор, как его создали боги, но пили ли они чай?

– Видишь, какое оно? – спрашивает А-ма. Она снова выскакивает под дождь и взбирается на дерево, с легкостью переставляя ноги с ветки на ветку, все выше и выше.

– Тут настоящие ступеньки, – говорит она, возвращаясь ко мне. – Давным-давно смотрители дерева подрезали его и подготовили так, чтобы удобно было лазить и собирать чай. Посмотри на любое чайное дерево на нашей горе, увидишь то же самое. Но это дерево самое древнее.

– И самое несчастливое…

– Девочка! – Взгляд А-ма говорит мне о том, что она снова готова нарушить табу и ударить ребенка, то есть меня. – Меня предупредили никогда не приводить мужчину в эту рощу, – продолжает она после долгих раздумий. – Но после моего замужества твой дед – мой свекор – настоял на своем. Он не отставал от меня ни на минуту, дескать, раз я стала его невесткой, земля принадлежит ему. Мне было всего шестнадцать, и я не знала, как твердо ответить «нет». В конце концов я сдалась. Привела его сюда, и он забрался на дерево. Когда он упал…

А-ма ведет меня обратно под дождь и сквозь деревья на противоположную сторону рощи, к самому краю обрыва. Я живу на Наньно всю свою жизнь, но никогда не видела столько пиков одновременно. Даже я понимаю, что это место идеально по фэншуй[7], учитывая сочетание гор, ветра и тумана, тумана и дождя. Все в этом месте – деревья, климат, насекомые и животные – пребывает в естественной гармонии на протяжении веков, а то и тысячелетий.

Ну, если не считать того, что случилось с дедом…

– Он был мертв, когда я добралась до него, – рассказывает А-ма таким тихим голосом, словно не хочет, чтобы деревья подслушали. – Он сломал шею. Мне пришлось тащить его тело обратно в деревню.

Обойдя валун и спустившись с горы? Но как?

– Из-за трагедии твой а-ба и братья воспылали ненавистью ко всем диким чаям. С того дня даже твой а-ба не осмеливается приходить со мной сюда. Мой долг – заботиться об этих деревьях, особенно о материнском дереве. Когда-нибудь это станет и твоим долгом. И ты должна пообещать, что никогда не позволишь мужчине войти в эту рощу.

– Я обещаю, но… А-ма, это дерево больное. Видишь желтые нити? Они душат дерево…

Она смеется.

– Если бы я привела сюда твоих А-ба и братьев, они бы опрыскали дерево ядом, чтобы убить всех паразитов, которые нашли убежище в складках его коры. Они бы соскребали грибки и плесень, а жуков давили бы ногтями, но ведь с древнейших времен крестьяне позволяли чайным деревьям расти естественным путем. Подними голову, Девочка. Видишь, как камфара защищает и прячет материнское дерево от духов? Аромат камфары успокаивает, а еще отпугивает насекомых и вредителей. В других частях леса у основания древних и заброшенных диких чайных деревьев могут расти ядовитые растения, а значит, их листья способны вызвать расстройство желудка и даже смерть. Но видишь ли ты здесь что-нибудь ядовитое? Нет. Я хочу сказать, что мужчины в нашей семье не знают, что это за желтые нити, и не любят и не доверяют им. – В уголках ее глаз собираются морщины. – Я же смотрю на наши деревья по-другому.

Наши деревья. Я до сих пор не знаю, как к этому относиться.

– Эти деревья священны, – просто говорит А-ма. – А желтые нити – самый ценный дар материнского дерева. Я помогла многим людям с помощью листьев и нитей материнского дерева, когда все остальное не сработало. Помнишь, у Лоцзэ был такой нарост в подмышке? От моего чая он исчез, как и не бывало. А Дату? Он багровел, а на висках пульсировали вены. Закон акха гласит, что мужчина не должен бить жену, но мы знаем, всякое случается. После того как церемонии, которые предотвращают подобное, не помогли, нима и рума обратились ко мне за советом. Я дала Дату особый чай. Лицо его стало нормального цвета, а эмоции улеглись.

Всего два примера, а я, в свою очередь, могу вспомнить множество тех, кого А-ма не исцелила, некоторые ужасно страдали, некоторые умерли. Мне всего десять лет, и я с трудом справляюсь с нахлынувшими воспоминаниями. Женщина, которая так исхудала, что от нее ничего не осталось… Парень, который случайно распорол себе ногу и в конце концов скончался от зеленого гноя, разъедавшего рану… Некоторые из моих собственных племянников и племянниц, умерших в младенчестве от лихорадки… Им не помогли ни листья, ни желтые нити, ни что-либо из арсенала А-ма, ничего не помогло…

– А как же Дэцзя? – спрашиваю я. – А как же…

– Тебе нужно перестать думать о человеческих отбросах!

– Не получается.

– Девочка, младенцев было не вылечить. У нас есть традиция. Это наш путь.

– Но Дэцзя и Цытэ тоже понесли наказание…

– Замолчи! – Только через несколько секунд она справляется с разочарованием. Наконец она спрашивает: – Ты помнишь, как Цытэ ела медовые соты?

Конечно, помню. Нам было лет пять. А-ба Цытэ принес в деревню соты из улья, который нашел в лесу. Он дал немного Цытэ и мне в качестве угощения. Буквально минуту назад моя подруга весело тараторила, а тут вдруг начала задыхаться и в панике размахивать руками. Тут же появился рума и начал над ней петь. Потом прибежала А-ма…

– Ты засунула ей что-то в рот…

– Если бы я дожидалась, пока придет нима и войдет в транс…

– Ты спасла Цытэ…

– Спасла? – Она снова звонко рассмеялась. – Духовный жрец произнес соответствующие заклинания, а шаман приносит с собой свою силу, куда бы ни пошел. – Она опускается передо мной на корточки, и теперь ее глаза вровень с моими. – Всегда лучше, чтобы они считали хороший результат делом своих рук…

Я люблю маму и благодарна, что она спасла мою лучшую подругу, но мне все еще тяжело. Я оглядываю рощу и вижу не чудесные снадобья, которые даруют здоровье, а пережитки и суеверия, наносящие вред.

– Итак… – А-ма поднимается… – теперь будешь ходить сюда со мной. Я научу тебя ухаживать за деревьями и изготавливать лекарства.

Я должна чувствовать себя особенной, поскольку вижу, что это материнское дерево и вся эта чайная роща значат для А-ма больше, чем муж, сыновья, дочь или внуки, вместе взятые, но все мои знания словно вырезаны тупым ножом прямо по моей плоти.

– Нам пора, – говорит А-ма. – Запомни, Девочка, мужчинам сюда нельзя. Да и вообще не надо никого приводить.

– Даже Цытэ? – уточняю я.

– Даже Цытэ. Даже невесток и племянниц. Это место предназначено только для женщин нашего рода. Ты, я, моя мать… – Ее голос прерывается. А-ма нежно проводит рукой по бугристому стволу материнского дерева.

На обратном пути мама так же молчалива. По тому, как напряглись ее плечи и как напряженно она молчит, я понимаю, что она в высшей степени разочарована во мне. Я не проявила достаточно радости, благоговения или благодарности, когда мне показали мое наследство. Да как я смела?! А-ма считается самой главной женщиной в нашей деревне, но все мужчины и мальчики главнее ее. Я бы нарушила закон акха, если бы поверила ей, а не кому-то из них, а А-ба говорит, что эта роща проклята, тут полно старых, никому не нужных чайных деревьев, а одно даже послужило причиной смерти его отца. Я не знала причин – может, отец решил наказать меня за то, что А-ма по женской линии принесла проклятую рощу в его семью, или просто ни во что не ставит, потому что я девчонка, – но именно эта роща выделена мне в качестве приданого.

Окончательно смирившись с этим, я ясно вижу свое будущее. Мне придется надеяться на настоящую любовь, чтобы найти себе пару, потому что у меня нет ничего ценного, если не считать неумения вышивать, никчемной рощи древних чайных деревьев и симпатичного личика, которое может оказаться недостаточно красивым, чтобы перевесить мои недостатки. Всю дорогу домой я думаю о том, как изменить судьбу. Мы, акха, созданы для странствий, и сейчас мне очень хочется сбежать. Однако хватает здравого смысла, чтобы понять, что бежать особо некуда. В конце концов, я всего лишь маленькая девочка и вряд ли долго протяну в одиночестве в местных лесах. Учитель Чжан сказал, что мне необязательно оставаться здесь навсегда. Может, образование позволит мне переместиться куда-то еще, хотя бы мысленно.

Приходит день Обезьяны. Я выхожу из дома в темноте. И да, дождь все еще идет. Я добираюсь до школы мокрая с головы до ног, но полна решимости насладиться уроками. Учитель Чжан начинает урок истории, посвященный земледелию. Он все это уже говорил, но сегодня я воспринимаю его слова по-новому. Он начинает с рассказа о том, как на протяжении веков люди в этих горах работали на крупных помещиков, которые передавали рощи чайных деревьев из поколения в поколение, сохраняя и накапливая имущество.

– Крестьяне оставались нищими, – вещает учитель. – Они часто умирали от голода. Жизнь была к ним несправедлива. Но после того как председатель Мао объединил страну в… Ну-ка, в каком году это было?

– В одна тысяча девятьсот сорок девятом! – дружно скандируем мы.

– Вся земля была конфискована и перераспределена в пользу масс.

Я знаю, что это правда, потому что семье А-ба выделили немного земли, однако не в собственность, поскольку вся земля принадлежит правительству, а под его ответственность. Семья А-ма, жившая по другую сторону горы Наньно, тоже получила землю. Они никому не рассказывали о потаенной роще. Если бы кто-то узнал об этом, их бы приравняли к помещикам. К счастью, роща, как я теперь знаю, настолько труднодоступна, что ее не сумели обнаружить ни землемеры, ни другие крестьяне. Ее не было ни на одной карте, поэтому ее не конфисковали помещики, не перераспределил председатель Мао, не отнял он же во время «Большого скачка»[8], и она не подверглась тому, о чем сейчас рассказывает учитель Чжан.

– Девять лет назад в рамках общенациональной программы по возвращению собственности первоначальным владельцам местным потомкам помещиков разрешили обрабатывать свои исконные земли. Но у них, как и у всех китайцев, по-прежнему нет прав на владение землей. Как и у людей вроде вас.

Наконец он переходит к самой важной части урока: к политике «Тридцать лет без перемен», в рамках которой этническим меньшинствам в горах Юньнани уделялось особое внимание. Я наклоняюсь вперед и стараюсь понять. Эта политика затрагивает каждого из нас, но сколько бы раз я ни слушала, я все равно в замешательстве. Однажды учитель Чжан сказал, что так и задумано: «Все специально очень запутанно».

– Шесть лет назад в рамках новой кампании землю опять разделили, – начинает он. – Каждый человек – от младенца до девяностолетнего старика – получил свой участок. Предполагалось, что разделение будет справедливым: каждая семья получит землю на солнце и в тени, часть на крутых склонах и часть на тех, за которыми легко ухаживать, часть на каменистых участках и часть на участках с почвой, богатой питательными веществами, часть с чайными деревьями и часть с рисовыми полями на террасах. – Его губы растягиваются в улыбке, напоминающей увядшую лозу, отрезанную от материнского растения. – Возникли ли какие-то проблемы в проведении этой кампании?

Дураков нет. Все молчат. Ни один ребенок, родившийся с тех пор, как была оглашена эта политика, не получил ни клочка. Когда умирает кто-то из стариков, земля либо остается в семье, либо возвращается в деревню. Женщина, когда выходит замуж, часто теряет свою землю, передавая ее отцу или брату, но с переездом в деревню мужа новой земли не обретает.

– Думайте, дети, думайте. Какие последствия эта политика имела для ваших семей?

Никто не поднимает руку. Учитель Чжан начинает обращаться к разным мальчикам и девочкам. Их истории примерно одинаковы. После того как семья получила земельный надел – причем в семье могло быть и два человека, и тридцать, – а-ба брал на себя ответственность и решал, кому достанется выжженная солнцем земля, кому каменистый склон и так далее. Мой А-ба оставил лучшие наделы себе. Он вырубил и сжег свои чайные деревья, чтобы разводить уток, свиней и кур. Утки сдохли, на свиней не хватило средств, а кур мы использовали для церемоний быстрее, чем те успевали нестись. Затем он попытался выращивать сельхозкультуры. Сезон муссонов гарантирует, что рис уродится хорошим, и мы бы голодали, если бы не он, но в остальном… У А-ба нет таланта выращивать овощи.

Как второму по значимости мужчине в семье, Старшему брату досталась вторая по ценности земля. Как и А-ба, он сжег чайные деревья и вместо них посадил чайные кусты на террасах. Второй брат получил третью по ценности землю. Он срубил верхушки у своих деревьев, чтобы выросли новые, более короткие ветви – так листья было легче собирать. Предполагалось, что и прибыль станет больше. Однако пока что надежды не оправдались, потому что эти растения подвержены болезням и паразитам и требуют большого количества удобрений и пестицидов. Третий брат получил землю сразу за нашим домом недалеко от деревни. Он является владельцем множества чайных деревьев, возраст которых от двух до четырехсот лет. Поскольку пункт приема чая отказывается покупать эти листья, Третий брат пока ничего не делает со своими плантациями.

– Слишком много мороки, – говорит он. – Этот чай нам ничего не стоит, поэтому мы его и пьем.

А-ба выделил мне тайную плантацию А-ма с бесполезной рощицей древних чайных деревьев. Мне тогда было четыре года. Но и будь я старше, как сейчас, смогла бы я как-то повлиять на результат? Увы, ведь я всего лишь девочка. Мне исполнится тридцать четыре, когда кампания закончится. Никто не знает, что произойдет тогда. Но в одном можно быть уверенным…

– Все всегда меняется, – говорит учитель Чжан. – Сейчас мы вступили в новую эру. Руководитель страны Дэн Сяопин подарил нам лозунг, которому нужно следовать: «Быть богатым – это почетно».

Учитель Чжан, как это порой случается в последние минуты перед обеденным перерывом, указывает на помятые плакаты с видами Пекина, прикрепленные к бамбуковым стенам.

– Если будете хорошо учиться, то, возможно, когда-нибудь посетите нашу столицу.

Рука учителя опускается, когда он смотрит на изображения: тысячи людей едут на велосипедах, все в одинаковой одежде. Он, похоже, скучает по дому, но лично я бы умерла, доведись мне жить в таком месте. Он вздыхает, несколько раз моргает, а затем спрашивает грустным голосом:

– У кого-нибудь есть вопросы?

В ответ звучат только просьбы.

– Расскажите нам о телефонах.

– Расскажите еще раз о телевизорах.

– И кино! Расскажите нам о кино!

Легкая улыбка приподнимает уголки рта учителя.

– Мне придется использовать иероглифы из путунхуа, – говорит он, поворачиваясь к доске. – Самый важный иероглиф, который нужно выучить, – это «дянь». Кто мне скажет, что он означает?

– Молния! – хором отвечает весь класс.

– А еще это электричество!

– Электричество, – повторяем мы все вместе, стараясь как можно точнее воспроизвести произношение.

– Если я добавлю иероглиф…

– Слова! – практически кричим мы, когда он пишет иероглиф после «дянь».

– То получится…

– Телефон!

– А если допишу иероглиф «зрение», то получится…

– Телевизор!

– А если допишу иероглиф «тень», то…

– Кино! Электрическая тень!

У нас нет электричества, как нет телефонов, телевизоров и кино. До сегодняшнего дня я даже не верила в их существование. Мы о них только слышали, и это гораздо интереснее, чем решать задачи по математике или называть соседние страны, которые никто из нас никогда не видел, не увидит и даже не в силах себе представить. Однако сегодня я поняла, насколько коварен учитель Чжан. Он обставил все так, что мы молили научить нас путунхуа. Пожалуй, он хитрый, наверное, поэтому его и сослали сюда и теперь не пускают обратно. Я надеюсь, что и не пустят, потому что очень не хочу, чтобы он уезжал. Он мне нужен.

Я выбегаю на улицу вместе с другими детьми, но слежу за тем, как учитель Чжан выходит из класса с банкой, наполненной горячей водой. Как только он устраивается на бамбуковом помосте, чтобы пообедать, я подхожу к нему, достаю из кармана и протягиваю щепотку чая, приготовленного из листьев низшего сорта.

– Помогите мне, учитель Чжан. Помогите мне!

Естественно, А-ба и мои братья не хотят, чтобы я получала образование.

– Какому мужу нужна жена, которая считает себя умнее его? – спросил А-ба у учителя Чжана, когда тот высказал эту идею. А-ма смотрела так, будто его осыпали чумные язвы.

– А-ба, я буду учиться обязанностям жены и матери, – покорно бормочу я. – Я и дальше буду хорошей дочерью, буду помогать собирать чай. Буду выполнять все свои обязанности без исключений. А если забуду что-то сделать по дому, пусть даже на секунду, пока ласточка моргает, обещаю, что навсегда уберу книгу.

– Нет.

Спустя некоторое время учитель Чжан в обход А-ба приглашает старосту, рума и нима к нам в дом, чтобы посоветоваться.

– Единственное образование, которое нужно девочке, – то, чему научит ее мать, – говорит староста. – Придет время, и нам понадобится новая повитуха.

– Я научусь и этому, – клятвенно обещаю я. Просто не вижу иного пути, чтобы воплотить свой план. При этом я не хочу встречаться взглядом с А-ма, вдруг она разглядит правду, таящуюся в моем сердце: я никогда не смогу стать повитухой.

Староста, рума и нима смотрят на А-ба в ожидании его реакции.

– Я уже сказал «нет», – роняет он.

Все, кажется, готовы принять решение отца, но тут учитель Чжан начинает грубо расковыривать рану неполноценности, от которой мы все страдаем.

– Я прожил среди вас много лет, – говорит он, – и могу сказать вам следующее. Ваш народ не заботит образование. Ваши дети скорее будут заниматься собирательством, охотиться и спать, чем учиться. Вы хвастаетесь тем, что у акха острый ум, но на самом деле ваш ум закостенел, вы не открываетесь новому и ко всему относитесь с подозрением. В этом этнические меньшинства похожи друг на друга.

Смутившись, староста решает, что идея учителя Чжана не так уж плоха:

– Она прославит нашу деревню и вдохновит других детей.

Но остальные выражают молчаливый протест.

– Для вас эта скромная девочка – лишний рот, пока она не выйдет замуж, – настаивает учитель Чжан. – Но если вы позволите ей продолжить учебу, когда-нибудь она поможет вам. – Он прикидывает, где бы я могла пригодиться. – А что, если правительство решит, что вам нужны деревенские кадры, как это происходило во времена «Большого скачка» и «культурной революции»? Это были мрачные времена, не так ли? Разве вы не предпочли бы, чтобы от вашего имени говорил кто-то из вашей деревни?!

Нима выходит из транса.

– Пусть она переходит на следующую ступень, а потом и на третью, если сумеет пройти. Она будет свободно говорить на путунхуа и сможет общаться с представителями ханьского большинства.

– И, если сверху решат, что за нами должен присматривать ганьбу[9] родом из деревни, мы выдвинем кандидатуру, – добавляет рума, также соглашаясь с учителем Чжаном.

Солнце и Луна! Значит, мне придется взять на себя всю вину и принять все тяготы, если жители нашей деревни не подчинятся приказам правительства? Или нима и рума согласились с этим планом, потому что мной, девочкой, легко манипулировать и управлять? Даже А-ба видел, что они скорее пекутся о собственном благополучии, чем о моем. Он снова ответил «нет», и это было необычно, учитывая, что староста, рума и нима пришли к согласию. Однако в конце концов их интересы оказались важнее правил для девочек, и против А-ба объединилось слишком много сил. Мы с учителем Чжаном победили.

Следующие два года я очень много работаю: выполняю домашние обязанности, собираю чай, везде хожу с А-ма и учусь у нее, посещаю школу и занимаюсь с учителем Чжаном, чтобы подтянуть знания по математике. Затем я успешно сдаю экзамен по переводу в школу второго уровня. Староста, рума и нима собирают всю деревню, чтобы сообщить эту новость и подарить А-ба кисет с табаком и так отметить, какой он дальновидный отец. Учитель Чжан дарит мне экземпляр одной из книг Лу Синя: «Чтобы ты знала нашего величайшего писателя».

Спустя несколько месяцев, когда начинается новый учебный год, я единственная из одноклассников перехожу в школу второй ступени. Мне очень страшно. Мне двенадцать лет, я еще совсем маленькая. Войдя в школьный двор, я слышу множество разных языков – дай, и, лаху, хани, наси, путунхуа. И не улавливаю ни одного слова на языке акха. Потом всех зовут в класс и рассаживают по местам – ничего подобного я еще не испытывала. Мое – в дальнем углу, там я обнаруживаю еще одного акха. И сразу же узнаю его – это Саньпа, похититель лепешек.

Часть II

Зов прекрасных цветов

(1994–1996)

Слепой котенок

Каждый год в месяц, который акха называют Чор Лау Бар Лар, ханьцы «восьмым лунным месяцем», а остальной мир сентябрем, мы проводим Праздник качелей. Отмечают его четыре дня и всегда начинают в день Быка, то есть проходит ровно девять полных циклов (читай: сто восемь дней) с того момента, как рума говорит жителям деревни, что пора сажать рис. Но у этих торжеств есть и еще одна цель помимо ритуальной – юноши и девушки, достигшие брачного возраста, получают шанс познакомиться.

По этой причине некоторые называют Праздник качелей женским Новым годом, ведь он может стать для нас началом новой жизни. В этом году мне исполнилось шестнадцать лет, и теперь женщины моей семьи собрались, чтобы помочь мне впервые надеть взрослый головной убор.

– Когда тебе исполнилось двенадцать, ты сменила детскую шапочку на простой платок, – начинает А-ма. – Через два года пришла пора повязать на талию пояс из бисера, он свисал, не позволяя юбке взлетать.

Она машет рукой Третьей невестке, которая протягивает мне головной убор. Он украшен куриными перьями, оторочкой из обезьяньего меха, разноцветными шерстяными помпонами, а также серебряными монетами, шариками и подвесками, которые А-ма и другие дарили мне на протяжении многих лет.

– Усилия, которые ты вложила в создание своего головного убора, покажут твоему будущему избраннику и его семье твою скрупулезность, готовность к тяжелой работе и знание истории миграции акха – через вышитые символы, – вещает Третья невестка, гордясь своими наставлениями. – А еще продемонстрирует твою восприимчивость к прекрасному, которую ты передашь своей дочери, если она у тебя появится.

Она передает головной убор А-ма, и та аккуратно закрепляет его на моих волосах. Пока пятикилограммовый головной убор лежал на коленях, он казался гораздо легче, чем на голове, и шея слегка сгибается.

– Теперь ты получила дар женственности, – говорит А-ма.

Невестки улыбаются, а племянницы завистливо посматривают на меня. В зеркале я вижу худенькую, но симпатичную девушку. У меня большие глаза, цветом и формой напоминающие листья. Нос у меня изящный, не такой, как у ханек. Мои щеки зарумянились от солнца и горного воздуха. Я определенно готова к браку. Как бы мне хотелось сейчас же рвануть на улицу и посмотреть, пришел ли мальчик, в которого я втайне влюблена, но церемония еще не закончилась.

– Как ты и обещала, ты выполняешь все свои обязанности, – продолжает А-ма. – Каждое утро молотишь рис под домом. Таскаешь воду. В сезон сбора чая трудишься так же усердно, как и твои братья…

Она умолкает. Специально, чтобы я вспомнила все то время, которое мы провели в доставшейся мне по наследству бесполезной роще, ухаживая за материнским и сестринским деревьями. Но я думаю о том, как выполняла учебные задания, порой прибегая к помощи учителя Чжана, как научилась никогда не говорить с родными о том, чему меня научили в школе. Я совершила эту ошибку в самом начале, когда рассказал А-ма и А-ба, что лунное затмение происходит не из-за того, что дух собаки проглатывает луну, и что Бирма теперь называется Мьянмой.

– Теперь ты умеешь готовить снадобья, – говорит Старшая невестка. – Ты дала моей дочери чайные листья, она прикладывала их к прыщам, чтобы те быстрее исчезли.

– А мне ты дала чайные листья, чтобы уменьшить круги под глазами, – подхватывает Вторая невестка. – А еще мужу помог дикий табак, который ты велела жевать от зубной боли, и теперь он использует липкий осадок, оставшийся в его трубке, чтобы убивать по твоему совету пиявок.

– Ты умеешь рассчитывать дозы опиума умирающим! – восхищается Третья невестка. – И даже научилась извлекать содержимое желудка дикобраза, чтобы сварить снадобье и помочь тем, кто страдает от неукротимой рвоты.

А-ма поднимает руку, заставляя их замолчать.

– Самое главное – ты научилась принимать роды!

Это правда. Когда молодая мать в деревне Бамбуковый Лес произвела на свет мертворожденное дитя, я проследила, чтобы его погребли в лесу. На следующий год все повторилось. Считается, что это вернулся первый ребенок. Я велела отцу бросить трупик в реку, чтобы положить конец этим возвращениям. На следующий год у той пары родился здоровенький мальчик. В других деревнях я трижды становилась свидетельницей того, как человеческие отбросы появлялись на свет и покидали этот мир. У одного голова была в два раза больше, чем нужно, второй родился слишком маленьким, третий же имел особые черты лица, которые, по словам А-ма, говорили, что он вырастет идиотом.

– Тут уж не ошибешься, – поясняла она.

И, как ни жаль, уже после того, как Цыдо и Дэцзя стали родителями человеческих отбросов, мы стали свидетелями очень важных изменений. Теперь-то я понимаю, что просто живу в настолько отдаленном регионе, что тут не слышали о политике ограничения рождаемости почти пятнадцать лет. Когда центр планирования семьи открылся при пункте сбора чая, работал он исключительно с ханьцами, поскольку политика ограничения рождаемости в стране не касалась национальных меньшинств. Если ханька беременела во второй раз, ее насильно отправляли на аборт или заставляли платить штраф. Если ситуация повторялась, ее стерилизовали. Но разговор о навыках повитухи затеян не только чтобы похвалить меня. Так начинаются предупреждения любой девушке, которой ее а-ма впервые надевает взрослый головной убор.

– Сейчас во всей стране младенцы стали цениться, как никогда раньше, и мы, акха, должны рожать детей, – говорит А-ма, – даже близнецов, если пожелаем. Наши рума и нима признали этот факт даже с толикой мужского самодовольства, ведь мы хоть в чем-то лучше ханьцев, этнического большинства.

Когда а-ма добавляет «жаль, что эти изменения не коснулись нас раньше», я знаю, что она говорит о том ужасном моменте, когда в нашей деревне родились близнецы. Затем она прибавляет, словно утешая меня:

– К счастью, наши старейшины быстро согласились на эти перемены. Другие деревни… Что ж, это тяжело – отказаться от чего-то, во что ты верил на протяжении поколений. – Она делает паузу, чтобы я переварила сказанное, а потом продолжает: – Но как бы то ни было, мы, как и ханьцы, не одобряем, когда ребенка рожает незамужняя женщина. Родить без мужа – табу.

Эта наша традиция по сути бессмысленна. Юношей и девушек поощряют вступать в отношения до брака, а беременеть запрещено! Неважно. Я достаточно умна, чтобы со мной такого не произошло. Я читала романы, изучала историю, математику и естественные науки. Все это научило меня тому, как важно независимо мыслить, беречь собственное тело и думать о будущем.

– Ты теперь женщина, – объявляет А-ма, и невестки кивают, подтверждая торжественность момента.

И тут с улицы меня зовет Цытэ.

– Можно мне пойти? – спрашиваю я у А-ма.

Церемония резко закончилась, но что еще она мне может сказать? Когда я выскальзываю за дверь, А-ма кричит мне вслед:

– Это важный день для вас обеих!

Цытэ ждет меня у подножия лестницы. Мне бы хотелось сказать подруге, какая она красивая в ее головном уборе и праздничном одеянии, но мы, акха, никогда не говорим «красивый» применительно к другому человеку.

– Все мальчишки захотят увести тебя в Цветочную комнату, как только тебя увидят! – говорю я вместо приветствия.

– В Цветочную комнату? Я там уже была! – она хихикает. – Я бы предпочла пойти в лес «за любовью». Вопрос остается открытым – когда ты собираешься в Цветочную комнату?

Я краснею. Сама идея встретиться с мальчиком один на один без присмотра родителей…

– Разумеется, – продолжает подруга как ни в чем не бывало, понимая, какой эффект возымеют на меня ее слова. – Если он придет, ты можешь смело вести его прямо в лес. Тут нет ничего такого, ты же знаешь. Хватит вести себя будто слепой котенок. Давай уже взрослей. А не то никогда не выйдешь замуж.

Некоторые парни и девушки – в том числе и моя подруга – ходят в лес «за любовью» с двенадцати. Но только не я. В свободное время я занята домашними делами и учебой. За эти годы меня постепенно пересаживали в школе все ближе и ближе, пока я не оказалась в первом ряду. Саньпа тоже продвинулся, и теперь он в середине класса. Еще через два года мы примем участие в гаокао, едином национальном экзамене, проверим, сможем ли мы поступить в университет. Если провалимся, второго шанса не будет. А вот если сдадим успешно, станем первыми представителями нашего горного племени, кто получил высшее образование. Потом мы поженимся, заведем столько детей, сколько захотим, и станем активными участниками всех перемен, если они вообще ждут нашу префектуру…

Я точно не знаю, когда влюбилась в Саньпа. Неделю назад, когда он шутил, что ждет не дождется, когда же увидит меня во взрослом головном уборе? Или год назад, когда я по нескольку часов помогала ему с домашкой по алгебре? А может, шесть лет назад, когда он дал мне откусить от украденной лепешки? Последние годы мы, единственные акха в классе, проводили очень много времени вместе. Вместе изучали историю других стран, помимо тех, что примыкают к нашим границам, но по мировоззрению все еще похожи на Китай: Россия, Северная Корея и Куба. Вместе с трудом продирались через дебри текста великого классического романа «Сон в красном тереме» и повести «Рикша», а еще знакомились с романами, написанными нашими русскими друзьями – Толстым и Достоевским. Мы говорили и говорили, долгие часы проводя вместе, пока шли в школу, а потом из школы. Ему всегда были интересны мои рассказы, а мне нравилось слушать про их охотничьи вылазки с а-ба и другими мужчинами его деревни. Я помогала Саньпа писать сочинения, а он всегда проявлял заботу, принося что-то из джунглей, то красивый цветок, то ожерелье из лозы, то яйцо из гнезда дикой птицы.

– Если Саньпа позовет меня в Цветочную комнату или в лес, я пойду, – признаюсь я Цытэ шепотом.

Ее смех слышен, наверное, и в соседней деревне.

Хотя мы с ней и не проводим столько времени вместе, как это было в начальной школе, все равно близки настолько, насколько вообще могут быть близки девочки.

– Если тебе не понравится с ним, сходи «за любовью» с каким-нибудь другим парнем из тех, что придут на праздник, – говорит Цытэ, когда ей удается перевести дух. – С любым, если только он не из твоего клана.

– Ну, для меня сходить «за любовью» с Саньпа не то же самое, что для тебя и…

– Парни испытывают девушек. И наоборот, – перебивает меня Цытэ. – Если им нравится быть вместе, то парень берет девушку замуж. Если девушка беременеет по ошибке, то либо они женятся, либо девушка бежит к твоей а-ма за особым отваром. Но если никому из них не понравилось, зачем проводить остаток жизни вместе? У всех есть право поискать кого-то еще.

– Я не собираюсь пробовать все тыквы на рынке. Я хочу только Саньпа. Пока мы вместе не состаримся. Пока не умрем. И на том свете тоже хочу быть только с ним.

Мое признание вызывает у подруги новый приступ хохота.

Мы вместе поднимаемся по тропинке к небольшой лужайке, откуда открывается вид на деревню. Мужчины уже установили старые качели, а другие следят за ямой, где готовится бык, принесенный в жертву. Я ищу Саньпа в толпе, но здесь слишком многолюдно… Женщины выменивают метлы, вышивку и сушеные грибы на серебряные бусины и прочие подвески на свои головные уборы. Мужчины же меняют выделанные шкуры на железо, с которым потом пойдут к деревенскому кузнецу, который выкует им лезвия для мачете или топоры. Мы с Цытэ единственные девушки в нашей деревне, которые впервые надели взрослый головной убор, и парни рассматривают нас с головы до ног, словно коз на рынке.

Цытэ тянет меня за рукав.

– Когда придет время, пусть он сначала пробьет себе путь. Будет больно, но не настолько. Скорее всего, он уже ходил «за любовью». Он знает, что делать.

Я не успеваю спросить ее, что она имеет в виду, как раздаются радостные крики, и из леса появляется толпа молодых людей с четырьмя тонкими стволами деревьев, очищенными от коры.

Один из них несет через руку петли из волшебной лозы.

Саньпа! Я привыкла видеть его в школе в простых штанах и рубахе, но сегодня он разоделся, как и положено парню, на весь свет заявляющему, из какой он хорошей семьи. Его мать много раз замачивала одежду сына в красителе индиго, чтобы получился глубокий цвет. Даже издалека я вижу, что его куртка многослойная. Мать и сестры Саньпа расшили его пояс пятью кругами замысловатых узоров.

Вместо головной повязки на нем шапка, украшенная каплями серебра, выплавленными в форме листьев аканта.

– Только глянь на него! – нарочито громко ахает Цытэ. – Он определенно пришел сюда в поисках жены. Явился за тобой! А иначе зачем тащиться в такую даль! Зачем присоединяться к парням из нашей деревни и идти в лес за лозой и деревьями. Несколько часов по горным перевалам, а он все равно выглядит…

– Таким мужественным и красивым, – заканчиваю я за нее.

– Красивым? – Цытэ прикрывает рот рукой и хихикает.

Саньпа замечает меня. Он не притворяется равнодушным. Губы его растягиваются в широкой улыбке, и Саньпа начинает пробираться в нашу сторону. Подруга прикрывает рот, но я чувствую ее радостное возбуждение. Он останавливается в метре от нас, и его глаза сияют, словно черные камни, омытые дождем.

– У вас симпатичная деревня, – говорит Саньпа, – но я жду, что в один прекрасный день ты придешь в мою. Она больше, и мы на гребне горы, а не внизу.

Его слова яснее ясного. Саньпа сообщает, что он хорошая партия, потому что его деревня лучше моей, более зажиточная и ее легче оборонять. Я становлюсь красной, как сок шелковицы, дико стесняюсь этого, и лицо горит огнем. К счастью, в этот момент появляется рума, чтобы совершить обряд очищения.

Качели не запустят до следующего дня, так что эта церемония будет короткой. Рума начинает ритуальные песнопения, и мы не совсем понимаем, что за слова вырываются из его рта. Наша культура зиждется на многовековом фундаменте, заложенном предками, что жили на этой земле до нас. То, как они разговаривали, известно только жрецу. Но когда он заканчивает, я уже готова нормально вести разговор.

– Показать тебе деревню? – спрашиваю я.

Это так естественно – идти бок о бок с Саньпа, показывать, кто где живет, рассказывать истории про соседей. Он внимательно слушает и задает вопросы, которые мы за годы знакомства никогда не обсуждали.

– Сколько у тебя братьев? А сестер? А сколько двоюродных братьев и сестер живут в главном доме?

Я задаю те же вопросы, а заодно спрашиваю, сколько у его семьи домов для молодоженов, на что он отвечает, что он единственный сын, а три его сестры уже вышли замуж.

Значит, его а-ма и а-ба обрадуются невестке, с радостью построят дом для молодоженов и станут ждать, когда раздадутся крики внуков и внучек.

– Я навещу сестер по дороге домой, – продолжает он, пока я увлеклась своими фантазиями.

– Ты же не уйдешь прямо сегодня? – заикаясь спрашиваю я.

– Если хочешь, я мог бы остаться до конца праздника.

– Я бы очень этого хотела. – Краска снова заливает мое лицо.

Мы обошли по кругу деревню и возвращаемся на лужайку, где все собрались на праздничную трапезу. Саньпа садится с другими холостыми парнями, я сажусь с семьей. Но мы постоянно встречаемся взглядами. Этот молчаливый диалог звучит так явственно, словно кроме нас тут никого и нет.

После ужина раздается музыка, начинаются песни и танцы. Кто-то сует Саньпа в руки барабан, и он вместе с остальными мужчинами отплясывает в отблесках костра. С каждым ударом барабана он приподнимается и опускается. Теперь я чувствую тепло не от костра и не от своих полыхающих щек, а откуда-то ниже талии. Впервые мое тело понимает, почему парни и девушки хотят сбежать в лес «за любовью».

На следующее утро все снова собираются на лужайке, где под присмотром рума мужчины устанавливают четыре столба для новых качелей и наклоняют их, пока концы не соединятся в верхней точке. Невысокий парень забирается на один из столбов и скрепляет эти концы вместе. Затем он привязывает длинную лозу, чтобы ее петля свисала вниз в центр получившейся пирамиды. И наконец, рума делает подношения, умиротворяя духов земли и защищая нас от любых несчастных случаев.

– Я а-ма и а-ба деревни Родниковая Вода, – нараспев произносит он. – Как мать-наседка, я защищаю тех, кто находится под моим крылом. Как отец – водяной буйвол, я защищаю их своими рогами…

Он берет лозу, поднимается на холм и ставит левую ногу в петлю. Затем под одобрительные возгласы взлетает в воздух над уступом, с которого открывается вид на деревню. Затем все мужчины – от стариков до мальчишек – следуют его примеру. Теперь наступает черед девушек. Из соображений скромности через петлю продевается доска, на которую мы садимся. Когда приходит моя очередь, Цытэ и Третья невестка подталкивают меня, и я лечу вниз между столбами, затем вверх и взмываю в небо. Ветер треплет мой головной убор. Колокольчики и другие серебряные украшения звенят. Перья трепещут. Серебро на нагруднике ловит солнечные лучи. Я – парящая птица для Саньпа, и я не перестаю смеяться, проносясь над его головой. Он в ответ тоже смеется.

Позже – после очередного праздничного ужина – я веду Саньпа в Цветочную комнату. Там уже собрались парами парни и девушки. Нам негде уединиться, но это и не важно. Наши родители не видят, поэтому мы можем делать все, что захотим. Когда Саньпа заключает меня в объятия, мы, кажется, знаем, что дальше. Его губы нежно касаются моих. Со стоном, который я слышала только в хижине молодоженов, он тыкается в мою шею и целует меня снова и снова. Я едва держусь на ногах.

На следующее утро, когда мы с А-ма молотим зерно под домом, она спрашивает:

– С кем ты была прошлой ночью? С Лоуба?

А-ма и А-ба всегда нравился Лоуба, который живет в деревне Бамбуковый Лес. Мы ходили в одну начальную школу, и родители надеялись, что я выйду за него замуж. Он носит очки в толстой черной оправе, которые делают его похожим на сову, вот только уступает сове по интеллекту, и мне ни разу не приходило в голову посетить с ним Цветочную комнату.

Я наклоняюсь ближе к жернову, надеясь, что мать сменит тему, но ей положено быть любопытной.

– Это был тот незнакомый парень, который пялился на тебя? – не отстает она.

– Э-э-э… наверное… – уклончиво отвечаю я, хотя прекрасно знаю, что она говорит про Саньпа.

– Не тот ли это парень, что тогда украл лепешку?

А-ма не ругает меня за то, что я отвела Саньпа в Цветочную комнату, а сразу переходит к сути проблемы.

– Он родился в день Тигра. Ты в день Свиньи. Этого не изменить. Мы с а-ба никогда не согласимся на ваш брак.

– Но я люблю Саньпа!

– Любишь Саньпа? – Из ее уст его имя звучит как горькая трава. – Ты поступаешь безответственно и искушаешь судьбу.

Но я не собираюсь сдаваться. Ну уж нет.

– Он будет хорошим мужем. Его семья зажиточнее нашей. Мы оба образованны…

– Все это не имеет значения, и ты это знаешь! Ему тут делать нечего! – решительно заявляет она. – Тебе придется найти другого парня!

Спустя несколько часов – после катания на качелях и очередного пиршества – я соглашаюсь пойти с Саньпа в лес. Мир полон жизни, запахов и звуков. Нас встречают благоухание цветов, ароматы земли и диких животных, неумолчное кваканье лягушек, брачный вой зверей и крики птиц, которые смотрят на нас задумчивыми глазами. Воздух обволакивает нашу кожу теплым дыханием. Мы идем, пока не находим лужайку, устланную листьями и сосновыми иголками, размягченными сменой времен года. Мы сидим бок о бок, глядя на горную цепь, которая тянется вдаль, окутанная туманом, влажностью и расстоянием, и растворяется в конце концов в серо-голубом небе.

– Ты уверена, что хочешь это сделать? – спрашивает он.

– Да!

Мы поворачиваемся друг к другу. Он целует меня, медленно опуская на землю. Возится с моей одеждой. Мозоли на руках говорят о том, что Саньпа много работает во благо своей семьи. Он сжимает мой сосок, и с моих губ срывается звук, который не похож на звуки языка акха. Я не пробовала ничего такого с другими, но мне хочется прикоснуться к его коже под рубашкой. Его грудь гладкая. Мышцы под ладонями кажутся упругими. Он задирает мне юбку и прикасается к той сокровенной части, которая стала скользкой и влажной, но стонет только он. Саньпа заглядывает мне в глаза. Я вижу его душу насквозь. Что бы ни было у него между ног, оно должно найти то, что между ног у меня.

Может, я и не делала этого раньше, но зато видела, как петухи покрывают куриц. А еще видела, как спариваются свиньи, собаки и кошки. Саньпа помогает мне перевернуться, пока я не оказываюсь на четвереньках. Что-то горячее и твердое упирается мне в зад. Я выгибаю спину, чувствуя его пальцы. И оцениваю по достоинству Цытэ, потому что Саньпа делает все именно так, как нужно.

– Саньпа…

Его имя словно океан в моем рту, уносящий меня в место, о существовании которого я даже не подозревала. Его руки ложатся на мои бедра.

Затем эта горячая штука находит вход в мое тело и начинает проникать внутрь. Я двигаюсь навстречу, и тут… А-а-а-а! Меня пронзает дикая боль, словно удар кочергой. Я падаю на локти. Мы оба замираем. Саньпа наклоняется ко мне, прижимаясь ртом к моему уху.

– Мне продолжать?

Я делаю вдох и киваю. Медленно, медленно он двигается вперед и назад. Ошеломляющая боль прошла, но я не чувствую ничего близкого к тому острому наслаждению, что ощущала раньше. А вот Саньпа чувствует и движется быстрее, именно так, как я видела у всех самцов животных. Когда все заканчивается, он падает на спину рядом со мной, пряча ту горячую штуку под одежду, прежде чем я успеваю ее разглядеть.

– В следующий раз будет лучше. Обещаю.

Он целует меня и поправляет на мне юбку.

– Ты останешься со мной на ночь?

Когда я киваю, он обнимает меня и притягивает к своей груди. Я закрываю глаза и слушаю стук его сердца.

– Я тоже была незамужней девушкой… когда-то, – комментирует А-ма, когда я прихожу домой на следующее утро. – Просто помни, что сегодня день ритуального воздержания для всей деревни. Это значит…

– Я знаю, что это значит, – отвечаю я, а сама думаю, что мои раны смогут подзатянуться.

– Ты должна была вырасти другой с учетом обучения в школе и всех твоих планов.

– Все в силе.

А-ма мне не верит.

– Ты ничем не отличаешься от любой другой девушки на этой горе. Поглупела от любви. – Она вздыхает и возвращается к размалыванию зерна.

Да, сегодня день церемониального воздержания – требование не распускать руки приобрело для меня новый смысл, – но мы с Саньпа все равно отправляемся в лес. «Просто поговорить», как назвал это он. Мы возвращаемся на то место, где все случилось. Мы садимся, и он рассказывает мне, как влюбился в меня с той самой встречи в пункте приема сбора чая. Я и так уже самая счастливая девушка на земле, и тут он достает из кармана павлинье перо.

– Для твоего головного убора.

– Откуда оно у тебя? – ахаю я.

– Тебе достаточно знать, что я нашел что-то, что может принести тебе радость!

Наше будущее совершенно прозрачно. Теперь, когда он сделал мне подарок, осталось только, чтобы его родители послали сватов просить а-ма и а-ба выдать меня замуж в их деревню. Мы окончим школу… Поступим в университет… Будем жить при рыночной экономике…

На следующей неделе я с удивлением обнаруживаю учителя Чжана во дворе школы во время обеда. Слухи распространяются быстро, и я подозреваю, что он пришел поздравить меня. Я ошибаюсь.

– Ты уверена, что брак с этим парнем – то, что тебе действительно нужно? – спрашивает он. – Ты так усердно училась!

Я стараюсь быть вежливой.

– Это благодаря вам, лучшему из учителей.

– А как же гаокао?

– Мы с Саньпа будем сдавать его вместе.

Учитель Чжан печально качает головой.

– Ты же знаешь, его никогда не допустят до экзамена, и даже если каким-то чудом это случится, успеха ему не видать, а у тебя есть будущее. Ты можешь стать первой на этой горе, кто поступит в Пединститут национальных меньшинств или даже в Юньнаньский университет.

– Вы ошибаетесь насчет Саньпа!

– Если ты выйдешь за него замуж, то окажешься под гнетом традиций, – настаивает он. – Ваши семьи захотят, чтобы ты сидела дома, рожала детей и лечила односельчан, как твоя мать.

Он рисует ужасную перспективу, но Саньпа не допустит ничего подобного.

– Пообещай, что не бросишь учебу!

– Не брошу! Я сдам экзамен, даже если Саньпа не допустят.

Учитель Чжан трижды резко кивает, затем передергивает плечами и удаляется, поскольку пора вести урок для начальных классов.

Я оглядываю двор в поисках Саньпа и вижу, что он сидит на стене, свесив ноги, рядом с другими парнями. Он наблюдал за моим спором с учителем Чжаном, но явно не собирается пересечь двор и расспросить подробнее.

Я по-прежнему люблю свою семью и послушно выполняю домашние обязанности. И дорожу Цытэ, но о мечтах про наше будущее с Саньпа помалкиваю. Подруга, вероятно чувствуя, что мы внезапно отдалились, под благовидным предлогом уводит меня из деревни: «Мы идем собирать дрова. Скоро вернемся».

Она хочет, чтобы я могла открыть душу без опасений, что кто-то подслушает. Я понимаю ее желание, ведь мы всегда делились всем. Цытэ хочет подробностей, а я ловлю себя на том, что скрываю их, приберегаю эмоции, уклоняюсь от вопросов, только интересуюсь, не поступало ли ее отцу предложений после праздника.

Ее семья снова стала самой богатой на горе, оправившись от неудач, вызванных жертвоприношениями, необходимыми, чтобы очиститься после появления на свет человеческих отбросов. Цытэ выйдет замуж с большим приданым. Она рассказывает мне о разных парнях, но я все равно помалкиваю. Должно быть, подобное поведение обижает ее, потому что она решает меня задеть:

– Ходят слухи, будто бы Саньпа продолжает водить других девушек в Цветочные комнаты в их деревнях.

– Я в это не верю! – говорю я ей. Я правда не верю.

Она намекает на конкретные имена и места, и я прихожу к единственному выводу.

– Ты завидуешь?

Подруга бросает на меня надменный взгляд.

– Чему?

– Кому – мне. Ты ходишь в Цветочную комнату и в лес «за любовью» с разными парнями, но никто из них не сделал тебе предложение?

– Это очень грубо! Я просто пыталась по-дружески предупредить тебя.

– Ого! А тебе не кажется, что это подло – повторять сплетни? И даже если Саньпа делает нечто подобное, чем он хуже тебя – или любого другого парня или девушки на горе Наньно, которые вступают в связь с разными партнерами? Ведь так акха должны вести себя до свадьбы.

Цытэ долго молчит. Наконец она спрашивает просто и ясно:

– Ты из тех девушек, которые забывают подруг, когда начинают отношения с парнями? А ведь я не забыла тебя, когда начала этим заниматься.

Я не отвечаю, и это мучает обеих. Но ведь всегда так было между нами – одна падает, вторая поднимается?

Саньпа часто приезжает в нашу деревню. Мы встречались в Цветочной комнате. Ходили в лес. Я не выдержала и спросила его о других девушках, а он меня – о других парнях. Я сказала, что у меня никого больше нет и не было. Он ответил, что для него тоже никто не существует. Я начала получать удовольствие от наших занятий любовью, и теперь мы делаем это не как животные, а лицом к лицу. Это мне особенно нравится. Возможность смотреть ему в глаза. Целовать его в губы. Обхватывать ногами. А потом, когда он уходит домой, я остаюсь на нашей кровати из сосновых иголок, и мы поем песни о любви, перекликаясь через склоны холмов.

– Цветы распускаются на вершинах, ожидая прилета бабочек…

– Соты ждут, пока пчелы заполнят их медом…

– Прекрасный цветок зовет свою любовь…

– Пчела летит по воздуху, чтобы найти его…

– Пчела пьет его нектар…

– Он качает ее на своих лепестках…

Припев мы исполняем вместе, чтобы все знали о нашей любови.

– Давай собирать цветы вместе-е-е-е…

Мы счастливы, но кое-что так и не поменялось с момента нашего знакомства. А-ма напомнила, я родилась в день Свиньи, а Саньпа в день Тигра. Это не самое благоприятное сочетание, поэтому семьи, естественно, против нашего союза. Как это обычно делают все отцы акха, А-ба посылает мне сообщения косвенно. Старшая невестка трогает меня за плечо и говорит: «Слабый мальчик вырастает слабым мужчиной». Вторая невестка грубовата: «Все на горе знают, что он лентяй». Третья невестка, моя любимица, бормочет: «Тебе нечего будет есть, если ты выйдешь замуж за этого бездельника». Они могут говорить что угодно, но это не значит, что это так.

А-ба впускает Саньпа в дом, и они долго беседуют. Наше материальное положение улучшилось, и это повлияло на ход разговора. Три года назад А-ба смог обменять часть излишков риса на молодую свинью. Она выросла, и теперь у нас под полом спят уже три хрюшки. Мы никогда не станем такими же обеспеченными, как семья Цытэ, но нынешнее положение придает А-ба уверенность, что он дождется хорошего предложения о замужестве.

Присев у стены нашего дома, я подслушиваю разговор между Саньпа и А-ба. Саньпа объявляет, что пришел «взять жену», так мужчины племени акха называют брак. А-ба отвечает отказом. Саньпа перечисляет своих предков-мужчин в пятидесяти поколениях. А-ба непреклонен. Саньпа отмечает, что у нас нет ни одного общего предка в семи поколениях, а это значит, что мы не нарушили табу на инцест. Но А-ба это не волнует.

– Нет, – говорит он, потом добавляет: – Моей дочери еще не время идти на работу. – Так женщины племени акха воспринимают брак. – Моя дочь планирует сдать экзамен гаокао и первой на горе Наньно поступить в университет.

Вот как сильно мой отец не любит Саньпа!

Через пять месяцев наступает Месяц отдыха. В западном календаре это февраль. Поскольку мужчинам не нужно работать, они прилагают все силы, чтобы разобраться со своими брачными планами. Незамужние девушки проводят время за рукоделием в ожидании предложений, поэтому этот месяц иногда называют месяцем брака и ткачества. До сих пор я занималась ткачеством, но не получила ни одного предложения о замужестве. В последней половине второго цикла Саньпа приходит в дом, чтобы еще раз спросить, можем ли мы пожениться. Он получает привычный отказ.

– Я буду хорошим мужем…

– Я так не думаю. – Сегодня, вместо обычных возражений про несовпадение наших дат рождения, А-ба идет другим путем. – Ты, наверное, думаешь, что живешь далеко и что мы о тебе не знаем. Но мы слышали. Ты торгуешь тем, чем не следует, и пробуешь то, что не следует. Если бы ты был таким уважаемым, как утверждаешь, родители послали бы двух старейшин из твоей деревни просить выдать за тебя мою дочь. Они бы прислали подарки. Если бы мы пришли к согласию, она отправилась бы на ночь в ваш дом, убедилась бы, что может быть счастлива, а через три дня вы бы поженились. Ничего этого не произошло, потому что и твоя семья тоже не одобряет ваш брак. Я помню твоего а-ба, мальчик, он благородный человек. Даже тогда, много лет назад, он готов был защитить репутацию моей дочери от действий собственного сына.

Саньпа не в состоянии защитить себя.

Отец снова подает голос:

– Тема закрыта.

Позже, в лесу я спрашиваю Саньпа, что имел в виду мой А-ба.

– Что, по его мнению, он слышал о тебе такого, что выставляет тебя в таком мрачном свете?

Но Саньпа запечатывает мой рот поцелуем, и начинается совсем другой разговор.

После обеда мы принимаемся строить планы.

– Давай сбежим вместе, – предлагаю я. – Доберемся пешком в Мэнхай. Там мы поженимся, и никто нас не остановит!

Саньпа заправляет выбившиеся прядки моих волос под защиту моего повседневного головного убора.

– Я – мужчина, – говорит он. – А ты – женщина. Мой долг – заботиться о тебе. Я принял решение. Ты останешься здесь и будешь сдавать гаокао. Я уеду с горы Наньно, чтобы найти работу в одной из других стран, где кочуют акха…

– Но разве мы не можем остаться вместе? Я поеду с тобой. Лаос так близко. Мьянма тоже…

– Нет! – Его голос удивительно резок. – Это неправильно. Твой отец никогда не простит меня. Я уеду… в Таиланд. – Неужели он решил выбрать эту страну, чтобы напомнить мне, что он здесь главный? – Это долгий путь, двести пятьдесят километров по карте, но гораздо дольше через горы. Но что такое горы для меня? Я дойду за десять дней, а может, и меньше. А ты учись и сдавай экзамен гаокао. Когда я вернусь с полными карманами, я найду тебя в твоем университете. Я вступлю в рыночную экономику и заработаю еще больше денег. После того как ты окончишь университет, мы попросим деревню, где нас не знают, выделить нам участок земли. Я стану заниматься сельским хозяйством, а ты будешь руководить женщинами. – Он смотрит мне в глаза, точно впитывая всю силу моей любви. – Мы скажем людям, что я родился в более благоприятный день…

– Но нельзя же врать о родословной.

– Нам и не придется. Я предлагаю изменить всего одно слово, было «Тигр», стало «Овца». Это даст нам возможность начать все с чистого листа.

Я не уверена, что это хорошая идея и что фальшивый день рождения изменит сущность моего избранника, но соглашаюсь с этим планом. В один прекрасный день он станет моим мужем, а я – его женой. Я должна научиться подчиняться, если мы хотим быть счастливы.

Он отрывает две толстые нити от своей рубашки.

– Когда отправляешься в дальний путь, нити нужно обвязать вокруг запястий. Я буду привязан к тебе, а ты – ко мне. – Саньпа обматывает одну из нитей вокруг моего запястья и завязывает крепкий узел. Когда я делаю то же самое для него, он продолжает: – Это доказывает, что мы люди, потому что у духов нет нитей. Я обещаю вернуться с достаточным количеством денег, чтобы купить рисовое поле и жениться на тебе, девочке, которую знаю и люблю с детства. Мы сейчас же отправимся к твоим а-ма и а-ба, чтобы объявить им об этом.

Вся моя семья – братья, невестки, племянники и племянницы, а также родители – слушает нас, когда мы собираемся в общей комнате. В культуре народности хань бытует поговорка: за улыбкой скрываются дурные намерения. Именно это я вижу, когда смотрю на лица членов своей семьи. Их уста произносят правильные слова, но правда иная, и эта правда пронизывает комнату.

– Ты хочешь отказаться от возможности окончить школу и поступить в университет? – спрашивает А-ба у Саньпа, хотя на самом деле он имеет в виду: «Проваливай и никогда не возвращайся».

– Твои родители будут гордиться тобой, – говорит А-ма, но все существо излучает послание, такое же яркое, как солнце: «На словах ты парящий орел, но твои руки как китайские маринованные овощи». Что бы Саньпа ни обещал, в ее глазах он навсегда останется похитителем лепешек.

– Это изменит твою судьбу, – заявляет Старший брат, хотя с таким же успехом он мог бы сказать: «Как только ты уйдешь отсюда, ты забудешь о моей сестре».

Моя семья провожает Саньпа до ворот деревни, а значит, у нас не будет возможности попрощаться наедине. Тем не менее Саньпа говорит достаточно громко, чтобы все слышали:

– Я приду за тобой, Лиянь. Обещаю!

Он пятится назад, медленно-медленно, ни на секунду не отрывая от меня глаз. Я настолько ослеплена слезами, что не вижу, что сейчас произойдет, а мои родные, будь они прокляты, не предупреждает его, пока не становится слишком поздно. Вместо того чтобы чисто пройти через врата духов, он упирается в них. Это худшее из возможных предзнаменований и строжайшее табу. Даже Саньпа напуган и встревожен до такой степени, что разворачивается и бежит в лес.

– Надеюсь, родители проведут для него ритуал очищения, – комментирует А-ба.

– Это не имеет значения. Все уже случилось, – говорит А-ма, едва скрывая презрение. – Идемте. Мы должны посетить рума. Нам нужно очиститься.

Жадные глаза тигра

На следующий день после отъезда Саньпа я навещаю Цытэ. Мы сидим на полу и разговариваем, будто никогда и не было той холодности, что я выказывала, пока встречалась с Саньпа.

– Мы как лианы в джунглях, – говорит она, хотя я причинила ей боль. – Наши корни навсегда сплетены в дружбе.

– Наша дружба простирается до самых звезд, – соглашаюсь я и наконец рассказываю ей все о Саньпа.

Моя подруга не осуждает меня, а закрывает глаза и вздыхает.

– Когда-нибудь я буду так же счастлива, как ты. Разве не было бы замечательно, если бы мы могли выйти замуж в одну деревню, вместе прийти к согласию и помочь нашим детям стать такими же близкими, как мы?

Я сжимаю ее руку и молча загадываю то же самое желание.

Несколько дней спустя мы занимаемся домашними делами перед началом сезона сбора чая, когда из леса доносятся страшные звуки. Они становятся все громче и ближе. Маленькие дети плачут, уткнувшись в подолы своих матерей. Старики дрожат на своих спальных циновках. Собаки заползают под дома, боясь лаять. Звуки механические, но разные: то гудки, то скрежет. Затем раздается жуткий кашель. Все в нашей деревне, должно быть, внутренне благодарят рума за то, что он построил такие мощные врата духов, которые не позволили ужасной твари проникнуть в нашу деревню.

Никто не решается подойти к воротам, но птицы снова начинают щебетать, а собаки выходят из своих укрытий. Через несколько минут мы слышим, как мужской голос зовет… на путунхуа:

– Эй! Эй! Привет!

Никто не отвечает. Голос повторяет:

– Есть здесь кто-нибудь? Выходите! Давайте познакомимся.

В этот раз путунхуа звучит глуше, мелодичнее, будто песня. Тем не менее голос явно принадлежит человеку, а не духу. Даже я могу это определить.

А-ба подходит к стене.

– Девочка, что он говорит?

Я перевожу, и он велит:

– Пойдем со мной, раз уж ты выучила язык этого человека.

Я встречаю А-ба на улице, где уже собрались староста, рума и еще несколько мужчин. Все они держат в руках арбалеты. Когда мы подходим к вратам духов, я вижу мужчину, мальчика и машину. Машина! Зеленая, с красной оловянной звездой на передней панели. Это старый автомобиль Народно-освободительной армии[10], я видела такие на школьных плакатах, посвященных Освободительной войне[11]. Дверь машины открывается, и из нее выбирается еще один человек, сидевший за рулем. Мы остаемся на своей стороне врат духов. Гости стоят по другую сторону. Мы изучаем чужаков. Водитель одет почти так же, как и учитель Чжан: синие брюки и френч, их носят все ханьцы, которых я когда-либо видела. А вот двое других странные до невозможности. Маленький мальчик, например, лысый, но его отец быстро прикрывает его голову крошечной шапочкой с большим козырьком. Ярко-желтые штаны ребенка обрезаны гораздо выше колен. Верхняя часть ботинок сделана из ткани, а нижняя похожа на гнущийся пластик. Рубашка с короткими рукавами облегает тело. Никаких пуговиц или чего-то подобного. Вместо этого спереди нарисован желтый мальчик с волосами, которые поднимаются острыми шипами. Я пытаюсь произнести слово, напечатанное латинскими буквами, которое вылетает изо рта мальчика: Ков-а-бунга[12]! Такого слова я не знаю…

Я делаю шаг вперед.

– Полагаю, юная леди, я должен говорить со старшими через вас, – говорит мужчина. Он проходит прямо через ворота – должно быть, его предупредили не трогать их – и протягивает руку. – На путунхуа меня зовут Хуан Бэньюй. Я из Гонконга.

Значит, для него родной кантонский, теперь понятно, откуда такой акцент и лишние тоны, но его путунхуа намного лучше моего.

– Гонконг, – бормочу я. С таким же успехом он мог бы сказать «Луна».

– Это мой сын, – говорит он, подзывая мальчика. – Пока мы на материке, будем называть его на путунхуа Сяньжун. Ему пять лет, и он мой единственный сын.

Я перевожу его слова для окружающих меня мужчин. Я чувствую, что мы смотрим на чужаков с одинаковым выражением лица: рты разинуты, глаза вытаращены. Кроме учителя Чжана, никто из нас не встречал человека из другой провинции, не говоря уже о другой стране. Гонконг!

Все молчат, и чужак продолжает:

– Я проделал долгий путь, чтобы купить ваш чай. Я бизнесмен. Я делаю и поставляю краны. Китай сейчас очень нуждается в них. – Почему мы нуждаемся в «кранах»? Никто ничего не понимает, но мы внимательно слушаем. – Но мое призвание – чай. Я знаток чая. Коносьер, так сказать.

– Хуан сяньшэн, – говорю я, используя принятое в путунхуа обращение «сяньшэн» (господин), – я не знаю, как все это перевести.

Он откидывает голову назад и смеется, демонстрируя зубы. Мужчины вокруг меня пятятся. Я отступаю еще дальше, желая скрыться под защитой своего А-ба и братьев. Находясь в безопасности, присматриваюсь к незнакомцу. Его голова по форме напоминает репу, щеки пухлые, с едва заметным лиловым отливом. Волосы у него черные, как глаза ящерицы. Он упитанный, как на плакатах с изображением председателя Мао. Я никогда не верила, что эти изображения реальны, что кто-то может быть таким толстым, с таким выпирающим животом. Но то, как ремень обхватывает талию незнакомца, подчеркивая, сколько пищи ушло на отращивание такого брюха, вызывает у меня желание рассмеяться. У его чистых брюк резкие складки спереди и сзади. Материал не похож ни на что, что я видела раньше. Рубашка с короткими рукавами тоже чистая и тоже со складками.

Незнакомец рассматривает нас, как крестьянин заглядывает в рот водяному буйволу. Не думаю, что ему нравится то, что он видит. Но я догадываюсь, кто он: богач. Не такой, как семья Цытэ, здесь речь о совсем другом богатстве.

– Есть ли здесь место, где можно присесть поговорить? – спрашивает он. – Я бы хотел попробовать ваш чай и, возможно, купить его.

После того как я перевела, большинство мужчин спешат вернуться в деревню. Они не хотят в этом участвовать. Остаются только староста, рума, мой А-ба и братья (которые должны меня охранять). Мужчины перешептываются. Мы, акха, известны своим гостеприимством, но они сомневаются, можно ли привести чужака в один из наших домов. Решение принимает староста.

– Эта девушка говорит на языке чужака, и у нее есть свой клан, который оберегает ее от бед. Мы пойдем туда, где она живет.

Братья смотрят на меня так, словно я навлекла на семью страшнейший позор. В глазах отца застыло выражение, какое бывает, когда он потрошит оленя. Они никогда не одобряли мое образование, и теперь я поставила семью в неудобное положение.

– Я всего лишь хочу купить чай, – уверяет нас господин Хуан дружелюбным голосом, от которого почему-то по спине бегут мурашки. – У вас ведь есть здесь чай, не так ли? Да, давайте пить чай. – (Будто мы сами не предложим!) – Но только на родниковой воде. У вас есть родниковая вода?

А какая еще бывает вода? Дождевая? Вода из ручья? Вода из пруда?

– Наша деревня называется Родниковая Вода, – говорю я.

Он снова смеется.

– Конечно! Именно поэтому я выбрал ее для первого визита!

Мы составляем своеобразную процессию. Мальчик бежит впереди, будто знает, куда идет. Его а-ба не выглядит особенно обеспокоенным. Кто-то из соседей, видимо, предупредил А-ма и невесток, потому что к нашему приходу чай уже заварили. Как только мужчины усаживаются на пол в центральной комнате, невестки уходят. А-ма стоит, прислонившись спиной к бамбуковой стене, скрестив руки перед грудью, и наблюдает за происходящим. Я остаюсь рядом с ней и перевожу, когда это необходимо. А-ба жестом предлагает незнакомцу попробовать чай Старшего брата, тот делает глоток и морщится так, будто прополоскал рот соком недозрелой хурмы.

– Это, должно быть, листья с кустов чайной плантации, – говорит господин Хуан. – У такого чая одинаковый вкус от первой до последней заварки. В нем нет ци – ни жизненной силы, ни богатства вкуса.

Мы завариваем чай из листьев обрезанных чайных деревьев Второго брата. На этот раз чужак пробует, ставит чашку на пол и говорит:

– Обрезка не способствует росту мощных корней, они расползаются в стороны, чтобы уловить все нужное. Вкус сладкий, но пустой. Я ищу пуэр. Вы знаете пуэр?

Нет, я не знаю этого слова. Оно для меня так же чуждо, как «призвание» и «коносьер».

Чужак жестом приглашает меня подойти.

– Юная леди, я вижу, вы внимательны к окружающему миру. Вы изучали путунхуа. Ваша семья должна гордиться вами, ведь вы последовали за стремлением страны к преобразованиям. Возможно, вы здесь этого не понимаете, – говорит он, взмахнув рукой, – но перемены происходят по всему Китаю.

Я перевожу, стараясь, чтобы его слова звучали более вежливо.

– Вы все должны приветствовать новый день! – напутствует мужчин господин Хуан. – Наступила эра реформ и открытости. Даже американцы приезжают в Китай, чтобы увидеть Великую стену, Запретный город и реку Янцзы.

Рума щелкает языком, а затем бормочет на нашем диалекте:

– Слишком болтливый.

Насмешки братьев действуют на нашего гостя отрезвляюще.

– Там, откуда я родом, – продолжает он, – мы обсуждаем дела по многу часов. Я говорю, что мне нужно. Слушаю ответные пожелания. Выдвигаю свои предложения… Так ведут себя цивилизованные люди, но, возможно, вы поступаете иначе. Я плохо знаю обычаи горных племен. Да и кто их знает…

Скорее всего, собравшиеся мужчины не знают выражения «горные племена» на путунхуа, но оскорбительный и снисходительный тон господина Хуана четко улавливают.

Рума шлепает ладонью по полу.

– Спроси у чужака, чего он хочет.

После того как я перевожу, господин Хуан отвечает:

– Я уже говорил. Я приехал в поисках особого чая. Я хочу купить пуэр.

Я послушно повторяю просьбу. Рума задает вопрос, который я постеснялась озвучить:

– Пуэр? Что такое пуэр?

Господин Хуан выглядит озадаченным.

– Это особый выдержанный чай. Его привозят отсюда…

– Вероятно, он имеет в виду чай со старых деревьев, – предполагает Третий брат.

Идея угостить гонконгца чаем с никчемных деревьев Третьего брата всех забавляет. Чай заваривают и несут к столу. Господин Хуан и его сын одновременно берут чашки, шумно втягивая жидкость. Мальчик кивает в знак благодарности, а его отец улыбается.

– Уже лучше. Когда деревья выращивают из семян, корни могут распространяться бесконечно, что придает чаю аромат и глубину, – с удовлетворением говорит господин Хуан. – Я всегда слышал, что чай с горы Наньно обладает особыми свойствами: более цветочный вкус, но выражен средне. Я чувствую намек на абрикос и нотки табака. А терпкость умеренная. – Он нюхает пустую чашку, смакуя аромат.

Мальчик повторяет за отцом. Затем господин Хуан лезет в карман, достает маленькую коробочку и извлекает оттуда две зубочистки. Он дает одну из них сыну, и они вдвоем вытаскивают листья из чайника, раскладывают их на полу и внимательно разглядывают, как А-ма осматривала бы нарыв или укус насекомого.

– Обрати внимание, сынок. Заваривание вернуло листья в первоначальное состояние, они развернулись и налились влагой. Именно это мы и хотели видеть. – Затем каждый из чужаков берет по листу и жует его. – Неплохой сырой чай, – заявляет господин Хуан, – но я хочу попробовать ваш выдержанный чай.

– Выдержанный чай? – переспрашивает А-ба, после того как я перевожу.

– У меня дома хранятся чайные блины, которым тридцать лет, но бывают и еще старше. Древность, но они все еще пригодны для питья.

– Кто бы стал пить такое? – ухмыляется А-ба.

Мои братья смеются над глупым чужаком. Набравшись смелости, Старший брат произносит:

– Мы собираем листья. Заготавливаем часть урожая для нужд семьи, и чай можно пить уже через три дня. Если бы мы оставили чай на шесть месяцев, то скормили бы его свиньям. Ничего хорошего!

– Пуэр, пуэр, пуэр, – повторяет господин Хуан, будто мы каким-то волшебным образом узнали, что это такое. – Понай? Может, вы слышали это слово? Это кантонское слово, означающее «пуэр». Нет?!

Лысый мальчик бросает обеспокоенный взгляд на своего «а-ба», который втягивает голову в плечи и вздергивает подбородок. Господин Хуан переводит взгляд на меня и спрашивает:

– Вы хотите сказать, что не состариваете свой чай? Как такое возможно? Я проделал долгий путь, чтобы найти родину пуэра. И это здесь!

Не обращая внимания на кривляние чужака, рума почесывает подбородок и отрыгивает.

Господин Хуан разводит руки, словно стирая все, что произошло до сих пор. Он закрывает глаза, делает глубокий вдох и расслабляет плечи. Когда он открывает глаза, решение уже принято.

– Юная леди!

– Да?

– Я расскажу вам одну историю. – Его голос звучит совсем иначе. – Я хочу, чтобы вы перевели ее своему отцу и остальным с уважением. Ясно? – Он усаживает сына к себе на колени и начинает: – На протяжении веков караваны из тысяч человек, несущие вьюки по сто пятьдесят килограммов – вдвое больше собственного веса, а может, и еще больше! – наполненные чайными блинами, преодолевали пятнадцать сотен километров по суше на север и запад по Пути чая и лошадей в Тибет…

– Мы знаем Путь чая и лошадей, – прерывает мой перевод Старший брат. – Моя жена родом из Иу, откуда отправлялись караваны…

– Они шли под дождем, в жару и холод, при повышенной влажности, – продолжает господин Хуан, не останавливаясь, – из-за чего чай менял свои свойства. Он ферментировался. Старел естественным образом. В Тибете случайным образом ферментированный чай меняли на боевых коней.

– Мы…

– Чай перевозили на юг по другому маршруту – в Гуанчжоу и Гонконг, – продолжает господин Хуан. – Эти города известны жарой и влажностью. Чайные блины хранились в сырых подвалах, где также начинали ферментироваться. В Гонконге мы ходим в рестораны, чтобы поесть димсамы – особые очень сытные пельмени. Жирную пищу мы запиваем пуэром, который кантонцы называют понай. – Он смеется, а я думаю: «В ресторанах?» – Китай долгое время был закрыт. Это значит, что чай десятилетиями выдерживался в подвалах. Мы ходим в определенные рестораны именно за этим чаем, потому что условия хранения разные. Климат, свет, упаковка, то, что еще хранилось в подполе, – все это влияет на вкус чая. Понимаете?..

Я отвечаю за всех:

– Мы слушаем.

– Этот чай со временем стал еще ценнее. Для нас это сокровище!

– Сокровище, – объясняю я старейшинам деревни, которые молча переваривают переведенные слова.

Господин Хуан переводит взгляд с одного лица на другое.

– Это не алкоголь, но вы должны думать о нем как о французском вине. – Я не пытаюсь перевести это. Какой смысл? – Как вы знаете, Гонконг будет возвращен материку через три года. Одна страна, две системы, – произносит он. – Звучит хорошо, но можем ли мы, жители Гонконга, в это верить? Многие покидают территорию и забирают с собой свой пуэр, на Тайвань, в США, в Канаду. Другие продают запасы пуэра, чтобы оплатить переезд. Тайвань – самый крупный покупатель.

Внешний мир, похоже, очень странное место.

– Мне кажется, есть только один выход, – продолжает он. – Вы никогда не слышали о пуэре, но у вас есть чайные деревья. Вы бедны и… ничего не знаете, а у меня есть капитал и доступ к рынку. – Он почти не дает мне времени, чтобы закончить перевод. – Сезон сбора чая начинается завтра, если я правильно понял. Вы будете работать на меня и продавать листья мне. Мы должны попытаться воссоздать выдержанный пуэр. Никаких пестицидов, все натуральное, с использованием традиционных методов. Я приехал к вам первым. Мне понравилось название деревни. Родниковая Вода. Я даю шанс вашей семье и вашей деревне!

После того как я перевела это, А-ма, хранившая молчание с тех пор, как чужак вошел в наш дом, подтолкнула меня.

– Скажи, чтобы он поехал в Иу. Там есть чайный мастер, очень пожилой, он помнит старые способы обработки. А за листьями пусть отправляется в Лаобаньчжан. Там деревья древние…

– Заткнись, женщина! – А-ба прервал ее. – Пусть покупает листья у нас. У Третьего сына есть старые деревья, а мы можем ходить в горы и собирать листья там. А еще…

– Молчи! – А-ма резко обернулась.

– У нас есть роща Девочки. Она на что-то да сгодится…

Глаза А-ма вспыхивают.

– Ни за что!

Акха так редко сердятся, что А-ба и другие мужчины в недоумении, но чужак понимает: он что-то раскопал, даже если не знает, что именно.

– Сколько вы сейчас получаете за килограмм свежих листьев? – спрашивает он.

Я не перевожу для мужчин, но начинаю с гораздо более высокой суммы, чем на самом деле.

– Шестнадцать юаней за килограмм. – Это в четыре раза больше, чем мы зарабатываем в центре сбора чая, – непомерная сумма, если вспомнить, что каждый из нас может собрать от десяти до двадцати килограммов листьев в день.

– Я заплачу… – Он всматривается в меня очень внимательно. – Двадцать юаней за килограмм идеальных листьев со старых деревьев.

Даже больше, чем я просила! Почему он так поступил? Господин Хуан стучит костяшками пальцев по полу. Хочет попросить еще чая или нетерпеливо ждет ответа?

– За эту цену я куплю все ваши листья для производства пуэра! – напирает он. – Вместе мы спасем пуэр от исчезновения!

Я снова послушно перевожу.

– Наша деревня поможет вам, – заверяет староста.

Я повторяю его слова на путунхуа. Мальчик хлопает в ладоши. А-ма стремительно выходит из комнаты. Я остаюсь: чужаку и старейшинам нужно обсудить условия. Господин Хуан отправится в Иу и поищет чайного мастера, о котором говорила А-ма. Он также прочешет горы и даже съездит в Лаобаньчжан, чтобы найти других крестьян, у которых есть чайные деревья. Он будет возвращаться к нам каждый день и проверять, как идет сбор. Он также хочет, чтобы мы пили чай из листьев диких деревьев, проверяя, не ядовиты ли они и не проявляется ли неприятный привкус из-за их соседства с прочими растениями. Не знаю, понимает ли чужак, о чем просит и насколько это опасно, но А-ба и остальные уверены, что риск того стоит.

Мы провожаем господина Хуана и его сына до врат духов. Как только лес поглощает грохот их автомобиля, мы возвращаемся в деревню. А-ма ждет меня на вершине лестницы, ведущей в женскую часть дома.

– Ты должна держаться подальше от этого чужака! – в приказном тоне заявляет она. – Я запрещаю тебе встречаться с ним снова!

– Как я это сделаю, А-ма? А-ба и все мужчины в деревне будут настаивать на моем участии в сделке. Я единственная, кто может это сделать.

А-ма сжимает кулаки и больше не произносит ни слова.

В одночасье жизнь в деревне меняется, привычный уклад уходит на второй план. Да, мы по-прежнему рано встаем и отправляемся в горы, но направляемся не к чайным плантациям или заросшим садам, а рыщем по склонам, ползая, будто муравьи, по камням сквозь подлесок, в поисках диких чайных деревьев. Я вижу, как даже очень пожилые люди уверенно перебираются с ветки на ветку – именно так А-ма показывала мне, как забираться на материнское дерево, чтобы ухаживать за ним и собирать самые свежие почки.

Должно быть, кто-то рассказал господину Хуану о моей роще или об особом чае А-ма, потому что не проходит и дня, чтобы он не спросил: «Когда вы собираетесь отвести меня к вашим чайным деревьям, юная леди?», или «Я слышал, ваши деревья самые старые», или «Люди говорят, ваша мать изготавливает лучшие лекарства на горе. Из чего они? Из листьев с ваших деревьев?». А-ма не позволяет мне принести чужаку ни одного листочка.

У меня нет времени скучать по Саньпа, но я не перестаю думать о нем. У меня нет времени на общение с Цытэ, но я вижу ее то тут, то там. Я улыбаюсь ей, и она машет в ответ. Иногда господин Хуан просит ее что-то сделать, и мне приходится переводить, будто она не моя лучшая подруга, а рядовая жительница деревни. У меня нет времени объясниться, потому что я всегда рядом с господином Хуаном. По утрам нас сопровождает его сын, который так быстро схватывает слова и фразы на языке акха, что я считаю, скоро господину Хуану больше не понадобится моя помощь. Днем мальчик отдыхает на женской половине нашего дома (А-ма недолюбливает господина Хуана, но очень полюбила Сяньжуна, она заваривает мальчику чай и разрешает остаться при ней, когда ему нужно вздремнуть или отдохнуть от навязчивого внимания отца).

– Акха любят сыновей, – замечает А-ма, – но этот человек готов отдать жизнь за своего мальчика.

В нашей деревне появился еще один гость – чайный мастер из Иу, которого А-ма порекомендовала, не подумав, что он приедет сюда. Чайный мастер У почти слепой, но, похоже, он знает свое дело.

Господин Хуан и чайный мастер У инспектируют наши корзины с чаем при входе в деревню. Иногда люди приносят листья с деревьев, которым, как они утверждают, восемьсот лет. Иногда это так, но чаще нет. Некоторые клятвенно заверяют, что листья выросли в абсолютно естественной среде. Опять же, иногда это так, зачастую нет. Господин Хуан обладает удивительной способностью видеть правду сквозь слои лжи.

Следующий шаг – увядание.

– Хрупкие стебли смягчаются, – объясняет чужак, – а листья и почки остаются упругими.

Затем начинается так называемое уничтожение зелени. Мы разжигаем под котлами, установленными возле наших домов, костры. Один член семьи следит за огнем, а другой ворошит и переворачивает листья в котле. От костра веет жаром, это тяжелая работа, которая длится до самой ночи. Затем листья высыпают в плоские корзины и разминают. Это занятие еще тяжелее. К следующему утру листья готовы к просушке под открытым небом.

– Это чтобы они впитали в себя аромат солнца, – поясняет господин Хуан.

Большинство семей полагает идеальным местом для просушки площадку перед домом, потому что она ровная, но собаки, кошки, куры и свиньи наведываются туда, ходят прямо по листьям и делают кое-что еще. Другие игнорируют требование сушить листья на солнце и расстилают циновки прямо в домах, где сами живут, едят и совершают половые акты, по комнатам гуляет дым, а дети ковыряются в носу, пускают слюни и ревут. По истечении трех дней партия из двадцати килограммов свежих чайных листьев превращается в пять килограммов того, что господин Хуан называет «маоча», то есть сырого чая. Теперь начинается самая утомительная работа – сортировка. Все женщины и девушки деревни занимаются ею, рассаживаясь группами вокруг больших плетеных подносов, чтобы осмотреть каждый лист и отбраковать те, что покрыты пятнами желтого цвета или имеют иные дефекты.

На этом этапе господин Хуан и чайный мастер разделяют чай, чтобы он прошел два отдельных процесса для создания двух отдельных тестовых партий. Первый процесс – естественная ферментация. Листья высшего сорта, завернув в муслин, завязанный особым узлом, пропаривают и прессуют под тяжелым камнем в плоскую лепешку круглой формы, так называемый блин. После этого лепешку кладут на решетку вместе с другими такими же на просушку. Через день или около того блины, завернув в бумагу, чтобы сохранить аромат, не мешая притоку свежего воздуха, связывают в стопки по семь штук. Теперь чай готов к хранению для естественной ферментации.

Господин Хуан стремится к тому, о чем никто из нас не слышал, на китайском это называется «хуэйгань», то есть послевкусие, дословно «возвращение вкуса».

– Когда чай впервые попадает в рот, вкус должен быть слегка горьковатым, затем появляется приятная мятная свежесть, которая задерживается на боках языка и открывает грудь, а затем возникает аромат, который поднимается из горла, – объясняет он. – Я надеюсь, появятся специфические вкусы и ароматы: орхидея, лотос, камфара, абрикос или слива.

Время покажет, получится ли что-нибудь из этого.

Второй метод – эксперименты с искусственной ферментацией.

– У нас нет времени ждать десятилетиями, пока чай созреет, – говорит господин Хуан, – но решение этой проблемы есть. Искусственная ферментация была изобретена в Куньмине почти двадцать лет назад. Мы будем использовать их методы и изобретем несколько собственных, чтобы сделать идеальный пуэр.

Энтузиазм чужака не ослабевает, но результаты просто ужасны. Высушенные на солнце чайные листья сгребают в большие кучи, поливают водой, а затем накрывают тканью. Время от времени ткань поднимают, чай ворошат, снова поливают и накрывают. Вонища дикая! Словно гниет подлесок. Время от времени господин Хуан и чайный мастер У заваривают листья из одной из куч. Пока они недовольны результатами.

Про одни чаи господин Хуан говорит, что они отдают землей – слишком хорошо знакомое нам оскорбление. Некоторые кучи пахнут бычьим навозом. Другие, заплесневелые и грязные, – подмышками мужской рубахи в разгар сезона муссонов. Одна куча даже загорелась!

Единственное, что соответствует высоким стандартам господина Хуана, – родниковая вода для заваривания, ведь она не дает привкуса.

А-ба говорит «какая удача», и я знаю, что он имеет в виду: лишь бы чужак и дальше раскошеливался, а так пусть болтает что хочет. Наша вода годится, но важно научиться правильно ее нагревать!

Господин Хуан читает отрывок из «Чайного канона», который, по его словам, был написан в восьмом веке Лу Юем, «величайшим чайным мастером, которого знал мир». Господин Хуан объясняет, на что следует обращать внимание.

– Сначала вода при нагревании должна пузыриться, пузыри должны быть похожи на рыбьи глаза и издавать едва заметные звуки. На втором этапе пузыри должны напоминать жемчужины, нанизанные друг на друга, и журчать, как бурлящий источник. Вода достигает идеальной температуры, когда она бурлит, словно океан, и выглядит, как волны, разбивающиеся о берег…

В итоге он ничему нас не научил, ведь мы ничего не знаем о жемчуге, океане или волнах…

Господин Хуан много рассказывает о связи между чаем, даосизмом и буддизмом. О, сколько он твердит о «хуа» – даосской концепции, которой восхищается! Слово означает нечто вроде трансформации, и господин Хуан применяет его к изготовлению пуэра в том смысле, что вяжущий вкус сырого чая радикально меняется в процессе ферментации и выдержки.

– Видите? Плохое превращается в хорошее! – Чужак считает, что чай способствует долголетию, хотя люди в нашей деревне редко доживают до седин. – Чай напоминает, что нужно замедлиться и уйти от давления современной жизни! – провозглашает он, явно позабыв, где находится и к кому обращается.

Должна признать, мне нравится ощущать свою полезность. И важность. Вот только… Чужак все время донимает меня расспросами о тайной роще.

– Вы не представляете, как мне это нужно. Я заплачу хорошие деньги, юная леди. Я заплачу больше, чем вы могли бы мечтать. Разве у вас нет стремления поехать куда-нибудь? Или парня, за которого вам хотелось бы выйти замуж?

Господин Хуан настойчив, как термит, его вопросы гложут меня, будто челюсти насекомого старый пень. Меня терзают противоречивые чувства. По ночам я не сплю и думаю о Саньпа и о том, что горстка листьев с материнского дерева обеспечила бы наше будущее. Но где его искать, я не знаю, ведь мне неизвестно, куда он отправился. Однако, появись у меня деньги, я, когда Саньпа вернется, вложила бы их в дом и семью, а позже он помогал бы мне оплачивать обучение. Только как улизнуть на поиски: дни я провожу рядом с господином Хуаном, при всем желании ничего не получится. А если бы удалось и А-ма узнала о моем побеге? Представить себе последствия я просто не решаюсь.

Однако я всего лишь девушка, и случается так, что мечты о будущем побеждают мораль акха. Однажды – а жизнь можно изменить всего за секунду – господин Хуан отправляется в Мэнхай за продуктами. Пока его нет, а А-ма в соседней деревне выправляет какому-то бедолаге сломанную кость, я отправляюсь в тайную рощу. Забираюсь на материнское дерево и срываю листья как раз на один блин. Когда господин Хуан возвращается и мы остаемся наедине, я их продаю. Чужак платит гораздо больше, чем стоят листья, и говорит:

– Я очень вам благодарен. А теперь давайте посмотрим, что удастся с ними сделать.

Каждый полдень в течение следующих трех дней он отвозит меня в деревню на другой стороне горы, где я могу в уединении – так он говорит – обработать чай. Жадными глазами тигра чужак следит за моими действиями. Когда блин готов, господин Хуан прячет его в багажник своего автомобиля. Надеюсь, никто в деревне не знает о моем предательстве.

Через три месяца господин Хуан принимает решение уничтожить весь экспериментальный чай. В пахучих кучах поселилось слишком много всякой живности: черви, личинки, появились наросты странного цвета, – увидев такие в лесу, мы бы поспешили прочь. Куры, утки, водяные буйволы и быки не едят этот мусор. Даже свиньи и те отворачиваются. Настолько все плохо.

Однако господин Хуан не сдается.

– Вы проведете этот год, ухаживая за чайными деревьями. А следующей весной мы попробуем снова.

Он переносит свои вещи в автомобиль, а потом берет меня за плечи.

– Когда я вернусь, ты отвезешь меня в свою рощу. И продашь еще больше тех листьев.

От его прикосновения мне кажется, что в меня вселился злой дух. Мне нехорошо, но обратиться к рума за ритуальным очищением или к А-ма за одним из ее снадобий я не могу. Ведь тогда мне пришлось бы признаться в непростительном проступке. Оповестить всех, что внутри меня бурлит какая-то грязь, жаждущая получить деньги чужеземца… Деньги, которые пойдут на воплощение моей мечты воссоединиться с Саньпа.

Материнская любовь

Как же быстро рушатся мои надежды и планы! От Саньпа нет вестей уже целый сезон. Я почти столько же не хожу в школу и потеряла время, необходимое для подготовки к гаокао.

– Твой разговорный путунхуа стал намного лучше, но в экзамены он не входит, – говорит учитель Чжан. – Ты упустила свой шанс…

Новость обрушивается на меня будто буря. После стольких лет упорной работы… Мне не приходило в голову, как пагубна для меня моя новая роль в деревне, и несколько дней я мучаюсь от разочарования и сожаления. Затем снова приходит учитель Чжан.

– Ты не из тех, кто сдается, – говорит он мне. – Ты смелая, выносливая и умная.

Его слова придают мне сил. Я не могу допустить, чтобы эта неудача – как бы ни было обидно – разрушила мое будущее.

Я силюсь пошире распахнуть свои глаза акха и увидеть картину целиком. Саньпа вернется, и ты выйдешь замуж. Станешь работать на господина Хуана. Университет не понадобится, хотя сам по себе он неплох. Я думаю позитивно – все будет хорошо!

Потом, вернувшись к обычному распорядку дня – я хожу в школу, хотя и не имею права сдавать гаокао, и занимаюсь домашними делами, не подстраиваясь под желания господина Хуана, – я замечаю то, что стоило заметить уже давно. У меня прекратились ежемесячные кровотечения. Я была так занята и преисполнена чувства собственной важности, что совершенно не обращала внимания на свое тело. Думала, что набрала вес из-за того, что господин Хуан следил за моим рационом. И грудь побаливает по этой же причине, ведь она растет. Да, я быстро устаю, но кто бы оставался всегда бодр на моем месте?

С ужасом я осознаю, что забеременела. То, что А-ма и невестки еще не догадались, лишний раз говорит о том, насколько мы все были заняты.

Я совершенно расклеилась, когда узнала, что мне не суждено сдать гаокао, и только потом смирилась с неизбежным. А вот теперь не паникую. У меня есть деньги, и я поеду к Саньпа, как только узнаю, где он. На следующий день я говорю А-ма, что собираюсь накопать клубни в лесу. Она отпускает меня безо всяких подозрений. По страшной жаре и влажности я тащусь в Укрывающую Тень, родную деревню Саньпа. Она точно такая, как описывал Саньпа, – на гребне холма, ее легко оборонять, и сверху открывается вид на все стороны света. Мать Саньпа не жаждет меня видеть, но приглашает на женскую половину дома. На ее руках мозоли из-за тяжелого труда, в глазах читаются тяготы материнства. Я выжидаю положенное время, прежде чем спросить о Саньпа, но она первой задает мне вопрос:

– Есть ли новости от сына? – Не знаю, готова ли эта женщина видеть меня в роли своей невестки, но я понимаю, что она беспокоится о Саньпа не меньше меня. – Прислал тебе весточку? Хоть бы узнали, где он живет.

В ее глазах стоят слезы. Щеки чуть вздрагивают, когда она слышит мой ответ.

– Так далеко. Таиланд… – Ее голос прерывается. – Ты лучше других знаешь, что он может попасть в беду…

Я плачу всю дорогу домой. Мне плохо от осознания, что Саньпа вне досягаемости. Мысль о том, что с ним могло случиться что-то ужасное, убивает. В любом случае я одна и беременна человеческим отбросом, а значит, вдвойне проклята. Я хотела бы поделиться своей болью с Цытэ, но подруга может случайно проболтаться. Обратиться за советом к невесткам тоже не получится, потому что они обязаны рассказывать все своим мужьям, а те откроют мою тайну А-ба.

Когда девушки оказываются в моем положении, они обращаются за помощью к одному-единственному человеку. Но этот путь закрыт для меня. Я слишком напугана и унижена, чтобы довериться А-ма, чтобы пережить ее гнев. Мне остается только изо всех сил скрывать признаки беременности под просторной одеждой, благо она специально так и задумана. Я не знаю, что произойдет дальше, и боюсь об этом размышлять.

В течение следующих трех циклов жители нашей деревни занимаются повседневными делами: готовят поля к посадке, пропалывают сорняки на грядках, а женщины еще и прядут и ткут, чтобы к началу сезона дождей подготовить материал для шитья и украшений. У нас появились и новые обязанности: ухаживать за чайными деревьями, чтобы к возвращению господина Хуана те стали лучше. А-ма показывает Третьему брату, как проводить обрезку, выпрямляя ветви и обрезая больные или засохшие сучья и листья. Два старших брата, забыв про свои чайные плантации, боронят и подкармливают землю под старыми чайными деревьями, которых полно на их участках. Я посещаю свою тайную рощу, иногда с А-ма, иногда одна, выполняя обязанности, которые унаследовала от многих поколений моих прародительниц. Иногда сижу под материнским деревом и смотрю на горы. Саньпа где-то там. Он должен скоро вернуться.

Настает день, когда невестки остаются дома ткать, а мы с А-ма красим ткань в чанах. Мать тычет палкой в ткань, даже не глядя на меня, и вдруг говорит:

– Вижу, ты в положении…

– А-ма…

– Не пытайся отрицать. Да, я твоя а-ма, но я не дура. Три духа, живущие во всех женщинах, выпустили твою воду из озера детей. В тебе зародилась новая жизнь!

Все переживания, которые я держала в себе, выплескиваются наружу вместе со слезами.

А-ма похлопывает меня по плечу.

– Не волнуйся, Девочка. У меня есть снадобье, которое тебе поможет.

Я качаю головой.

– Уже слишком поздно.

А-ма вздыхает.

– Какой срок?

– Тринадцать циклов.

Она кивает. Избавляться от ребенка следовало куда раньше.

– Ты не первая девушка, с которой такое случается. Выйдешь замуж за этого парня. Все будет хорошо.

Но когда я сообщаю, что отец – Саньпа, ее глаза становятся черными и непроницаемыми, как смоль.

– Я же говорила тебе… Запретила тебе… – Она поджимает губы. – А он даже не пришел, чтобы все уладить…

Я рыдаю еще сильнее.

– Ты все еще можешь выйти замуж за Лоуба, – предлагает А-ма. – Отведи его в Цветочную комнату. Отведи его в лес «за любовью». Он не слишком умен, и ты станешь не первой девушкой, которой я даю такой совет.

– Но я люблю Саньпа, и он любит меня, – всхлипываю я. – Он вернется. Мы поженимся…

– Ну, хочется надеяться, а не то родится…

Ей не нужно произносить это вслух: человеческий отброс.

Я перестаю ходить в школу. Какой в этом смысл?

Учитель Чжан сам приходит в деревню, чтобы поговорить с моими а-ма и а-ба.

– Она была моей самой незаурядной ученицей. Светом, который поддерживал меня…

Но А-ба торжествующе кричит:

– Наконец-то она готова стать женой!

Он имеет в виду, что я должна быть в деревне следующей весной – и каждой весной потом, – когда господин Хуан вернется на гору Наньно.

Учитель Чжан так просто не сдается.

– Она все еще может пойти в профтехучилище. Программы обучения рассчитаны на четыре года. Найти для нее место не составит труда. Секретарь, машинистка или клерк – достойные профессии.

Я читала про них в школьных материалах, но А-ба на корню перечеркивает идею учителя:

– Зачем здесь эти навыки?

– Кроме того, – добавляет А-ма, – мы не в силах смириться с мыслью, что потеряем нашу дочь. Если она уедет, увидим ли мы ее снова?..

Учитель Чжан уходит, я всецело отдаюсь помощи А-ма.

Проходят месяцы. Каждый день я надеюсь, что услышу голос Саньпа, который зовет меня песней через гору, надеюсь, что ее слова долетят до меня задолго до того, как я увижу его проходящим через наши врата духов.

«Цветы распускаются на вершинах, ожидая прилета бабочек…»

«Соты ждут, пока пчелы заполнят их медом…» – отвечу я.

Но никто не поет…

А-ма несет бремя моей тайны. Во время наших обедов она громко жалуется остальным членам семьи, пытаясь объяснить, почему я набрала вес.

– Девочка думает, что теперь она возвысилась над всеми нами, и ест все, что хочет. Посмотрите, как она растолстела. Когда ее чайный благодетель вернется, они смогут вместе изображать двух жирных свиней.

Позже она тайком подкладывает мне дополнительную порцию овощей. И бдительно следит, чтобы я не съела ничего неподходящего. Когда Старший брат возвращается домой с угодившим в ловушку дикобразом, А-ма приказывает мне помочь невесткам подавать еду, а самой не есть, поскольку беременным запрещено употреблять в пищу мясо дикобраза.

– Если девушка хочет стать настоящей женой, – объясняет она А-ба, – ей следует овладеть всеми премудростями.

Второй брат, забивая лающего оленя, которого подстрелил из арбалета, обнаруживает в его теле двух маленьких оленят, и А-ма отсылает меня на пару дней к Цытэ, опасаясь, что у меня тоже разовьется многоплодная беременность. Но вес я набираю еле-еле – за все время не более пяти килограммов. Но на случай, если эта мизерная прибавка вызовет любопытство невесток, несмотря на все усилия А-ма ввести их в заблуждение, она через определенные промежутки времени снабжает меня окровавленными тряпками. Где она берет кровь, мать мне не говорит.

Некоторые табу мне обойти никак не удается. Вынашивающая ребенка женщина ни при каких обстоятельствах не может вернуться в отчий дом, поскольку другой термин, который мы используем для обозначения беременности, – «живущая под другим» – ясно говорит о том, что я должна жить под кровом мужа. Также запрещено, чтобы а-ма девушки присутствовала при появлении на свет внука.

Если бы я родила здесь, в присутствии А-ма, три поколения мужчин моей семьи умерли бы, а прочие родственники страдали бы от трагедий на протяжении девяти поколений. Поэтому мы с А-ма начали строить планы на случай, если Саньпа не вернется вовремя.

– Убивать человеческие отбросы должен отец… – шепчет она мне однажды ночью. – Это его долг и его горе, поэтому он обязан излить свой гнев на ребенка за то, что вынужден совершить такой ужасный поступок. Но в таких случаях, как твой, убирать его из мира живых придется матери…

Это знание меня мучает. Я настолько оцепенела от дурных предчувствий, что, впав в транс будто нима, онемевшими пальцами смешиваю золу от костра с молотой рисовой шелухой. А-ма пальцем выковыривает пасту из миски в маленькую коробочку, которую прячет вместе с другими снадобьями и лекарствами. С этого момента мои дни проходят в тени этой крошечной коробочки, ведь ее содержимого хватит, чтобы заполнить ноздри и рот моего новорожденного ребенка.

Иногда ночью, прижимая ладони к голому животу под рубашкой, я чувствую, как он толкается локтями и коленками, словно пытаясь коснуться моих пальцев. Дэцзя, невезучая невестка Цытэ, приговаривала, как заклинание: «Пусть это будет сын. Пусть это будет сын. Пусть это будет сын». Мое заклинание куда проще: «Саньпа, Саньпа, Саньпа». Как бы далеко он ни находился, он обязан услышать зов моего сердца.

Однажды, душным днем, когда нет ни малейшего намека на ветерок, первый спазм схваток, зародившись у меня в позвоночнике, обвивает живот и спускается вниз. Затем приходит вторая схватка, за которой следует множество других, и ребенок, готовый выйти наружу, без конца толкается, а я пытаюсь сделать все возможное, чтобы удержать малыша внутри. Я скрещиваю ноги. Руками подтягиваю живот. А-ма слишком хорошо разбирается в этих вещах, чтобы не замечать. Когда она подходит ко мне и роняет: «Пора», отчаяние проникает в меня, уничтожая любую надежду. Я борюсь со слезами. Я не должна плакать. Мне категорически нельзя плакать, чтобы наш с А-ма план сработал. Мы пойдем в лес, я вытолкну из тела человеческий отброс и убью его прежде, чем это существо успеет заплакать. А-ма торопит:

– Быстрее, чтобы тебе как можно меньше мучиться.

Казалось бы, ни с того ни с сего А-ма объявляет остальным членам семьи, что мы с ней уедем на день или больше поухаживать за моими чайными деревьями. Мужчины почти не обращают внимания, а невестки напряженно поднимают плечи, выражая раздражение по поводу дополнительной работы, которую придется выполнять в наше отсутствие. А-ма укладывает в сумку несколько вещей, в том числе завернутое в защитную ткань вареное яйцо. Она протягивает мне ту самую коробочку со смесью пепла и шелухи как раз в тот момент, когда меня скручивает сильнейший спазм. Я стараюсь сохранить спокойное выражение лица, чтобы никто не заметил. А-ма прощается и буквально вытаскивает меня из дома. Оказавшись на улице, я всматриваюсь вдаль в надежде увидеть Саньпа. Но его нет. Как он мог так подвести меня, так подвести нас?

Я подавляю эмоции. Я должна покинуть деревню как обычно, если хочу вернуться и продолжить свою жизнь, не запятнав ее.

Мы продвигаемся медленно. Меня переполняют ужас и печаль, но я, как краб, карабкаюсь в гору, хватаясь за камни, прижимаясь к земле каждый раз, когда очередная схватка выводит меня из строя. Наше путешествие еще ускоряет роды.

– Надо торопиться, – говорит А-ма, хватает меня за руку и тянет вверх по тропинке.

Самое трудное – обогнуть валун, скрывающий вход в древнюю рощу, потому что живот, прижатый к незыблемой каменной стене, нарушает равновесие и грозит сбросить меня с обрыва. Мы выходим на поляну, но я слишком слаба, чтобы добраться до грота, и потому падаю под материнское дерево. А-ма расстилает циновку, и я скатываюсь на нее. Она помогает мне снять брюки, открывает сумку и выкладывает нож, жестяную коробочку со смертоносным содержимым и еще несколько маленьких мешочков и коробочек, в них лежат травы, которые помогут остановить кровотечение, справиться с болью и успокоить мой разум после того, как я сделаю то, что потребуется. Я в ужасном положении, но раскидистые ветви материнского дерева, нависающего надо мной, защищают меня будто купол.

А-ма выполняет все необходимые ритуалы, следя за сообщениями, которые посылает ей мое тело. Она заставляет меня сесть на корточки и прижаться спиной к стволу материнского дерева. Спазмы усиливаются и учащаются, пока я не становлюсь похожей на самку любого животного. Изо рта вырываются странные звуки. Воды из моего тела просачиваются сквозь родильный коврик и попадают на землю. Пальцы А-ма ощупывают меня снизу.

– Можно тужиться, – разрешает она.

Я хватаюсь за низкую ветку. Сильнее прижимаюсь к стволу и тужусь изо всех сил. Потом еще раз. И еще раз.

– Я чувствую головку, – объявляет А-ма, массируя то место, откуда должен появиться ребенок. – Ты родишь без моего вмешательства. – Я снова тужусь. – Головка вышла. Теперь самое сложное – плечики, Девочка, но ты справишься. – Должно быть, боги и духи присматривают за мной, потому что мне не так больно, как я ожидала. А-ма, похоже, читает мои мысли, потому что говорит: – Тебе повезло. Теперь тужься!

Я втягиваю воздух и задерживаю дыхание для последней потуги. Ощущения? Похожие посещали меня во время родов, свидетелем которых я была, только в этот раз это ощущение вырывается из моего тела наружу, будто рыба, проскальзывающая сквозь смазанные пальцы. А-а-а-а!

– Это девочка, – объявляет А-ма.

Далее в обычной ситуации говорили: «У вас с мужем всегда будет вода для питья», то есть дочка станет приносить нам воду, как того требуют правила. Вместо этого А-ма бормочет: «Маленькое счастье». Понимает ли она, что цитирует слова большинства ханьцев, которыми они отмечают рождение девочки? Я так не думаю. Скорее она напоминает мне, как мне повезло, что у меня дочь, а не сын, и мне придется убить всего лишь никчемную девочку.

По плану я должна действовать быстро. Но я смотрю на дочь, лежащую на коврике. Пуповина все еще тянется от ее живота к моим внутренностям. Она покрыта белым воском, защищавшим ее внутри моего тела, измазана кровью и испещрена желтыми нитями, оторвавшимися от материнского дерева. Даже если бы моя малышка не являлась человеческим отбросом, никому бы не позволили взять ее на руки, пока она не заплачет три раза. Но она не плачет. Не машет ручками, а спокойно смотрит на меня. Возможно, потому, что день теплый, а роды были быстрыми. Или она знает, что считается отбросом и ей суждено прожить на земле считаные минуты. Мне говорили, что новорожденные не видят, но если это так, то как же моя дочь может смотреть в глубину моей души?

У меня есть долг, ответственность, но я не двигаюсь. И тут, совершенно неожиданно, А-ма щелкает ногтем среднего пальца по ножке ребенка. Малышка вздрагивает, и ее первый крик прорезает тишину рощи, спугнув птиц с ветвей. Хлопанье их крыльев будоражит воздух вокруг нас. Привычные слова не звучат. Раздается второй раздраженный крик. Потом третий – от отчаянного желания младенца оказаться на руках матери.

И где-то внутри моего существа просыпается нечто настолько глубокое, что я и не подозревала о его существовании, – оно вздрагивает, толкается, пробуждается. Прежде чем А-ма успевает остановить меня, я подхватываю ребенка и прижимаю к груди. Пуповина тянется внутрь меня. А-ма тоже утратила способность рационально мыслить, ею двигает та же сокровенная глубина. Она осторожно протирает лицо ребенка салфеткой. У А-ма такой взгляд, какого я никогда не видела на родах, даже когда она принимала моих племянников и племянниц. Ребенок смотрит на нее в упор, и от этого взгляда становится жутковато. Слезы блестят на ресницах А-ма, а затем стекают по щекам.

– Давным-давно, – начинает А-ма, следуя обычаю, столь же древнему, как и народ акха, но голос ее звучит неуверенно, – свирепый тигр рыскал по горам, вынюхивая запах крови новорожденных. Тигр хватал этих несчастных и пожирал, прежде чем они успевали получить свои постоянные имена. Заглатывал моментально. Без остатка. Рума пытались произнести защитные заклинания. Нима впадал в транс, ища причину неутолимого тигриного голода. Загадочным образом все средства, которые применяли рума и нима, только подстегивали хищника. Он становился все голоднее и голоднее. Близился конец народа акха.

А-ма не должна рассказывать эту историю человеческому отбросу, а я – распахивать рубашку и обнажать грудь. Никто из нас не должен был прикасаться к новорожденной. Есть ли на свете настолько мощная церемония очищения, чтобы вернуть гармонию и стереть наши обиды?

А-ма, более не колеблясь, продолжает:

– Тогда, в деревне, настолько отдаленной, что люди еще не имели одежды и защищались от стихии лишь пальмовыми листьями и размятой корой, женщина вроде меня – повитуха – дала ребенку молочное имя, означавшее «Невкусный для тигра». С того дня этот тигр и все тигры, рожденные от того существа, бежали прочь, гонимые тщательно подобранными молочными именами: «Некусаемый» «Плесневелый рис», «Прогорклый тофу». – Она проводит кончиком пальца по лбу моей дочери. – Твое молочное имя – Колючка чертополоха.

Малышка прижимается к моей груди и нащупывает сосок в поисках капель желтоватого молозива, которое будет питать ее, пока не придет молоко. Какая она безмятежная. Какая маленькая и совершенная. Она сосет с удивительной силой и вызывает спазм, который выталкивает «друга ребенка», то есть послед, из моего тела. Я разжимаю руки, чтобы А-ма могла дотянуться до живота ребенка, перерезать пуповину и перевязать ее. Мы не можем взять «друга ребенка» домой, чтобы похоронить в святилище предков, поэтому А-ма закапывает послед под материнским деревом.

Потом она передает мне кувшин с водой и отходит к краю рощи, оставляя меня наедине с дочерью. Я втягиваю в рот немного жидкости, брызгаю ею на тело Колючки и уголком ткани вытираю ее кожу. Как этот крошечный комочек плоти может быть так мне дорог? Я понимаю всеми своими болящими и ноющими органами, включая жалкое маленькое сердце, что именно поэтому матерям человеческих отбросов запрещено к ним прикасаться или брать на руки.

А-ма возвращается и садится на корточки рядом со мной. Она чистит яйцо и протягивает мне. Онемев, я откусываю кусочек. Теперь я сумею забыть физическую боль от родов, но никогда не смогу избавиться от этой муки. А-ма смотрит мне в глаза, а я в ее. Что мы будем делать? Мои эмоции перемешались. Любовь к дочери. Ужас – вдруг А-ма велит мне использовать смесь золы и рисовой шелухи для убийства малышки? Тревога, – а если А-ма вырвет Колючку из моих объятий и сотворит то, на что у меня не поднимается рука? Я не в состоянии бороться с А-ма за свою дочь, поскольку обессилена после родов. И даже если бы я рискнула и победила…

Я говорю А-ма очевидную вещь.

– Я не могу оставить ребенка… без отца.

– Если ты отнесешь ее в деревню, твой а-ба или один из братьев должны будут завершить… церемонию. Староста, рума, нима и старейшины деревни проследят за этим.

Слезы текут по моим щекам, капают с подбородка на лицо дочери. Она моргает и на секунду прекращает сосать.

– Может, хоть в этот раз законы ханьского большинства нам на руку, – продолжает А-ма. – Политика одного ребенка на нас не распространяется, но, предположим, ты отдашь ее – как это делают многие ханьки, родившие нежеланную дочь. Я слышала, такое случается…

Да, так говорят, но правда ли это? Разве способна мать отказаться от своего ребенка? Посмотрите на меня. Я не смогла сделать то, что предписывал закон моего народа! А если и ханьки не в силах исполнить то, что велит им китайский закон?

Но когда я говорю об этом А-ма, она отвечает:

– Это единственная надежда для тебя и ребенка. Мы должны попытаться!

– Но где мне ее оставить? – Мой голос дрожит. Если бы кто-то на горе Наньно обнаружил брошенного в лесу младенца, он сразу бы понял, что это человеческий отброс, просто у отца не хватило духу довести обряд до конца. Тогда незнакомец обязан довершить начатое или проследить за этим. Закон акха непреложен, когда речь идет о человеческих отбросах.

– Есть место, о котором мне говорили женщины, занимающиеся планированием семьи, в пункте сбора чая… – А-ма четко произносит слово на путунхуа. – Сиротский приют. В Мэнхае…

– Мэнхай? – Это ближайший большой город, где находится чайная фабрика, туда я умоляла Саньпа отвезти меня. Я знаю совсем немного людей, бывавших в этакой дали: это кочующие торговцы, учитель Чжан – проездом, когда его послали учиться у крестьян, господин Хуан, его сын и их водитель.

– Говорят, до него около двадцати километров, или день пути на повозке, запряженной лошадьми, – говорит А-ма. – Обернешься за три дня.

Мы разрабатываем новый тайный план. Исполненный, он защитит мою репутацию, если я надеюсь когда-нибудь выйти замуж, и убережет от позора А-ма, повитуху и достойную женщину, которая до сих пор считалась идеалом акха.

Когда она уходит домой за продуктами, я смотрю в лицо своей дочери и говорю ей, как сильно я ее люблю, надеясь, что мои слова просочатся в ее плоть, кровь и кости и останутся в ней навсегда.

– Ты родилась в день Петуха, – нежно шепчу я. – Это замечательно, потому что ты всегда будешь знать, когда восходит и заходит солнце. – Я твержу ей, как мне жаль, что я не смогу жевать для нее пищу, когда ей исполнится четыре месяца, или, когда подрастет, вдоволь кормить рыбой, чтобы она стала искусной в рыбной ловле. – А если тебе покажется, будто приближается дух, помни: на него надо плюнуть, ведь духи боятся слюны, она поражает их проказой.

Я учу дочь распознавать, как отличить шелест ветра в ветвях деревьев от звуков пробирающегося по тропе животного, задевающего кусты и лианы, как смотреть на небо и по количеству звезд определять, будет ли на рассвете дождь, туман или роса, и самое главное: как найти свое место в мире.

– От моей а-ма ко мне и от меня к тебе, знай, что у каждого растения, животного и пылинки есть душа. Ты должна делать правильный выбор, чтобы мир оставался в равновесии. – Пробормотав эти слова, я настороженно жду, что дух спустится и высосет дыхание прямо из моих легких в наказание за то, что я сохранила жизнь дочери, а не отправила ее в великое озеро кипящей крови.

Спустя несколько часов А-ма возвращается с корзиной для сбора чая, пристегнутой к спине. В гроте, где мы будем защищены на протяжении всей ночи, она разбивает лагерь. Распаковывает чистую одежду, а также тряпки, которые можно сунуть между ног, чтобы впитывали кровь. Для девочки она принесла пеленки, в том числе чепчик с амулетами.

А-ма осматривает место, где появился на свет ребенок. У меня кровотечение, но не слишком обильное. Мне не понадобились ни опиум, ни припарки, но я измучена тем, что долгие месяцы скрывала свою беременность, родами и разочарованием от того, что Саньпа не вернулся вовремя. Я лежу на боку, прижав к груди Колючку. Луна освещает деревья, рассыпая по роще тени от листьев. Если бы дочь могла запомнить этот момент!..

К моему пробуждению А-ма уже развела костер и нагрела воды. Утром я чувствую себя гораздо хуже физически: боль, усталость, пустота. В меня словно вселился дух: потерянный, недоумевающий, но полный решимости совершить свои злодеяния.

Пока я ем, мама держит Колючку.

– Посмотри вокруг, – воркует она, обращаясь к малышке. – Это материнское дерево. А это сестринские. Возможно, ты никогда больше не увидишь это место, но оно принадлежит тебе по праву. В этой земле течет наша кровь. Она питает эти деревья. Ты – часть их, а они – часть тебя. – А-ма делает паузу, прежде чем продолжить: – Церемония наречения не состоится, поскольку ни твой отец, ни один из твоих дедов не могут совершить этот обряд. Ты будешь жить вне традиций акха, но возьмешь с собой два подарка, когда сегодня покинешь нашу гору.

А-ма смотрит на меня, привлекая мое внимание. Я опускаю миску и обращаюсь в слух.

– Во-первых, я нарекаю тебя Янье. Ты первая дочь моей единственной дочери Лиянь – Янье.

В отсутствие отца, который мог бы выбрать правильное имя, моя дочь никогда не научится перечислять своих предков. Острота сожаления вонзается мне в грудь, четко, жестоко, бесповоротно.

– Во-вторых, – продолжает А-ма, – я дарю тебе самый ценный подарок, который есть у женщин в нашем роду.

Одной рукой она тянется к корзинке, которую принесла с собой, и достает круглый черный блин. Завернутый в рисовую бумагу, он не очень велик – примерно восемнадцать сантиметров в диаметре и два сантиметра толщиной. Чернильные рисунки потускнели от времени. Всю свою жизнь я прожила в одном доме с мамой, но никогда раньше не видела чайных блинов. И, хотя это и неважно, думала, что мы, акха, вообще не изготавливаем такие блины, и тем более не заворачиваем их в узорчатую бумагу. Потому-то чайный мастер У и учил всех в деревне, что нужно делать.

Отвечая на мои невысказанные мысли, А-ма говорит:

– С тех пор как я вышла замуж за твоего а-ба, я прятала чайный блин в самом безопасном месте нашего дома – между семейным алтарем на женской половине и местом, где мы захоранивали последы. Девочка, ты думаешь, что много узнала о чае, когда здесь гостил чужак со своим сыном? Он утверждал, что прибыл сюда, чтобы спасти пуэр от исчезновения! – Даже сейчас она фыркает от отвращения к господину Хуану. – Он ничего не знает. Он ничему не научился. Он искал выдержанный чай? Вот выдержанный чай. Этот блин пережил множество опасностей. Твоя прабабушка прятала его от японцев в тридцатые годы. Твоя бабушка прятала его от революционеров в сороковые годы. На мне лежала ответственность за его защиту в мрачные годы «Большого скачка» в пятидесятых, когда плантации чайных деревьев вырубили и заменили чайными террасами. Нам пришлось отказаться от привычных способов обработки листьев и производить огромное количество некачественного чая на продажу. Мы так много работали, но не ели досыта. Многие умерли от голода.

Обычно А-ма осторожна в выражениях, цедит слова по одному. Но не в этот раз, и ее напор – прямое указание на то, что мне нужно впитывать новые сведения о ней и об этом странном чайном блине.

– Затем наступили шестидесятые и семидесятые годы, – продолжает она, – и хунвэйбины[13] стремились уничтожить «четыре пережитка»: старое мышление, старую культуру, старые обычаи и старые привычки. Нам больше не разрешали пить чай, потому что считалось, дескать, он напоминает о часах отдыха, как будто мы вообще когда-то отдыхали. Нас заставили снести ворота духов и деревенские качели. Сохранить старые порядки означало совершить политическое преступление, но никому и в голову не приходило, что они забудутся навсегда. Разве кто-то вроде меня не сбережет их? Разве позволит «исчезнуть» такой ценной вещи, как чай, как болтал тот придурочный чужак?

Если бы она хоть намекнула обо всем этом господину Хуану! Решилась помочь ему…

– Этот чайный блин, – говорит она, обращаясь к Янье, – на протяжении многих поколений принадлежит женщинам в нашей семье. Это лучший подарок, который я могу сделать тебе, моя внучка, но он хранит много тайн и много страданий. Носи его с собой, куда бы ты ни пошла, как напоминание о том, кто ты есть и откуда ты.

А-ма кладет мою малышку на чайный блин так, чтобы он служил опорой ее тонкой шейке, возвышаясь над головкой, словно веер или нимб, а затем укутывает тельце сотканным вручную покрывалом. Она берет Янье на руки и отдает ее мне.

– Тебе пора.

Я в ужасе качаю головой.

– Иди вниз по склону. – А-ма смотрит на голубые вершины, окутанные туманом. Стиснув зубы, снимает с пояса нож и сует мне за пояс. – Защищайся, если что, – говорит она, и я прижимаю Янье к себе. – Когда увидишь людей, спроси дорогу в Мэнхай. Запомни, как шла, чтобы вернуться.

Обогнуть валун с ребенком трудно, но А-ма рядом, поддерживает меня, не давая упасть. Когда мы добираемся до еле заметной старинной тропы, она помогает повесить мне за спину корзину со всем необходимым для путешествия.

– Поддерживай ее шею, – наставляет она. – Иди и не останавливайся. Я предупредила, что нас не будет четыре ночи. У тебя осталось еще три, чтобы доставить ее в безопасное место, а потом вернуться домой. Я подожду тебя здесь.

Затем она разворачивается ко мне спиной, хватается за валун и скрывается из виду.

Я чувствую себя девочкой из сказки акха.

Узенькая тропинка, ведущая прочь от моей рощи, соединяется с большой дорогой. Я огибаю деревню, направляясь вниз. Там, где тропа разветвляется, я складываю в кучки камни или срезаю кору на деревьях. Время от времени останавливаюсь, чтобы трижды прочистить горло и потереть волосы на руках и ногах. Все на свете знают, что духи не так уж умны и храбры. Они боятся слюны, а скрип человеческих волос мучителен для их ушей. Когда Янье хнычет, я прижимаю ее к себе. Если мне нужно облегчиться и сменить окровавленные тряпки, кладу ее на сосновые иголки. По дороге я ем рисовые шарики.

Наступает ночь. Я пробираюсь в глубь леса, чтобы найти укромное место, которое будет надежно защищено от злющих внешних духов. Бью кулаком по трем деревьям.

– Вы будете моим домом! Присматривайте за нами.

Я расстилаю коврик и сворачиваюсь калачиком, защищая дочь. Как только рассвет озаряет небо, я встаю. Все болит, тело просит отдыха, но нужно двигаться дальше, если я хочу дать малышке Янье шанс вырасти. Горы по-прежнему крутые, непригодные для жизни, но чайные плантации следуют изгибам склонов и тянутся вверх, пока не исчезают в утреннем тумане. Крестьяне победили природу, так и я должна победить физическую боль и слабость.

Когда солнце поднимается высоко, горная тропа становится шире, я слышу грохот и выхожу на грунтовую дорогу, по которой в одну сторону едет грузовик, в противоположную – трактор, и туда и сюда бредут люди с товарами. Я должна как-то отметить это место, если хочу вернуться домой. Груда камней на обочине не подойдет: вдруг кто-то или что-то ее снесет? Я пытаюсь отыскать какой-то ориентир, но не обнаруживаю ничего приметного, отличного от того, что попадалось мне на глаза все утро. Тогда я беру одну из тряпок, которые дала мне А-ма, и привязываю ее к ветке. Пожалуйста, пусть этого будет достаточно, чтобы указать мне верный путь!

Я выхожу на дорогу, не зная, куда идти – налево или направо. Спрашиваю у женщины в одежде народности дай, которая тащит корзину с кукурузными початками, как пройти в Мэнхай.

– Мы тоже туда, – отвечает она. – Если хочешь, иди с нами.

Мне спокойнее рядом с людьми из горного племени, пусть незнакомыми, но все же своими, потому что на каждом шагу меня ждет что-то совершенно новое. У гор теперь пологие склоны, меняются и выращиваемые культуры. Невероятно высокие чайные плантации остались далеко позади. Вместо них аккуратными рядами возвышаются незнакомые мне деревья. Теперь, когда я останавливаюсь, чтобы сделать зарубку ножом А-ма, из стволов сочится густая белая слизь, похожая на кровь. Женщина из племени дай говорит мне, что это каучуковые деревья.

– Съедобные? – спрашиваю я.

Она смеется и качает головой. Я вижу дома, которые не похожи ни на один в горах – они сделаны из камней, глиняных кирпичей и какого-то гладкого серого материала. Затем передо мной предстает первое двухэтажное здание. А потом меня ждет самое поразительное зрелище. Высоко-высоко над моей головой. Первый в моей жизни самолет.

Янье вздрагивает и кричит, как птичка. Я прощаюсь с женщиной дай и отхожу в придорожную тень, разворачиваю девочку и, примостив чайный блин на земле, подношу ее к груди. Молоко еще не пришло, но она все сосет и сосет – моя дочь очень сильная, и ей понадобится мужество, чтобы пережить то, что грядет. Мои внутренности пульсируют, сжимаясь и разжимаясь. Мне приходится кусать губы от двойной боли, и все же то, как она смотрит на меня… Ее глаза такие ясные… Когда девочка засыпает, я заворачиваю ее, стараясь проделать все так, как показывала А-ма. И выхожу на дорогу.

Через два часа, с наступлением темноты, мы входим в город. Пыль вздымается и клубится, когда по грунтовой дороге проносятся автомобили, грузовики, мотоциклы, тракторы; повсюду снуют повозки, запряженные ослами и лошадьми, велосипеды и множество людей. Я окутана отчаянием, будто коконом, но даже теперь это зрелище меня поражает, а когда я впервые слышу гудок, чуть не падаю в обморок от страха. Почти все одеты как учитель Чжан – френч и кепка, но некоторые мужчины носят серые брюки, белые рубашки, серые пиджаки и вязаные жилеты. Это тоже похоже на униформу. То тут, то там я замечаю похожих на меня людей – представителей горных племен, которых сразу можно узнать по вышитой одежде цвета индиго и особым головным уборам, обозначающим нас как буланов, дай или акха.

Я вижу все то, о чем читала в школе: жилые дома, бензоколонки, магазины одежды, рестораны. Рестораны! Представьте себе, что вы идете в такой магазин, садитесь, говорите торговцу, чего вы хотите, а он вам это приносит! Но больше всего меня настораживает и завораживает электрический свет. Белые огни. Желтые огни. Оранжевые и красные огни. Зеленые огни. Сияющие здания. Освещенные дороги. Злые глаза машин.

Я остаюсь на главной дороге, опасаясь, что, свернув с нее, никогда не найду пути домой. Как найти приют, я без понятия. Я окружена незнакомцами в месте, которое не могло привидеться даже в кошмаре. Я голодна. У меня болит между ног. Я ослабла после родов и долгой ходьбы. Ни в коем случае нельзя попасться, поскольку для ханьцев то, что я планирую, противозаконно. Я слышала о тюрьмах, колониях и трудовых лагерях – а кто не слышал? – но ни один акха никогда не возвращался из этих мест. Во всяком случае, я таких не знаю.

Передо мной встает образ А-ма: как она смотрит на горы перед тем, как вручить мне нож. Как стискивает зубы… Злость. Мужество. Самопожертвование. Это и есть материнская любовь. Это то, что я должна найти в своем сердце.

Я подхожу к узкой дороге, разделяющей квартал. Она тоже грунтовая, но пустынная. Я пробираюсь в тень и сажусь, прислонившись спиной к стене и спрятавшись за выброшенной картонной коробкой. Отсюда я могу незаметно наблюдать за улицей. Наверняка всем этим людям нужно поспать. Я съедаю несколько рисовых шариков, запиваю их водой и снова занимаюсь Янье. Рассказываю ей все, что могу, о законах акха, о ее а-ма и а-ба, о ее родословной и о том, что значит однажды стать женщиной. Говорю, что всегда буду любить ее. Что буду думать о ней каждую минуту своей жизни. Я шепчу ласковые слова в ее маленькое личико, и она проникновенно смотрит на меня. Ее крошечная рука сжимает мой указательный палец, обжигая мое сердце и навсегда оставляя на нем шрам.

Позже меня будит ее плач. Я не знаю, сколько времени прошло, но чувствую, что в тишине уже занимается рассвет, хотя ночь еще туманна и непроглядна. Пора действовать. Из моих глаз льются слезы. Я убеждаюсь, что дочь хорошо завернута в одеяльце, а чайный блин надежно закреплен, и кладу малышку в коробку. Она не плачет. На углу я смотрю в обе стороны. Слева, вдалеке, приближаются две женщины – сметают пыль с поверхности грунтовой дороги метлами из длинного тростника, водят ими медленно из стороны в сторону. Вжух-вжух-вжух. Я выхожу, поворачиваю направо и бегу вперед. Миную еще две улицы, обе пустынные. Все это время я шепчу: «Твоя мама любит тебя. Я никогда тебя не забуду».

Я ставлю картонную коробку на ступеньки какого-то здания. Слова кончились. Нужно прятаться, и я бегу до следующего угла, сворачиваю направо, потом снова направо, мчусь до следующего угла и оказываюсь на краю главной улицы. Женщины, мерно орудуя метлами, приближаются. Вжух-вжух-вжух. Я перебегаю улицу и прячусь на другой стороне, чтобы видеть оставленную картонную коробку. Ее стенки подрагивают. Похоже, малышка зашевелилась, обнаружив, что меня нет. И тут раздается горестный вопль, прорезающий темноту.

Обе женщины отрываются от своей работы, навострив уши, как звери в лесу. Пронзительный плач оглашает спящие окрестности. Женщины бросают метлы и бегут. Они не замечают меня, но я вижу их отчетливо – две старухи с лицами, похожими на гнилую мушмулу. Они падают на колени по обе стороны от коробки. Я слышу их кудахтанье, обеспокоенное и в то же время успокаивающее. Одна берет на руки ребенка, другая озирается по сторонам. Я не слышу, о чем они говорят, но интонации вполне уверенные, похоже, подобная ситуация им не в диковинку. Не раздумывая женщины движутся в ту сторону, откуда пришли, то есть ко мне.

Я отползаю подальше в тень и смотрю им вслед, дожидаясь, пока они не доберутся до своих брошенных метел и не пойдут дальше. Тогда, покинув безопасное укрытие, я спешу за ними, перебегая от одного дверного проема к другому. Они подходят к одному из зданий – я проходила мимо него совсем недавно. Женщина, прижимающая к себе Янье, покачивает ее и похлопывает по спинке. Ее товарка стучит в дверь. Зажигается свет. Дверь распахивается. Начинается и затихает короткий разговор. Ребенка отдают, дверь закрывается, две старухи возвращаются к своим метлам. Я крадусь к зданию. На его двери висит табличка: «Институт социального обеспечения города Мэнхай».

Я остаюсь неподалеку до восхода солнца. Бакалейщики выставляют на тротуар корзины с овощами. Парикмахеры открывают двери своих цирюлен. Дети идут в школу, держась за руки. Дверь в Институт социального обеспечения остается закрытой. Слезы душат меня, но делать нечего. Я начинаю долгий путь обратно на гору Наньно.

Я заблудилась всего несколько раз. Почувствовав, что больше не могу сделать ни шагу, решилась зайти в лес и поспала, сжимая в руках нож А-ма. И на следующий день добралась до древней рощи, где ждала меня А-ма. Слез уже нет. С этого момента нельзя, чтобы кто-то увидел мою печаль. Одиночество накрывает меня с головой, я будто тону…

Институт социального обеспечения

Наньхай чжунлу, дом 6

Сишуанбаньна, автономная префектура Дай

Провинция Юньнань, Китай

Отчет о девочке № 78

Сегодня дворники по фамилии Линь и Ху передали нам на попечение девочку-подкидыша. Они сообщили, что не видели ни матери, ни отца, ни каких-либо других заинтересованных лиц. Они прекрасно осведомлены о наказании за ложь и ранее не были замечены во лжи в аналогичных ситуациях.

Девочка № 78 прибыла с частью пуповины. На вид ей от четырех до шести дней. Исходя из этого, мы указали дату рождения 24 ноября 1995 года. Малышка № 78 весит два килограмма семьсот семьдесят грамм, рост сорок семь сантиметров. У нее черные волосы. Родимых пятен или других особых примет нет.

Как и положено, мы каталогизировали и убрали на хранение ее вещи, за исключением картонной коробки, которую я отправил на кухню для хранения овощей: один чайный блин, одно одеяло, одна распашонка, одни штанишки, одна шапочка с амулетами. Эти вещи останутся у ребенка.

Амулеты на шапочке и одежда ручной работы цвета индиго указывают на то, что девочку произвела на свет представительница этнического меньшинства.

Мы сделали две фотографии и отпечаток стопы девочки № 78. Их вложат в личное дело.

Подпись,

Директор Чжоу Шулин

Вычеркнутая из жизни

Следующие три месяца ужасны. Вначале, с приходом молока, моя грудь становится твердой, как камень, а изнутри продолжают сочиться алые слезы. Даже когда физические недомогания проходят, я страдаю по потерянной малышке. Волны скорби захлестывают меня – иногда с такой силой, что я не могу себя контролировать и принимаюсь рыдать. А-ма, заметив это, щиплет меня за шею или приказывает тщательнее выполнять работу по дому, чтобы помочь мне собраться. А-ба, заметив, что я стала более покорной, решает, что я готова к браку.

– Пора тебе уже внести свой вклад в увеличение численности акха, – заявляет он.

В четвертом лунном месяце возвращаются господин Хуан с сыном. Сам он выглядит все так же, а вот мальчик изменился – вместо лысой макушки роскошная шевелюра. А-ба демонстрирует вальцовочную машину, которую выменял за лучший арбалет.

– Теперь мы можем обработать целый килограмм за полчаса! – хвастается он.

Господин Хуан качает головой.

– Нельзя, чтобы металл касался наших листьев.

А-ба, опустив плечи, ставит агрегат под домом по соседству со свиньями и курами. Чужак снова нанимает меня, а его сын хвостиком ходит за А-ма почти повсюду, куда бы она ни пошла. Сяньжун не забыл слов акха, которых нахватался прошлой весной, и теперь запоминает еще больше. Чайный мастер У приезжает из Иу, чтобы проконтролировать процесс «уничтожения зелени», перетирания листьев, сушку и сортировку. Он также следит за каждым этапом искусственной ферментации. Мы с радостью берем у господина Хуана деньги, а он красуется, как важная птица. Благодетель.

Через три месяца мы знаем, что результаты ферментации намного лучше, чем в прошлом году. После того как чайные блины готовы, господин Хуан организует их транспортировку с горы Наньно за пределы страны для хранения и состаривания в Гонконге.

– Но мне все равно не хватает моих любимых листьев! – резко заявляет господин Хуан перед отъездом. – Сколько возьмешь за них в этом году? Двойную цену? Тройную? Отведешь в свою рощу? Я бы хотел посмотреть, как ты ухаживаешь за своими деревьями.

Я уже собираюсь идти за листьями, когда А-ма останавливает меня. Кажется, она обладает магическим чутьем, когда дело касается наших деревьев.

– Эта роща – особенное место для нашей семьи. Она особенная и для тебя. Никогда не позволяй посторонним людям завладеть ею. Никогда не показывай ее мужчине.

– Я не поведу его туда, но если продам ему немного своих листьев, мы с Саньпа сможем…

– Саньпа! – почти кричит А-ма. – Он никогда не вернется! И даже если он вернется, неужели ты думаешь, что мы позволим тебе уйти с ним? Да и куда вам идти? Чем бы ты стала заниматься?

У меня припасены ответы на ее язвительные вопросы: он вернется, и никто не помешает мне уйти с ним – я одна добралась до Мэнхая, а потом мы отправимся туда, куда он захочет. Мы могли бы начать жизнь в хижине новобрачных в его семье или отправиться в совершенно новую деревню, как он некогда предложил. Но зачем пытаться превратить обезьяну в козу? А-ма не изменит своего мнения ни о господине Хуане, ни о Саньпа:

– Держись подальше от этого торговца чаем. И забудь о Саньпа!

Но искушение слишком велико, а мечты слишком светлы. Я поднимаюсь на гору и наполняю корзину распустившимися листьями с самых кончиков каждой ветки материнского дерева. Я говорю себе, что это не лучшие листья. Они проклюнулись в первые десять дней сезона сбора чая, но господин Хуан покупает их, заплатив даже больше, чем в прошлом году. И снова отправляет меня в дальнюю деревню, чтобы я могла тайно обрабатывать чай.

Через день А-ма приходит в рощу и обнаруживает, что я сделала. Мне бы хотелось, чтобы она накричала на меня, но акха так не делают. Мать наказывает меня тихими словами:

– Стоило ли оно того? Вернулся ли к тебе тот парень? Прошло больше года. Ты продала свой величайший дар. Ты продала свою честь.

От стыда и отчаяния я окончательно смиряюсь с тем, что Саньпа никогда не вернется. Злость почти уничтожает меня. Я как лист, сорвавшийся с родной ветки и летящий по спирали вниз, парящий над обрывом, подгоняемый ветрами, навстречу погибели.

А-ма перестает брать меня к пациентам. Невестки, следуя ее примеру, делают вид, что меня больше не существует.

Братья не замечают, что мое лицо опухло от слез. А-ба нет до меня дела. Я чувствую себя слишком виноватой, чтобы пойти в свою рощу за утешением и одиночеством, и не могу поговорить с Цытэ, поскольку не знаю, с чего начать. А если бы я и рискнула ей довериться, ее никогда нет рядом. Каждую свободную минуту она проводит в лесу, занимаясь любовью с Лоуба, парнем, за которого родители когда-то хотели выдать меня замуж. Теперь она делает то, в чем обвиняла меня: забыла о подруге из-за молодого человека.

В итоге я провожу дни и ночи под домом с собаками, свиньями, курами и утками. Там стоит прогорклый запах, а животные смотрят на меня злобными глазами. Если закон акха говорит правду и все на земле взаимосвязано, то животные знают о моем унижении. Я чувствую себя ничтожной и отверженной. А жизнь вокруг продолжается. Семья Цытэ объявляет о ее грядущей свадьбе с Лоуба, и вся деревня устраивает праздничный пир. Я должна присутствовать на нем, но у меня болит сердце. Не так давно А-ма и А-ба сулили эту радость мне. Вскоре после пира все три невестки беременеют в одном цикле. В надежде на появление новых внуков семья встречает новость бурным ликованием и приносит жертвы, чтобы обеспечить хорошие роды; все едят правильную пищу, потому что одновременные беременности – это замечательно. Радость разливается по деревне. Даже в своем укрытии я слышу, как рожают свиньи, как коты громко вопят, возвещая, что нашли себе пару, а парни и девушки поют о влечении друг к другу.

– Цветы распускаются на своих вершинах, ожидая прилета бабочек… – первая строчка песни о любви доносится до меня. Как несправедливо!

Дальше очередь девушки. Она должна ответить: «Соты ждут, пока пчелы заполнят их медом…» Но я не слышу следующей строчки. Должно быть, девушка поет где-то вдалеке. Какое облегчение!

– Прекрасный цветок зовет свою любовь…

Мужской голос приближается. Я затыкаю уши.

– Давай собирать цветы вместе-е-е-е…

Песня мучает меня. Я мурлыкаю ту же мелодию, пытаясь заглушить безжалостные звуки страсти. А потом слышу звук уверенных шагов, поднимающихся на мужскую половину, и убираю руки от ушей.

По крайней мере, пение закончилось. Бамбуковый пол надо мной скрипит и колышется, отец и братья ходят туда и сюда. Шаги грохочут по лестнице. Вот показались ноги Третьего брата.

– Девочка, тебе лучше подойти.

Я обхожу женскую половину. А-ма и невестки уже стоят, когда я вхожу в дом. На лице А-ма одно из ее непроницаемых выражений.

– Он вернулся, – сообщает Старшая невестка.

Я спешу на мужскую половину. Саньпа! Он выглядит худым. Жилистым. Повзрослевшим. Теперь он мужчина. Я бросаюсь в его объятия. Он крепко обнимает меня. Его сердце бьется практически в моем теле. Он говорит через мою голову с мужчинами моей семьи.

– Я зачитал вам свою родословную. У нас с вашей дочерью нет совпадающих предков в семи поколениях. У вашей дочери нет припадков, и она не страдает безумием. Я тоже избавлен от этих недугов. Я уехал, чтобы заработать денег и позаботиться о ней, пока она будет учиться в университете.

– Моя дочь не сдавала экзамен гаокао. – Как получилось, что А-ба так легко обращает против меня то, против чего сам когда-то выступал? Я отмечаю про себя, что Саньпа долго молчит.

Наконец он произносит:

– Я принес положенные дары, чтобы скрепить соглашение.

А-ба прочищает горло, но Саньпа не позволяет ему сказать ни слова, и я понимаю, что мой будущий муж простил мне промах с университетом. Но сможем ли мы жить вместе, если я не расскажу о нашем ребенке?

– Самое главное, ваша дочь старше тринадцати лет, – продолжает он. – Мы с вами оба знаем, что в прошлом мы могли пожениться и без вашего разрешения, но я все равно добивался этого. Я уважал ваши желания. Теперь вы должны уважать мои. Я пришел за женой, и я жду, что ваша дочь пойдет работать и жить со мной.

Ого, как изменился Саньпа! Если бы он был таким же решительным раньше, мы еще до рождения дочери спали бы и любили бы друг друга в хижине молодоженов его семьи.

Когда А-ба обращается ко мне с традиционной фразой: «Тогда выходи за него замуж», я понимаю, что мы с Саньпа победили. Не произнося больше ни слова, Саньпа берет меня за руку, и мы вместе бежим в лес. Мы не останавливаемся, пока не достигаем нашей поляны. Задыхаясь от волнения и бега, мы вглядываемся в лица друг друга. Он грязный после странствий. А я… прижимаю ладони к щекам. Должно быть, я ужасно выгляжу и пахну. Но Саньпа, кажется, ничего не имеет против. Он хватает меня, и мы вместе падаем на подстилку из сосновых иголок. Мы даже не раздеваемся до конца. Он исхудал сильнее, чем мне показалось сначала. Я чувствую его сухожилия и кости под кожей. Закончив заниматься любовью – так прекрасно и так быстро, – мы тихо лежим.

За восемнадцать лет я пережила множество испытаний, но рассказать будущему мужу о Янье – одно из самых трудных. Он крепко обнимает меня, когда я завершаю свой сбивчивый рассказ.

– Мне жаль, что так получилось, – говорит он. – Я подвел тебя, но это не значит, что я подведу нашу дочь. Мы поедем в Мэнхай и заберем ее.

Почему я не подумала об этом? Отчаяние не давало мне даже надеяться на шанс вернуть Янье. Но разве можно превратить ее из человеческого отброса в законную дочь?

– Люди узнают, что она появилась до нашей свадьбы…

– Если бы мы жили в городе рядом с твоим университетом, – говорит Саньпа удивительно резким тоном, – то избежали бы этой проблемы…

Этот упрек жалит сильнее, чем следовало бы, ведь я должна радоваться, что снова обрету Янье.

– Нам не стоит селиться на Наньно или любой другой близлежащей горе, где о нас могут услышать. – Он хмурится, размышляя над проблемой. После неловкой паузы приходит к решению. – Остается опять податься в Таиланд. Там я смогу найти работу. Девочка еще совсем маленькая. В Таиланде поверят, что ты родила уже после свадьбы, ведь верят же, что я появился на свет в день Овцы. Очень хорошо, если овца и свинья живут под одной крышей, ты не находишь? – Он ободряюще улыбается. – А к тому времени, когда мы вернемся сюда, ты родишь мне сына. Мои а-ма и а-ба, увидев его, не станут пересчитывать зубы, чтобы определить его возраст.

Саньпа взял на себя ответственность за нашу жизнь, как и положено всем мужьям. Как я люблю его в этот момент.

– Мы можем поехать и забрать ее прямо сейчас? – спрашиваю я.

Саньпа смеется и снова заключает меня в свои объятия.

Свадьбы акха сложны и затягиваются на несколько дней, а иногда и недель. Но только не наша. Мы уложились в три вечера, потому что нам не терпится забрать ребенка.

У меня на голове нарядный платок, а одета я в белую свадебную юбку поверх обычной рубахи и штанов, когда из деревни Саньпа в нашу деревню прибывают двое старейшин, чтобы начать ритуал. Они вручают А-ба монеты. Это не выкуп за невесту в традиционном понимании. Скорее, как говорит старейшина, «оплата за материнское молоко, которое выпила дочь». Затем под громкие крики парни ведут Саньпа в нашу деревню. А-ба явно смирился, поскольку он объявляет, что наша семья собирается провести церемонию наполнения корзины, дабы я получила достойное приданое. Цытэ сидит со мной, когда рума речитативом перечисляет мои достоинства с момента рождения до сегодняшнего дня.

– Она оступилась всего один раз. Она хорошая работница. – И так далее. Затем рума спрашивает Саньпа: – Тебе нужно проверить мачете перед покупкой?

Цытэ хохочет, потому что рума завуалированно интересуется, ходили ли мы с Саньпа «за любовью». Если нет, то должны были бы отправиться в лес прямо сейчас. Но я же невеста, поэтому заливаюсь румянцем, когда Саньпа отвечает:

– Мачете проверено, а рис уже сварился.

А-ба дарит мне корзину для переноски вещей, А-ма вручает накидку от дождя и новую одежду, а также свой серебряный браслет с двумя драконами. Я на такое и не надеялась, учитывая ее неприязнь к Саньпа. Мои братья передают пакеты с семенами, которые мы с Саньпа сможем посадить, когда приедем в наш новый дом. Старшая и Вторая невестки срезают по подвеске со своих головных уборов на память, Третья невестка дарит одеяло, украшенное изысканной вышивкой и аппликацией. Все это я складываю в корзину, а деньги, которые мне заплатил господин Хуан, кладу на дно (я не рассказывала Саньпа о своих сбережениях, хочу сделать ему сюрприз, если настанет время, когда деньги понадобятся). И хотя большинство невест должны передать права на имущество, выделенное им в рамках кампании «Тридцать лет без перемен», отцам или братьям, А-ма обещает заботиться о моей роще.

В последнюю минуту она дает мне несколько канонических и потому не слишком важных советов. Далее следуют наставления, которые А-ма действительно хочет передать мне, но делает это через посредниц.

Она подталкивает Первую невестку, и та говорит:

– Помни, что, если ты хочешь расторгнуть брак, ты всегда можешь убежать, но не можешь вернуться домой.

От Второй невестки я слышу:

– Помни, что, если у вас появятся дети, тебе в случае побега придется оставить их.

Третья невестка шепчет мне на ухо:

– Если суслик не вырыл и не подготовил заранее путь к отступлению, ему будет трудно убежать при необходимости.

Неужели это последнее, что хочет перед расставанием сказать мне А-ма? Неужели думает, что после всего, через что мы с Саньпа прошли, я стану следовать ритуалам акха, которые обеспечат мне развод? Никогда. Я не дам ему повода развестись со мной, разве что начну лениться, спорить с его родителями, отправлюсь «за любовью» с другим мужчиной или не рожу ему еще детей в дополнение к нашей Янье, которую через пару дней возьму на руки.

Затем наступает время прощания. А-ба и мои братья сдерживают эмоции, невестки откровенно плачут, а А-ма утирает щеки подолом своей рубахи. Я вижу старосту, нима, рума, Цытэ и ее семью и многих других. Даже учитель Чжан пришел пожелать мне удачи.

Женщины из моей семьи поют высокими голосами:

Живя под крышей свекра,

ты должна подчиняться его правилам.

Живя рядом со свекровью,

ты должна следовать ее указаниям.

Живя рядом с зятем, избегай его как язвы.

Живя с сыном, знай, что его жизнь превыше всего.

Мы с Саньпа доходим до врат духов. Мне положено рыдать навзрыд, чтобы показать, как больно мне покидать семью и деревню. Но я не плачу. И даже не оглядываюсь назад.

Когда мы входим в Укрывающую Тень, мать Саньпа встречает меня вареным яйцом, давая понять, что принимает невестку. Им во всем мире нелегко, и я видела, какой суровой может быть А-ма со своими невестками, но пока что моя свекровь, похоже, намерена забыть прошлое.

Через несколько часов приходит Цытэ, чтобы провести следующую часть ритуала. Она принесла с собой богато украшенный головной убор, который раньше возвещал о моем девичестве, а теперь будет обозначать, что я замужняя женщина.

– Помни, что жена никогда не должна переступать границы знаний своего мужа, – произносит она.

Я рада видеть подругу и стараюсь впитать ее слова – которые она сама услышит после свадьбы с Лоуба, – чтобы стать идеальной женой. И ко мне приходит осознание.

– Мне жаль, Цытэ, что я не смогу принести тебе головной убор, когда придет время.

– Это ужасная боль, – признается она.

– Знай, что в каждой жизни, в которой рождается моя душа, я всегда буду в долгу перед твоей душой – какую бы форму она ни принимала – за все наши взлеты и падения.

Она со слезами на глазах кивает, прежде чем вернуться к своим обязанностям.

– Помни, что ты никогда не должна обгонять своего мужа, – продолжает она. – Никогда не кричи, как петух. Помни всегда, что ты всего лишь курица.

А-ма Саньпа забирает у Цытэ головной убор и относит его в хижину молодоженов. Цытэ почти незаметно кивает: «Удачи. Надеюсь, ты будешь счастлива. Мы навсегда останемся подругами». Я улыбаюсь ей и стараюсь запомнить каждую черточку ее лица, не зная, когда мы увидимся снова. Когда она поворачивается, чтобы отправиться домой, мы с Саньпа входим в хижину молодоженов. Деревенский рума ждет нас. Он подает нам нашу трапезу – одно вареное яйцо, один стакан рисового вина и одну чашку чая, – чтобы мы вместе все это съели и выпили. Как только я надеваю головной убор, свадебная церемония завершается. Теперь я жена Саньпа и невестка его родителей. Я счастлива, но какая-то часть меня – тот тяжелый камень, который я постоянно ношу в себе, – напоминает о нашей дочери. Почему все не могло сложиться иначе? Почему Саньпа не приехал раньше? Но тут же мелькает другая мысль: еще два дня, и я прижму малышку к своему сердцу.

Мы с Саньпа выходим на улицу. Мужчины подводят к нашей двери свинью и крепко держат ее. Саньпа вонзает нож в горло животного, кровь льется в миску. Когда свинья умирает, Саньпа разрезает ее и вынимает печень. Ее забирают рума, нима и старейшины деревни, чтобы рассмотреть на предмет хороших и плохих предзнаменований.

Каждая минута наполнена радостью. Наш брачный пир начинается с супа, затем следуют жареный картофель, горькая дыня с яйцами, тушеные баклажаны с чесноком, маринованные ростки горчицы и особые фрикадельки из фарша зарезанной свиньи, смешанного с ее кровью. Жители завершают поздравления свадебной песней, полной добрых пожеланий:

– Ты новая кора на дереве нашей деревни. Пусть ваша совместная жизнь станет крепкой, как это дерево, и кольца нарастают, становясь историей акха!

Саньпа ночует в доме родителей, а я отправляюсь в дом одного из его дядей. Рассказывать об этом сложно… Что ж, такова традиция!

На следующий день одна из старейших жительниц, проводив меня в дом мужа, наблюдает за моим купанием. Мне неловко, что она видит меня голой. Сможет ли она определить, что я уже рожала? Тем временем жители деревни бьют длинными палками по карнизу с криками: «Перебирайся, душа. Давай!» Мне хочется сказать им, что не нужно так стараться, потому что моя душа уже давно переселилась в душу Саньпа. Одевшись, я возвращаюсь в главную комнату. Трое старейшин по очереди обносят вокруг нас свежее яйцо. Звучит просто, но передавать его, скользкое и круглое, довольно трудно. Я задерживаю дыхание, так нервничаю. Оглядываюсь на Саньпа в поисках поддержки и вижу, что он волнуется даже сильнее меня. Если кто-то из старейшин уронит яйцо и оно разобьется, нам не суждено иметь детей, прожить счастливую жизнь или состариться вместе.

В конце вечера меня приглашают спать на женской половине дома семьи Саньпа, а его – на мужской. Заманчиво было бы выскользнуть, убежать в лес и предаться любви, но, если мы это сделаем, сила благословения уменьшится. Нам и так не везет, и я не хочу привлекать злых духов, желающих причинить нам неприятности.

На третье утро мы с Саньпа отправляемся по домам просить благословения. Мы несем миски с рубленым свиным мясом и печенью, а также бутылку алкоголя, чтобы угостить односельчан. Взамен нам дарят деньги и серебряные безделушки. Снова и снова мы слышим: «Пусть у вас будет долгая жизнь. Пусть ваши животные размножаются. Пусть урожай риса и чая будет обильным. Пусть у вас будет много детей».

Наконец, после обильной трапезы и танцев, Саньпа ведет меня в хижину молодоженов. Я нервничаю и в то же время испытываю желание, стесняюсь, но распаляюсь, когда начинаю раздеваться.

На следующее утро рума убивает курицу и осматривает ее на предмет плохих примет. Язык находится в нормальном положении, что очень удачно. Если бы он был вывернут, это означало бы, что мы с Саньпа будем спорить во время путешествия. Хотя представить, что я когда-нибудь стану спорить с мужем, мне не удается.

– Убивал ли когда-нибудь тигр животное в нашей деревне или в ее окрестностях в этот день цикла? – спрашивает Саньпа.

Рума и нима советуются и приходят к заключению, что такого не случалось. Когда все ритуалы исполнены, мы с Саньпа взваливаем корзины на спины и уходим.

Саньпа сказал, что от горы Наньно до деревни в окрестностях Чианграя в Таиланде, куда мы направляемся, двести пятьдесят километров. Но сначала мы отправимся в противоположную сторону, в Мэнхай. Через полдня пути мы выходим на тропу, по которой я спускалась с Янье с горы. Ночуем мы среди каучуковых деревьев. Утром Саньпа царапает кончиком мачете землю на месте нашего отдыха, приговаривая: «Просыпайтесь! Просыпайтесь! Пошли!» Он улыбается мне и объясняет:

– Все охотники так поступают, чтобы убедиться, что мы не оставили души позади.

Я не охотник и не знала об этом ритуале. А если душа Янье потеряется или уже потерялась? А если моя когда-нибудь отстанет? Но как же все те способы, с помощью которых мы с Саньпа старались обмануть судьбу? Когда мы добираемся до Института социального обеспечения, я испытываю одновременно надежду и страх.

Мы входим, и в нос ударяет запах мочи. На полу сгрудились малышки разного возраста. Их так много! Пока Саньпа разговаривает с женщиной, которая тут всем заправляет, я перебегаю от ребенка к ребенку. Здесь только девочки. Эта слишком большая. Эта слишком маленькая. Глаза слишком узкие. Уши оттопыренные. Слишком густые волосы. Слишком редкие. Дано ли мне отыскать тут Янье, которую я оставила несколько месяцев назад в картонной коробке на улице? Я разгоняю сомнения тем, что мать непременно узнает свое дитя.

– Жена!

Поворачиваясь, я ожидаю увидеть Саньпа с нашим ребенком на руках. Но он, потупившись, переминается с ноги на ногу. Рядом с ним женщина в гневе надувает щеки.

– Вы оставили здесь ребенка? – пронзительно верещит она. – Вы знаете, что это противозаконно? Я сейчас позвоню в службу общественной безопасности!

Саньпа снова зовет меня:

– Мы должны идти! Быстрее! Сейчас же!

Но я не могу пошевелиться, потому что несколько малышек вцепились мне в ноги. Да и разве я пошла бы к дверям? Я здесь ради дочки.

Саньпа хватает меня за руку. Дети пугаются его резких движений. Две девочки начинают хныкать. Потом еще две. И вот уже звенит слезами целый хор. Из других комнат выбегают воспитатели в розовых халатах. В другой ситуации мы с Саньпа, пробирающиеся на цыпочках среди десятков детишек, выглядели бы комично. При нашем приближении сердитая женщина воинственно скрещивает руки на груди.

– У нас здесь ребенок, – признаюсь я, ловя губами воздух – запыхалась так, словно наперегонки с Цытэ поднималась в гору. – Мы пришли забрать ее. – Только правда поможет мне. И надежда на то, что у этой суровой женщины доброе сердце. – Мы только что поженились. Наконец-то мы вместе, и хотим, чтобы девочка жила с нами. Если мы заберем ее, будет одним ртом меньше. И… – я снимаю с руки один из новых серебряных браслетов, которые подарили на свадьбу и протягиваю ей, – …мы заплатим…

Малышки рыдают. Воспитатели забирают самых громких плакс. Саньпа, готовый броситься наутек, с опаской переводит взгляд с лица женщины на дверь. Я смотрю ей в глаза.

– Мне нужен мой ребенок… пожалуйста…

– Я директор Чжоу. Мне нравится этот! – говорит она, указывая на браслет, который А-ма подарила мне несколько дней назад. Ничего ценнее для меня нет, но я с готовностью отдаю его. – Так, скажите мне, когда вы принесли малышку? – спрашивает она, надевая браслет на запястье. – Были ли у нее какие-то особые приметы?

– Я положила вместе с ней чайный блин…

Лицо директора Чжоу светлеет.

– Я помню ее! – Но вновь приобретает мрачное выражение. – Ее перевезли с другими младенцами в Куньмин два месяца назад.

Я поворачиваюсь к Саньпа.

– Мы можем поехать туда…

Прежде чем Саньпа успевает ответить, директор Чжоу продолжает:

– Ее удочерили и увезли из Китая. У нее новые родители в Америке.

Мир вокруг темнеет, и я лечу на пол.

Я следую за Саньпа по горным тропам. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Мой разум оцепенел от боли в сердце. Саньпа держит свои мысли при себе. Он почти не разговаривает со мной с тех пор, как я упала в обморок в Институте социального обеспечения. Несколько раз в день он беззвучно щелкает пальцами, останавливая меня, а потом исчезает с тропинки, оставляя наедине с моими страданиями. Теперь я жена и должна принимать все, что делает муж, но страх, что он не вернется и я навсегда останусь здесь одна, терзает меня. Поэтому я делаю зарубки на коре или складываю в кучу камни – на всякий случай. Но Саньпа всегда возвращается, то взволнованный и тревожный, то сонный и вялый. Не знаю, хорошо ли это, я замужем всего несколько дней. Может, А-ба так же вел себя с А-ма, когда они только поженились.

Мы добираемся до деревни Дало на границе между провинцией Юньнань и Мьянмой. Саньпа спрашивает у мужчин, спокойно ли на границе, потому что у нас нет документов, и получает равнодушный ответ: ничего не изменилось. Мы разбиваем лагерь в джунглях, и он садится напротив меня.

– Жена, мы должны забыть о человеческом отбросе. У нас будут другие дети.

Он пытается смягчить мою боль, но как я могу забыть Янье? Я страдала, отказавшись от нее. Потом обрела надежду и снова потеряла и ее, и дочь. Янье так далеко, что кажется, будто она умерла. Это знание острым ножом ранит сердце, удваивая, утраивая боль, которую я испытала, когда бросила малышку.

Саньпа говорит:

– Мы должны попытаться завести еще одного ребенка прямо сейчас.

Я отворачиваюсь и, уткнувшись в собственный локоть, плачу, повторяя: «Ни одна жена не должна отвергать мужа в первый цикл супружеской жизни». Саньпа молча принимает всю глубину моей вины.

На следующее утро меня будит крик: «Проснитесь! Пойдем!» Мы пробираемся через густые безлюдные джунгли, пахнущие гнилью, пропитанные влагой, и, преодолев необозначенную границу, попадаем в первую мьянманскую деревню на нашем пути. Саньпа уходит пополнить припасы. Я стою на тропинке посреди деревни и смотрю в пустоту, думая о своей малышке и ее «новых родителях в Америке», когда женский голос произносит мое имя. «Лиянь». Я пытаюсь сфокусировать взгляд. И вижу женщину в грязных лохмотьях. Ее лицо худое и изможденное. Это Дэцзя. Прошло уже восемь лет с тех пор, как ее и Цыдо выгнали из нашей деревни за то, что у них появились человеческие отбросы.

– Ты настоящая? – спрашиваю я. – Это ты?

– Мне не следовало тебя окликать. – Она опускает глаза, униженная тем, что я вижу ее в таких ужасных обстоятельствах. – Забудь, что меня видела!

– Забыть? – Я вздрагиваю. – Судьба – моя мама назвала бы это совпадением – свела нас вместе, потому что только ты можешь понять, что я сейчас чувствую. – Я бросаю взгляд на тропинку, разделяющую эту отвратительно бедную деревню. – Где Цыдо?

Она берет меня за руку, сжимая ее сильнее, чем нужно, и тянет за собой вправо, мимо хижины с облезлыми курами, в джунгли, где безжалостная зелень мгновенно поглощает нас. Густой полог из ветвей закрывает небо. Громко жужжат комары, пронзительно кричат тропические птицы. Мы добираемся до навеса из бамбука и соломы. Перед ним вырыта яма для костра. Повсюду разбросан мусор. Какая-то одежда болтается на низких ветках. Человек, живущий здесь, не уважает ни природу, ни себя, и этот человек – Дэцзя. Мы садимся на корточки. Сколько времени пройдет, прежде чем Саньпа задастся вопросом, куда я пропала?

– Цыдо разве не вернулся в деревню? – Ее глаза блестят от тревожного сочетания отчаяния и преданности. Когда я отвечаю, что мы его не видели, она долго молчит, а потом говорит: – Я надеялась, что он ушел домой.

– Что случилось?

– С чего начать? Когда мои обезьянки родились, – я морщусь от эвфемизма, которым Дэцзя называет человеческие отбросы, – нас все презирали. Ты же помнишь, Цыдо не разрешалось носить тюрбан, а мне – головной убор. Он остался без арбалета, а у меня из груди текло молоко. Людям нетрудно было догадаться, что нас изгнали за то, что родились человеческие отбросы. Мы продолжали идти, пока не добрались до Таиланда.

– Саньпа говорит, там хорошо.

– Ты здесь с ним? – удивленно спрашивает она. Конечно, помнит случай с украденной лепешкой. – Но как…

– Закончи свою историю, и я расскажу тебе свою.

Она вздыхает.

– Жизнь для акха в Таиланде ужасна.

– Но Саньпа говорит…

– Мы вернулись в Мьянму, попытались найти деревню, где нас могли бы принять. Потом построили это укрытие. Рядом две деревни, эта и следующая. Здесь живут исключительно акха, и я начала торговать с ними. Меняла сумки и платки с вышивкой – у меня это всегда хорошо получалось – на яйца. В конце концов я смогла купить Цыдо арбалет. Похуже старого, но муж всегда был отменным охотником, и мы больше не ложились спать голодными.

Вдалеке Саньпа кричит: «Жена! Жена!» Я не отвечаю. Надеюсь в глубине души, что он придет за мной. А еще мне нужен совет Дэцзя.

– Традиция требовала, чтобы мы ни с кем не разговаривали в течение двенадцати месяцев, – продолжает она монотонным тоном, – поэтому мы жестикулировали и мычали, чтобы нас поняли. Однажды утром я проснулась, а Цыдо нет. Это случилось семь лет назад…

Мне полагается попытаться утешить ее, но я плачу над жестокостью судьбы.

– У меня тоже родился человеческий отброс. Я не стала проводить обряд. Отвезла дочь в Мэнхай. Теперь мы Саньпа женаты, но ее увезли. В Америку.

Дэцзя проводит тыльной стороной ладони по губам. Откуда мне знать, какая часть истории потрясла ее больше всего? То, что девочка, которую она когда-то знала, родила ребенка без брака? Что не избавила мир от своего человеческого отброса? Отдала ее?

– Жена! Жена!

Я не обращаю внимания на настойчивые крики Саньпа. Я замужем менее одного полного цикла, а уже проявляю непослушание.

Теперь настала моя очередь схватить Дэцзя за руку. Она не вырывается, но ее мышцы напрягаются под моими пальцами. Я и так слишком много пережила. Оставь меня в покое.

– Что мне делать? – спрашиваю я. – Как мне жить дальше?

В ее смехе сквозит усталость и отчаяние.

– Просто жить, – говорит она. – У тебя нет выбора. Хотим мы этого или нет, жизнь продолжается. Солнце взойдет, несмотря на наши страдания. – Она делает паузу. Ее глаза оценивают скудость окружающей обстановки. – Наверное, это лучше, чем ничего. Наверное, это все, чего мы заслуживаем. Ни один нима не сможет найти для нас лекарство. Ни один рума не станет готовить зелье. Но разве это не лучше, чем вовсе не жить? Разве это не лучше, чем слышать, как дерево, олицетворяющее меня в мире духов, рушится на землю?

Какая-то часть меня знает, что она права, хотя мне неприятны ее слова. Я помню женщину, которая рожала только мертвых, но она продолжала пытаться, пока один не выжил. А Дэцзя прошла через самое ужасное, что может случиться с женщиной, и не сдается.

Темнеет. Я должна вернуться к мужу. Перед уходом я роюсь в своей корзине, достаю спрятанный мешочек и предлагаю Дэцзя немного денег. Сначала она не хочет брать, но я настаиваю.

– Если мы с Саньпа снова окажемся здесь, можно я навещу тебя?

– Конечно. И если ты когда-нибудь встретишь Цыдо… – Она вздергивает подбородок, и свет в ее глазах меркнет.

– Но мы же нашли друг друга, – отвечаю я, желая ей всего самого доброго. – Всякое случается.

Дэцзя провожает меня до края деревни.

– Будь осторожна, – говорит она, прежде чем исчезнуть в джунглях.

Я нахожу Саньпа крепко спящим на земле, его голова покоится на сложенных руках. Мне с трудом удается разбудить его. Он медленно кивает мне, с трудом фокусируя взгляд, будто все еще видит сон. Нет. Теперь я понимаю. Он раздобыл опиум. В нашей деревне любой человек, страдающий от горя, может обратиться к моей а-ма за этим одурманивающим средством. Мне нет нужды расспрашивать мужа. Оказывается, он расстроился из-за дочки куда сильнее, чем я могла себе представить. Я люблю его за это и понимаю его потребность заглушить горе. У меня были месяцы, чтобы смириться с потерей дочери. У него всего несколько дней. Позже, когда мы устраиваемся на ночлег, я тянусь к нему. Мы занимаемся любовью, и, хотя я не получаю никакого удовольствия, должна поступать именно так, чтобы заполнить пустоту и помочь мужу. Даруй мне ребенка. Пусть это будет сын.

На следующее утро мы продолжаем путь на юг. Переходим вброд реку Нам Лой, как называет ее Саньпа. Потом, у реки Меконг, он говорит мне, что мы зашли слишком далеко на восток. И мы скрываемся в густой зелени, стараясь никому не попасться на глаза и оставляя реку справа. Где проходит граница с Таиландом? Когда мы доберемся до нее? Когда мы пересечем? Я не знаю. Мы шагаем по очередной тропе, то и дело пробираясь сквозь ползучие лианы и густые кусты, и дикие животные выражают свое негодование по поводу нашего присутствия.

В последний день нашего путешествия нам начинают попадаться люди. Одежда и языки местных племен мне неизвестны, и я не знаю, как говорят и ведут себя коренные тайцы. В какой-то момент Саньпа, который шел впереди меня всю дорогу, резко останавливается. Он всегда был хорошим охотником и теперь вскидывает голову, внимательно прислушиваясь к звукам джунглей. Когда он втягивает воздух, я замираю. Неужели учуял тигра? Саньпа поворачивается ко мне, глаза сверкают, челюсти сжаты.

– Бежим!

Я срываюсь с тропинки и мчусь вверх по крутому склону. Саньпа тащит меня, а потом прячет в подлеске. Я пытаюсь сглотнуть, отдышаться, зная, что тигры – самые лучшие охотники с чуткими ушами. Но ни один тигр не стал бы так шуметь, преследуя добычу. Вскоре на тропинке появляется группа мужчин, они звучно перешептываются и топают. Саньпа, присев рядом со мной и плотно обхватив рукой, в другой сжимает нож – муж готов защитить свою жену. Те люди внизу – не горцы, иначе они бы заметили наши свежие следы. Только когда звук их шагов стихает, Саньпа ослабляет хватку. Когда он это делает, я чуть привстаю и смотрю вниз: мужчины одеты в военную форму, одни несут корзины на плечах, другие размахивают автоматами.

– Я знаю их, – резко шепчет муж. – Тебе нельзя приближаться к этим людям. Поняла?

Из переписки врачей

От кого: Роджер Сигел, доктор медицинских наук

Детская больница Маттел Калифорнийского университета

5 августа 1996 года

Кому: Шелдону Кацу, доктору медицинских наук

Фарэмаунт-авеню, 800

Пасадена, Калифорния, 91105

Тема: ХЕЙЛИ ДЭВИС

Уважаемый Шелдон!

Еще раз благодарю вас за направление вышеупомянутой пациентки, которая предположительно родилась двадцать четвертого ноября 1995 года. Согласно записям, она является моим пациентом с двадцатого апреля 1996 года. Для справки: семейный анамнез ограничен, так как у нас нет информации о течении беременности у биологической матери и процессе родов.

Приемные родители, Констанс и Дэн Дэвис, прошли через ЭКО и ВМИ, но безуспешно. Отец – арборист[14], среди клиентов которого Калтех[15], Хантингтонская библиотека и ботанический сад, а также поместья по всей Южной Калифорнии. Мать – профессор биологии в Калифорнийском технологическом институте. Они живут по адресу 2424 переулок Колибри в Пасадене. Родители выбрали усыновление из Китая, чтобы свести к минимуму риск того, что биологические родители объявятся и попросят вернуть дочь. Им сказали, что в очереди на усыновление перед ними еще двести пар. Дэвисы посещали занятия, посвященные процедуре усыновления и возможным подводным камням процесса. Они собрали рекомендательные письма, написали личное эссе, предоставили финансовые данные и подтверждение занятости. Кроме того, прошли обследование у личного врача, сдали отпечатки пальцев и трижды встретились с социальным работником округа, где подробно рассказали о проблемах с физическим и психическим здоровьем, о своих мыслях о детях, об отношениях с родителями (живыми и покойными), а также о своих прошлых возлюбленных. В качестве агентства по усыновлению они выбрали «Брайт бегиннингс». Им сказали, что процедура обойдется примерно в двадцать тысяч долларов, включая дорожные расходы.

Дэвисы получили документы, в которых было указано, что ребенку четыре месяца. В агентстве по усыновлению приемной матери сказали: «Вы получите то, что Китай сочтет нужным прислать. Никаких переговоров. Никаких вторых шансов. Или этот, или никого». Я провел первичный осмотр и установил, что пациентка значительно моложе заявленного возраста, поскольку весила всего десять фунтов. Как вы знаете, выглядела она крайне истощенной и больной. Не умела самостоятельно держать голову или переворачиваться.

Дэвисы приехали с другими пятью парами в Куньмин с подгузниками, детским питанием и молочной смесью, энергетическими батончиками, игрушками, одеждой и крекерами «Грэм». Им было велено взять с собой пять тысяч долларов в стодолларовых купюрах, из которых три тысячи были переданы директору детского дома в качестве денежного пожертвования. Малышей привезли в отель и раздали «как бы случайно». Мать утверждает, что не уверена, что ей достался «тот самый». Отец описывает всех младенцев как грязных. У многих были вши. (Родителей проинструктировали не мыть пациентку и одежду, в которой ее привезли, потому что знакомые запахи будут способствовать адаптации.)

Это, несомненно, усугубило импетиго[16] и чесотку.

Из Куньмина семья вылетела в Кантон (Гуанчжоу), чтобы получить выездную визу для пациентки в консульстве США. Во время полета в Лос-Анджелес девочка посинела и перестала дышать. Находившийся на борту врач скорой помощи сделал искусственное дыхание и следил за состоянием пациентки до самой посадки. Ребенка впервые осмотрели в медицинском центре рядом с аэропортом. Родители пациентки перевели ее в больницу Хантингтон, расположенную недалеко от их дома и вашего офиса в Пасадене. У пациентки был диагностирован устойчивый к антибиотикам штамм Clostridium difficile[17], и девочка едва не умерла во второй раз. Вы направили ее ко мне. Я поместил ее в наше детское отделение интенсивной терапии.

Очевидно, пациентка находилась в контакте с инфицированными фекалиями, употребляла загрязненную воду и просроченные продукты питания. Последовали диагнозы Ascaris lumbricoides[18], Entamoeba histolytica[19], Giardia intestinalis[20], Helicobacter pylori[21], Sarcoptes scabiei[22]. Глистов я лечу мебендазолом. С другими кишечными паразитами было сложнее справиться, учитывая ограничения, вызванные текущим протоколом лечения C. diff.

Хотя пациентку перевели на специализированное лечение, при подобных состояниях смертность высока, особенно учитывая ее юный возраст и ослабленный иммунитет. Хотя я объяснил родителям, что не могу быть уверен в выздоровлении, надеюсь, вы лучше подготовите их к печальному исходу.

Я буду держать вас в курсе состояния пациентки.

Искренне ваш,

Роджер Сигел

P. S. Не хотите ли вы с Милли как-нибудь приехать к нам на ужин? Давно не виделись.

Мир, покой и убежище

Сегодня утром, как и каждое утро, я встречаюсь с соседскими женщинами, и вместе – так безопаснее! – мы собираем дикий ямс, грибы и птичьи яйца в горах. Мне нравятся жена-Ачжо, жена-Шоук и жена-Цзапо. Они обнимали меня, когда я плакала от тоски по дому и от печали из-за того, что жизнь сложилась не так, как я себе представляла. Однако недавно жена-Ачжо, самая сильная и старшая из нас, отчитала меня:

– Жена-Саньпа, неужели ты думаешь, что твоя история хуже моей? Неужели ты страдаешь больше, чем любая другая женщина в этой дыре?

Конечно, она права.

Мы с Саньпа живем здесь уже три месяца. Когда он приехал за мной, то сказал А-ба, что ездил на заработки, но не факт, что преуспел. Только когда мы оказались в Таиланде, он признался: рассчитывал, что я сдам экзамен на гаокао ради нашего общего будущего.

– Теперь придется тратить деньги, полученные на свадьбе, – сказал он.

Я отдала Саньпа их все, а также то, что мне заплатил господин Хуан. Муж арендовал участок, где мы построили небольшой домик из бамбука и соломы, едва ли больше, чем хижина молодоженов, даже без помещения под полом, где держат кур и свиней, когда они есть. Саньпа охотился и обещал вскоре найти работу. Он продолжал горевать по дочери, и мы искали средство от этой печали, занимаясь любовью каждую ночь, полностью обнаженные, глядя друг другу в глаза, пытаясь зачать еще одного ребенка. Но к концу одного цикла акха – двенадцати дней – я поняла, куда именно привел меня Саньпа.

Акха, живущие в Таиланде, находятся под постоянной угрозой; они далеки от традиции, и обычаи их противоречат природе. Здесь мы самые бедные из горных племен. Нам не дают тайского гражданства. Мы лишены права владеть чем-либо и находимся во власти застройщиков, которые по произволу могут конфисковать расчищенную и засеянную землю. Так же обходятся с нами военные, бизнесмены и наркоторговцы. Я слышала слова «Золотой треугольник», но не сразу поняла, насколько это мрачное место. Я вспомнила, как мы с Саньпа прятались на горе от людей с автоматами и корзинами неизвестно с чем. Муж знал, кто эти люди и что у них в корзинах, пытался защитить меня. Но я жалею, что он не предупредил меня, как опасен мир, в который мы отправляемся, до того, как мы покинули родные места. Как ему пришло в голову, что сюда можно привести меня или нашу дочь? Когда я задала Саньпа этот вопрос, он ответил:

– Нам нужно было скрыть твой позор, и я знал, что смогу найти здесь работу.

Когда я спросила, почему же еще не нашел, он потупился, а потом отвернулся от меня.

Прошло еще несколько недель, и Саньпа перестал охотиться и рубить дрова. Я напомнила ему старую поговорку: много работаешь – много ешь, мало работаешь – мало ешь. Он ответил словами из песни о любви, которая появилась еще во времена наших прабабушек и прадедушек: «Настоящие влюбленные будут любить друг друга до самой смерти. Даже если их похоронят заживо, они не будут бояться». Увы, это не придало мне уверенности. Без денег и еды, как я поняла, мы стали беднее, чем моя семья в те времена, когда я была девочкой. Голод, знакомый, как старый друг, грызет мои внутренности. Я похудела, но все равно не такая тощая, как муж.

– А твой желудок тоже с тобой разговаривает? – спросила я его однажды ночью, когда мы лежали вместе на нашем спальном коврике. Когда он не ответил, я решила, что он видит сон. К рассвету подумала, что лучше больше такого не спрашивать.

Ни одна жена не жаждет тыкать в мужественность своего мужа острым кинжалом, но я не могу удержаться. Каждый раз, когда я прошу Саньпа взять арбалет, он отвечает мне двумя вопросами, прямо противоположными по смыслу: «Почему ты не провела обряд?» или «Почему ты отдала нашего ребенка?». Смысл любого из этих вопросов мне понятен: «Ты навлекла на нас проклятие и погубила нас». Это говорит его печаль, ее причина – я. Когда он начал уходить в джунгли на пару дней, я тоже винила себя в этом. Я принесла мужу горе.

Сегодня утром я спросила, почему он женился на мне. Он ответил:

– Ты должна была изменить мою судьбу. Превратиться из девушки номер один в женщину номер один. Первой с горы Наньно поступить в университет. Первой стать руководителем среди женщин. А я бы гордо стоял рядом.

Я вспомнила, как Саньпа замолчал, когда узнал, что я не стала сдавать экзамен. Словно прочитав мои мысли, он добавил:

– Я пытался быть благородным. Я должен был жениться на девушке номер один, но в итоге стал первым из дураков. Теперь нам остается только прятаться от последствий твоих ошибок.

Я не могла вымолвить ни слова. Знаете, что самое ужасное? Все сказанное было правдой.

Теперь, выкапывая кончиком ножа дикие клубни, я пытаюсь придумать, как помочь Саньпа стать прежним. Заведи сына. Обрети сына. Роди сына. Сделай мужа счастливым. И тогда он снова полюбит тебя.

Добыв еду, мы с подругами возвращаемся в деревню, переодеваемся в свадебные наряды с великолепными головными уборами и встречаемся у врат духов, где присоединяемся к другим женщинам, одетым так же.

Нужно следить за горной тропой, ожидая прибытия гостей, но при этом мы бросаем настороженные взгляды на худых мужчин, сидящих перед своими хижинами. Они должны исчезнуть до их появления.

Я выросла в убеждении, что опиум используется только для ритуалов и как лекарство, но в первый же день пребывания в этой деревне увидела, что некоторые мужчины курят опиум просто для удовольствия. Много циклов спустя, когда мы с подругами искали в джунглях солому для крыш, я нашла шприц. Когда я показала его жене-Ачжо, она выбила его у меня из рук.

– Никогда не прикасайся ни к чему такому! Их используют мужчины, которые вводят отвар опиума себе в вену.

Я подумала: зачем акха делать такие вещи? К сожалению, я уже знала ответ: они не видели для себя будущего. Опиум и героин не были причиной нашей бедности и отчаяния. Скорее наоборот, бедность и отчаяние породили у людей неутолимое желание забыться.

После этого жена-Ачжо отвела меня к деревенскому рума. Он сказал, что наши мужчины работают на наркоторговцев. Рассказал о мужьях и отцах, продающих жен и дочерей в проститутки, чтобы заработать на покупку наркотиков. Объяснил, что после того, как председатель Мао возглавил Китай, империалистический Запад и Америка принялись поддерживать националистов в горах Таиланда. Те обустроились и начали выращивать опиум. К началу войны во Вьетнаме «Золотой треугольник» поставлял половину мирового героина.

– Вот место, где вы оказались, – устало обронил рума.

В это было почти невозможно поверить. «Будь благодарна, – мысленно приказала я себе. – Может, у Саньпа и нет работы, но он хотя бы не обогащает наркоторговцев».

О прибытии гостей сообщает вздрагивающая под ступнями земля. Беззубая женщина помогает взрослому сыну, который заболел дрянью, что передается через иглы, спрятаться в уединенную хижину. Сначала до нас доносятся звуки музыки, а затем смех и болтовня на непонятных языках, и мужчины торопливо скрываются в джунглях. В поле зрения появляется первый в процессии слон, его огромное тело слегка раскачивается из стороны в сторону, а хобот обшаривает все вокруг. Дрессировщик, свесив босые ноги, устроился между ушами громадного животного. Позади него на хлипкой платформе под тенью навеса сидят белые иностранцы. Туристы. Впервые увидев иностранца, я подумала, что это, должно быть, дух, потому что никто из живущих не может быть таким высоким, белым и толстым. Толще, чем председатель Мао на фотографиях. Толще, чем господин Хуан. Настолько толстым, что иногда я даже беспокоюсь, выдержат ли вес туристов слоны, хоть и понимаю, что это глупо.

Когда все слоны привязаны, а туристы, спустившись с их спин, смеются и щелкают фотоаппаратами, мы с подругами подходим и засыпаем их вопросами на английском:

– Вы хотите купить?

– Вы хотите купить?

– Вы хотите купить?

Мы выучили английские слова, которые понимают все иностранцы, независимо от того, откуда они родом. Мы продаем плетеные чехлы для солнцезащитных очков и разные коробочки чуть побольше и совсем большие, но плоские. Иногда появляются искушенные покупатели, называющие себя дилерами, и уговаривают нас продать свадебные головные уборы, вышитые рубахи, украшенные серебром нагрудники и переноски для детей с особыми амулетами и добрыми пожеланиями, символизирующими всю любовь, на какую только способна мать.

Огромный мужчина кричит и размахивает фотоаппаратом перед моим лицом.

– Фото пять бат, – произношу я по-английски.

Я позирую с ним, потом с семьей из Америки с двумя сыновьями с кислыми лицами, потом с пожилой парой – у них шляпы на белоснежных волосах и такие бледные ноги, что на них видны синие вены. Я втайне надеюсь, что однажды приедет семья туристов с ребенком акха, резвящимся на руках у жены. Янье сейчас почти год.

Я возвращаюсь домой с пятьюдесятью батами – мизерный заработок. Этих денег не хватит на жизнь, если муж не охотится или не работает. Но, по крайней мере, я не попрошайничаю. Ни один акха нигде и никогда не становился попрошайкой. Всегда сохраняй гордость, напоминаю я себе, пряча половину денег там, где Саньпа никогда их не найдет, но не в одежде и даже не среди посуды, где бы он стал искать, а на дне корзины с его же вещами.

Муж приходит и требует отдать ему деньги.

– Мне нужно. Отдай, жена!

Когда я, по его мнению, отдаю меньше, чем заработала, он выдвигает невыполнимые условия.

– Отдай мне свои браслеты. И головной убор. Серебро я продам.

Я пытаюсь воззвать к его разуму:

– Если у меня не будет браслетов, иностранцы не захотят меня фотографировать. А если они перестанут это делать, откуда мы возьмем деньги на еду?

Выражение его лица говорит мне, что я зарвалась.

– Ты знаешь, что случается с женами, если они не слушаются, – говорит он тихим голосом. – Оглянуться не успеешь!

Он резко хлопает в ладоши. Я не могу поверить, что он поднимет на меня руку, но ведь три месяца назад я бы не поверила, что буду голодать. Я отдаю ему деньги из кармана. На те, что спрятаны в корзине, я куплю рис и масло.

Позже, на нашем спальном коврике, Саньпа прижимается ко мне.

– Прости меня, дорогая, – ласково шепчет он.

Мы занимаемся любовью, и он нежен, как прежде. Но потом, когда Саньпа скрывается за дверью, чтобы выкурить свою трубку, пробуждаются подозрения. Муж никогда не говорит мне, как тратит деньги. Может, все уходит на азартные игры. На рисовую водку, женщин. Или на опиум… Но ведь я бы заметила! А если Саньпа потому и пропадает на несколько дней – восстанавливается перед возвращением домой. Нет. Со мной он так бы не поступил. Однако вскоре сомнения возвращаются. Он сделал это в тот раз в деревне Дэцзя…

Я выхожу на улицу и спрашиваю в лоб:

– Ты снова употребляешь опиум?

Его глаза темнеют.

– Очень редко, – признается он, – когда хочу спрятаться от страданий.

Я его жена и хочу помочь ему, но как?

Следующий день проходит как обычно: поиски еды, продажа безделушек. Поздним вечером, когда туристы вернулись в свои гостиницы, мы, переодевшись, снова собираемся на улице. Устроившись на бревнах, вышиваем, рассказываем истории и поем. Нас объединяет горе, и я утешаюсь тем, что мы все говорим на одном языке и следуем одним традициям.

Мы все желаем, чтобы земля вознаградила нас за трудолюбие. Надеемся обрести дом. Место, где мы будем жить сами по себе, независимо от жителей долин и даже других горных племен. Мы хотим, чтобы нас обволакивало тепло земли, окружали энергия деревьев и благоухание цветов. Но поскольку гармония нарушена, сегодня мы вынуждены терпеть самых странных людей – миссионеров. Для акха ненавидеть недопустимо, но иностранцы, провозглашающие, что наши обычаи – суть зло и есть только один бог, испытывает мое терпение.

– Ни один бог не позволил бы убивать близнецов! – верещит белый мужчина, будто мы четверо только этим и занимаемся.

Его жена пытается поговорить с нами о нездоровых детях:

– Они – особый дар божий.

Еще полчаса они стыдят нас за наши «глупые суеверия». По их мнению, мы не просто отсталые, мы грешные.

Впервые столкнувшись с этой парой, я поняла, что это люди, не знавшие, как существовать в гармонии с землей, животными, дождем, ветром и солнцем. Я не обращала внимания на страшные истории о том, как миссионеры похищают детей акха и отправляют их в детские дома и трудовые лагеря, но сегодня, после отъезда этих белых, жена-Шохань говорит:

– Когда я была на последних сроках, они посоветовали мне обратиться в их клинику. – Ей не удается скрыть обуревающие ее чувства. – Они сказали, что, если ребенок родится с заячьей губой или лишним пальцем, их врачи всё исправят. И я поехала в клинику. Там меня усыпили. Когда я проснулась, мне вручили мою малышку. Она была идеальной, и родила я без боли. Но они что-то сделали со мной, пока я спала, и больше мне не удается забеременеть.

Я слышала подобные истории много раз и эту принимаю как данность. А после меняю тему, обращаясь за советом к подругам:

– Я думаю, что совершила ошибку, заключив этот брак, но что мне теперь делать?

– Поосторожнее, – предупреждает одна из женщин. – Как бы он тебя не продал.

Я не задумывалась о том, что такое может случиться со мной, и эта мысль – внезапно ставшая слишком реальной – приводит меня в отчаяние.

– А если я найду дорогу к горе Наньно? Верну свадебные подарки свекрам в знак развода. И меня примут в родной деревне…

– Это невозможно, – перебивает меня жена-Ачжо. – Даже если ты выполнишь все ритуалы, которые требует процедура развода, домой ты не вернешься. Это такой позор.

Да, Старшая невестка предупреждала меня об этом, хотя и в более традиционных выражениях. А еще я вспоминаю слова А-ба и А-ма: «Слабый мальчик вырастет слабым мужчиной. Все на горе знают, что он лентяй». Они звучали до того, как забилось сердце Янье.

– По крайней мере, он не забрал твои браслеты и серебряные подвески с головного убора, – с готовностью подхватывает жена-Цзапо. – Когда это случится, у тебя ничего не останется.

Дома мы ужинаем супом – фактически это просто отвар клубней, собранных в джунглях. Затем Саньпа отбирает у меня деньги и натягивает плащ.

– Ты надолго? – спрашиваю я.

– Не задавай мне больше ни одного вопроса! – взрывается он. – Поняла? Никогда! – и выбегает из хижины.

Я сомневаюсь, что Саньпа вернется сегодня. Возможно, он не появится даже завтра вечером. Борясь с отчаянием, я прокручиваю в голове слова Дэцзя: «Все, что ты можешь сделать, – это жить».

Глубокой ночью мне снится кошмар. Человеческие отбросы Дэцзя выходят из ее тела. Но это не младенцы, а миниатюрные тявкающие собаки, почему-то совсем взрослые. А-ма кладет их в сумку и сидит на ней, пока их голоса не стихают. Дэцзя, как и в реальной жизни, плачет. Цытэ хохочет в углу. А-ма вливает лекарство в горло Дэцзя. Та начинает клевать носом. Сонно смотрит на нас. Затем появляется Саньпа. Он выносит мешок с собаками на улицу, нанизывает туши на вертелы и жарит их на огне себе на ужин. Он разрывает мясо зубами. Его губы блестят от жира, как в первый раз, когда я увидела Саньпа. Он смотрит на меня, потом задремывает и, наконец, засыпает, а потом вскидывает голову и ухмыляется, приоткрывая блестящие зубы…

Я просыпаюсь, чувствуя себя бесконечно одинокой. И боюсь снова лечь, потому что кошмар был удивительно реальным. Утром я не могу заставить себя пойти на поиски еды, но в полдень надеваю костюм для туристов – свадебную юбку и головной убор, которые когда-то так много для меня значили, – и выхожу на улицу. Пока мы с соседками позируем для фотографий и вытягиваем из иностранцев чаевые, я продолжаю размышлять о значении своего сна. Анализирую его со всех сторон. Пытаюсь представить, как А-ба, мои братья и невестки расшифровали бы послания. И, конечно же, мысленно обращаюсь к А-ма, лучшей толковательнице снов на горе Наньно. Я уверена: в каждом образе она, как и я, видела бы нарушение закона акха. Однако из всех видений в итоге важны только два. То, как кивали Дэцзя и Саньпа. Я сую стопку плетеных футляров для солнцезащитных очков под нос женщине с волосами цвета дикой горчицы со словами: «Хотите купить?» И тут мне становится ясен смысл сна.

Мой муж – героиновый наркоман. И это уже не исправить.

Дальше будет только хуже.

Мне удается продержаться до отъезда туристов, а затем я в оцепенении бреду домой, не попрощавшись с подругами. Может, мне следовало выплеснуть свои чувства: рвать на себе волосы, валяться на камнях или рыдать, обнимая ноги слона. Но я изменилась. Мне восемнадцать, но в душе я на несколько десятков лет старше.

Я вхожу в хижину, состоящую из одной комнаты. Саньпа вернулся, он растянулся на нашем спальном коврике, прикрыв глаза рукой.

– Жена, – говорит он, почувствовав мое присутствие.

– Муж, – отвечаю я, опускаясь на колени на край коврика.

Должно быть, в том, как я произношу это слово, что-то есть, потому что его рука падает на пол, и Саньпа смотрит мне в глаза. Он все еще способен проникнуть в мою душу. Секунда-другая, и он понимает, что я все знаю.

– Я думал, что, когда вернусь за тобой, все изменится. – Его дыхание все еще сладко пахнет. – Но ты обрекла нас на гибель, произведя на свет человеческий отброс. – Его оправдания – перепев знакомых мне обвинений. – А потом из-за тебя мы не смогли исправить ошибку и спасти дочь.

Я раскаиваюсь в содеянном, но больше никогда не позволю Саньпа вызывать у меня чувство вины.

– Это мои страдания. Я носила Янье. Я родила ее. Я, ее мать, сделала все возможное, чтобы спасти ее. Я нуждалась в тебе и до сих пор нуждаюсь.

В его глазах застыли слезы.

– Это все из-за тебя.

– Нет, не из-за меня ты стал тем, кто ты есть, – грустно возражаю я. – Ты всегда был таким. Слабаком. Ворующим лепешки.

Я могла бы выразиться куда жестче, но даже эти слова проникают в самое сердце Саньпа. Его глаза становятся ледяными, и он отползает в сторону.

Я ложусь рядом. Пропасть печали и сожаления растет между нами. Когда через несколько часов муж тихо ускользает в неизвестном направлении, я знаю, что делать.

Все еще одетая в свадебную юбку, я укладываю вещи в корзину. Мне нужно уйти из деревни до того, как она проснется, но я не тороплюсь и не боюсь. Я спокойно роюсь в корзине Саньпа в поисках спрятанных денег. Еды нет, но я смогу выжить в джунглях, пока у меня есть нож. Дальше я планы уже не строю. Я не могу вернуться домой. Вероятно, я закончу жизнь в хижине рядом с Дэцзя. Но даже это лучше, чем так. Лучше нынешней жизни.

Я не пытаюсь окинуть взглядом комнату, чтобы собрать воспоминания. Теперь мной руководит решимость. Я трижды отряхиваю юбку и произношу слова, которые инициируют развод и призывают мою душу сопровождать меня, не поддаваясь искушению отстать. «Я ухожу, ухожу, ухожу». Хорошо, что у меня нет детей, потому что по традиции мне полагалось оставить их Саньпа или отдать свекрам.

Я медленно иду по дорожке, прорезающей деревню, стараясь не разбудить собак. Но, миновав последний дом, галопом мчусь в густые джунгли. Хотя наркотики, придающие сил, употребляет мой муж, я чувствую, как и во мне что-то пульсирует. На вершине холма я останавливаюсь, приседаю, прислушиваюсь. Ничего. Я снова лечу вперед. Я достаточно хорошо изучила окрестности, благодаря долгим часам, проведенным в поисках пищи, и теперь знаю, в каком направлении бежать. Но это не значит, что я уверена в успехе. Саньпа может отыскать меня. Я, хотя и стараюсь двигаться осторожно, слишком тороплюсь, и ему при желании не составит труда выследить меня.

Спускающийся на гору туман – либо подарок, либо еще одна опасность. Он укрывает меня, но в то же время мешает ориентироваться. Духи подстерегают слабых, больных и испуганных, и я пытаюсь набраться мужества, напоминая себе, что я акха. Мы живем в джунглях, мы добываем еду и лекарства в лесу. Мы способны защититься от злых духов, диких животных и роковых случайностей. Но нужно соблюдать осторожность, а мой побег от мужа – опрометчивый поступок. А что, если он поймает меня? Он ведь догадывается, что я больше не стану с ним жить. У меня кровь стынет в жилах. Он вправе продать меня или убить. Такова традиция.

Юньнань лежит на севере. Я иду по горным тропам от рассвета до заката, наблюдая за тем, как солнце движется по небу: справа от меня по утрам, слева – после обеда. Я пью воду из ручьев и питаюсь растениями. Я обматываю плечи волшебной лозой, надеясь, что она защитит меня от злых духов и мужа. Я иду – а иногда и бегу, – пока не выбиваюсь из сил. Тогда я сворачиваю с тропы и нахожу место для отдыха. Я устаю, но почти не сплю. Если суслик не вырыл и не подготовил заранее путь к отступлению, ему будет трудно убежать при необходимости. Я могла бы защититься с помощью ритуалов и амулетов, если бы заранее продумала план побега. Теперь же мне страшно, а в джунглях это не самое приятное чувство. Я провожу ночные часы, прислушиваясь к каждому щелчку и скрипу, доносящемуся из теней.

На четвертый день я ощущаю присутствие Саньпа. Если бы он пел для меня, боюсь, я бы его услышала. Но тут что-то еще. Ветер меняется, и я чувствую запах дикой природы. Дух или сразу несколько? В ужасе я выбегаю на небольшую поляну с высокой травой и прижимаюсь к земле. Спрятаться. В безопасности. Но потом, будто испуганный кролик, не в силах усидеть на месте, я выскакиваю из травы и бегу изо всех сил в джунгли, пока не наталкиваюсь на тропу. Я прыгаю с камня на камень, карабкаюсь по скалам, поскальзываюсь в грязи, поднимаюсь и бегу дальше. Мои ноги и легкие болят от жгучей боли.

В голове бушует больное знание. Если правда, что Апой Мие – верховный бог народа акха – поставил в голове каждого человека печать, на которой написано, сколько тот проживет, и что у каждого из нас есть дерево в мире духов, которое нас олицетворяет, срок, указанный на моей печати, несомненно, приближается, а дерево готово сбросить листья. Многие афоризмы, которые А-ма часто повторяла, вернулись ко мне упреками. Почему я не слушала? Потому что я была такой же, как все остальные девушки. Неразумно гордая. Слишком уверенная в себе. Поглупевшая от любви. Да, я грешила – против своих а-ма и а-ба, против своего мужа, против своего ребенка. Теперь, когда конец моей жизни кажется таким близким, я беззвучно молю о том, чтобы она продлилась еще немного. Позвольте мне вернуться домой. Позвольте мне найти моего ребенка. Позвольте мне пережить то, что на меня охотятся. Дайте мне шанс. Я буду бороться. Я стану лучше. Солнце и Луна, помогите мне!

Я слышу, как за спиной кто-то или что-то продирается сквозь сырой подлесок, и прячусь за дерево, будто оно скроет меня от охотника. Доносится гул, затем стук, когда стрела вонзается в ствол неподалеку от меня. Мысль, что я не умру от старости, закончу свою жизнь со стрелой в спине, ранит сильнее, чем я могла себе представить. Я хочу увидеть Саньпа. Я хочу заглянуть в его глаза, когда он оттянет тетиву и пустит стрелу прямо мне в сердце.

Перед смертью я хочу посмотреть в лицо всем ошибкам, которые совершила. Я выхожу из своего укрытия. Там стоит Саньпа. Его арбалет поднят. Когда-то он любил меня, а я любила его. И вот чем это закончилось. Его рука начинает натягивать тетиву.

– Тигр! – резко произносит он в знак предупреждения.

Мой взгляд перемещается вправо, туда, куда ударила первая стрела. Там, у дерева, сидит тигр, готовый к нападению. Он не сводит с меня золотистых глаз. Его усы подрагивают.

Саньпа снова кричит, на этот раз чтобы привлечь внимание зверя.

– Тигр!

Зверь переводит взгляд с меня на помеху, прервавшую его охоту. Саньпа выпускает стрелу как раз в тот момент, когда тигр совершает прыжок. И не попадает в цель. Тигр пролетает так близко от меня, что я чувствую хлесткий удар его хвоста. В два скачка он настигает Саньпа. Первый крик гневный. Но когда тигр вгрызается в бедро Саньпа, в его голосе звучат боль и ужас. Тигр разжимает челюсти, игриво бьет Саньпа лапой и рычит. Потом поворачивает голову, чтобы убедиться, что я на месте.

Саньпа успевает выхватить еще одну стрелу и держит ее перед собой, будто копье. Жалкая попытка. Тигр снова набрасывается на него. Но он не пытается вцепиться Саньпа в горло, а вгрызается в живот и дергает с такой силой, что подкидывает Саньпа вверх и швыряет о дерево. Мучительный стон говорит о том, что мой муж еще жив, но даже если тигр оставит сейчас Саньпа в покое, он умрет. Мучительной смертью. И я следующая.

Когда более сильный противник выведен из строя, тигр снова сосредотачивает внимание на мне. Его пасть и усы испачканы кровью, но морда царственная и властная. Я закрываю глаза, чтобы мысленно в последний раз обратиться к дочери. Где бы ты ни была, всегда помни, что я тебя любила.

– Тигр! – шелестит Саньпа.

Я открываю глаза и вижу, как тигр снова смотрит на моего мужа. На этот раз рык короткий. Стрела входит в глаз тигра. На мгновение зверь замирает, а затем его лапы подкашиваются.

Я тоже падаю. Мои пальцы вцепились в землю. Сердце колотится. Осторожно я проползаю мимо трупа тигра к Саньпа. Его кишки раскиданы вокруг тела, как лианы в джунглях. Повсюду кровь. Его широко распахнутые глаза остекленели. Он потратил свой последний вздох на спасение моей жизни.

Из переписки врачей

От кого: Роджер Сигел, доктор медицинских наук

Детская больница Маттел Калифорнийского университета

5 августа 1996 года

Кому: Шелдону Кацу, доктору медицинских наук

Фарэмаунт авеню, 800

Пасадена, Калифорния, 91105

Тема: ХЕЙЛИ ДЭВИС

Уважаемый Шелдон!

3 ноября я посетил вашу пациентку, Хейли Дэвис, для повторного обследования в связи с лечением паразитарной инфекции и сопутствующих инфекционных заболеваний. Рад сообщить, что после длительного пребывания в нашем отделении интенсивной терапии у Хейли все хорошо. Стул в норме. Легкие чистые. У нее не развились вторичные осложнения: ее сердце нормального размера и конфигурации, функции почек и печени также в норме.

Я познакомился с Констанс и Дэном, восхитительными людьми и, как мне кажется, очень хорошими родителями. Они будут неукоснительно выполнять все указания, чтобы обеспечить дальнейшее выздоровление и благополучие Хейли.

Что касается самой Хейли, то за всю свою профессиональную жизнь я редко встречал такого бойца. Она не только отреагировала на лечение, но и здоровеет не по дням, а по часам. Девочка набрала вес и догнала сверстников: научилась переворачиваться и сидеть без посторонней помощи, она отлично ползает. Я ожидаю, что она начнет ходить самостоятельно к своему первому дню рождения через пару недель, на который семья пригласила меня. Хейли очень хочет всех порадовать. Медсестры в отделении любят ее смешить, но я у нее в любимчиках. Когда она дотрагивается до моего носа, я высовываю язык. Она смеется так заливисто, что падает на спинку. Вербальные навыки развиваются, и слово «доктор» стало одним из первых десяти. Она называет меня «до-та», что означает «доктор». Все, кто лечил Хейли, считают ее незаурядным и очень жизнерадостным ребенком.

Поскольку у Хейли все хорошо, я не даю никаких дополнительных рекомендаций на данный момент. Большое спасибо за то, что позволили мне следить за этой милой девочкой вместе с вами.

С наилучшими пожеланиями,

Роджер Сигел

Прощайте, слезы!

Что мне теперь делать? У нас, акха, много обычаев, но самыми священными считаются обряды в честь умерших, потому что это души, перешедшие из мира живых в мир духов. При обычной смерти церемонии в десять раз сложнее, чем во время свадьбы. А вот для тех, кто трагически погиб, обряды значительно проще. Тем не менее ко всем умершим надлежит относиться с почтением, чтобы очистить их путь и увидеть, как они устроятся в новом доме, но я мало что могу сделать для своего мужа. Траурные песни не пронесутся по склонам холмов, сообщая всем на горе Наньно о нашей трагедии. Я не могу плакать, как подобает вдове, когда родня мужа приносит в жертву водяного буйвола, кур и других животных, чтобы искупить вину перед вселенной за ужасную смерть сына и не дать ему навлечь беду на деревню. Но самое главное, я не могу оставаться на этом месте три дня и три ночи с телом Саньпа. Просто не могу. Тем не менее я должна убедиться, что его дух задержался внутри тела и тело и дух погребены в земле, потому что его природа в той жизни, которую он прожил, а не его последние мгновения, – вот что будет двигать им теперь.

Я обмываю то, что осталось от Саньпа, как получается, водой из ближайшего ручья. Никогда прежде я не видела ничего столь ужасного. Плоть моего мужа разорвана и растерзана. Я не знаю, что делать с внутренностями, которые никак не хотят помещаться в его брюшной полости. Я кладу монету ему на язык и перевязываю челюсть лозой.

– Купи на эти деньги одежду и еду в своей новой обители, – произношу я. Я вытаскиваю из юбки две нитки. Одной я связываю большие пальцы рук Саньпа, другой – большие пальцы его ног. Мы делаем это, чтобы напомнить умершим, что они действительно мертвы. Конечно, Саньпа знает, что он мертв, но я делаю это в знак благодарности за спасение моей жизни.

По традиции, умерших страшной смертью нужно хоронить прямо там, где они погибли, но у меня нет инструментов, чтобы выкопать могилу. Осмотрев окрестности, я нахожу небольшое углубление, которое пригодно в качестве места погребения. Мне удается затащить туда тело Саньпа. Но просто завалить тело камнями неправильно: для погребения таких покойников действует одно особое правило. На тело нужно положить труп принесенной в жертву собаки: он станет препятствием, которое помешает потревоженному духу бродить и доставлять людям неприятности. В джунглях нет собак. Я женщина и не умею охотиться.

Я сижу на корточках, думаю и жду. Наконец мне приходит в голову светлая мысль. Тигр. Сдвинуть его тушу с места мне не по силам, но мощь зверя, пусть даже после его смерти, должна сработать. Я пытаюсь отрезать одну из лап тигра, но сухожилие между костями мне не распилить. Самое тонкое – его хвост. Я вставляю нож между двумя косточками, поддеваю и нажимаю. Наконец хвост поддается. Как только все получается, я бросаю тигриный хвост на Саньпа, а затем поспешно закидываю тело камнями, ветками и соломой. Каждый, кто пройдет мимо кургана, поймет, что в этом месте кто-то похоронен. Путники произнесут заклинания, пройдут ритуальное очищение по возвращении домой и, надеюсь, не пострадают.

Я говорю несколько последних слов своему мужу. Первые – фразы, которые я слышала от рума на настоящих похоронах:

– При жизни твои а-ма и а-ба любили тебя, а ты любил их. Теперь ты мертв. При жизни ты любил охотиться. Теперь ты мертв. При жизни ты любил петь и танцевать. Теперь ты мертв. Пришло время живым и мертвым разойтись. Отправляйся к своим предкам. И никогда не тревожь живых людей.

Далее я добавляю несколько слов от себя:

– Ты должен забыть обо мне. Ты мертв. Не пытайся следовать за мной. Я прощаюсь со слезами, причиной которых ты стал. Я благодарю тебя за спасение моей жизни, но не возвращайся на землю больше – как дух или в следующем воплощении, – пока я не умру.

Я хочу поскорее покинуть страшное место, но вся в грязи и засохшей крови. У ручья я купаюсь полностью одетая, чтобы сохранить хоть какое-то приличие на случай, если кто-то застанет меня за этим занятием. Кровь мужа подкрашивает воду. Свадебную юбку уже не отстирать, но головной убор в порядке. После купания я собираю дрова для костра, нахожу клубни, устраиваюсь на солнце, чтобы высохнуть, и готовлю простую еду. После этого я ложусь в надежде, что солнечные лучи высушат одежду, и проваливаюсь в глубокий, как смерть, сон.

Утром я подбираю арбалет и стрелы Саньпа, в последний раз прохожу мимо трупа тигра, возвращаюсь на тропу и, посмотрев на проглядывающие сквозь ветви над головой кусочки неба – это необходимо, чтобы проследить за движением солнца, – продолжаю свой путь.

Я так и не нахожу деревню, где видела Дэцзя. Я заблудилась. Спускается туман, налетает буря, а я хожу кругами. Я спрашиваю дорогу у людей, но мне редко попадаются те, кто говорит на акха или путунхуа. В густых лесах я часами пытаюсь осмыслить все произошедшее, пока то, на что мне следовало бы обратить больше внимания, не начинает проступать перед моими глазами. Два года назад я подслушала, как А-ба сказал Саньпа: «Ты торгуешь тем, чем не следует, и пробуешь то, что не следует». Я не расспрашивала ни отца, ни мужа о том разговоре, но не означала ли та фраза, что Саньпа уже тогда приобщился к наркотикам? Он спрятал меня от наркоторговцев, потому что работал на них и знал в лицо? Именно они выплатили Саньпа деньги, на которые он приехал за мной? Каким бы отцом он был, сумей мы заполучить Янье, если сразу собирался отвезти ее в ту ужасную деревню? Не закончилось бы все тем, что он продал бы нас с дочерью? На эти вопросы я никогда не узнаю ответов, и это знание мучает меня. Но одна мысль, совсем простая, режет сильнее ножа. Я вышла замуж за человека, который солгал, чтобы изменить день своего рождения и обмануть вселенную. Этот поступок – вопиющее нарушение одного из основных законов акха. И ради чего? Чтобы жениться на той, кого он называл девушкой номер один? Я обнаружила, что вслух обращаюсь к А-ма Мата, Великой матери народа акха.

– Что говорит обо мне то, что я согласилась с этой ложью?!

Спустя несколько дней я добираюсь до хорошо знакомых троп. И, с трудом удержавшись от того, чтобы не броситься бежать домой, направляюсь в Укрывающую Тень, родную деревню покойного мужа. История для его семьи коротка и проста, я говорю лишь, что их сын умер ужасной смертью. И, хотя избегаю подробностей, которые будут преследовать его а-ба и а-ма в кошмарах, по виду моей испачканной одежды они догадываются, что их сын, должно быть, очень страдал.

– Мы знали, что в Таиланде его ждут неприятности, – говорит мой свекор, который смирился, но не готов принять случившееся, – но не ожидали, что все закончится вот так.

Я держу свекровь за руку, пока она плачет. Поскольку Саньпа умер ужасной смертью, ему не станут поклоняться и делать подношения. Наоборот, придется произносить заклинания, чтобы он не заявился домой, и никто никогда больше не упомянет его имени.

Если бы у него был младший брат, меня бы попросили выйти за него замуж, но брата у него нет.

Когда мы со свекровью удаляемся на женскую половину дома, она дает мне смену одежды. Потом мы стоим рядом, и я бросаю в огонь свою свадебную одежду. Остался только головной убор. Мать Саньпа протягивает маленькие ножницы для вышивания, и я срезаю серебряные шарики и монеты. Так я окончательно вычеркиваю мужа из своей жизни. Потом сую серебро в карман и бросаю бесполезный головной убор в пламя. Мои мечты о счастье, которым так и не суждено было сбыться, скоро превратятся в пепел.

Не зная, что делать дальше, я ищу уединения в тайной роще и засыпаю в гроте под защитой древних деревьев. Спустя много часов до меня доносится запах еды, готовящейся на костре. Воздух прогрелся, и я понимаю, что уже, наверное, наступил полдень. Я открываю глаза, вижу пару ног и поднимаю взгляд.

– А-ма…

– Девочка. – Она садится рядом со мной на корточки и опирается локтями на колени.

Ее глаза скользят по моим запястьям, замечают, что подаренный браслет с драконами исчез, после чего она отводит взгляд. Я чувствую, как ее сердце ожесточилось.

– Тебя видели на горе. Слухи дошли до меня прошлой ночью. Я знала, что найду тебя здесь.

Я рассказываю ей больше, чем свекрам, если вкратце, то: моего ребенка отдали в семью в Америке, мой муж был наркоманом, я сбежала от него, его загрыз тигр. А-ма многое могла бы мне сказать, причем любой пассаж начинался бы словами: «Я же тебе говорила…»

Но она вздыхает:

– Мы, акха, верим, что каждый человек живет и умирает девять раз, прежде чем стать особым видом духа, который подобен дуновению ветра, невидимому, но утешительному и необходимому. Даже Саньпа однажды достигнет этого уровня. Но путь твоей дочери… не понимаю его…

Мы долго сидим молча.

– Можно мне вернуться домой? – наконец робко спрашиваю я, зная, что до конца жизни мне придется терпеть унижения от семьи и соседей.

– Я бы хотела, но…

– Это противоречит традициям, – киваю я, – но я успела повидать внешний мир в достаточной мере, чтобы мне больше никогда не захотелось…

– Ни одно место не может быть таким красивым и уютным, как наш дом, но…

– Мне не обязательно выходить замуж, – умоляю я. – Я буду много работать. Я стану повитухой, как ты всегда хотела.

– Девочка…

– Если вы не хотите, чтобы я жила в деревне, я устроилась бы здесь…

– Конечно, но люди на Наньно узнают, что случилось с Саньпа. Они обвинят тебя в его ужасной смерти, и твоя жизнь станет невыносимой…

Она заваривает чай из крупных листьев старых деревьев и наливает мне. Вкус детства. Вкус дома. Вкус печали.

– Ты моя дочь, – продолжает она. – Мы связаны узами крови. А еще нас объединяет эта роща и твоя дочь. Когда тебя не было, не проходило и дня, чтобы я не беспокоилась о тебе. Но все это время я не сомневалась, что ты вернешься. Правда, это заняло куда больше времени, чем я предполагала… – Она грустно улыбается. – Так что… у меня было много времени подумать, что должно произойти, когда я увижу тебя в следующий раз. Я всем сердцем желаю, чтобы ты осталась здесь, хоть это и легло бы пятном позора на нашу семью, но тебе придется уехать…

Я ни разу не плакала с тех пор, как решила сбежать от Саньпа, но теперь, когда надежды больше нет, разрыдалась.

– Не плачь! – А-ма подталкивает меня тыльной стороной ладони. – Слушай внимательно. Мы с учителем Чжаном подготовились.

– Учитель Чжан? Но откуда ему известно о…

Она снова грустно улыбается.

– Мы знаем тебя, и мы знали Саньпа. – Она упирается руками о колени и поднимается. – Пойдешь в училище.

– Что? – Я ушам своим не верю. – Но как?

– Учитель Чжан всегда говорил, что у него там друзья. И заранее договорился, чтобы тебя ждало местечко, когда бы ты ни вернулась.

– Но ты же была против, чтобы я уезжала.

– Верно. Как твоя мама, я не хотела, чтобы ты пропадала на четыре года. Кто знает, что с тобой могло случиться и вернулась бы ты вообще? Но теперь я вынуждена пойти на эту жертву, чтобы у тебя появился хоть какой-то шанс. И ты должна послушаться меня, чтобы однажды вернуться. Люди в конце концов забудут…

Забудут ли? Они никогда не забывали о Цыдо и Дэцзя.

А-ма смотрит на солнце, определяя время.

– Я не спала всю ночь. Третья невестка помогла мне собрать для тебя одежду. Мы также приготовили корзину чая. Лучшего. Я сама сорвала листочки с сестринских деревьев. Утром я сходила к учителю Чжану. Сейчас он ждет нас в пункте сбора чая. Но прежде чем мы отправимся туда, мне нужно кое-что тебе рассказать.

Все происходит слишком быстро. Я не знаю, что думать и что чувствовать. Разочарование. Смятение. Чувство вины. Тревога. Страх. Печаль. Горе. И многое другое. Но одна эмоция преобладает над всеми: глубочайшая любовь к маме. Слезы благодарности заливают мое лицо.

А-ма смотрит на меня сверху вниз и терпеливо качает головой.

– Просто сиди. Просто слушай. – Затем она начинает: – Тебе знакомы истории о том, как Путь чая распространял цивилизацию благодаря торговле солью, спичками и многими другими предметами первой необходимости. Но важнее всего был обмен нашего чая на тибетских боевых коней. Я была девочкой, но до сих пор помню те караваны. Иногда товары везли мулы в упряжи с красивыми стременами, вышитыми нагрудниками и поводьями с кисточками. Другие караваны состояли исключительно из мужчин, и они несли на своих спинах тяжелые вьюки с чайными блинами на протяжении пятнадцати сотен километров через джунгли и скалистые перевалы, через реки и озера, через ледяные вершины, пока не достигали коварного плато Тибет…

Я действительно не раз слышала все это раньше. Почему А-ма рассказывает мне это снова?

– Каждый караван добирался до места назначения за шесть месяцев, – продолжает она. – Один отрезок маршрута проходил по такой крутой тропе, что требовалось двадцать дней, чтобы преодолеть двести двадцать пять километров, с остановками через каждые сто метров или около того. Многие погибали, падая с обрывов или замерзая в метели, а те, кто выживал и возвращался домой, через несколько дней разворачивались и начинали все заново. Туда и обратно. Это никогда не заканчивалось. По этой дороге передвигались монахи, паломники, армии и народы. Акха дорога дала путь, по которому мы бежали…

– Из Тибета тысячу лет назад.

– Именно. А теперь, Девочка, подумай о своих предках тридцать поколений назад, которые преодолели весь этот путь. Путешествуя, они собирали на своем теле и в своих вещах желанных и нежеланных гостей – пыльцу, семена и споры. А теперь взгляни на материнское дерево.

Оно все такое же скрюченное и искривленное. Ствол и ветви по-прежнему заражены различными видами грибков, плесени, орхидей и, конечно же, желтыми нитями.

– Вся эта жизнь на материнском дереве из других мест. Ее перенесли наши предки-кочевники. Можно сказать, что дерево показывает историю нашей женской линии. Ты должна помнить, Девочка, что не только мужчины зачитывают свою родословную. Мы, женщины, тоже это делаем. На протяжении многих поколений нима и рума из нашей и многих других деревень обращаются за помощью к женщинам нашей семьи. Мы даем им листья, кору и даже этих желтых паразитов с материнского дерева в качестве лекарства.

Она поднимает руку, останавливая мои возражения: я все это знаю.

– Если бы ты развернула чайный блин, который я дала твоей дочери, – продолжает она, – то увидела бы желтые нити, вьющиеся по всей его поверхности. Этот блин – связь со временем и с женщинами, которые жили до нас. – Она касается моей груди прямо над сердцем. – Ты пережила трудные времена. Без сомнения. Но ты, Лиянь, уникальна.

Я впервые слышу из уст А-ма свое настоящее имя, и это меня потрясает.

– У тебя особые способности, – продолжает она. – Я не говорю, что ты ведьма или лиса-оборотень. И никогда не считала, что ты обладаешь особым даром целительства или магии. Скорее ты похожа на А-ма Мата, прародительницу народа акха, которая боролась с ограничениями. Она заявила, что не готова принять судьбу, и выстояла вопреки всему благодаря уму, состраданию и настойчивости. Все это порождено этой рощей. В том числе и материнское дерево.

А-ма говорила мне почти все это, когда впервые привела меня сюда. Тогда я испытала жестокое разочарование. Наверное, должна была вдоволь настрадаться, чтобы услышать эти слова по-новому.

– Твой А-ба отдал тебе эту землю не потому, что ты ничего не стоишь. У него вообще нет на нее никаких прав. Я настояла. Эта роща может принадлежать только тебе, и однажды перейдет по наследству твоей дочери. – Ей пришлось перефразировать: – Твоей будущей дочери. – Она торопливо закидывает землей костер, не давая мне шанса вставить хоть слово. – А теперь идем. Нельзя заставлять учителя Чжана ждать. – Только когда я уже собираюсь обогнуть валун, она останавливает меня. – Посмотри в последний раз. Запомни.

Я пытаюсь вобрать в себя все, что вижу новыми глазами: материнское дерево, замершее посреди поляны с таким достоинством, сестринские деревья, распахнувшие объятия, камфорные деревья, скрывающие всех их, древнюю силу валуна, утес на краю рощи, горы вдали.

Когда мы добираемся до пункта сбора чая, бурлящие в груди эмоции не утихают, но вид учителя Чжана в его синем френче и кепке успокаивает. Я стою в одежде с чужого плеча, с корзиной чая через одно плечо, корзиной новой одежды через другое и с маленькой плетеной сумкой, где лежат рисовые шарики, фрукты и глиняный кувшин с водой. Во дворе пункта кипит жизнь: местные жители приносят осенний урожай на взвешивание. Даже старушка-дай на месте, и аромат лепешек с луком кажется мне как никогда соблазнительным.

– Тебя отвезут на грузовике в Мэнхай, – говорит учитель Чжан. – Когда доберешься туда, спроси дорогу к автовокзалу. Купишь билет до Куньмина. Из Мэнхая дорога займет еще восемнадцать часов.

– Мне страшно, – шепчу я.

Он неловко похлопывает меня по руке.

– Ты уже бывала в дальних краях, – мягко говорит он. – Ты справишься!

А-ма дает последний совет:

– Всегда следуй законам акха. Если ты не откажешься от них, будешь защищена от проблем, порожденных хоть миром духов, хоть миром людей. Никогда не забывай о нас!

– Когда-нибудь я вернусь домой…

А-ма слегка прижимает пальцы к моим губам, удерживая меня от обещания, которое мне, возможно, не суждено выполнить.

– Я буду ждать, чтобы увидеть твое лицо, – говорит она. Я слышу надежду за ее глубокой печалью. Она сует мне в руку деньги. – Мне сказали, что тебе понадобится минимум двести юаней в месяц на проживание и питание. Обещаю каждый месяц присылать больше через учителя Чжана.

Я забираюсь в кузов грузовика. Учитель Чжан и А-ма передают мне корзины, и я ставлю их на тюки с чаем, отправляющиеся на фабрику в Мэнхай. Водитель заводит двигатель.

– Всегда помни, как себя вести, как разговаривать с людьми, как уважать окружающий мир, – наставляет А-ма, перекрикивая гудение двигателя. – Где бы ты ни оказалась, чем бы ни занялась, не отказывайся от наших традиций!

– Я обещаю сделать все, что в моих силах, А-ма, – бормочу я, а потом произношу: – Хороший акха способен отказаться от традиций не больше, чем буйвол способен оставить свои следы в одном месте, тогда как тело его в другом.

Солнце и Луна! Как же меня мутит! Меня тошнит на поворотах и ухабах так сильно, что кажется, я сейчас умру. Я свешиваю голову через борт грузовика и изрыгаю все содержимое желудка. Это намного хуже, чем автомобиль господина Хуана, тот был компактным, и меня сажали на переднее сиденье. Но и когда желудок пустеет, тошнота не проходит.

С каждым километром я чувствую, что прошлое преследует меня. Когда мы зловеще приближаемся к краю крутой горной дороги, я вспоминаю еще одну свою ошибку. Когда грузовик подпрыгивает на камне или проваливается в очередную яму, мне приходится смириться с тем, что это моя расплата. А-ма говорила: «Всегда следуй законам акха», но все мои ошибки из-за того, что я проигнорировала принципы, которые делают меня той, кто я есть. Я познала неизбежность боли и поражения и получила шрамы. Теперь, когда я совершенно одна, я чувствую, как культура моего народа питает меня, наполняя силой. Я родила дочь и потеряла ее. Я вышла замуж за человека, которого любила, и потеряла его, во многих смыслах. Теперь я разлучена с семьей, деревней и горой, но в моем сердце я связана с ними как никогда.

Наконец мы выезжаем на ровную дорогу. Грузовик минует Институт социального обеспечения. Моей дочери там нет. Она уехала далеко-далеко. Это знание дает мне последнюю каплю мужества, необходимую для того, чтобы вылезти из кузова грузовика, найти автобусный вокзал, купить билет и отправиться в Куньмин, жестоко страдая от укачивания.

Автобус прибывает поздно вечером. Я думала, что Мэнхай большой, но по сравнению с Куньмином это просто дыра. Большинство дорог вымощены булыжником или асфальтом. Кривые переулки кишат людьми. Бетонные здания высотой в шесть этажей нависают над глинобитными домиками. Я нахожу училище, предъявляю письмо от учителя Чжана вахтеру, и меня проводят в общежитие, где по обеим сторонам комнаты стоят кровати высотой в два человеческих роста.

Я лежу поверх одеяла. Слышу дыхание других девушек. В голове всплывает учитель Чжан. За годы, пока он учил меня, я поняла, как много потерял этот человек, высланный к нам на гору Наньно. Я также помню, как мы с Цытэ строили предположения, почему учитель так и не вернулся в Пекин или за что заслужил вечное изгнание. А теперь мне приходит в голову, что, возможно, он сам выбрал остаться с нами. Потому что знал, что ему не суждено вернуться домой. Что, если это произойдет со мной? Я переворачиваюсь и плачу в подушку, надеясь, что никто не услышит моих рыданий. Эта мысль цепляется за другую, еще более печальную: возможно, девушки слышат, но им настолько все равно, что они даже не спрашивают, нужна ли мне их помощь. Я крепко зажмуриваюсь, пытаясь остановить слезы. Я не позволю соседкам по комнате видеть, как я страдаю. Нет уж.

Часть III

Внешний мир

(1996–2006)

Избранные письма, отправленные по электронной почте Констанс Дэвис матери за восемь лет

24 ноября 1996 года

Мам, привет!

Вечеринка в честь первого дня рождения Хейли прошла с огромным успехом. Настоящий гимн жизни и благодарности. Жаль, что вас с папой здесь не было.

Хейли себя чувствует очень хорошо. Совсем другое дело читать ей на сон грядущий в детской комнате, а не в палате.

А видела бы ты Дэна! Он все время водит девочку на задний двор, разговаривает с ней о деревьях, будто она понимает каждое его слово. Мы так счастливы. Она чудо, которое появилось, чтобы принести радость в нашу жизнь. Хотелось бы, чтобы она начала нормально спать. Не хочет, и все тут. (Я слышу твой смех. Ну, ладно тебе!)

Не знаю, как бы я пережила последние месяцы без твоей и папиной помощи и поддержки. Уверена, папа рад, что ты дома, но я очень по тебе скучаю.

Констанс

20 сентября 1997 года

Мама, привет!

Мы присоединились к группе под названием «Семьи с детьми из Китая» (сокращенно СДК), как раз вовремя, чтобы отпраздновать Праздник середины осени.

Все члены СДК удочерили девочек из Китая в возрасте от нескольких месяцев до десяти лет. Есть еще четыре семьи с дочерями возраста Хейли. Видя, как загораются глаза детей, когда они видят друг друга, я понимаю, что Хейли никогда не будет одинока, и мы все тоже. Я так благодарна за эту маленькую общину, потому что теперь понимаю, что впереди нас ждет более трудный путь, чем мы могли себе представить.

На днях ко мне подошел полицейский и спросил, куда я веду Хейли. Он подумал, что я похитила ее! Я была в полном шоке. Потом он попытался загладить вину, спросив, есть ли у меня собственные дети. Хейли и есть моя собственная дочь! Я уже рассказывала, как совершенно незнакомые люди спрашивают: «Где вы ее взяли?», словно она сумочка или что-то в этом роде. А слышала бы ты, чего наслушались другие мамы: «Вы няня?», «Этот ваш ребенок? Я подумала, что она потерялась», «Сколько вы заплатили?», «Вам трудно любить такого не похожего на вас ребенка?».

Люди иногда так жестоки, они не думают, что говорят. Но вот что беспокоит меня больше всего. Хейли пока не понимает, о чем идет речь, но скоро поймет. Что я скажу ей тогда? Как буду ее утешать? Она ведь быстро сообразит, что ее удочерили, потому что совсем непохожа на нас. Я не хочу, чтобы ей было больно. Мы через многое прошли, чтобы получить ее. Вспомнить хоть все эти проблемы со здоровьем. Мы чуть не потеряли ее пять раз. Если я врежу кому-нибудь в ближайшем супермаркете, ты же внесешь за меня залог? (Шучу. Или нет. Посмотрим.)

Мне тебя сейчас очень не хватает.

Констанс

3 июня 1998 года

Привет, мам!

Извини, что не отвечала на твои письма, но я была очень занята в конце учебного года: принимала экзамены, писала рекомендательные письма и т. д. Дэн тоже был занят. Такое ощущение, что половина женщин Пасадены звонят ему, чтобы разобраться с новым клещом из Мексики, который атакует их цитрусовые деревья. Хейли сопровождает Дэна повсюду, куда бы он ни отправился. Она переняла его любовь к деревьям. В этом есть своя магия, не находишь? (Знаю, знаю, я ученый. Но все же…)

Теперь, когда папа вышел на пенсию, почему бы вам не переехать сюда? Мэн так далеко. Разве вы не хотите увидеть, как растет ваша внучка?

Констанс

31 октября 1999 года

Дорогая мама!

Сегодня в детском саду Хейли отмечали Хеллоуин. Другие девочки выбрали традиционные костюмы, принцесс и тому подобное, но Хейли захотела быть астронавтом. Она сказала: «Девочки тоже могут быть астронавтами, мама!» Я так горжусь ею! (См. прикрепленное фото.)

Обнимаю и целую тебя и папу,

Констанс

15 марта 2000 года

Мама, привет!

У Хейли рецидив кишечной инфекции. Доктор Кац молодец. Доктор Сигел тоже. Мы все очень стараемся, чтобы она не загремела снова в больницу.

Мама, мне так страшно.

Констанс

21 августа 2001 года

Дорогая мама!

От тебя ничего не скроешь. В последнем письме ты спросила, не тревожит ли меня что-то. Ты меня знаешь. Меня всегда что-то тревожит. И больше всего я беспокоюсь о Хейли. Ей осталось всего пару недель до начальной школы. Она уже выучила буквы, может прочитать пару слов и умеет писать свое имя. Все это меня несказанно радует. Поскольку она родилась в ноябре, то будет старше остальных детей в подготовительном классе. Дэн говорит, что это к лучшему. Его беспокоит ее рост, ведь она такая крошка. Доктор Кац сомневается, что она маленькая из-за всех тех медицинских проблем, которые поразили ее в начале жизни. Говорит, возможно, ее родители были миниатюрными. Но мы никогда не узнаем наверняка, не так ли? Но вот что меня беспокоит. Хейли не похожа на других китайских детей. Мы ходим в СДК уже четыре года, так что нас окружают другие детишки, с которыми ее можно сравнить. Да и в долине Сан-Габриэль ситуация меняется. Нам попадается много китайских детей, и Хейли разительно от них отличается. Во-первых, она смуглее, во-вторых, у нее нос не такой плоский, а глаза по форме больше напоминают листья, чем миндаль. В прошлые выходные мы ходили в ресторан поесть димсамов, и одна китаянка подошла к Хейли и спросила: «Откуда ты приехала? Из Монголии?» Слава богу, Хейли не поняла, о чем речь. Я знаю, каково это, когда тебя дразнят в школе, и боюсь, что к Хейли будут приставать из-за роста и внешности, причем не только белые дети (хотя все говорят, что она очаровашка), но и одноклассники-китайцы, которые обратят внимание на ее непохожесть.

Посоветуй, пожалуйста, что мне делать!

Констанс

19 ноября 2002 года

Привет, мам!

Хорошо ли вы с папой отметили День благодарения? Жаль, что ты не смогла приехать и отпраздновать с нами. Дэн водил нас в ресторан «Рэймонд». Хейли все время что-то щебетала. Она такая болтушка! Трудно поверить, что она уже в первом классе. Я думала, что она отлично готова к школе, но она оказалась куда слабее, чем другие китайские дети. Мы проводили выходные и каникулы, пытаясь наверстать упущенное. Я не могу сказать этого никому другому, но могу похвастаться тебе: теперь она лучшая по математике в своем классе! Знаешь, что сказала мне на днях ее учительница? «Возможно, однажды она даже превзойдет вас, миссис Дэвис, и получит Нобелевскую премию». Разве это не здорово?

Я чуть не забыла упомянуть, как хорошо у Хейли получается играть на скрипке. Большое спасибо, что предложила эту идею.

Иногда я забываю, что отсутствие у нас с Дэном способностей к музыке вовсе не значит, что их нет и у Хейли. Кто знает? Может, вместо Нобелевской премии она станет следующей Сарой Чанг[23].

Констанс

12 октября 2003 года

О, мама, случилось нечто очень печальное. Я позвоню позже, но, если сейчас все опишу, надеюсь, это поможет мне лучше разобраться в ситуации.

Помнишь, я рассказывала тебе, что все дети во втором классе миссис Джонсон должны были сделать междисциплинарный проект «Мои корни», объединяющий историю, искусство и географию? Мы с Дэном много говорили об этом с Хейли. Мы показали ей, как далеко в прошлое она может заглянуть по обе стороны своей семьи. Я не думала, что у кого-то в ее классе есть родственники из колониальных времен, периода Войны за независимость или Гражданской. Мы с Дэном не знали, какую сторону она выберет, его семью или нашу. Это должен был быть большой сюрприз.

Сегодня класс представил свою презентацию на школьном собрании. Родители фотографировали и снимали на видео, когда их дети выходили на сцену, чтобы представить свои презентации. И правда, дети умные, семьи у них интересные. Короче, все происходило довольно быстро, потому что помощник учителя демонстрировал предмет, который принес ребенок, чтобы показать, что́ первый иммигрант в его семье привез с собой в эту страну, а ученик зачитывал пару фраз с большого листа бумаги. На стороне, обращенной к зрителям, была изображена карта со стрелкой, указывающей на страну происхождения.

Наконец настала очередь Хейли. Помощница подняла над головой рисунок чайного блина, который был у Хейли. Вот что она написала: «Я первый человек в моей семье, который приехал сюда. Я приехала из Китая. Я привезла с собой чайный блин». У меня едва сердце не разорвалось. Я очень люблю ее, но неужели она не видит себя частью нашей семьи? Мы старались, чтобы она осознавала себя китаянкой, но что, если вместо того, чтобы развивать китайскую идентичность, она перестала себя ощущать целиком и полностью нашей дочерью? Мне с трудом удалось не расплакаться на глазах у всех. Мы с Дэном поняли, что должны поговорить с Хейли.

Все эксперты советуют быть проще, но, честно говоря, мама, я думаю, мы действительно всё испортили.

Мы разделили разговор на две части. Начали с того, что, как нам казалось, проще простого, – с чайного блина. Мы никогда не скрывали его от дочки. Более того, разрешили хранить его в нижнем ящике комода. Иногда по утрам я нахожу его в постели дочери, что означает, что она вставала посреди ночи, чтобы поспать с ним. Ну, не поспать. Я всегда шучу с Дэном, что Хейли, должно быть, все еще живет по китайскому времени. Дело в том, что она не спит по ночам и смотрит на него. Я даже видела, как она пальцем водила по иероглифам и узорам на упаковке. Вы с папой ведь помните, как это выглядит, правда? Там есть какие-то галочки, похожие мультяшных птичек, изгибы наподобие знака доллара и еще какой-то символ, похожий на вилку, в центре. Хейли не раз говорила мне: «Эти волнистые линии должны что-то означать, но что?» Мы с Дэном пытались выяснить это, когда только взяли ее, но никто не мог нам сказать. Сегодня было трудно, потому что Хейли повторяла: «Моя мама передает мне сообщение». Моя мама? Я ее мама. Господи, это так больно, но еще больше я страдаю за Хейли. Что, если бы у меня не было тебя? Ты помогла мне стать той женщиной, женой и матерью, которой я являюсь. У Хейли есть Дэн и я, но знать, что твоя мать – твои родители – отдали тебя, должно быть чем?.. Тяжелым бременем? Дырой в сердце, которую невозможно заполнить? Бездной неизвестности? Мне так больно, что не сдержать слез, но в тот момент я просто повторяла, как сильно я ее люблю.

Вторая часть нашей беседы прошла еще хуже. Сколько бы мы ни повторяли, что мы одна семья и что она наша дочь, Хейли отвечала: «Но я первая в своей семье, кто приехал сюда». Ее логика верна, и я горжусь ею за это. Но ее настойчивость сильно задела меня, и, похоже, она что-то прочла на моем лице, хотя я изо всех сил старалась поддержать ее, продемонстрировать свою любовь, потому что она спросила: «Вы хотите отправить меня обратно?» Услышать это было очень грустно. Мы провели остаток вечера, пытаясь убедить дочь, что никогда не отправим ее обратно. Сколько раз нужно повторить: «Ты наша дочь. Мы семья», чтобы она поверила? Видимо, мы мало это говорили, потому что вчера вечером она все сильнее сжималась, сидя в кресле. Наверное, чувствует, что подвела нас, но как ей пришло в голову, что мы решим отправить ее обратно? Что еще мы можем сделать, чтобы она поняла, как сильно мы ее любим? Что она часть нашей семьи отныне и навсегда. Что именно она делает нас семьей.

Письмо получилось слишком длинным. Наверное, все-таки стоило позвонить? Давай поговорим, когда ты вернешься домой. Услышу твой голос…

Я должна быть сильной для дочери, как ты всегда была сильной для меня.

Констанс

1 ноября 2004 года

Дорогая мама!

Мы все еще ходим на мероприятия СДК. Сейчас Хейли посещает занятия по китайской живописи. Девочки практикуются в рисовании бамбуковых листьев и цветов. (Не удивляйся, если получишь ее картины на Рождество.) Ее учитель, господин Ли, также занимается каллиграфией, и я подумала: что, если показать ему чайный блин? Хейли так понравилась эта идея, я даже расстроилась, что не додумалась до этого раньше.

Мы показали чайный блин учителю Ли. Он изучал надписи, а Хейли с надеждой смотрела на него. Наконец он произнес на ломаном английском: «Они лишены смысла». Очередное разочарование. Единственная полезная вещь, которую он сказал: любители чая (ты знала, что есть и такие?), взяв чайные блины с собой, часто отправляются в паломничество к местам их происхождения. Теперь не проходит и пяти минут, чтобы Хейли не спросила, когда мы поедем в Китай, чтобы найти место происхождения ее блина. Мы с Дэном всегда хотели взять Хейли с собой в путешествие к ее корням. Есть даже туристическая компания, которая специализируется на отдыхе для таких семей, как наша, но вот вопрос: как ее сотрудники узнают, откуда взялся чайный блин? Единственный плюс во всем этом: Хейли достала его из ящика и поставила на комод. Это огромный шаг для всех нас, хотя нам с Дэном приходится делать хорошую мину при плохой игре.

Раз уж я пишу… Ты спрашивала, стоит ли везти подарки на день рождения Хейли в Колорадо на День благодарения (девять лет! Представляешь?). Может, будет проще, если ты отправишь тяжелые подарки по почте сюда, а маленькие она откроет на ранчо? Хейли будет в восторге от химического набора, микроскопа и телескопа. Непременно скажет, что вы лучшие бабушка и дедушка на свете. Так оно и есть.

Очень жду, когда мы встретимся.

Констанс

P. S. Вам с папой очень понравится рождественская открытка. Это лучшая фотография Хейли.

Древность, которую можно пить

Светофор переключается, и я проскакиваю перекресток на своем мопеде. У меня только что закончилась смена в отеле «Кинг уорлд», где я работаю на стойке регистрации, но я не хочу опоздать и подвести тех, кто организовал мне собеседование. На светофоре я смотрю на свое отражение в окне соседней машины. Цветастый шелковый шарф защищает волосы от пыли и выхлопных газов. На мне чистая и выглаженная розовая блузка. Юбка помялась от сидения, но тут уж ничего не поделаешь. Макияж не по мне, но руководство отеля предпочитает, чтобы мы красились, радуя глаз гостей, а на курсе, где нас обучали, как успешно пройти собеседование, говорили, что потенциальные работодатели тоже обращают внимание на его наличие. К счастью, мои соседки по комнате своевременно показали мне, как пользоваться тушью, подводкой и тенями для век, чтобы деликатно подчеркнуть все, что нужно. Что касается помады, то они посоветовали светло-коралловый оттенок, поскольку, по их словам, этот цвет делает меня симпатичной для большинства ханьцев. Для меня, как представительницы этнического меньшинства, о котором мои соседки по комнате никогда не слышали, это самый крутой комплимент.

Восемь лет назад, отправляясь сюда, я приняла множество важных решений, сама о том не догадываясь. Я обещала А-ма, что всегда буду следовать традициям акха, но с первого дня делала это лишь в душе, ведь со мной нет ни рума, ни нима, ни семьи, которая могла бы исполнять ритуалы или подбадривать меня. Врат духов, деревенских качелей, какого-либо здания или места, где мне удалось бы ощутить связь со своей культурой, в Куньмине тоже нет. Мне нужно было забыть пережитые трагедии, но в таких условиях единственный способ сделать это – обнести сердце кирпичной стеной.

Я приехала в училище сильно отощавшей после лишений в Таиланде, но похудела еще больше, потому что у меня не хватало денег на столовую. Обещанное А-ма ежемесячное пособие в двести юаней казалось мне целым состоянием. Так оно и было – на эту сумму в моем детстве семья жила месяц, но девочки в общежитии получали по восемьсот юаней каждые четыре недели. Когда у меня заканчивались деньги, я потихоньку пополняла «счет в банке», продавая серебряные украшения, сохранившиеся от свадебного головного убора. А когда их не стало, жила на одном только чае.

Большинство однокурсниц считали меня деревенщиной, самой «ту» из всех «ту», кого они встречали. Дразнили, когда меня коснулась тень журавля в полете и я провела очистительный ритуал, чтобы меня не парализовало. Смеялись, когда я поинтересовалась, что делается для защиты общежития от духов. Впрочем, несколько девушек пожалели меня и дали совет:

– Не волнуйся ты так. У нас здесь нет плохих духов. И даже если кто-то из них проберется в Куньмин, не показывай, что ты в них веришь.

Постепенно я начала забывать о духах. Больше ничего не оставалось делать.

Я была благодарна А-ма за ежемесячную помощь, но куда больше – за чай, который она передавала учителю Чжану, а тот каждую весну присылал мне по почте в красивых самодельных пакетиках. Я дарила скромный домашний чай учителям в знак уважения и благодарности так же, как когда-то вручала его учителю Чжану.

Эти преподаватели теперь мои друзья, и мы по-прежнему собираемся, чтобы выпить чаю, иногда у них дома, но чаще в чайных лавочках. И я благодарна им за представившуюся мне возможность: юньнаньский сельскохозяйственный университет в Куньмине открывает специализацию «чайный эксперт пуэр».

– Это будет первая подобная программа в мире, – сказал мне на прошлой неделе учитель Го. – Направления два: первое – овладение этикетом и искусством заваривания чая на уровне чайного мастера; второе – обучение навыкам оценки чая, что позволит контролировать его производство и консультировать коллекционеров и знатоков. Мы слышали, что заявки подали более двух тысяч человек, но на каждую программу примут только шестьдесят студентов. Когда нас попросили порекомендовать кого-то из наших учащихся, нынешних или выпускников, мы не сомневались, ведь ты единственная родом с гор, где выращивают чай.

Я проезжаю через ворота, паркуюсь в открытом дворе, вхожу в неприметное здание и следую указателям, на которых написано: собеседование здесь. Я одна из пятидесяти человек в зале ожидания. Какая-то дама по одному вызывает соискателей. Некоторые собеседования длятся всего десять минут. Я стараюсь не нервничать. Когда называют мое имя, я иду за женщиной по коридору, выкрашенному в зеленый цвет, и попадаю в большую комнату, где за столом сидят пять экзаменаторов: две женщины и трое мужчин. Один, тот, что занимает место посередине, предлагает мне сесть на стул. Как только я устраиваюсь – лодыжки соединены, руки аккуратно лежат на коленях, – он переходит к основным вопросам, уточняя мое имя, этнический статус и место рождения.

– Возраст? – спрашивает он.

– Двадцать шесть.

– Значит, замужем? Дети есть?

– Не замужем, – отвечаю я.

– Старая дева! – замечает женщина в красном свитере.

Как я должна на это реагировать?

Они переходят к моему образованию.

– Я не окончила школу третьей ступени, – мягко, будто обращаясь к постояльцу отеля, роняю я. Проверено: подобный тон, как и то, что я привыкла двигаться словно красавица с керамической вазы эпохи Мин, помогает людям забыть, что я из горного племени. – Но в училище научилась работать с документами, создавать электронные таблицы и отправлять электронную почту.

Звучит, будто все это раз плюнуть, но на самом деле мне пришлось ого-го как трудно. Как пользоваться туалетом в помещении? Садиться на корточки лицом к стене или к двери? Принимать душ? Ой-ой-ой! А возможность включать и выключать электрический свет? В общежитии электричество давали час утром и час вечером, но первую неделю я так часто щелкала выключателем, что комендантша пригрозила вырубить электричество во всем здании на день, если я не прекращу. Соседки по комнате следили за тем, чтобы я больше не прикасалась к выключателю, но позволяли мне смотреть, как они включают и выключают его в начале и конце отведенных часов. Да, тогда я была настоящей деревенщиной. Ту.

Мужчина затягивается сигаретой и смотрит на меня.

– Учитель Го утверждает, что вы хорошо владеете английским, но так ли это на самом деле?

Я перехожу на английский.

– Трудно сказать, почему английский дался мне легче, чем другим учащимся. Возможно, причина в том, что я выросла среди представителей горных племен, говоривших на разных языках. Или же – эту фразу я узнала от постояльца отеля буквально вчера – я оказалась в нужном месте в нужное время. Двое других мужчин хихикают, главный смущается и что-то строчит на листке бумаги.

Ни одно собеседование, будь то прием на работу или в учебное заведение, не обходится без вопросов о политике государства, а отвечать на них непросто. Экзаменатор барабанит пальцами по столу.

– Как вы относитесь к переменам в Куньмине?

Я улыбаюсь, показывая зубы до такой степени, чтобы казаться дружелюбной, но не настолько широко, чтобы возникло искушение прикрыть пальцами рот.

– Десять лет назад в мою деревню приехал гость из Гонконга. – Я опускаю глаза, демонстрируя скромность. – Мы не знали, что происходит в остальном Китае. Он рассказал нам о новой эре реформ и открытости[24]. Все, что, по его словам, должно было произойти, действительно произошло. Даже больше. Туристы со всего света стекаются, чтобы увидеть Великую стену, Летний дворец и терракотовых воинов в Сиане. Мы можем быть благодарны за то, что позднее центральное правительство инициировало кампанию по развитию запада[25]. Как вы знаете, она направлена на развитие иностранного туризма в западных провинциях.

Я делаю паузу, чтобы оценить реакцию экзаменаторов. Кажется, я не произвожу на них впечатления, что странно, ведь я уже продержалась дольше всех остальных кандидатов.

– Затем, – торопливо продолжаю я, – всего три года назад наша прекрасная провинция получила от центрального правительства разрешение переименовать город Чжундянь в Шангрила…

– Опередив и Сычуань и Тибет в борьбе за эту честь! – заканчивает за меня мужчина, сидящий справа. – Теперь провинция Юньнань может претендовать на звание «рая земного»!

Хвастовство встречено холодно, прочие члены комиссии смотрят в окно, причмокивают, изучают свои карандаши.

– Могу я задать вопрос? – Я не могу удержаться от любопытства. – Зачем нужна специализация «эксперт по пуэру»?

– Решила поумничать… – говорит главный, снова что-то чиркая в блокноте. Еще один минус? Мне приходится подождать, пока он закончит писать, зажжет еще одну сигарету, затянется и выпустит дым в потолок. – Наверное, там, откуда ты приехала, Куньмин кажется очень современным, но он – да и вся Юньнань – развивался медленно, в то время как весь мир устремился в Пекин, Шанхай и Гуанчжоу…

Пока он говорит, я вспоминаю плакаты, которые висели на бамбуковых стенах класса учителя Чжана. Тогда я считала, что все это выдумки. А теперь хожу в кино и смотрю телевизор. И вижу все совсем другими глазами: мелькающие на экранах картины, какими бы невероятными они ни казались, наверняка реальны. Не сейчас, так в будущем.

– На дорогах пробки, загрязненный воздух душит и младенцев, и стариков, и все спешат, спешат, спешат разбогатеть… – продолжает он. – А люди? Они мечтают посетить Юньнань, потому что здесь тихие улицы, свежий воздух и спокойная повседневная жизнь. Все это воплотилось в пуэре…

Интересно, что будет, если я расскажу ему, как все эти изменения, о которых он упомянул, повлияли на меня. После переименования Чжундяня в Шангрилу правительство вознамерилось присвоить городу Сымао название Пуэр. Через год или чуть больше так и будет. Новая топонимика – сообщения национальному большинству Китая, которые оно принимает, как и положено. Сегодня многие из тех слов, которые раньше использовались для унижения провинции, используются для похвалы. Юньнань больше не считается отсталой дырой, населенной исключительно «ту». И не потому, что Юньнань или ее жители изменились. Скорее, изменилось значение слова «ту». Теперь оно означает «нетронутые цивилизацией». Туристы – китайские и иностранные – стали посещать Куньмин, Лицзян, Дали и Ущелье тигра. Они стремятся войти в контакт с горными племенами! И готовы на все, лишь бы принять участие в Фестивале брызг воды народа дай, увидеть зубы женщин цзино, выкрашенные в черный цвет соком лакового дерева, и купить поделки племени мяо. Мужчины – молодые, с рюкзаками и без мозгов, рвутся в деревни мосо, потому что в этой матриархальной культуре любовников для мимолетного удовольствия выбирают женщины, а им могут приглянуться и мосо, и ханьцы, и иностранцы. «Ту» сейчас настолько ценится, что в этом году в День создания КНР правительство объявило о том, что разыскивает по всей стране близнецов от каждого из пятидесяти пяти признанных этнических меньшинств Китая, которые будут представлять страну через четыре года на Олимпийских играх.

Поскольку мы, акха, объединены с хани, я подозреваю, что власти обратятся к ним, чтобы найти достаточно взрослых близнецов, которые могли бы представлять нас.

– Если ответить на ваш вопрос по-другому, – комментирует женщина в красном свитере, – гостям Юньнани – будь то представители ханьского большинства, немцы, французы или американцы – нужны сувениры, которые они смогут увезти домой. В этом смысле пуэр – лучшее предложение. Чайный блин невелик по размеру и легко помещается в чемодан. Для китайцев чай – всегда уместный подарок. Для иностранцев… – Она морщит нос. – Им нравятся вещи, которые пахнут горными племенами.

Для некоторых нетерпимость – просто часть их натуры.

– А ты слышала о пуэре? – спрашивает она с надменным видом.

– Я постоянно пила его, пока росла, хоть мы его так и не называли.

Главный прочищает горло.

– Учеба начнется после Праздника весны, знаменующего наступление года Обезьяны, то есть после двадцать второго января по западному календарю. Кандидаты получат уведомления пятнадцатого января. Если вас, конечно, примут… Мы рассматриваем заявления от желающих с хорошими связями, гуаньси, но у вас их нет. В нашем списке претенденты из известных семей. Этого тоже нет. Вы пытаетесь выбиться в люди. Это видно по тому, как вы сидите, слышно по голосу. Ваше самообладание достойно похвал, но у вас нет ни единого шанса…

Дверь распахивается, и в комнату стремительно врывается несколько человек. Пять молодых женщин, несущих бумаги, чайник со свисающим проводом, поднос и какие-то свертки разных размеров, вихрем кружатся вокруг невысокого пожилого мужчины в мешковатых штанах, перехваченных на лодыжках резинкой, в рубашке и тапочках на босу ногу.

– Вы та самая девушка с горы Наньно? – Его глаза сверкают озорством. Из правого уха торчит одинокий длинный волос – признак мудрости… или неухоженности. – Вы выглядите очень молодо. Пожалуй, даже слишком.

В Куньмине я часто слышу подобные упреки. Мне и самой удивительно, почему перипетии моей трудной жизни не оставили следов на моем лице. Чаще мне это только на пользу, к примеру, менеджер в отеле хочет видеть за стойкой регистрации только юных красавиц, но иногда, как сейчас, это задевает мое достоинство. Я расстроена, но мне удается спокойно возразить:

– Я не девочка. Мне двадцать шесть, как я уже сказала членам уважаемой комиссии.

– А на вид пятнадцать.

– Это не так.

– Но почему тогда вы так молодо выглядите?

Он улыбается от уха до уха, как дурак, члены комиссии за столом обмениваются раздраженными взглядами, а я чувствую себя униженной.

– Я чайный мастер Сунь. – Он обходит стол, просит человека, занимающего место посередине, подвинуться и садится. Экзаменатор, которого я считала главным, стоит, сунув очередную сигарету в рот и скрестив руки на груди: безуспешно пытается скрыть раздражение. – Давайте пить чай. Что вы принесли?

– В условиях испытаний упоминания о чае не было.

– Но вы, как я слышал, всегда носите его с собой. Тот, что продается в наших кафе и чайных, недостаточно хорош для девушки из племени акха.

– Я предпочитаю пить то, что присылает мне мама, – признаюсь я.

– Хорошо. Тогда давайте попробуем.

– У вас есть родниковая вода? – спрашиваю я.

– А то! Другой и не держим! – Чайный мастер Сунь усмехается, давая понять присутствующим, что он доволен моим вопросом. – Но обстоятельства вынуждают нас использовать современные устройства.

Он щелкает пальцами, и одна из его помощниц подключает чайник, а другие разворачивают бумагу, доставая чашки и круглые чайные блины.

Я достаю из сумочки сверток маминого чая. Когда чайный мастер Сунь засовывает нос в пакет, чтобы понюхать листья, его бесцеремонность как рукой снимает. Он засыпает около восьми граммов листьев в гайвань – чашку с крышкой и блюдцем, – листья лежат там, словно горка ниток. В комнате воцаряется тишина, мы ждем первых звуков кипения.

Когда вода начинает бить ключом, чайный мастер спрашивает:

– Видите, я держу левую руку на столе под углом сорок пять градусов, когда правой поднимаю чайник? – Он наливает горячую воду в семь маленьких чашечек, чтобы согреть их, а затем – на листья в гайвань. – Теперь я задействую левую руку. Если вас примут в программу, вам нужно будет развивать силу и ловкость обеих рук. – Он проводит краем крышки по поверхности смоченных водой листьев, смахивая пузырьки. Затем закрывает гайвань крышкой и опрокидывает ее резким движением так, чтобы вода вытекла, а листья остались в чашке.

– Зачем я выливаю воду? – спрашивает он.

– Чтобы промыть листья, – отвечаю я.

– Смысл?

– Ну, вы же не знаете, откуда взялся этот пуэр и как его обрабатывали.

Он смеется над моими словами.

– Вот именно! Гигиена имеет значение. Но, кроме того, мы раскрываем аромат листьев. Сосредоточьтесь. Вы должны смотреть на подачу чая как на танец. Плавность, изящество имеют особое значение. Видите, как движения перетекают из правой руки в левую?

Он наливает воду на листья и закрывает гайвань крышкой.

– Завариваем пятнадцать секунд. Как я узнаю, что эти секунды прошли? – Понятия не имею, ведь на нем нет часов. – По биению сердца! Я могу научить вас определять время и таким способом.

Он наливает чай в стеклянный кувшин, что символизирует: все люди равны и все вместе мы можем пить одну и ту же заварку. Пока мы любуемся медово-желтым цветом жидкости, мастер Сунь щипцами подхватывает каждую крошечную чашечку, выплескивает из нее воду, а потом наконец разливает чай.

– Обратите внимание, я двигаюсь против часовой стрелки. Так делают в знак приветствия. Теперь я возвращаю предметы на их прежние места.

Все это он проделывает с легкостью, а в завершение грациозно проводит рукой слева направо, словно бы обхватывая всех нас.

– Пожалуйста, наслаждайтесь.

Потом я слушаю, как экзаменаторы обсуждают маоча из листьев сестринских деревьев.

– Я чувствую тонкие нотки, – комментирует мужчина, которого я считала главным. – Чем дольше вы держите чай во рту, тем сильнее ощущается вкус свежего горного воздуха.

Женщина, которая раньше так пренебрежительно обращалась ко мне, соглашается.

– Теплый и ароматный вкус проникает в каждую клеточку рта. Хуэйгань – возвращение вкуса – происходит быстро.

– Ваш чай очень даже приятен, – замечает чайный мастер Сунь. – В нем чувствуется некоторая терпкость, в начале явно ощущается горечь, но в целом мне нравится чистота вкуса. Коллекционеры высоко ценят чай из Лаобаньчжана, называют королем чаев, потому что его вкус мускусный, мужественный и дерзкий. Чай из Иу именуют королевой чаев, потому что его вкус манит, будто лучезарная женщина, ожидающая своего возлюбленного, но вы можете гордиться чаем с горы Наньно за тонкость. Когда-нибудь люди будут ценить его не меньше, если не больше, чем королевскую чету. Вы все еще проводите много времени на Наньно?

– Я не была дома восемь лет.

Чайный мастер втягивает воздух, обдумывая мой ответ. Какая дочь не ездит домой на Праздник весны, свадьбу или похороны? Но, решив не комментировать явное нарушение дочернего долга, он заговаривает о другом:

– Я хочу посмотреть, что вы думаете об этом. – Он выбрасывает листья, которые А-ма прислала мне, хотя их стоило бы заварить еще раз десять. – Ваш маоча хорош, как я уже сказал, но лично я предпочитаю естественный долголетний пуэр. Человек обретает мудрость и зрелость благодаря жизненному опыту. То же самое относится к чаю.

Мы пробуем пять сортов. Каждый раз чайный мастер Сунь проводит меня по вкусовым ощущениям.

– Я могу заваривать эти конкретные листья до пятнадцати раз. С каждым разом вкус будет меняться, исходить из разных частей листа и бодрить разные участки языка. У культивированного чая вкус постоянен, а вот чай с диких деревьев сложен и притягателен.

Чем больше я пробую, тем больше очаровываюсь. Это физическое притяжение. Третий чай, говорит мне Сунь, стоил бы по двести юаней за чашку, если бы я пила его в Гонконге. Он вкусный, а его цена ни о чем мне не говорит. Пожив в Куньмине, я знаю, что это произвольное число. Желтая футболка или синяя? Какая разница, всего десять лет назад я даже не знала, что это такое. У гостей отеля своеобразное представление о ценности. Они отказываются жить в номере, если в нем нет унитаза, на который можно сесть. Я долго не могла с этим смириться. Кто захочет испражняться, присаживаясь куда-то, где уже побывал чей-то зад?

Чайный мастер снова опустошает наши чашки, ополаскивает их, а затем заваривает новый чай. От первого глотка хуэйгань мне распирает грудь, да так быстро, что я едва не теряю сознание. Тепло поднимается вверх и заливает лицо. То, что происходит с моим телом, ощущается так же сильно, как моя любовь к Саньпа в самом-самом начале.

Чайный мастер смеется над моей реакцией.

– Легко пьется? – спрашивает он. – Присутствует ли в чае хорошая ци? Проанализируйте свои эмоции. Вы слышите, как природа поет через лист…

– Вкус легкий, как роса на лепестках цветов, – говорю я. – Изысканный…

– Изысканный! Вы правы! Это поистине простой, но изысканный чай. Вы пробовали его раньше? – Когда я качаю головой, он продолжает. – Я подумал, вы могли его пробовать. Одиннадцать лет назад некий господин Люй из Тайваня приехал в Лошуйдун, тогда это была изолированная деревня в горах.

Это произошло за год до появления господина Хуана в нашей деревне.

– Господин Люй хотел сделать партию чая из старых деревьев в традиционном стиле… – продолжает Сунь. – Нашел чайного мастера на пенсии. Тот…

– Господин Люй? – перебиваю я. – Вы уверены, что правильно указали имя, страну, деревню и год?

Чайный мастер Сунь бросает на меня презрительный взгляд.

– Да, и я много раз встречался с господином Люем, поэтому и купил несколько его чайных блинов.

Могли ли два человека в одно и то же время заниматься одним и тем же делом?

– Вы когда-нибудь слышали о другом чае, который был сделан…

Сунь прерывает меня.

– Мир чая очень тесен, поэтому я знаю тот, о котором вы говорите. В моей коллекции он тоже есть. Немного. Если бы это был единственный чай, сделанный спустя столько лет, он стал бы культовым. Но господин Люй использовал листья исключительно из Лошуйдуна. Как я уже говорил, листья с горы Наньно хороши, и когда-нибудь они будут цениться, но пока не могут конкурировать по вкусу с этим чаем. Однако, – он подался вперед, чтобы продемонстрировать доверие, – у создателя упомянутого вами чая есть особая партия, которой он ни с кем не делится. Всего два чайных блина…

Это я их сделала, используя листья с материнского дерева.

– Ходят слухи, что человек, который их изготовил, сам тот чай не пробовал, – говорит Сунь. – Если они такие особенные, то нужно поделиться ими с теми, кто их оценит, разве нет?

От его слов по моим рукам и ногам словно ползут призрачные пауки.

– А теперь последний чай, – объявляет он. – До Освобождения[26] в нашей провинции было множество частных чайных фабрик. А после него осталось четыре государственных чайных компании. Одна из них находилась в Мэнхае…

– Пункт сбора чая в том месте, где я выросла, отправлял все свои листья туда…

– Этот чай называется «Хун инь», то есть «Красная печать», это первая партия, произведенная после Освобождения, – продолжает он за меня. – Один такой сорокапятилетний чайный блин продали в этом году за восемьдесят пять тысяч юаней. Это более десяти тысяч долларов США по курсу! Сейчас мы его попробуем.

Цвет чая насыщенный, темный с загадочным оттенком. Верхняя нота перечная, но переходит в божественную сладость. История моего народа мерцает в моих костях. С каждым глотком я как будто бессловесно зачитываю свою родословную. Одновременно сливаюсь с моими предками и с теми, кто придет после меня. Я выросла в убеждении, что рис должен питать, а чай – лечить. Теперь я понимаю, что чай – это еще и связь, и мечта. Это истинное глубинное соблазнение, куда там самому желанному мужчине!

Чайный мастер Сунь, кажется, понимает, что я преображаюсь, но его слова бесцветны:

– Итак, пуэр. Расскажите нам, что вы о нем знаете.

Как только он озвучивает этот вопрос, я понимаю две вещи. Во-первых, теперь я хочу получить это место гораздо сильнее. Во-вторых, возможно, я ничего не значащая абитуриентка из горного племени, на которую с презрением смотрят остальные члены комиссии, но единственный, кто имеет вес в этой комнате, – это чайный мастер Сунь.

– В наши дни не все ищут выдержанный пуэр, – отвечаю я. – Люди предпочитают маоча, потому что он считается более здоровым и в нем скрыто куда больше культурных смыслов. И все же, как бы человек ни относился к пуэру – сырому, искусственно ферментированному, естественно выдержанному, с молодых деревьев, со старых деревьев, с древних, с диких или культивированных, – никто уже не выбрасывает чай через шесть месяцев. Все согласны: чем старше, тем лучше.

– Вы говорите мне о двух противоречащих друг другу идеях.

– Две противоречащие идеи могут существовать одновременно. Иногда их и больше двух.

Он смеется, остальные нет.

– Вы спросили, почему я выгляжу так молодо, – говорю я. – Будет ли слишком смело с моей стороны спросить о вашей теории?

Он обводит рукой комнату, как в самом начале.

– Все здесь знают почему. Вы пьете пуэр. Если бы все женщины Китая следовали вашему примеру, наши красавицы покорили бы весь мир. – Две женщины за столом бросают на меня кислые взгляды, помощницы мастера краснеют, но он еще не закончил. – По мере развития страны наши люди тоже захотят наслаждаться всем самым лучшим. Новые богачи рассматривают пуэр как один из способов одержать победу над бедностью прошлого. Это также канал для инвестиций в стране, где граждане с опаской относятся к правительственным инициативам. Он считается «древностью, которую можно пить». Чай, напиток, которым пренебрегали несколько десятилетий, снова стал предметом коллекционирования. И, хотя считается древностью, он жив. Каждый глоток – через вкус и запах – открывает наши сердца для любви, пробуждая воспоминания о семье и преодоленных трудностях. Наши предки верили, что лучшие чаи способны перебороть высокомерие, рассеять нетерпение и разрядить обстановку. Вы, кажется, все это понимаете, но я считаю, что моим коллегам еще многое предстоит узнать о нашем прекрасном напитке. А что вы думаете?

Сначала Сунь намекает на недостаток красоты у других женщин не только в этой комнате, но и во всем Китае. Затем резко критикует членов своей группы. Меня воспитывали никогда не произносить слова, которые могут унизить других, но, когда я говорю: «Если бьешь правой рукой, утешай левой», в комнате воцаряется оглушительная тишина. Публично порицая чайного мастера, я делаю то же самое, что и он. И либо разрушаю собственное будущее, либо, напротив, обеспечиваю его.

Хейли Дэвис

Задание для третьего класса у мисс Хендерсон, 10 декабря 2004 года

Мир надвигается

Теперь нужно ждать. Я хочу учиться. Я не сплю ночами, взвешивая свои шансы попасть на новую программу, сомневаясь в своих ответах и задаваясь вопросом, зачем нагрубила чайному мастеру, который проявлял ко мне искренний интерес. Через пять дней я стала рассеянной, нетерпеливой с гостями и резкой с горничными. Я никогда не брала отпуск, но сейчас мне это необходимо.

Впервые услышав о существовании отпусков, я удивилась, потому что ближе всего к подобному у нас, акха, был сезон дождей – месяцы темноты, когда духи шалили, а женщины занимались ткачеством, шитьем и вышивкой. Поэтому я всегда отказывалась от возможности взять отпуск. Даже если бы меня насильно обязали воспользоваться им, куда бы я поехала? Домой, где меня еще могут винить в ужасной смерти Саньпа? В туристические места, где, сидя в одиночестве, придется печалиться, что меня некому любить?

Я заслужила благодарность коллег, потому что всегда подменяла их, когда они уходили в отпуск. Но теперь мне нужна семья. Я хочу, чтобы родные видели, как далеко я продвинулась, а еще мне нужны их добрые пожелания. Это судьбоносное решение, и результат может оказаться не таким, на какой хотелось бы рассчитывать, но я спрашиваю своего руководителя, не отпустит ли он меня домой на три недели.

– Неожиданная просьба, но как я могу отказать? Ты была образцовой сотрудницей на протяжении многих лет и никогда не просила об одолжении.

Я уезжаю в канун того дня, который на Западе называют Рождеством, обещая вернуться вовремя, чтобы подменить коллег, собирающихся навестить свои семьи во время новогодних каникул.

Я покупаю билет на вечерний автобус до Мэнхая. Дорогу обновили, поэтому поездка длится всего двенадцать часов. Утром, после в основном бессонной ночи на неудобном сиденье, я сажусь в микроавтобус, который везет меня и еще около дюжины человек в горы по новой, но чрезвычайно ухабистой и очень узкой грунтовой дороге. Через несколько часов я выхожу на остановке «Деревня Бамбуковый Лес». Когда я была маленькой, эта деревня мало чем отличалась от нашей. С появлением новой дороги и автобусной остановки здесь открылось небольшое кафе и заработал утренний фермерский рынок. Примерно половина женщин одета в традиционные наряды дай, буланов или акха. Остальные, как и я, предпочли голубые джинсы, футболку и теннисные туфли. Перемены просто удивительные. Я рассматриваю людей, когда мимо проносится мотоцикл. Водитель кричит мне, чтобы я убралась с дороги. Это так странно!

Я взваливаю рюкзак на спину, выхожу из Бамбукового Леса и, добравшись до тропы к родной деревне, миную стройплощадку, где бульдозеры перемещают землю, а рабочие возводят массивные стены. Что они там такое сооружают, остается загадкой, поскольку я вижу только леса из бамбука, по которым, словно муравьи, ползают десятки людей. Мне невдомек, что это такое и зачем оно здесь.

Но вскоре все это безобразие остается позади, шум стихает – я шагаю по тихой лесной тропинке. Акха гуляют, ухаживают за своими деревьями. Порывы ветра доносят обрывки песен. Сейчас зима, но сезон сбора чая уже не за горами, и каждое дерево, кажется, готово взорваться изумрудно-зелеными почками. Каждый листик, такой живой, тянется к утреннему солнцу и источает легкий и яркий аромат. Я срываю лист и жую его. С каждым вдохом высвобождается еще один слой хуэйгань. Я дома.

Здесь живется теперь много легче. Я это знаю. Поначалу, только устроившись в отель, я работала днем и ночью, чтобы вернуть долг А-ма. Потом просто посылала деньги, помочь семье. Но два года назад учитель Чжан написал мне, что дома дела идут хорошо – доход от чая увеличился в пятьдесят раз (мне такого не видать!) – и больше волноваться не о чем. Однако в глубине души я уверена, что перемены в быту незначительны, ведь наша культура и традиции настолько древние и глубокие, что выдержат любые попытки их преобразовать. Я успокаиваюсь, когда подхожу к вратам духов, защищающим вход в деревню. Но что я вижу за ними? Собаки дремлют посреди центральной дорожки, куры клюют землю, но все остальное!.. Там, где стояли дома из бамбука и соломы – не все, но многие, – торчат серые кирпичные коробки. В глаза бросаются пластиковые корыта розового, оранжевого и зеленого цветов, наполненные замоченным бельем, овощами или кормом для животных. На одной из веранд рядком выстроились пластиковые бутылки из-под воды. Деревенские, как и в Бамбуковом Лесу, носят одежду западного образца, хотя на головах женщин по-прежнему красуются платки. Я никого не узнаю; кажется, никто не узнает и меня. Но это ладно. Больше всего меня поражает множество ведущих торг людей: они сидят на земле, перед ними разложены кипы чайных листьев, а вокруг примостились чужаки. Я прохожу мимо одной такой группы. Солнце и луна, корейцы!

Когда я дохожу до своего дома… Его нет, как и хижин молодоженов. Вместо них высится здание, напоминающее теплицу, – стекло и алюминиевые стойки.

Рядом, прямо на земле, свай нет и скот держать негде, стоят четыре постройки из самых дешевых и уродливых материалов – бездушные, стерильные, с зияющими окнами. Одна чуть просторнее прочих. Но веранд для женской и мужской половины дома при ней нет.

Единственная дверь открыта.

– Эй! Привет! – кричу я, поднимаясь по лестнице. Заглядываю: в доме многолюдно, неуверенно повторяю: – Привет!

Молодые и старые, мужчины и женщины, замирают и смотрят на меня. После долгой паузы кто-то говорит: «Это Девочка». Я узнаю голос А-ба. Остальные расступаются, освобождая ему дорогу. Он одет в униформу цвета хаки, будто снимается в фильме про войну, и пластиковые сандалии, и его наряд смущает меня больше, чем все, что я видела до сих пор. В остальном он все тот же мой А-ба, невысокий и жилистый. Затем к нему подходит А-ма. На ней рубаха цвета индиго, юбка, штаны и головной убор – он поистине великолепен и дарует мне утешение.

Вечером А-ма и невестки готовят немыслимую для моего детства еду: свинину в четырех вариантах (хрустящая кожа, ребрышки барбекю, тушеное мясо и фрикадельки в прозрачном бульоне), запеченного в соевом соусе гуся, горькую дыню с омлетом и рис. Ко всему прилагается тарелка с фруктами. Но есть мы устраиваемся не на полу в тепле и сиянии открытого огня в главной комнате, а за маленьким столиком – сидим на крошечных стульях. Эта мебель, разработанная для экономии средств и удобства хранения, тем не менее свидетельствует об улучшении материального положения моей семьи.

Во время ужина родственники засыпают меня вопросами о мире за пределами горы Наньно. Братья спрашивают о банках и кредитах, ведь у них теперь так много расходов. Невестки хотят побольше узнать о косметике, и я отдаю им свою помаду, чтобы они пользовались ею сообща. Их троим дочерям, родившимся в течение одного месяца, уже по восемь лет, они ходят в класс учителя Чжана и неуемно любопытны:

– Как думаешь, тетя, я смогу пойти в среднюю школу?

– Сколько должно быть лет, чтоб впервые влюбиться?

– Можно мне приехать в тебе в гости в Куньмин, тетя?

После ужина мы собираемся вокруг обогревателя под единственной голой и очень тусклой лампочкой, свисающей с потолка. Электричество!

Когда наливают чай, я набираюсь смелости и задаю вопрос об изменениях в деревне, где после столетий стабильности за восемь лет моего отсутствия все кардинально изменилось:

– Все началось с господина Хуана?

– Наша жизнь стремительно изменилась после приезда гонконгца, – соглашается А-ба, – но мы не видели его уже много лет. Ты ж его знаешь, всегда ищет то, чего нет ни у кого. Возможно, экспериментирует с листьями в деревне на одной из других гор, где выращивают чай. Пускай! Теперь, когда сюда стекаются торговцы и коллекционеры, мы прекрасно обходимся и без него.

– Но как же наши традиции? – спрашиваю я.

Родные молча смотрят на меня, но все ясно и так: кто ты такая, чтобы задавать этот вопрос, нахваталась, небось, в городе всякого.

– Всё меняется, – наконец говорит А-ба. – Мы, как и прежде, живем в лесу, но к нам пришел большой мир. Мы продолжаем проводить Праздник качелей, каждый год строим новые врата духов, советуемся с рума, когда сажать рис, собирать листья и выбирать благоприятные даты для брака, но где взять время на все эти очистительные ритуалы, жертвоприношения и переживания по поводу дней Собаки и дней Буйвола, когда у нас так много работы. Выращивание чая – очень прибыльное занятие, знаешь ли.

Не понимаю, что меня удивляет сильнее: то, как запросто отец отмахнулся от наших обычаев, или то, как он говорит о бизнесе? О бизнесе!

– Мы должны охранять товар, – продолжает он. – Некоторые особо жадные торговцы чаем послали на нашу гору банду хулиганов, чтобы те нашли самые древние деревья и срубили их, потому что так легче собирать листья…

– Они срубили деревья? – Я потрясена. – А как же их души?

Но, похоже, это никого не интересует.

– Когда правительство ввело стандарт безопасности и качества, – продолжает Старший брат, – сушить листья или искусственно состаривать их на земле или на полу дома стало невозможно. Все работы по переработке чая полагается теперь проводить в пятидесяти метрах от животных, поэтому мы были вынуждены продать скот. Но новые правила оказались нам на руку, ведь теперь ничто не испортит вкус нашего чая. Мы заняли пятьдесят тысяч юаней, чтобы построить здание для сушки и обработки на том месте, где когда-то стоял наш старый дом.

– И у нас у всех есть свои дома с водопроводом! – подхватывает Третий брат.

Их оптимизму и свободному обращению с деньгами способствовало досрочное продление политики «Тридцать лет без перемен» на тридцать лет. Зная, что «владеть» землей он будет до 2034 года, Старший брат ликвидировал чайные кусты на своих плантациях, а Второй брат – обрезанные деревья, и теперь вместо них растут саженцы из семян. А-ба отказался от огорода: «Мы можем купить все необходимое в Бамбуковом Лесу» – и тоже посадил чайные деревья. Оплатить все это позволили листья с нескольких диких чайных деревьев, растущих во владениях семьи, а старые чайные деревья Третьего брата, некогда бесполезные, теперь стали самым ценным достоянием…

– Его деревья и твоя роща, – добавляет А-ба. – Правда, нам не удается уговорить твою А-ма разрешить взглянуть на них…

К счастью, Старший брат прерывает его.

– Никто из нас не мог предсказать, что такие времена наступят. Покупатели за пуэром для питья, продажи и коллекционирования приезжают со всей Азии. Нам приходится устраивать большие застолья, чтоб их порадовать. Конкуренция очень велика. Поэтому нам нужно брать кредиты по более выгодным ставкам.

– А цена на чай все растет, растет и растет!

Все донимают меня вопросами о моих шансах поступить на новую программу.

– Если ты будешь хорошо учиться, – восторженно восклицает Старший брат, – ты сможешь продавать наш чай и прославишь его!

У меня есть только один ответ:

– Сначала надо поступить.

Никто так не олицетворяет перемены в нашей деревне, как Цытэ, которую я вижу следующим вечером на банкете, который моя семья устраивает для покупателя из Японии. Она перестала без устали хихикать, на одежде – ни единой вышивки, которая выдала бы в ней акха. Подруга набрала вес – как и почти все односельчане, – живот и грудь выпирают, практически отрывая пуговицы на хлопчатобумажной блузке в цветочек.

– Приходи в гости завтра! – приглашает она.

И я прихожу. Ее дом, естественно, самый красивый в деревне.

– Мы первые провели электричество! – хвастается Цытэ.

А еще она первой обзавелась мобильником. И настаивает, чтобы мы обменялись номерами:

– Чтобы всегда оставались на связи.

Когда-то мы были очень близки, но потом пошли по жизни разными путями, о чем она напоминает мне снова и снова.

– Ты бросила меня. Уехала, не попрощавшись. Как же ты меня обидела!

Если случившееся со мной остается в тайне, этапы жизни Цытэ хорошо известны всем на горе Наньно. После смерти родителей она забрала себе земли, выделенные ее семье в рамках политики «Тридцать лет без перемен». И еще арендует плантации чайных деревьев у других семей. Это позволило ей стать крупнейшим производителем чая. Она еще больше укрепила свой статус, когда заплатила рума и нима, чтобы ее брат, Цыдо, смог вернуться в деревню после духовного очищения (до какой степени его очищали, мне никто не говорит), а также девяти дней пиршества для всех жителей деревни за ее счет. Многое можно купить…

– У него новая жена и двое детей. Времена меняются, правда пятно позора от того, что он породил человеческие отбросы, никуда не денется, – беззаботно рассказывает Цытэ. – Для всех будет лучше, если он и его семья проведут большую часть года, посещая великие достопримечательности нашей страны.

Но при всех своих деньгах, успехе и власти моя подруга не в силах контролировать или влиять на духов, дарующих детей. У них с Лоуба три дочери, и в знак своего разочарования они отказались от практики выбора имен, принятой у акха, поэтому девочки носят имена Макау («Найди брата»), Малау («Приведи брата») и Мацзоу («Приобрети брата»).

– Почему ты не вышла замуж во второй раз? – спрашивает меня Цытэ на следующий день, когда мы потягиваем чай в бамбуковом павильоне, построенном, чтобы развлекать иностранных покупателей. – Если жена умирает, мужчина может жениться через три месяца, если умирает муж, женщина должна ждать три года, но этот срок давно прошел.

Неужели она произносит эти старомодные афоризмы только для того, чтобы поддеть меня? Очевидно, что для Цытэ многие традиции – пустой звук, но мы по-прежнему тепло друг к другу относимся. Я отвечаю банальностью:

– Я хочу добиться успеха в жизни.

На самом деле все гораздо туманнее. Я одинока все эти восемь лет. Со всех сторон слепит реклама онлайн-знакомств. В парках полно матерей средних лет, которые подходят ко мне с фотографиями своих сыновей и перечисляют их достижения и имущество: велосипед, мотоцикл или машина; перспективы: жизнь с родителями, аренда квартиры или собственное жилье.

– Тебе пора замуж, скоро постареешь, – говорила мне не одна такая мать. Без спроса, между прочим. А потом добавляла: – Пожалуйста, рассмотри кандидатуру моего сына.

Но я не могу позволить себе повторить ошибки прошлого. Если я когда-нибудь снова влюблюсь, это будет человек, которого примет моя семья. В противном случае меня ждет много страданий.

– Ты встречаешься с кем-то? – продолжает Цытэ, используя западное слово. – Ходишь в кино или поесть вместе лапши?

– Большинство мужчин не хотят встречаться с акха, – говорю я, надеясь закрыть тему.

Она понимающе кивает.

– Ты очень молодо выглядишь, но такая тихоня. Деревенская девушка в хорошем смысле слова. Может, сходишь «за любовью», пока ты здесь? Наши парни наверняка не обратят внимания на твои недостатки, и ты развеешься.

– Я не хочу.

Она не обращает внимания на мои слова и спрашивает:

– А как насчет иностранца? Ты ж в отеле работаешь. Может, ты выскочишь замуж за кого-нибудь из них и переедешь в Америку?

Я бы так не смогла. Трудно объяснить Цытэ, каково быть оторванным от гор, семьи и наших обычаев, хотя многое изменилось.

Она качает головой, оценивая меня.

– Неужели ты стала одной из теток-мужененавистниц?

Оглядываясь на годы, проведенные в Куньмине, я могу сказать, что не озлобилась, несмотря на все сложности. Не превратилась в Дэцзя, где бы она ни была – опустившаяся женщина, покинутая мужем. Но я должна беречь свое сердце, даже если это означает одиночество.

– Мне нет причин ненавидеть мужчин, – отвечаю я и, хотя никогда бы не призналась во всем, что со мной произошло, добавляю: – Я просто не хочу совершить еще одну ошибку.

Она отмахивается от моих слов, будто они ничего не значат.

– Посмотри на меня. Я толстая, а ты красивая. Я могу до вечера найти парня, готового взять тебя в жены.

Охотно верю, но мне это неинтересно.

Заботливость Цытэ заражает и мою родню. Невестки, А-ба, братья, даже некоторые племянники и племянницы суют в мои дела нос, как назойливые мошки, спрашивают, почему я до сих пор не вышла замуж, дают советы и пытаются доказать, как сильно они волнуются о моем благополучии.

– Мы не хотим, чтобы ты была одинока, – говорит Третий брат.

Второй брат придерживается более практичного подхода.

– Если ты не выйдешь замуж, кто будет заботиться о тебе, когда ты состаришься?

Старший брат еще более прямолинеен.

– Если ты не вступишь в брак, кто сделает подношения, когда ты отправишься в загробный мир? Тебе нужен сын. – Он грозит мне пальцем. – Ты не можешь ждать вечно, потом будет слишком поздно. Никто не захочет на тебе жениться.

А-ба, которому не положено напрямую обсуждать со мной подобные вопросы, передает сообщения через невесток, как и положено. Третья невестка обращается ко мне однажды утром, когда мы собираем хворост:

– Нельзя быть слишком разборчивой.

Вторая невестка передает следующее:

– Ни один мужчина не захочет жениться на женщине, которая слишком амбициозна или хочет затмить его.

Старшую невестку А-ба попросил сделать самое прямое предупреждение:

– Пусть говорят, что тебе не нравится заниматься сексом, но твой долг перед народом и семьей – завести ребенка.

После таких разговоров я чувствую раздражение и неуверенность.

На третьей неделе я отправляюсь в деревню покойного мужа, чтобы отдать дань уважения свекрам, но узнаю, что они умерли пять лет назад во время эпидемии тифа. Потом навещаю учителя Чжана в начальной школе, где на бамбуковых стенах висят все те же старые карты и плакаты, что и в моем детстве. Я рассказываю ему о своих опасениях, что провалила собеседование и снова подведу свою семью. На это он отвечает:

– Сейчас уже ничего не исправить. Но лично я считаю, что ты поступишь. Они не найдут никого более квалифицированного!

Это поднимает мой дух.

С А-ма я вижусь и разговариваю нечасто. Она – единственный человек, не считая учителя Чжана, который не изменился: ее одежда, движения, манера игнорировать кружащийся вокруг нее мир прежние. Она занята как никогда: готовит, улаживает споры между невестками, стирает вручную одежду, прядет нитки, занимается ткачеством, вышивает и украшает шапочки для внуков, принимает роды и готовит снадобья для больных или раненых. Она так занята, что я остаюсь с ней наедине лишь однажды – когда мы в последний день моего пребывания отправляемся в тайную рощу. Пока мы бродим там, мама то и дело останавливается, чтобы погладить ветку, оборвать несколько листьев или собрать паразитов, прилипших к материнскому дереву, для лечебных снадобий. В последний раз мы были здесь вместе, когда…

– Ничто не избавит от боли от потери ребенка, – говорит А-ма. – Мои чувства к твоей дочери сильнее всего ощущаются здесь. В природе. В атмосфере. Потому что именно туда ушла Янье. Растворилась в мире.

– Для меня горе как огромная дыра. Все крутится вокруг нее. Я заставляю себя двигаться, но не могу сделать ни шага вперед.

А-ма смотрит на меня, взвешивая сказанное. А когда наконец открывает рот, затрагивает тему, с которой на меня наседали со всех сторон с тех пор, как я приехала домой.

– Ты не должна оставаться одна. Ты не можешь позволить прошлому изменить тебя до неузнаваемости. Будь собой, Девочка, и нужный человек найдет тебя и полюбит.

И хотя я думаю, что больше любви в моей жизни не будет, слова матери дают мне силы попрощаться, в одиночестве вернуться в Бамбуковый Лес, сесть на микроавтобус до Мэнхая и отправиться в Куньмин.

Войдя в свою квартиру, я обнаруживаю записку от учителя Го с просьбой немедленно навестить его. Он отрывается от ужина с семьей, чтобы сообщить мне новость. Из двух тысяч человек, подавших заявки, я единственная, кого приняли на обе программы. Я на седьмом небе от счастья. Я продаю свой мопед и большую часть личных вещей, чтобы отложить деньги, на которые можно жить без необходимости подрабатывать.

Следующие двенадцать месяцев я почти все время провожу с чайным мастером Сунем. На первой программе он учит меня, как покупать сырье и хранить его, позволяя природе делать свою работу по выдержке. Я учусь определять точное время, которое необходимо для каждого этапа. (В некоторых вопросах у меня есть преимущество перед другими студентами.) На второй программе я изучаю лучшие качества чая, чтобы в один прекрасный день стать чайным мастером, кем-то наподобие – и это мое первое французское слово – сомелье.

– Вкус требует преданности и шлифовки на протяжении всей жизни, – внушает мне чайный мастер Сунь. – У тебя простой вкус, сформированный в детстве, взращенный горными источниками и обогащенный местной землей. Мне это в тебе нравится, но стоит научиться тонкости и изяществу. Будешь спотыкаться и ошибаться, но пока ты скромна и честна, у тебя все получится. Ты любишь чай. Я вижу это по твоему лицу. Не забывай: ты не сможешь заварить вкусный чай, если не любишь этот напиток.

Между мной и чайным мастером не возникает никаких романтических чувств, но после нескольких месяцев общения с ним грусть из-за ошибок прошлого и томительность одиночества тают, словно облака после грозы.

Перебирая события своей жизни – всех двадцати шести лет, – я вижу множество помогавших мне людей, но самым важным был и остается чайный мастер Сунь, который открыл мне глаза, сердце и душу.

Он просвещает меня, рассказывая о самых разных вещах, от практических до духовных.

– Конфуций учил своих последователей, что чай помогает людям понять их внутренние склонности. А буддисты наделяют чай высочайшими духовными качествами, причисляя его к четырем способам концентрации ума, наряду с ходьбой, кормлением рыб и созерцанием в тишине. Они верят, что чай способен соединить разные сферы медитации. Один только физический процесс, который мы переживаем, когда пьем чай, – поиск хуэйгань – заставляет нас обратиться внутрь себя и поразмышлять, пока напиток остается во рту, перемещается по горлу, а затем снова поднимается в виде аромата. Даосы рассматривают чай как способ регулировать внутреннюю алхимию и оставаться в гармонии с миром природы; в их представлении он служит ингредиентом эликсира бессмертия. Вместе эти три учения наставляют нас смотреть вверх, чтобы увидеть состояние небес, и вниз, чтобы наблюдать за естественным устройством земли. Но во что бы ты ни верила и как бы ни смотрела на жизнь, качество и польза чая определяются вкусовыми качествами, то есть нашими ртами.

Мой рот действительно учится опознавать лучшие вкусы, различать плотность (легкий чай или тяжелый), текстуру (как вода или бархат), а также различать самые неприятные ноты – мел, пыль, прогорклость, бензин, дезинфицирующие средства и пластик. Я научилась распознавать пуэр, тегуаньинь, лунцзин, иньчжэнь и баймудань только по вкусу. Я изучаю цены на аукционах и вижу, как они меняются и растут. В две тысячи первом году особый урожай тегуаньинь продали за сто двадцать тысяч юаней, а всего через год трехлетний пуэр ушел с молотка за сто шестьдесят восемь тысяч юаней. Два года назад, в две тысячи четвертом году, когда курс юаня по отношению к доллару США достиг исторического максимума, всего три грамма пуэра, когда-то хранившегося в Гугуне, ушли за двенадцать тысяч юаней, в тридцать два раза дороже золота! А сейчас, как раз когда я заканчиваю учебу, еще сто граммов пуэра проданы за двести двадцать тысяч юаней, то есть примерно за двадцать восемь тысяч долларов.

Я всей душой рада тому, что мне повезло жить рядом с этим растением, накапливать знания о нем и бесстрашно делиться ими с людьми. Теперь пришла пора сворачивать горы, занявшись торговлей чаем. Даже в Куньмине у меня есть из чего выбрать. Более четырех тысяч оптовых и розничных торговцев чаем, а также бесчисленные чайные появляются в городе, как грибы после дождя.

Но прежде чем я успеваю подать заявку в одно из подобных заведений, чайный мастер Сунь передает мне предложение от компании, которая хочет инвестировать в будущее пуэра, открыв магазин на чайном рынке Фанцунь в Гуанчжоу – крупнейшем оптовом рынке чая в Китае.

– Они вложат определенную сумму, не запредельную, но достаточную для аренды помещения и закупки товара, а ты займешься всем остальным, – объясняет Сунь. – Будешь зарабатывать на комиссионных, пока не окупятся первоначальные инвестиции. Затем станешь владеть бизнесом пятьдесят на пятьдесят. Не думаю, что тебе подвернется предложение лучше этого.

Кто рискнет сомневаться в судьбе? Сначала со мной случилось много всего плохого, но теперь удача решила повернуться ко мне лицом – я поступила на новую программу, – а сейчас передо мной радостно расцветает еще один счастливый шанс. Может, поговорка ханьцев верна: удачные моменты ходят по трое. Я подписываю по совету чайного мастера Суня контракт с «Зеленой яшмой».

Перед тем как сесть на поезд до Гуанчжоу, я пишу короткое письмецо учителю Чжану: «Попросите Цытэ, моих родных и наших соседей подготовить для меня самый лучший чай, я его продам».

Письмо на день рождения Констанс от Хейли

1 марта 2006 года

Дорогая мама,

мне десять лет. Папе шестьдесят. А тебе сегодня исполнилось пятьдесят. У нас у всех есть нули в возрасте. Я думаю, это круто. Ноль – мое любимое число. Мне нравится кататься с тобой на лыжах. Мне нравится кататься с тобой на лошадях. Ты много куда меня возишь. Ты разрешаешь мне и моим друзьям есть мороженое! Ты очень нравишься Джейд и Жасмин. Ты водишь нас в кино. Ты разрешаешь нам разговаривать на заднем сиденье машины и не просишь нас замолчать, как мама Джейд. Ты помогаешь мне с компьютером. Я люблю науку, как и ты. Ты лучшая мама на свете. Ни одна другая мама не смогла бы взять свою дочь в обсерваторию посмотреть в телескоп, как ты взяла меня, когда там больше никого не было.

Моя любовь к тебе размером со Вселенную.

С днем рождения, мама!

Сладчайшая небесная роса

Я в Гуанчжоу уже две недели, и каждое утро просыпаюсь оттого, что внутренности скручиваются узлом. Даже с высоты семи этажей до меня доносится нестройный гул города, я должна пойти туда – стать его частью, – и это вызов. Я одеваюсь, завтракаю стоя и выхожу из квартиры. В коридоре пахнет чесноком и сигаретным дымом. Я втискиваюсь в слишком маленький лифт вместе с другими людьми, живущими в этом доме. Когда мы спускаемся на первый этаж, меня толкают в спину, поскольку соседи спешат первыми миновать холл и выскочить на улицу. Когда они исчезают за дверями, я задерживаюсь на мгновение. Делаю вдох, чтобы собраться с духом. Ты сможешь! Я выхожу на улицу и тут же оказываюсь в потоке тысяч людей, направляющихся на работу и в школу.

Даже в самых смелых фантазиях я не могла представить себе такой огромный город. Он шумный и многолюдный – население в два с чем-то раза больше, чем в Куньмине. Вместо бесчисленных велосипедов, которые я видела на плакатах учителя Чжана, дорога сплошь забита машинами, которые стоят на перекрестках и гудят. Я прохожу мимо витрин ресторанов с большими аквариумами, в которых неизвестные мне морские обитатели ждут, когда шеф-повар выловит их для семейного обеда или ужина. (Кто вообще рискнет есть этих тварей?) В магазинах продаются всевозможные товары – больше, чем кому-либо может понадобиться. Разбогатеть – это здорово! Но успех кампании приоткрыл и темную сторону – на улицах появились нищие, явно из деревень. Вообще-то, правительство должно бы удерживать крестьян в сельской местности, но с таким количеством людей и недостатком контроля…

До моей остановки метро рядом с Мемориальным садом мучеников[27] рукой подать. Я спускаюсь на платформу первой линии, и людской поток затягивает меня в вагон, который мне придется покинуть через семь остановок у чайного рынка Фанцунь в районе Ливань.

В метро такая страшная давка, что мы, пассажиры, раскачиваемся как единый организм при каждом ускорении, толчке и повороте. Когда я снова оказываюсь на улице, становится тише, но ненамного, потому что на рынке работают сотни, а может, и тысячи людей. Мне все еще трудно осознать его масштабы. Он занимает несколько кварталов, и обороты просто грандиозны. В этом году планируется продать чая на шестьдесят семь миллиардов юаней, причем треть приходится на пуэр. В каждом квартале высятся четырехэтажные здания. И на каждом их этаже размещаются десятки десятков магазинов. Некоторые размером всего четыре на четыре метра. Другие занимают пол-этажа. Иногда это просто пара табуреток в открытой галерее, за разложенными на них пакетиками чая присматривает одна из семей мелких торговцев, объединивших усилия по продаже своего товара. Длинные коридоры тускло освещены люминесцентными лампами. Почти перед каждой дверью стоят контейнеры с грузом: ящики, картонные коробки и мешки. Здесь продается не только чай. Некоторые предлагают чашки, кастрюли, стеклянные кувшины, специальные молоточки для разламывания чайных блинов, столы и подносы для чайной церемонии на любой вкус и кошелек.

Когда я открываю дверь своего магазина «Полуночный цвет», меня встречает пьянящий аромат пуэра, поскольку торгую я только им. Зная, что рабочий день будет проходить уже по моим правилам, я могу расслабиться. Мой первый клиент из Пекина. Мы обмениваемся визитками, каждый из нас мысленно проделывает соответствующие расчеты, как это происходит в ходе любой сделки по всему Китаю в наши дни. Судя по тому, что жителю столицы пришлось прокалывать дополнительные дырки на ремне, дела его, чем бы он ни занимался, идут неплохо, но недостаточно хорошо, чтобы с легкостью купить новый ремень. Кто он – коллекционер или любитель, решивший отхватить что-то ценное для дальнейшей продажи? Я понимаю, что настроен он серьезно, когда слышу, что ему нужен цзянь, то есть двенадцать стопок по семь блинов, в общей сложности восемьдесят четыре блина пуэра, чтобы преподнести их в качестве подарков людям в правительстве и наладить гуаньси, то есть полезные связи. Однако быстро выясняется, что пекинец ничего не смыслит в чае.

В принципе, соблазнительно воспользоваться невежеством покупателя, втюхать ему некачественный чай или завысить цену, но всего за две недели я уже начала завоевывать репутацию честного и справедливого торговца, чего не скажешь о некоторых моих конкурентах. Кроме того, если бизнес этого человека идет в гору, за первой покупкой может последовать и вторая.

Я завариваю чай, и мы его пробуем. Завариваю другой, мы пробуем снова, и так далее в течение нескольких часов. Я учу пекинца популярной поговорке, которая появилась недавно: завтра ты будешь жалеть о том, что не забил свой склад сегодня. Он, превосходя мои ожидания, приобретает килограмм рассыпного чая для личного пользования. А через час мы переходим к реальному делу: пекинец заказывает двадцать килограммов пуэра из моей родной деревни, чтобы включить этот чай в меню своих восьми кафе. Пока я записываю информацию о доставке, он спрашивает, откуда я родом.

– Я родилась в Юньнани.

Он завистливо морщит нос. И задает вопрос, который я слышу почти каждый день:

– Почему вы переехали в Гуанчжоу? Каждый человек, живущий здесь, тоскует по спокойствию Юньнани. Удаленной и нетронутой провинции с ее чистым воздухом и дикими лесами.

– Конечно, я скучаю по всему этому, – признаюсь я, – но, продавая здесь дары природы, уродившиеся на нашей горе, помогаю своей семье.

На самом деле я продаю сокровища с нескольких чайных гор – шести Великих и двадцати обычных, включая Наньно. Цытэ нашла несколько замечательных чаев из Лаобаньчжана. То, что она присылает, не самого высокого качества, но вкус отменный, да и название запоминается как непревзойденное. Я думаю о своем «Лаобаньчжанском пуэре» как о продукте из района, где производят потрясающие чаи.

После того как клиент уходит, я приступаю к делам второй половины дня: приношу бутылки с родниковой водой, мою и сушу посуду, расфасовываю чай по порциям, чтобы продать или дать на пробу. В пять часов я закрываю магазин на ключ, снова сажусь в поезд первой линии, и там такая же дикая давка, как и утром. Но это уже не так мучительно, потому что в конце поездки меня ждет награда.

Я выхожу на остановке «Мемориальный сад мучеников», покупаю бутылочку воды у женщины, которая продает с тележки памятные брелоки, булавки и другие мелочи, машу рукой и здороваюсь на жалком кантонском[28] с тремя пенсионерами в старой форме Народно-освободительной армии, которые приносят в парк своих зябликов в клетках, курят сигареты и делятся историями. Потом я прогуливаюсь по дорожкам, огибающим мемориал, и направляюсь к одной из скамеек. Сажусь, дышу, слушаю. От бешеного рева города никуда не деться, но шелест ветерка среди деревьев уносит прочь дневные заботы.

Я нашла это место неделю назад, но уже успела узнать, что есть и другие, кто, как и я, ищет утешения под сенью парка. На скамейке слева от меня сидит женщина лет шестидесяти. Она одета по возрасту: белая блузка с короткими рукавами и серые брюки. Пережитые трудности наложили отпечаток на ее лицо. Больше всего меня поражают ее глаза, удивительно большие для китаянки. Ее сумочка служит пресс-папье, чтобы, как я полагаю, копии биографии ее сына и его фотографии не разлетелись. В ней нет ни отчаяния, ни настырности матерей в парках Куньмина, которые преследовали меня в надежде назвать невестой своего сына. Напротив, в течение последней недели большеглазая дама спокойно наблюдала за проходящими мимо молодыми женщинами, не пытаясь подойти и заговорить ни с одной из них.

Месяц спустя я прихожу в парк, мечтая сбросить с плеч суету долгого дня, и большеглазая дама с соседней скамейки предлагает мне присоединиться к ней.

– Я миссис Чан, – представляется она по-английски. – Я заметила, что вы плохо знаете кантонский, а мой путунхуа просто ужасен. Можем говорить по-английски, если вы не против. – Она похлопывает по сиденью рядом с собой. – Пожалуйста, присаживайтесь.

Я подчиняюсь, потому что не знаю, как вежливо отклонить приглашение, и стараюсь не смотреть на кипу бумаг между нами. Если дама наблюдала за мной так же, как я за ней, она должна знать, что я не заинтересована в сватовстве.

– Я вдова, – сразу сообщает она мне.

Ее откровенность заставляет и меня пойти на ответный шаг.

– Я тоже!

– Как жаль, вы так молоды. – Она несколько раз моргает.

– Я была совсем юной, когда потеряла мужа.

Все эти недели со своего места на скамейке она казалась мне достаточно милой, но если она думает, что я собираюсь говорить о Саньпа…

– Много лет назад, – продолжает она, – я была школьной учительницей английского, а мой муж преподавал философию в Южно-Китайском педагогическом университете. Вы слышали о нем?

– Нет, но я выросла далеко отсюда.

– Я так и поняла.

Намекает на мою неотесанность. Мои щеки горят.

– Мне пришлось пожить в деревне, – продолжает она, не обращая внимания на мое смущение. – Во время «культурной революции» нас с мужем заклеймили как правых интеллектуалов и отправили в деревню учиться у крестьян. Я была на шестом месяце беременности. Вы когда-нибудь были беременны? У вас есть ребенок?

– Да. И нет.

Она смотрит мне в глаза, чтобы убедиться, что я говорю правду.

– Между нами нет секретов. Мне это нравится. – После паузы она говорит: – Мы с мужем – как нас называли «два буржуазных ревизиониста» – научились выращивать сладкий картофель и просо.

Она говорит, а я думаю: «Столько откровений, а мы ведь друг друга и не знаем толком».

– Через пять лет после рождения сына мой муж простудился, и это переросло в пневмонию. – У нее перехватывает горло. Затем она берет себя в руки: – После смерти я заставила себя выжить. Нужно было растить и защищать сына. Я обратилась к властям с просьбой разрешить нам вернуться домой в Гуанчжоу, ссылаясь на трудности. Но мне позволили только после визита президента Никсона в Китай[29]. Мне сказали, что страна готова присоединиться к международному сообществу. Китаю нужны преподаватели английского языка. С тех пор мы с сыном здесь.

– Я рада, что вы смогли вернуться. Моему школьному учителю это не удалось. Не смог получить разрешение.

– Такое случалось со многими. Нам с сыном повезло.

Начиная с этого дня каждый вечер я сижу с миссис Чан. Мы делимся воспоминаниями о деревне. Она ни по чему не скучает. Никогда не была в Юньнани и, хотя слышала о ее красоте, в посещении не заинтересована.

– Когда я думаю о деревне, – признается она, – я вспоминаю только страдания.

Проходит еще два месяца. Моя жизнь почти не изменилась. Шум и толпы людей по-прежнему раздражают меня, но я приспосабливаюсь. Еду на метро на чайный рынок, работаю, еду на метро в парк. Там направляюсь прямо к скамейке миссис Чан. Мы встречаемся каждый вечер, кроме воскресенья, разговариваем по полчаса или около того и наблюдаем за проходящими девушками, чтобы оценить, кто из них может стать хорошей невесткой для нее. О, как мы хохочем! Эта слишком худая, та слишком толстая. У этой слишком много румян, а та белая, как привидение. Эта выглядит испорченной, а та похожа на фабричную девчонку, вынюхивающую, кто купит ей золото и нефрит. Однако не все сводится к сватовству. Чем больше миссис Чан мне доверяет, тем больше я освобождаюсь от бремени собственного прошлого, чего до сих пор никогда не делала. Миссис Чан знает обо мне все. Без преувеличения. Она никогда не критикует меня и не стыдит, но однажды говорит: «Ты сделала все, что могла, учитывая обстоятельства. Иногда все, что остается, – просто радоваться тому, что остался жив».

Сегодня вечером мы, как обычно, оцениваем проходящих мимо девушек – слишком высокомерные, слишком неуклюжие, слишком уверенные в себе, – и тут миссис Чан вдруг говорит:

– Готова познакомиться с моим сыном?

Я застываю, оскорбленная тем, что она не ценит нашу дружбу.

– Я разговаривала с вами не для того, чтобы найти себе мужа.

– Конечно, нет, – спокойно отвечает она. – Но из вас могла бы получиться прекрасная пара.

– Я не хочу снова выходить замуж…

– Из-за того, что с тобой случилось…

– Дело не в этом. То, как я живу сейчас… Я вольна делать все, что мне заблагорассудится.

– По-моему, это просто еще один способ сказать, что ты пережила трудности. Я тоже пережила трудности, как и мой сын. Разве ты не думаешь, что заслужила немного счастья?

Мне нравится миссис Чан, но она ошибается, если думает, что я хочу познакомиться с ее сыном. Не говоря уже о том, чтобы выйти за него замуж! Тем не менее она, похоже, взяла меня в оборот с той минуты, как увидела, что я вошла в парк. Она поднимает кипу бумаг, которая лежала нетронутой между нами все эти недели, и придвигается поближе.

– Позволь мне показать несколько фотографий, – говорит она. – Вот Цзинь, когда он окончил начальную школу. Мы недолго жили в Гуанчжоу. Смотри, какой он был худенький!

Я наслаждаюсь общением с миссис Чан и не хочу, чтобы оно заканчивалось, поэтому рассматриваю каждую фотографию вежливо, но безо всякого интереса.

В шестом месяце по западному календарю, через две недели после того, как миссис Чан предложила мне познакомиться с сыном и через три с половиной месяца после моего приезда в Гуанчжоу, жара и влажность этого субтропического города проникли в чайный магазин «Полуночный цвет», как и во все магазины на чайном рынке Фанцунь. Однако невыносимые климатические условия не отпугивают людей. К десяти утра все стулья и табуреты вокруг моего стола занимает пестрая компания покупателей из Кореи, Тайваня и Японии. После полудня все они уходят и появляются мои постоянные клиенты.

Господин Линь, которому за шестьдесят, добившийся успеха в новых экономических условиях, первым принес в магазин ноутбук, чтобы следить за своими запасами, спекулируя фьючерсами на чай. На следующий день ноутбук притащил и господин Чоу. На вид ему тоже за шестьдесят, но в его непокорной черной шевелюре нет ни одной седой пряди. Он предприниматель – а как же иначе? – и владеет пятью обувными магазинами по всему городу. Он остается скромным человеком, и его легко удивить. Господин Кван младше всех на несколько лет и единственный, кто вынужден был уйти на пенсию. Как бывший школьный учитель, он не может позволить себе ноутбук, но остальные мужчины делятся тем, что находят, и вся их активность сосредоточена на пуэре.

У всех троих мужчин свои чашки. Господин Линь, самый богатый из них, открывает бамбуковый ящик и берет с шелковых подушек чашку из «молочного фарфора»[30] – идеальный вариант, чтобы оценить прозрачность чая.

Господин Чоу с его «новыми» деньгами тоже купил чашку из белого фарфора, только у него на внешней стороне узор синего цвета. Это грустное двустишие, подходящее для вдовца, которым он является: «Трудно было встретиться с тобой и еще труднее расстаться. Восточный ветер утратил силу, и цветы начали осыпаться»[31]. У господина Квана дешевая копия «куриной чашки»[32] династии Мин, на которой изображена курица, кудахчущая над своими птенцами.

Мои клиенты сплетничают так, будто знают друг друга с детства. Они обсуждают последние ставки на чайных аукционах, мировые цены на чай, влияние погоды на террасы и дикий чай в Юньнани, Фуцзяни и других регионах страны и мира. Сегодня они спорят о пользе пуэра для здоровья.

Господин Линь, самый уважаемый и образованный из моих клиентов, углубляется в прошлое, чтобы обосновать свои убеждения.

– Лу Юй, великий чайный мастер, писал, что чай может облегчить работу кишечника, избавить от меланхолии, снять головную боль, жжение в глазах и боли в суставах. Он говорил, что чай подобен сладчайшей небесной росе, поэтому, естественно, он приносит нам только пользу.

– Чай помогает быстрее соображать, меньше спать, легче двигаться и лучше видеть, – соглашается господин Чоу.

Господин Кван, который всегда старается превзойти собеседников, добавляет:

– Наши доктора традиционной китайской медицины говорят нам, что пуэр, в частности, имеет более ста доказанных свойств: укрепление иммунной системы, баланс горячей и холодной ци внутри нашего тела, снижение кровяного давления и сахара в крови, избавление от похмелья, а также от опухолей.

– Моей жене это не помогло, – напоминает господин Чоу.

– Откуда ты знаешь? – без злобы спрашивает господин Кван. – Возможно, чай продлил ей жизнь.

– А вот я, например? – перебивает его господин Линь. – Я больше не хожу к травнику или иглотерапевту. Я верю в западную медицину…

– Можешь себе это позволить, – заметил господин Кван. – Но хочу заметить, что американские ученые сейчас изучают катехины и полифенолы. Вы наверняка читали о них. Это соединения в чае, которые обеспечивают антиоксидантные, противовоспалительные, противомикробные, противораковые…

Господин Чоу ерзает на стуле. Очевидно, воспоминания о жене все еще мучают его.

– Против этого, против того, против всего… – вклиниваюсь я, пытаясь разрядить обстановку. – Вчера я видела в аптеке «лекарственный» пуэр, гарантирующий потерю веса…

– Конечно! – восторгается господин Кван. – Потому что он расщепляет жир. Это известно всему миру. Мой холестерин стал намного ниже. И липиды тоже…

– Но какое значение имеют все эти утверждения? – спрашиваю я. – Разве мы не должны просто наслаждаться им? Там, откуда я родом, мы всегда пили шэн пуэр. Вы говорите, что предпочитаете согревающий желудок и приятный на вкус пуэр, выдержанный в естественных условиях пять и более лет. Давайте обсудим достоинства каждого из них.

Я наливаю один из пуэров, которые Цытэ прислала из Лаобаньчжана. За то время, что я здесь, оптовая цена на этот чай подскочила в пять, а потом и в десять раз. В результате я смогла окупить первоначальные инвестиции «Зеленой яшмы», и теперь мне принадлежит пятьдесят процентов процветающего бизнеса. О моем успехе узнали дома. Отец и братья наслаждаются внезапным богатством. Я могу с гордостью сказать, что способствовала их процветанию. Что касается предполагаемых полезных свойств пуэра, трудно сказать, что это означает. А-ма готовила снадобья из листьев материнского и сестринского деревьев, но, возможно, люди, которым она их давала, выздоровели бы в любом случае. Возможно, ее эликсиры давали успокоение, как транс нима или песнопения рума. Мы просто верили, что поправимся. В нашей деревне никто не страдал избыточным весом, но это потому, что мы были бедны и еды не хватало. А вообще мне достаточно видеть, как мои клиенты благодарно и молча потягивают чай.

В следующее воскресенье, в свой единственный выходной, я иду в Мемориальный сад мучеников к скамейке миссис Чан. Она не отстает от меня:

– Встреться с моим сыном… Хоть раз… Вместе поедим димсам… Если он тебе не понравится, мы все равно останемся подругами…

Она выедает мне мозг, пока я не становлюсь похожа на обгрызенный кукурузный початок. И вот мы здесь, ждем, когда приедет ее драгоценный Цзинь. По фотографиям я знаю, кого высматривать: мужчину среднего роста, среднего телосложения (я бы не выдержала пухлых кантонских бизнесменов) и с густой шевелюрой. Из рассказов миссис Чан я знаю, что ему тридцать восемь и он предприниматель, как и почти все в Китае в наши дни. Он экспортирует из Америки мусор – старый картон и другие виды использованной бумаги – для переработки в новые коробки для отправки потребительских товаров обратно в Соединенные Штаты, что кажется довольно практичным, хотя и не слишком интересным занятием. В результате он часто путешествует. Миссис Чан пообещала, что ничего не расскажет ему о моих «невзгодах».

– Я никогда бы не стала говорить о твоем прошлом и раскрывать твои тайны. Вы оба должны прийти к этому сами. Но зачем сейчас об этом беспокоиться? Давайте сначала посмотрим, нравитесь ли вы друг другу…

Так что, насколько я понимаю, Цзинь может оказаться таким же осторожным и недоверчивым, как и я. Не исключено, он приедет сюда с единственной целью – заставить мать оставить его в покое из-за меня! Я практически слышу, как миссис Чан пилит сына: «Встреться с Лиянь… Хотя бы раз… Вместе поедим димсамы… Если она тебе не понравится, ты ничего не теряешь!»

Цзинь появляется, машет рукой, и я смотрю, как он решительно направляется в нашу сторону. Одет удобно: замшевые мокасины, темно-синие брюки и рубашка поло, настоящая, а не подделка. Несколько седых прядей на висках поблескивают на солнце. Большие умные глаза доказывают, что он сын своей матери. Кроме того, что-то глубокое в них мгновенно заставляет меня успокоиться. Он прибыл с подарками, которые перекладывает из руки в руку, чтобы мы обменялись традиционными рукопожатиями. Он бизнесмен, но на его ладонях видны мозоли от тяжелой работы. Не застенчив, но и не слишком откровенен. Он принес матери, как я поняла, традиционный кантонский подарок – банку датского печенья.

– А тебе, Лиянь, немного чая. Ты начинающий чайный мастер, сказала мне мама, поэтому, я надеюсь, примешь мой скромный подарок.

На этикетке написано, что это натуральный выдержанный пуэр из Лаобаньчжана, сделанный из листьев четырехсотлетнего дерева. Сам чай лежит в изысканной красной лаковой коробке, цена которой примерно соответствует моему месячному доходу, и это говорит мне о том, что либо Цзинь пытается пустить пыль в глаза, либо искренне заинтересовался мной, наслушавшись матери.

– Может, попробуем его за обедом? – спрашиваю я.

Прежде чем он успевает ответить, миссис Чан говорит:

– Обязательно. Я заказала для вас столик в ресторане «Южный сад». Идите!

Мы с Цзинем протестуем. Она должна присоединиться к нам, но миссис Чан похожа на удава, проглотившего крысу. Когда она направляется к станции метро, Цзинь говорит с улыбкой:

– Вместе мы только что проиграли нашу первую совместную битву с моей матерью.

Он приехал на машине, которая могла бы впечатлить некоторых женщин. Солнце и луна! Кого я обманываю? «Мерседес»? Я очень впечатлена! Миссис Чан говорила, что бизнес ее сына весьма успешный. Но деньги меня интересуют в последнюю очередь. Хотя мне нравится, как он ведет, непринужденно, свободно рулит, не сигналит, как маньяк, и не играет в шашечки, чтобы проскочить лишние несколько метров.

Ресторан большой, свободных столиков нет. Нас ведут через лабиринт внутренних двориков, банкетных залов, гротов с водопадами и садов. Мы переходим через зигзагообразный мост и попадаем в небольшое помещение, построенное по типу старинного павильона. Нас усаживают за столик с видом на плакучую иву, чьи ветви нависают над поверхностью пруда, заросшего цветущими лотосами. Официант приносит горячую воду, чтобы я заварила чай. Однако, когда я открываю лаковую коробку, в нос бьет запах земли и плесени.

– Что случилось? – спрашивает Цзинь.

– Я не знаю, как сказать…

– Ты не обидишь меня, – успокаивает он.

– Боюсь, кто-то продал тебе подделку…

У него вытягивается лицо. Я бы не удивилась, если бы после этой новости наш обед закончился, так и не начавшись, но тут Цзинь расплывается в улыбке.

– Опять подделка! Я думал, эти дни остались позади.

– Подделок очень много, – утешаю я его. – Даже знатоки иногда покупают подделки.

– Отныне чай всегда будешь выбирать ты, а я позабочусь о других вещах, например о заказе еды.

Я замечаю в меню качественный пуэр, а он заказывает интригующее ассорти димсамов. Я ожидаю, что Цзинь примется говорить о себе и своем бизнесе, но он поддерживает разговор, задавая мне вопросы. Нравится ли мне Гуанчжоу? Умею ли я водить? Хотела бы, чтобы он научил меня? Ездила ли я в Гонконг? В итоге я получаю гораздо больше удовольствия, чем думала. После трапезы мы возвращаемся во внутренние дворики и останавливаемся, чтобы посмотреть, как вода переливается через камни главного водопада. Когда парковщик подает машину, Цзинь берет меня за локоть и усаживает на переднее сиденье.

– Не хочешь прогуляться? – спрашивает он, садясь за руль. – Может, заглянем в Сад орхидей? Или съездим на остров Шамянь, посидим на улице и выпьем американского кофе. Ты пьешь кофе?

– Я люблю кофе, но, наверное, в другой раз.

Он, видимо, думает, что я хочу завершить встречу и больше с ним не видеться, и выражение его лица меняется так же быстро, как и тогда, когда я сказала ему, что он купил поддельный пуэр.

– Я серьезно, – говорю я. – В другой раз. Я свободна каждое воскресенье…

– Тогда в следующее воскресенье…

– …И каждый вечер! – добавляю я. Цзинь широко улыбается.

Он предлагает отвезти меня домой, но я прошу высадить меня у Мемориального сада мучеников. Мы пожимаем друг другу руки на прощание. Он уезжает. Перед тем как вернуться к себе, я сажусь на скамейку и набираю номер Цытэ.

– Я сходила на свидание, – признаюсь я подруге. – Первый раз в жизни.

Она смеется в своей характерной манере и просит подробностей.

В течение следующих месяцев мы с Цзинем видимся дважды в неделю после работы и каждое воскресенье. Я не захожу к нему в квартиру, а он не поднимается ко мне. У него дорогая машина, но он скромен, потому что часто носит одну и ту же одежду – чистую, но все же одну и ту же. (Или пытается показать мне, что не возражает против того, что мой гардероб ограничен.)

Я учу Цзиня правильно пить чай, и у него прекрасный вкус, он легко различает шэн и шу пуэр по вкусу: травянистый, цветочный, фруктовый, резкий или темный, лесной, пещерный. Он водит меня в рестораны по всему городу, где я пробую моллюсков, морской огурец и медузу. Это всегда странно, и многое мне не по вкусу… совсем.

– Да, краб правда похож на паука, – кивает Цзинь. – Если тебе не нравится, никогда больше не ешь его.

В те вечера, когда мы не встречаемся за ужином, на концерте или в кино, я иду в парк и болтаю с миссис Чан. Она умная сваха, потому что чем больше я спрашиваю о Цзине, тем меньше она говорит, а значит, единственный способ узнать больше – провести с ним время.

Мы с Цзинем снова и снова возвращаемся на остров Шамянь, чтобы полюбоваться разрушающейся красотой заброшенных английских колониальных особняков, западных банков и зданий консульств. Мы всегда останавливаемся выпить чаю или кофе в кафе под открытым небом, открытом для туристов, которые тоже любят посещать эти современные руины.

– Много лет назад здесь могли жить только иностранцы, – объясняет Цзинь однажды вечером. Из-за нашего столика видно, как по мощеной тропинке, обсаженной деревьями, бежит молодая мама с ребенком. – Китайцы не имели права ступить на остров без разрешения. На ночь железные ворота на мостах запирались и охранялись. Интересно, что нужно сделать, чтобы восстановить один из этих домов и вернуть ему сад?

Идея звучит замечательно, но необычно, поэтому я просто соглашаюсь и киваю.

Хотя на острове Шамянь красиво и тихо – это мое любимое место в Гуанчжоу, – мы исследуем и другие части города. Отправляемся на лодочную экскурсию по Жемчужной реке, чтобы посмотреть на многоэтажные жилые дома, которые вырастают на берегах, и Цзинь засыпает меня вопросами:

– Тебе нравится вода? Ты видела океан? Умеешь плавать?

Когда я отвечаю «не знаю», а потом два раза «нет», он восклицает:

– Впереди нас ждет столько приключений!

Кажется, что Цзинь принял решение относительно меня, но так много остается невысказанным.

По воскресеньям он возит меня за город. Мы проезжаем мимо так называемых районов вилл, где ряды одинаковых домов выстроились аккуратными линиями. Между ними рисовые и другие поля, куда крестьяне носят ведра с водой на коромыслах, перекинутых через плечо. Мы посещаем гору Белое Облако. По мне, так это скорее холм, но вид на дельту Жемчужной реки очень красивый. Мы отправляемся в горы Семи звезд, которые, как говорит мне Цзинь, похожи на миниатюрную версию Гуйлиня, с их окутанными туманом вершинами и реками.

– Когда-нибудь я отвезу тебя в настоящий Гуйлинь. Тебе понравится.

Сегодня, когда воздух кажется тяжелым и липким, мы едем в Динхушань, еще один популярный горный курорт, чтобы увидеть храмы династий Тан и Мин. Хотя кажется, что половина Гуанчжоу, пытаясь спастись от летней городской жары, тоже здесь, мы прогуливаемся по тропинкам, и Цзинь делает несколько моих фотографий.

– Ты бы предпочла жить на вилле, окруженной полями, и каждый день ездить в свой магазин или иметь квартиру в городе и выбираться на природу по выходным? – спрашивает он.

– Как будто я когда-нибудь смогу жить на вилле! – Я с трудом сдерживаю смех. – Или иметь машину! Или проводить все выходные без работы!

– А если бы это не имело значения, ты бы хотела поселиться за городом? Виллы ведь недалеко…

Цзинь так искренен, а я так сильно люблю чистый воздух, пение птиц и успокаивающее журчание ручейков и водопадов, о чем мне напоминает эта экскурсия!.. Возвращаясь в город, я чувствую себя обновленной и готовой к началу новой недели, но в то же время тоскую по дому. Как объяснить Цзиню, что, хотя Динхушань прекрасное место, горы здесь не такие красивые, не такие высокие, не такие уединенные и не такие девственные, как в моем родном краю.

Цзинь словно читает мои мысли и замечает:

– Может, когда-нибудь отвезешь меня туда, где ты выросла, и я познакомлюсь с твоей семьей.

Я даже не знаю, что ответить. Он приедет в нашу деревню и увидит ее моими глазами – ковер лесной подстилки, трепещущие на ветру листья, щебечущих птиц и обезьян на деревьях? Или же моя деревня и моя семья покажутся ему отсталыми и неотесанными? Я понимаю, что большую часть времени, проведенного с Цзинем, меня мучают противоречивые мысли. Его комментарии и вопросы вызывают одновременно сладость и горечь, приводят меня в замешательство, но не настолько, чтобы я отказывалась от его приглашений.

Я никогда не рассказывала ему о своем браке с Саньпа или о нашем пешем путешествии через Мьянму в Таиланд, но в следующее воскресенье, когда он говорит: «Тебе нужно оформить паспорт, вдруг когда-нибудь ты захочешь поехать в другую страну», я соглашаюсь с этой идеей.

Конечно, получить паспорт не так-то просто. Но, похоже, Цзинь знает кого-то, кто знаком с полезными людьми. Он знакомит меня с новыми и новыми чиновниками и каждому говорит:

– Она деловая женщина! Вам нравится пуэр? Естественно! Только польза для здоровья! Пожалуйста, примите ее подарок…

Как только я получаю паспорт (ого-го!), Цзинь советует мне получить однократную визу в США, потому что «никогда не знаешь, что может случиться в этой стране». Ему неизвестно, что в Америке растет моя дочь, а я заполняю анкеты, иду на собеседование и спокойно начинаю копить деньги на билет на самолет. После того как в мой паспорт поставили американскую визу, я каждый вечер достаю его, чтобы просто посмотреть на штамп. Если бы я поехала туда, то смогла бы найти ее? Цзинь не знает, какой подарок он мне сделал – надежду! – и тем не менее я перед ним в долгу.

Я часто напоминаю себе слова миссис Чан, что тот, кто пережил трудности, заслужил немного счастья. Может, и я заслужила. Хотя мы с Цзинем узнаем друг друга, как и просила миссис Чан, не представляю, что произойдет, если я поделюсь с ним историей своей жизни. Может, придет время, когда мы захотим рассказать друг другу все, а может, и нет. Похоже, он чувствует то же самое, потому что мы часто говорим о будущем и никогда о прошлом. Но каждое оброненное слово открывает что-то – от незначительного и даже глупого до более глубоких признаний, которые проникают в суть того, кто мы есть. Кто знает? Может, нас интересует не столько увлечение или романтическая любовь, сколько понимание, совместимость и дружеское общение, не омраченное прошлым.

– Мне нравится желтый, – отвечает Цзинь на мой вопрос про любимый цвет. – У меня не так много хороших воспоминаний о том, как в детстве я жил в деревне, но я наслаждался весной, когда цвел рапс.

– Я всегда буду любить индиго, – говорю я ему. – Хотя, казалось бы, должна была устать от него. Я носила этот цвет каждый день, пока не уехала в Куньмин, и все люди, которых я знала в детстве, носили такой же цвет. Индиго напоминает мне о традициях и домашнем уюте.

Он спрашивает, люблю ли я собак.

– Предпочитаю кошек, потому что они полезны и независимы, – объясняю я. – Собаки годятся, только чтобы предсказывать судьбу и чтобы приносить их в жертву.

– Обещай, что не съешь мою собаку.

– У тебя есть собака? Я люблю собак!

Это не уступка. Я не меняю себя в угоду Цзиню. Я буду выгуливать собаку и убирать за ней, как это делают горожане, потому что мне нравится Цзинь и я хочу проводить с ним время. (Оказывается, он пошутил. Какое облегчение!) Но каждое откровение – это необходимость взвесить. Смогу ли я это вынести? Смогу ли я жить с этим?

К осени мои чувства к Цзиню выросли и изменились. Он не пытался меня поцеловать. Я понимаю, что мы принадлежим к разным культурам и что для большинства ханьцев необычно целоваться или обниматься на публике, а для самых традиционных пар – даже проявлять физическую привязанность наедине. И все же каждый раз, когда он кончиком пальца убирает прядь волос за ухо или берет меня за локоть, помогая сесть в машину, я чувствую тепло, из-за которого у меня вышло столько проблем с Саньпа. Но я уже не юная девушка. Я хожу в кабинет планирования семьи за противозачаточными таблетками. Если мы когда-нибудь решим «сходить за любовью», я буду во всеоружии. Но когда? Я думаю, сколько времени мы провели вместе, и тут меня осеняет, что он скрывает нечто гораздо худшее, чем просто страдания его родных на перевоспитании в деревне. Конечно. Как и я. У него много секретов…

Слова, которые изучала Хейли в пятом классе на уроках правописания

Царапать Жестокий Миллионер Преступник Раздражать

Испания Пластиковый Бойкотировать Трагедия Цветная капуста

Бездомный Общаться Воображение Карьера Азия

Фотограф Призрак Опреснение Грунтовые воды Губка

1. Офисные здания царапают небо.

2. Друзья могут быть жестокими.

3. Большинство родителей моих друзей миллионеры.

4. Если спросить преступника, какая у него работа, он ответит, что работает на правительство.

5. Я бы хотела, чтобы у меня была сестра, которая бы меня раздражала.

6. Вы пришлете мне сестру из Испании?

7. Лицо бабушки словно из пластика.

8. Папа говорит, что люди могут бойкотировать то, что им не нравится.

9. Я хочу объявить бойкот цветной капусте.

10. Трагедия – это когда мой учитель скрипки пускает газы.

11. Бездомные наверняка чувствуют себя ужасно.

12. Я хочу иметь собственный телефон, чтобы общаться с друзьями.

13. Дедушка говорит, что у меня «развитое воображение».

14. Все девочки должны делать карьеру.

15. Оказывается, «эта Азия» и «эвтаназия» не одно и то же.

16. Каждый год моя мама нанимает профессионального фотографа, чтобы он сделал мои фотографии.

17. Я бы хотела, чтобы у меня было привидение, с которым можно было бы играть.

18. Я больше никогда не буду использовать слово «опреснение» в предложении.

19. На уроке мисс Гордон я изучаю грунтовые воды.

20. Если бы у меня была младшая сестра, я бы мыла ее губкой.

Часть IV

Заметная птица

(2007–2008)

Курица, коза и монетка

Чтобы отпраздновать западный Новый год, Цзинь ведет нас с его мамой в ресторан на последнем этаже шикарного отеля, откуда мы можем наблюдать за фейерверком – гигантскими узорами из звезд над городом. Он заказывает шампанское, о котором я говорила со своими клиентами, но никогда не пробовала. Цзинь произносит тост, желая всем процветания, счастья и здоровья в новом году.

Мой тост за миссис Чан:

– Спасибо, что подружились с незнакомкой!

– Пусть это будет первый из многих праздников, будь то Новый год по западному календарю или традиционный Праздник весны, которые мы отпразднуем вместе, – говорит мама Цзиня, когда до нее доходит очередь.

Смелые слова. Она мать сорокалетнего холостяка, но я беспокоюсь, что подобный натиск может вызвать у него отторжение. Я пытаюсь взять себя в руки, скрывая смущение за улыбкой, прежде чем бросить взгляд в сторону Цзиня. Он смотрит на меня так пристально, что я тут же опускаю глаза, сосредотачиваясь на креветке, лежащей у меня на тарелке.

Неделю спустя, в первое воскресенье нового года, Цзинь улетает в Лос-Анджелес на переговоры. Встретившись с миссис Чан в парке, мы не обсуждаем ее тост, но меня разрывает от невысказанных мыслей. Я влюбилась в Цзиня, но не уверена, что это чувство взаимно. Я могу попытаться закрыться и сказать, что не хочу больше видеть ни миссис Чан, ни ее сына, но что это мне даст? Незамедлительное одиночество.

Я хочу продлить переживаемое чувство подольше, даже если это причинит мне боль в будущем.

В этот момент мне на ум приходит А-ма. Два года назад – и уже почти десять со дня ужасной смерти Саньпа – она наставляла меня: «Ты не должна оставаться одна». И еще добавила, что воспоминания о прошлом не должны меня изменить, но, похоже, я не изменилась, все такая же глупая и безрассудная. Тогда она сказала: «…нужный человек найдет тебя и полюбит», и я верю, что именно это и произошло. Что, если Цзинь вдруг осознает, что тоже что-то испытывает ко мне? Что, если сделает мне предложение? Что, если мы поедем ко мне в деревню, он понравится А-ма и А-ба и мы устроим свадьбу в стиле акха, именно такую, какая должна была быть у меня много лет назад? А потом вместе вернемся в Гуанчжоу и снимем квартиру? У него, конечно, нет арбалета, но какие еще вещи он может принести в наш дом? Как сложится наша жизнь? Что, если у нас появится ребенок? Одна мысль об этом… Понимаете? Я глупая и безрассудная.

В субботу я работаю на чайном рынке, но мои мысли заняты другим. Сегодня возвращается Цзинь, и мы договорились встретиться вечером в нашем любимом кафе на острове Шамянь. В магазине оживленно как никогда. Я тружусь не покладая рук – наливаю, отмеряю и продаю чай, – при этом прислушиваясь к разговору трех моих любимых клиентов. Господин Линь хвастается тем, сколько килограммов двенадцатилетнего пуэра из Лаобаньчжана у него на складе. Он указывает на экран своего ноутбука. «Гляньте, сколько я заработал за ночь!» Господин Чоу ворчит: «Только на бумаге». Господин Кван шутит: «Только на экране, хочешь сказать!» Затем они переходят – как это часто бывает – к размерам своих хранилищ, где поддерживается определенная температура. Обычный день, если не считать мыслей о Цзинь, которые мешают мне тоже шутить и смеяться.

Обычный день, пока в магазин не заходят два новых покупателя. Вид пожилого мужчины выводит меня из задумчивости. Господин Хуан! Рядом с ним подросток, должно быть его сын, Сяньжун. Прошло чуть больше десяти лет с тех пор, как мы виделись в последний раз. Я узнала бы господина Хуана где угодно, но сейчас он не так разительно отличается от мужчин, посещающих мой магазин. Он по-прежнему хорошо питается, но здесь, в городе, носит белые брюки, полосатую рубашку и белые лакированные туфли. Мальчишка – щуплый, со слегка прыщавым лицом – сутулится, не отрывая глаз от пола. Они меня, конечно, не узнают.

Но, увидев их, я вспоминаю все свои неудачи как акха, как матери и как жены: продажу листьев с материнского дерева, отказ от дочери, наркотическую зависимость Саньпа и его гибель.

– Я ищу по-настоящему уникальные листья, чай максимально кустарного производства, – заявляет господин Хуан, доказывая, что его желания неизменны.

Мое трио клиентов принимает вызов.

– У меня есть чай, собранный с тысячелетних деревьев, – хвастается господин Лин.

Господин Чоу идет еще дальше:

– У меня есть чай, собранный с одного тысячелетнего дерева!

Господин Кван переплюнул обоих:

– Один крестьянин из провинции Фуцзянь продал мне чай, собранный дрессированными обезьянами!

На лице мистера Хуана появляется озадаченное выражение. Он стучит костяшками пальцев по столу, требуя внимания.

– А нет ли у кого-нибудь из вас чая, собранного губами девственниц, прошедших медицинское освидетельствование?

Мои клиенты перешептываются между собой. Только ленивый не читал в интернете статей об этом чае! Девушки должны быть не просто девственницами, но и иметь грудь третьего размера. В некоторых сообщениях утверждается, что девушки даже спят с чаем на груди, чтобы напитать листья жизненной силой и энергией.

– Никто не верит в эти истории, – усмехается господин Линь. – Если вдруг клюнули, мой друг, значит, вас обманули. Не расстраивайтесь. Даже мне подсовывали подделки лихие торговцы – утверждали, что листья собрали с лесных деревьев, но обманывали, или ферментировали листья естественным образом, однако подвергая их экстремально влажному хранению при высокой температуре, чтобы получить правильный цвет, но не глубину вкуса. Мы должны всегда помнить слова Лу Юя, великого чайного мастера, сказанные нам тринадцать сотен лет назад: «Качество и вкус чая определяет рот».

– Как проверить подлинность… Вот в чем вопрос! – вклинивается господин Чоу. – Говорит ли продавец правду? Является ли упаковка из рисовой бумаги оригинальной? Но, как заметил господин Линь, ответ даст проверка на вкус. Ваше тело подскажет. Если вкус не тот, значит, чай не тот.

– Покупатель, бди! – заключает господин Кван.

Услышав смех господина Хуана, я переношусь на много лет назад. Кожа на моих руках покрывается мурашками, будто я наступила на гадюку. Он – физическое воплощение всех моих ошибок, даже если не виноват во всем том, что я с ним связываю.

– Мне нравятся мудрые люди, – говорит господин Хуан, – и все, что вы говорите, – правда. Мы же коллекционеры, нет? Мы пробуем чай каждый день. Мы знаем свой собственный чай. Никто не верит в чай, собранный девственницами, потому что остались ли они в Китае в наши дни? Но разве вы усомнитесь, когда я скажу, что первым вернулся к кустарным методам создания пуэра?

Сяньжун закатывает глаза, будто слышал эту историю уже тысячу раз, но господин Линь отвечает простодушно: «Как интересно!», потом добавляет, не удержавшись:

– Расскажите!

– Если вы настоящий ценитель, то слышали обо мне, – говорит господин Хуан. – Я открыл новую страницу – снова стал делать чай под частной маркой.

– Вы мистер Люй, создатель марки «Простая элегантность»? – с нескрываемым благоговением спрашивает мистер Чоу.

Гордо расправленные плечи господина Хуана горбятся. Затем его глаза приобретают стальной блеск, который я так хорошо помню.

– Мы с господином Люем были в чайных горах примерно в одно и то же время. Мои листья тоже не собирали сорок лет…

– Девственницы или обезьяны? – подшучивает господин Линь.

Господин Хуан заметно вздрагивает. Мне хочется, чтобы он убрался из магазина и мое спокойствие восстановилось.

– Чай, который я создал, особенный, очень мощный…

– Хватит, папа! – перебивает Сяньжун на идеальном английском. Затем, обращаясь к остальным, говорит: – Пожалуйста, простите моего отца.

– У нас тоже есть свои истории! – добродушно отмахивается господин Линь. Он обнимает за плечи своих товарищей. – Пойдемте, оставим незнакомцев, пусть занимаются делами с нашей девицей.

Несмотря на все уговоры, трое моих клиентов убирают ноутбуки, мобильные телефоны и чашки.

– Мы вернемся после обеда, – объявляет господин Чоу – не знаю, то ли чтобы предупредить господина Хуана и его сына, то ли чтобы успокоить меня.

Как только они выходят за дверь, Сяньжун поворачивается ко мне.

– Я прошу прощения за своего отца. Он как тот рыбак, что позволил крупной рыбе соскочить с лески. Он постоянно переживает из-за рыбины, которая ушла. Каждый год, с тех пор как папа создал свой первый чай, он ездил в другие горные районы, пытаясь воссоздать один конкретный сорт, которого у него получилось только два блина…

– Но мне не хватало одного особого ингредиента, – вклинился господин Хуан. – Листьев из твоей рощи.

По позвоночнику пробегает холодок. Они сразу знали, кто я.

– Как вы выяснили, что я работаю здесь? – спрашиваю я.

Господин Хуан смеется.

– Я приезжал в вашу деревню прошлой весной. Разве родные не сказали? А еще мой старый друг чайный мастер Сунь…

У меня сводит желудок. Он приезжал к нам весной? И знает моего чайного мастера? Я думала, Сунь пробовал только чай господина Хуана.

– Не волнуйтесь, тетя Лиянь, – говорит Сяньжун, снова на английском, на этот раз обращаясь ко мне с почтением. – Отец совершил ошибку, продав большую часть чайных блинов, произведенных на горе Наньно, одному корейскому коллекционеру. Знаете, сколько они сейчас стоят? Я вам скажу – тысяча триста долларов США за блин.

Ого!

– Забудьте мое сравнение с рыбаком, – продолжает Сяньжун. – Мой отец больше похож на Ахава[33] в поисках своего кита.

Это ставит меня в тупик. Я хочу, чтобы они убрались из моего магазина. Меня трясет, пот пропитывает подмышки, несмотря на все мои усилия обрести спокойствие. Комната не очень большая, и мы стоим втроем: мужчина, который смотрит на меня, мальчик, который стыдится отца, и я, чувствующая себя ничтожной, необразованной деревенской девчонкой из горного племени. Но я не прогоняю их, а решаю показаться дружелюбной и услужливой.

– Пожалуйста, садитесь, выпьем чаю, – говорю я ровным голосом и указываю на табуретки перед чайным столиком.

Следующие два часа мы проводим за чаепитием и «общением», как выразился господин Хуан. Он по-прежнему живет в Гонконге, но у него так много строительных проектов в Гуанчжоу, что теперь он приобрел здесь квартиру. Сына отправил в Андовер, подготовительную школу в Америке, где тот стал одним из многих иностранных студентов.

– Но мальчишка влюбился в белую девушку, – сетует господин Хуан. – Мне пришлось вернуть его домой. Теперь он учится в Американской международной школе в Гонконге.

Неужели господин Хуан не понимает, что в Американской школе у парня не меньше шансов влюбиться в иностранку?

– Он старшеклассник. Семнадцать лет! Мы приезжаем сюда каждую пятницу после обеда и остаемся на выходные, чтобы я мог научить его бизнесу, который он однажды унаследует.

Вышеозначенного сына, судя по виду, перспектива интересует не больше, чем рытье канав.

– Неоседланный жеребец становится ленивым, – произносит Сяньжун на языке акха. Голос все еще звучит устало, но впервые с тех пор, как парень вошел в мой магазин, глаза его искрятся радостью нашего тайного общения.

– Мальчик без обучения будет испытывать трудности. Это ведь так, тетя Лиянь?

Мне нравится слышать язык акха из его уст, и меня радует, что он сохранил то, чему научился в детстве. В будущем, если они снова приедут в гости – зная настойчивость господина Хуана, я ожидаю, что он отныне станет притаскиваться каждую субботу, – мы с Сяньжуном сможем общаться так, чтобы его отец ничего не понял.

Господин Хуан игнорирует сына, переводя разговор на воспоминания о чайных горах и о том, каково им было, когда они впервые приехали в нашу деревню. На первый взгляд все это звучит безобидно, но в целом ситуация смущает. Господин Хуан упоминает все наши связи: почему я не знала, что прошлой весной он вел дела с моими а-ба и братьями, что я думаю о культовом пуэре господина Люя и почему, как я полагаю, чайный мастер Сунь никогда не говорил мне, что они знакомы много лет и вместе вращаются в высших кругах знатоков чая?

– Я распаковал один из блинов, которые мы сделали из твоих особых листьев, – признается он, уверенный в моем интересе. – Хочешь узнать, что я нашел?

Я вздергиваю подбородок, изображая безразличие.

– Весь блин был покрыт желтыми пятнами…

Должно быть, нити с материнского дерева распространились и разрослись. Но, что поразительно, именно такие нити, по словам А-ма, вились по чайному блину моей дочери.

– Аромат был… – Его голос срывается. – Возвышенный.

Я не могу удержаться.

– А на вкус?

Он сотрясается от смеха.

– Я его не пил! – Да, так и говорил чайный мастер Сунь во время собеседования, но я не понимаю, в чем дело, пока господин Хуан не продолжает: – Завернул его снова. Так ведь поступают с золотом, не так ли?

Он поворачивается к сыну, ласково треплет его по щеке, а затем опускает руку на плечо парня. Я помню, А-ма всегда говорила, что господин Хуан любит своего мальчика, это верно и сейчас. Но Сяньжун уже не в том возрасте, чтобы безропотно принимать такую нежность. Он выжидает минуту или около того, прежде чем отстраниться от своего а-ба. Однако во многих отношениях парень, еще не сформировавшийся и неразвитый, более искушен, чем его отец, когда дело доходит до чая. Он обладает уникальной способностью чувствовать его вкус. В конце визита, когда отец уходит в туалет, Сяньжун спрашивает, может ли он вернуться, говоря о себе, а не о них обоих я настороженно слушаю. Как только господин Хуан снова появляется в поле зрения – вышагивает по тусклому коридору, рефлекторно проверяя ширинку, разглядывая витрины магазинов моих конкурентов, мольбы Сяньжуна становятся отчаянными.

– Умоляю вас, тетушка. Пожалуйста, позвольте мне приехать. Мы будем говорить на языке гор и делить нашу дружбу за чаем.

Он выглядит таким одиноким и хрупким, что, вопреки здравому смыслу, я соглашаюсь.

Метро переполнено, но сегодня мне труднее дышать, чем обычно. Я еду до ближайшей к острову Шамянь остановки.

Идя в одиночестве к кафе, чтобы встретиться с Цзинем, я изо всех сил пытаюсь сдержать свои эмоции. Господин Хуан. Зачем ему вообще понадобилось приходить в мой магазин? Когда я вижу Цзиня, сидящего за нашим любимым столиком под разноцветными лампочками с единственной чашкой чая, мне трудно удержаться, чтобы не броситься к нему за утешением. Но я делаю глубокий вдох, собираясь с духом и тем самым укладывая в стену, защищающую мои секреты, еще один кирпичик, и изображаю легкую улыбку. Увидев меня, Цзинь поднимается, бросает на стол несколько монет и выходит из кафе раньше, чем я до него дохожу.

– Лиянь, – говорит он серьезным голосом, – пойдем со мной?

Голова идет у меня кругом, мне кажется, будто он собирается сказать, что больше не желает меня видеть. Мы куда-то идем вместе, бок о бок. Я стараюсь запомнить этот момент: высоту его плеча рядом с моим, случайное прикосновение его свитера к моей куртке, звук шагов по булыжникам, шелест деревьев над головами.

Когда он проходит через железные ворота в какой-то двор, у меня хватает ума окликнуть его.

– Погоди! Нам туда нельзя!

Цзинь не отвечает и, даже не оглянувшись на меня, шагает по усаженной розами дорожке, а потом поднимается по ступенькам на крыльцо колониального особняка, которым я восхищалась, хотя выглядел он ужасно запущенным. Теперь слои облупившейся краски содраны, особняк покрашен в желтый, а ставни и другие деревянные элементы сияют белым глянцем. Цзинь открывает входную дверь и протягивает руку, чтобы я присоединилась к нему. Он наверняка знает, что делает, говорю я себе, но в глубине души прихожу в ужас, что нас арестуют за незаконное проникновение.

Я делаю шаг к Цзиню, он берет меня за руку и вводит в дом, а затем поворачивает в просторную комнату справа, из которой открывается вид на сад и усаженную деревьями пешеходную дорожку. Я впитываю все детали за считаные секунды: ароматные свежесрезанные цветы в хрустальных вазах, китайские шелковые ковры ручной работы с замысловатыми узорами, старинные лампы на столиках. Атмосферу создают встроенные светильники. На одной стене висит пара старинных свитков. Противоположная стена увешана небольшими сценками из городской жизни, написанными, похоже, в то время, когда этот дом только построили.

– Что это за место? – Мой голос дрожит. – Что мы здесь делаем?

– В течение нескольких месяцев мы посещали сельские и городские районы, – отвечает Цзинь. – Я показывал тебе виллы и квартиры у реки, но ты всегда казалась счастливой именно на этом маленьком острове, поэтому я купил некоторое время назад этот особнячок. С тех пор занимаюсь его реставрацией. Надеюсь, мы будем здесь счастливы.

Я поражена до глубины души и теряю дар речи. Мое растерянное молчание озадачивает его, а потом Цзинь слегка выдвигает челюсть и продолжает:

– Я прошу тебя стать моей женой. Ты выйдешь за меня?

Я отвечаю без колебаний так, как положено отвечать акха:

– Да, я согласна работать и есть с тобой.

Мы целуемся. У меня кружится голова от эмоций, а защитные стены вокруг моего сердца рушатся. В хаотичном вихре смятения и радости мне удается выхватить четкую мысль.

– Однажды я пообещала себе, что никогда не выйду замуж, если только родители не одобрят моего жениха.

Я опускаю слово «снова», и получается речь о том, что я вообще не выйду замуж. Цзинь не может знать об этом, но вина острым лезвием вонзается в мое счастье. Прежде чем она успевает одолеть меня, Цзинь передает мне в руки большой и удивительно тяжелый пакет, завернутый в самодельную ткань цвета индиго.

– Открой его, – говорит он. – Внутри благословение твоих родителей.

Развернув слои ткани, я обнаруживаю новый головной убор, украшенный безделушками, которые сразу же узнаю: серебряная рыбка от Старшей невестки, нитка серебряных шариков размером с горошину от Второй невестки, россыпь бабочек, выполненных тончайшими стежками Третьей невестки, монетка от А-ма, а также перья и разноцветные помпоны.

Под ним сложены традиционная свадебная юбка, рубаха и брюки, а также пряжка для пояса, серьги, нагрудный знак и ожерелья. В головном уборе и аксессуарах, наверное, килограммов пятнадцать серебра, и наряд гораздо тяжелее, чем тот, что я надевала, когда выходила замуж за Саньпа. Пока я пытаюсь осмыслить происходящее, Цзинь пускается в объяснения:

– Я солгал тебе кое о чем. Я богат, как ты видишь. И не говорил тебе об этом, потому что хотел, чтобы ты любила меня за то, кто я есть, а не из-за денег. Но это не единственная моя ложь. На этой неделе я был не в Лос-Анджелесе. Я был в твоей родной деревне.

Мои щеки вспыхивают от стыда при мысли о Цзине, очутившемся в моей отсталой деревне.

– Это не первый визит, – продолжает он, намеренно игнорируя мое очевидное смущение. – За последние полгода я четыре раза приезжал туда, чтобы встретиться с твоей семьей и попросить твоей руки. – Он делает паузу, давая мне осмыслить сказанное. – Твой отец постоянно говорил: попробуй в другой раз.

Я прикрываю глаза и качаю головой.

– Это уже слишком.

– Они хотели, чтобы я доказал им, что ты счастлива. Я показывал твои фотографии. Я не соглашался с отказом. Я даже встречался с вашим… Как он называется? Человек, который выбирает благоприятные даты? Типа как мастер по фэншуй…

– Рума.

– Он выбрал дату.

Цзинь так долго планировал этот момент…

– И это еще не все… – продолжает он. – Похоже, еще мне требовалось провести заклинание духа. Никто не сказал мне зачем, но оно включало в себя убийство курицы и козы и передачу из рук в руки старой монеты. Что все это значило? – с нежностью спрашивает он.

– Они просят нас приехать домой на свадьбу? – Мне удается подавить смешок, потому что я не собираюсь рассказывать, что вдова должна пройти специальную церемонию очищения, чтобы жизнь ее нового мужа не оборвалась. А козу приносят в жертву, чтобы защитить этого самого нового мужа, если старый трагически погиб.

– У твоей матери была другая идея. Похоже, она знает, что такое «медовый месяц», – говорит он озадаченно. – По ее мнению, тебе понравился бы медовый месяц в Америке. – Он улыбается, признаваясь: – Она отозвала меня в сторону, чтобы сказать мне об этом, в первый же мой приезд.

Это значит, Цзинь ей понравился с самого начала… Именно поэтому у меня теперь есть свадебный наряд, а также паспорт и виза… Но это также означает, что она хотела напомнить мне о Янье.

– Еще до встречи с тобой моя мать буквально влюбила меня в тебя. А когда я увидел тебя в первый раз рядом с ней на скамейке… Ты оказалась еще красивее, чем она описывала.

– Красивее? – Мы, акха, не используем это слово для описания людей, и я впервые слышу его в свой адрес. Красивая.

– Ты понравилась моей матери, потому что показалась трудолюбивой и честной. Пожалуйста, прости меня за мою ложь. Я обещаю, что больше подобного не повторится.

Мне приходится, кусая губы, сдерживать свои эмоции. Он хранил свои секреты, но они были продиктованы добротой и заботой, в то время как мои… Как я могу сказать ему «да», если я его не заслуживаю? Я склоняю голову и даю волю слезам. Цзинь заключает меня в свои объятия, вероятно полагая, что меня переполняет счастье. Я прижимаюсь головой к мягкому свитеру, чувствую тепло его тела и биение сердца. На несколько секунд я позволяю себе насладиться тем, что могло стать моим будущим. Затем я заставляю себя отстраниться. Я не могу вступать в брак с ложью и тайнами в качестве единственного приданого.

– Я люблю тебя, – говорю я, – и с удовольствием выйду за тебя замуж, но ты можешь передумать, когда узнаешь обо мне правду.

– Ничто из того, что ты можешь сказать, не испортит моего мнения о тебе.

– Погоди, ты еще не выслушал мою историю.

Мы сидим на диване, лицом друг к другу. Цзинь держит меня за руки, и я нерешительно начинаю говорить. Я начинаю с самого легкого и наименее тяжкого греха: я нарушила обещание, данное своей А-ма, продав листья из заветной рощи, которые следовало использовать только в лечебных целях и уж точно не продавать чужаку, особенно такому, как господин Хуан. Цзинь легко принимает это: «Ты была молода и бедна. Совершила ошибку. Но, похоже, материнское дерево не пострадало». Далее я рассказываю Цзиню о том, как вышла замуж и овдовела. Его глаза расширяются с каждой новой деталью. Когда я дохожу до конца, ему требуется время, чтобы ответить.

– Я никогда не вступал в брак, – наконец говорит он, – но будет ли справедливо, если я, глядя тебе в глаза, стану отрицать, что до тебя у меня были другие женщины? Если бы я вырос на твоей горе, я тоже был бы женат.

– Что бы ни случилось дальше, – говорю я, – хочу, чтобы ты знал: я всегда буду думать о тебе как о достойном человеке. – Цзинь сжимает мои ладони, и это придает сил. – Перед тем как мы с Саньпа поженились, я забеременела. Я поняла это только после того, как он уехал в Таиланд, так что он не знал. Я родила тайно и отказалась от дочери. К тому времени, когда Саньпа вернулся на гору Наньно, девочку уже удочерили в Штаты.

Цзинь медленно отпускает мои руки, встает и подходит к окну.

Он стоит спиной ко мне, будто меня больше не существует. Я не виню его. Я вздыхаю и встаю, чтобы уйти.

– Подожди, – говорит Цзинь, поворачиваясь ко мне. На щеках поблескивают дорожки слез, которые он грубо вытирает. – Ты очень храбрая, Лиянь. Гораздо храбрее, чем я. У нас обоих есть секреты, но у тебя хватило смелости быть честной со мной. – Он заметно напрягается. – Одна ошибка способна изменить ход всей жизни. Вернуться на прежний путь, стать таким, как раньше, не выйдет.

– Я всегда так считала. Если бы я не откусила тогда от лепешки, предложенной Саньпа. Если бы только послушала А-ма, когда она сказала, что не хочет, чтобы я с ним встречалась. Если бы я не позволила ложным представлениям о будущем заставить меня продать листья господину Хуану…

– Но ничто из содеянного не привело к смерти. – Цзинь делает паузу, чтобы убедиться, что полностью завладел моим вниманием. – Я в ответе за смерть моего отца.

– Что такое ты говоришь? – недоумеваю я. – Твой отец умер от пневмонии. Ты был тогда совсем ребенком…

– Надеюсь, ты сможешь понять, каково пришлось моим родителям. Они уехали из Гуанчжоу в деревню в провинции Аньхой под названием Лунный Пруд. Такое красивое название, но там их ждала лишь тьма. Я родился в этом месте, и мы жили в однокомнатной хижине из глинобитных кирпичей, еще более убогой и жалкой, чем все, что я видел в твоей родной деревне.

Это обидно, особенно если учесть, что он видел мою деревню сильно похорошевшей. Но сейчас не время обижаться.

– Мои родители потеряли положение в обществе, одежду, документы, фотографии, друзей – в общем, все… – продолжает он. – Единственной памятью о прошлом, которую они взяли с собой, были пять философских трактатов, которые они прятали под деревянным помостом, служившим нам кроватью. Мать научилась таскать воду, стирать вручную одежду и делать из папье-маше подошвы для наших ботинок, используя любые клочки бумаги, которые получалось найти. Отец мотыжил землю на полях. Мои родители ослабли от физических нагрузок, работая под безжалостным солнцем или неистовыми муссонными дождями, промокая до костей. Мои самые ранние воспоминания – дизентерия, вызванная грязной водой и антисанитарией. Мы постоянно болели. – Отвлекаясь на миг от воспоминаний, он спрашивает: – Что ты помнишь о «культурной революции»?

– Я родилась вскоре после ее окончания, – тихо отвечаю я. – Кроме того, мы и так были крестьянами. Моя семья и все наши соседи всегда жили… так. Но у меня есть друг, учитель Чжан. Его отправили на гору Наньно. Он пострадал…

– Пострадал… – повторяет Цзинь. – Страдания принимают разные формы. Голод. Холод. Страх. Физическая и психологическая боль. Жители деревни вели себя очень жестоко. Каждый день находили повод поиздеваться над нами. Но иногда являлся отряд хунвэйбинов. Они собирали крестьян, чтобы публично наказать и унизить моих родителей. Они выдержали множество сеансов самокритики. Я уже мало что помню об отце, кроме того, что иногда, проснувшись среди ночи, видел, как он читает одну из своих книг при свете масляной лампы. Он быстро закрывал ее, убирал в тайник и говорил: «Это тебе приснилось, сыночек. Забудь».

Цзинь погружается в меланхоличное молчание. Я догадываюсь, что будет дальше, но слушать от этого не легче.

– Хунвэйбины пришли снова сразу после моего пятого дня рождения, – наконец продолжает он. – Они были такими молодыми… играли со мной… дали мне конфету – первую в жизни. Мне показалось, что я им понравился. Когда они спросили, не скрывают ли мои мама или папа что-нибудь, я охотно им все рассказал. После этого они вытащили отца из нашего дома, связали ему руки за спиной, задрали их и заставили стоять на коленях в битом стекле вниз лицом. Затем избили. А после вырвали все страницы из его книг и подожгли их. Меня заставили стоять прямо перед ним, чтобы он знал, кто его предал…

– Тебе было всего пять. Просто ребенок…

– Но какой сын так поступает? – с мукой в голосе спрашивает Цзинь. – Я разбил его сердце и сломил желание жить или сражаться. Дальше все было так, как рассказала тебе мать. Отец заболел пневмонией и вскоре умер.

Мое сердце болит за Цзиня.

– Это были ужасные времена, когда заправляли плохие люди, – говорю я, пытаясь его утешить. – Ты был маленьким мальчиком, и тебя обманули. Подобные трагедии случались с людьми куда старше, опытнее и просвещеннее… Не стоит себя винить.

Но, конечно, это только слова, потому что я тоже во многом виню себя.

Я беру его за руки, и наши глаза встречаются. В них боль и чувство вины – то, что всегда показывало мне мое отражение.

– Ты сказал, что одна ошибка способна изменить ход всей жизни, – говорю я. – Похоже, для тебя это так. И для меня тоже. Но что, если сейчас возникла возможность сделать что-то правильное? Разве это не выведет нас на совершенно новый путь? Хороший? Даже счастливый? Ты будешь со мной?

Моя новая жизнь требует привыкать к многообразным сюрпризам. На следующий день мы с Цзинем едем в аэропорт, чтобы встретить Цытэ, которая согласилась, оставив мужа и дочерей, присмотреть за моим магазином, пока я в США провожу свой медовый месяц. Подруга договорилась, чтобы последние партии чая, произведенные моей семьей, а также несколько килограммов пуэра из Лаобаньчжана привезли прямо на склад магазина. Я впервые вижу ее за пределами деревни, и какое же впечатление она производит? Толстая тетка в плохо сидящей одежде западного образца, увешанная многочисленными сумками – с такими мотаются по городам и весям торговцы. Цытэ улавливает осуждение в моих глазах, поэтому первым делом говорит мне:

– Я первая с горы Наньно, кому довелось летать на самолете.

У нас долгая и сложная история дружбы, и я сияю от радости.

Затем мы забираем маму Цзиня и едем прямо в брачное бюро. Мы с Цытэ отправляемся в дамскую комнату, чтобы я могла переодеться в свадебную одежду акха, а она – задать десятки вопросов.

– Твой будущий муженек уже опробовал свое мачете?

Последний раз я слышала подобную фразу, когда рума задал вопрос Саньпа в ходе свадебного обряда. Когда я отвечаю, что нет, ее глаза становятся большими, словно плошки.

– Неужели в Гуанчжоу нет Цветочной комнаты? – спрашивает она.

Нет. Но ее с успехом заменяет множество мест, где парочки могут остаться наедине, поговорить и поцеловаться: бары, ночные клубы, квартира друга. Я старательно подкрашиваю губы, чтобы не отвечать на вопрос.

– Но ты ведь уже ходила в лес «за любовью»? – не унимается подруга.

– Ты видишь тут лес? – спрашиваю я с легким раздражением. – И я уже сказала, он еще не опробовал мачете.

Цытэ меняет тему.

– И насколько он богат?

– Достаточно, чтобы купить тебе билет на самолет, – отвечаю я.

– Ну, я бы и так сюда прилетела. Я в состоянии сама себе приобрести билет, – хвастается она. – Сейчас моя семья зарабатывает в сто раз больше, чем пять лет назад. И все благодаря пуэру. – Она заливисто хохочет, но, похвалившись собственным богатством, возвращается к первоначальной теме. – И все-таки насколько он богат? Миллионер? Миллиардер?

– Я не знаю, да мне это и не важно.

Эту фразу я повторяла про себя последние двадцать четыре часа. Но, по правде говоря, сама не прочь получить ответ на вопрос Цытэ, хотя в глубине души боюсь услышать его.

– Не хочет вложиться в бизнес со мной?

Надевая головной убор, я встречаюсь с ней взглядом в зеркале.

– Цытэ, ты, на минуточку, уже продаешь свои чаи через мой магазин. Вздумала со мной конкурировать? – Я хочу слегка поддразнить ее.

Подруга хмурится, глядя на свое отражение. Надеюсь, я не перегнула палку и не обидела ее.

– Почему тогда вы не устроили свадьбу в западном стиле с пышным белым платьем? – спрашивает она, проигнорировав мой вопрос. – Этим пестрят страницы журналов. О такой свадьбе мечтают все девушки без исключения.

Я смотрю на себя в зеркало: выгляжу молодой – пережитое не оставило на моей внешности и следа, что одновременно и тревожит, и радует. Одежда напоминает мне обо всем, что я потеряла, и о том, что приобрела, обо всем, что нужно забыть и необходимо помнить. Странно выходить из дамской комнаты и идти по общественному коридору в национальном костюме этнического меньшинства. Я беспокоюсь, как отреагирует Цзинь, но он приходит в восторг при виде меня. Его счастье заразительно. Он держит меня за руку на протяжении всей пятиминутной церемонии. Миссис Чан вытирает глаза платочком. Смех Цытэ кажется легким, как облачко. Цзинь не перестает улыбаться, и я тоже. После церемонии нас, четверых, разделивших этот радостный миг, ждет небольшой банкет.

Мы отвозим теперь уже мою свекровь домой. Оставшись одна на заднем сиденье, Цытэ болтает, будто выпила слишком много кофе, с восторгом указывая на небоскребы, неоновые огни и лимузины. Когда мы заезжаем на парковку отеля рядом с чайным рынком Фанцунь, где сняли ей номер – слишком сложно научить простую деревенскую жительницу пользоваться метро или ловить такси, – она перегибается через сиденье и шепчет мне на ухо на языке акха:

– Скажи ему, чтобы он сначала… спустился туда.

Ну и совет! Будто у меня никогда не было мужчины!

Час спустя мы с Цзинем сидим на веранде с видом на усаженную деревьями пешеходную дорожку возле красивого дома и пьем шампанское. Я выхожу, чтобы переодеться в купленную на рынке ночную рубашку. Подготовившись, открываю дверь в нашу спальню. Цзинь закрыл ставни и зажег свечи.

– Я уже не девочка, – напоминаю я ему.

Он берет меня на руки. Нет, это не соитие и не половой акт. Мы занимаемся любовью.

Три дня спустя я в Беверли-Хиллз, ужинаю в ресторане «Спаго». Я упорно пытаюсь научиться пользоваться ножом и вилкой – что дико забавляет моего мужа, – опасаясь, что от непривычной еды меня будет тошнить. Все слишком жирное: говядина, сливки, масло. И почему нельзя подать все блюда сразу: поставить на середину стола, чтобы мы могли разделить их, как обычно делаем? Позже, когда тарелки убраны, к столу подходит сам Вольфганг Пак – пожать руку Цзиню и расцеловать меня в обе щеки. Он обещает прислать особый десерт, которого нет в меню, – суфле «Гранд Марнье». Будет чудно, если я не проведу в обнимку с унитазом всю ночь. Жена обязана приспосабливаться, но вот с едой мне несладко. Зато все остальное! Вау! Мне так нравится это американское слово. Вау! Вау! Вау!

Мы остановились в шикарном отеле, по сравнению с которым гостиница, где я когда-то работала, выглядит заштатным пансионом. Муж повел меня по магазинам на Родео-драйв, где купил ворох новых нарядов, ведь, по его словам, «мы же не хотим выглядеть как новоприбывшие, про которых говорят “вчера с корабля”[34]». Я примеряла одежду, сшитую из тканей высшего качества, о существовании которых и не подозревала – шелка, хлопка и кашемира, – и она сидела на мне так, как я и представить не могла. «Диор». «Прада». «Армани». Цзинь даже отвел меня в магазин нижнего белья и выбрал ночную сорочку, такую красивую! Я сказала, что в ней жалко будет спать, а он жарко прошептал мне на ухо: «А никто и не даст тебе в ней спать». Я также сделала новую стрижку. И к концу первого дня – вдобавок я была полностью дезориентирована из-за смены часовых поясов, на что обычно жаловались туристы, – выглядела совершенно другим человеком.

Цзинь не переставал улыбаться и повторять, что я прекрасна. Я замужняя женщина, и моя жизнь полностью изменилась.

Но это только лишь внешние факторы. Сейчас, когда мы сидим в элегантном ресторане, я выгляжу завсегдатаем этого заведения, но чувствую себя не в своей тарелке. Может, это смена часовых поясов или шок от обилия впечатлений, но я чувствую, что начинаю задавать себе ненужные вопросы. Неужели, чтобы меня любить, Цзиню требуются настолько кардинальные перемены во мне? Неужели я так же падка на его деньги, как и в свое время на деньги господина Хуана, предложившего мне продать ему листья из моей рощи? Насколько богат мой муж? Богат по меркам нашей деревни? По меркам Китая? Или Америки? Неуверенность в себе и недоверие – плохая комбинация.

Пока мы ждем загадочный десерт, я принимаюсь осторожно расспрашивать Цзиня о его делах. Он отвечает не задумываясь:

– Мы должны знать друг о друге все.

Кое-что мне известно. Цзиню было десять лет, когда им с матерью разрешили вернуться в Гуанчжоу. Матери, правда, дали работу, но выделили для жизни всего одну комнату без мебели в худшем из факультетских общежитий, а в столовой кормили скудно.

– В деревне я научился приберегать все, что находил, потому что мы никогда не знали, когда это пригодится, – объясняет он. – Ничто не могло пропасть зря. Даже клочок бумаги…

– Меня растили так же.

– Именно поэтому я люблю тебя! – Он делает паузу, чтобы я прочувствовала это заявление – что ж, слушать признания никогда не надоедает! – затем продолжает: – Итак, я начал собирать бумажный мусор, складывать его в пачки и продавать на перерабатывающую фабрику, чтобы подзаработать. Все через черный вход, потому что все предприятия тогда были государственными.

– Это было опасно?

– Еще как опасно! Но не забывай, потребность нашей страны в картоне, пиломатериалах и целлюлозе быстро росла. А где владельцам фабрик взять эти материалы, если столько лесов было вырублено во время «Большого скачка»?

На заработанные деньги Цзинь приобретал предметы первой необходимости и дополнительные пайки. И учился, не отставал от одноклассников. Сдав гаокао на отлично, поступил в местный университет, где изучал инженерное дело.

– Инженерное дело?

Надо же, а я ведь даже этого не знала!

– Все эти годы я вел свой маленький бизнес, нанимая для сбора выброшенной бумаги и картона таких же, как я, бедных и голодных детей. Меня бы отправили в трудовой лагерь, если бы поймали, но я обязан был помогать матери после того, что натворил… – Цзинь на миг отводит глаза, затем наши взгляды снова встречаются. – Кроме того, отчаявшийся человек готов на все, чтобы облегчить себе жизнь, невзирая на все опасности…

Цзинь окончил вуз, образование и связи позволили ему получить работу на фабрике по переработке мусора, но свой «левый» бизнес закрывать не стал. Дети, собиравшие бумагу, вырастали, уезжали, а на смену им приходили новые, оказавшиеся в столь же плачевном положении; рискуя попасться, они принимались за сбор и продажу бумажного мусора.

– Когда в середине девяностых годов Дэн Сяопин начал экономические реформы, я очень хотел стать их частью, ведь у меня уже было свое дело. Я легко получил визу EB-5[35] и приехал сюда по программе для инвесторов-иммигрантов. Что лучше для поиска мусора, чем Америка – страна потребления и отходов?

Его смех разносится по ресторану. Люди за соседним столиком косятся на нас. Я краснею и принимаюсь разглядывать скатерть. Смогу ли я когда-нибудь почувствовать себя здесь комфортно?

– Конечно, Чжан Инь была на высоте. Слышала о ней? – Я качаю головой, и он объясняет: – Королева картона, самая богатая женщина в Китае! После Опры… – Я понятия не имею, кто это такая, но это неважно. – …Вторая по уровню доходов женщина, добившаяся всего сама. Когда я познакомился с Чжан Инь, она сказала, что другие считают бумагу мусором, а мы видим в ней лес, который нужно использовать повторно. Я был очень рад поставлять ей свою продукцию. Теперь я отправляю контейнеровозы с мусором по морю в Китай, где ее компания «Девять драконов» превращает его в картон. Новые товары кладут в эти коробки, перегружают в другие контейнеры и отправляют обратно в Америку, где коробкам снова предстоит стать мусором. Цикл продолжается день за днем, и, как предсказывал Дэн Сяопин, мы на этом разбогатели. Ты стесняешься спросить меня напрямую, поэтому я скажу сам. Если Чжан Инь – королева картона, то, возможно, я – ее двухсотый принц.

Я не понимаю, что значит «двухсотый принц».

Когда приносят десерт, Цзинь резко меняет тему разговора.

– Я хочу провезти тебя через всю страну, чтобы ты сама тут все осмотрела, но, наверное, у тебя есть представление, где бы ты хотела жить.

– Жить?!

– Нам нужно купить здесь дом. У меня, конечно, есть небольшой особняк в Монтерей-Парке…

– Особняк здесь? – Муж не перестает меня удивлять. – А почему мы не поселились там?

– Потому что это наш медовый месяц! И вообще, я хочу начать все с чистого листа в новом доме… – В чем-то сомневаясь, он замолкает, потом говорит: – Но это не единственная причина. В Китае никогда не знаешь, что может случиться дальше. Сегодня похвала, завтра хула. Как предприниматели, мы должны думать о том, как защитить капитал. – Мы. Мне нравится, что он включает меня как ровню. Цзинь сетует: – Но как? Вложиться в драгоценности и золото? Купить отель? Или предметы искусства? Коллекционное вино? Я понемногу инвестировал во все это.

– У тебя есть свой отель?

Надо избавиться от привычки как попугай повторять все его слова.

– Половина китайцев, которых я знаю, владеют здесь отелями. – Но это не может быть правдой. – Я хочу сделать тебя счастливой. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя красивой. Чтобы мы вместе благоденствовали.

Когда он так говорит… Вау! Я просто в восторге. Это легко, когда любовь проявляют подобным образом. Я даже готова снова съесть тот особенный десерт.

Задание для пятиклассников в классе мистера Келли по истории США

Выберите человека или событие времен Войны за независимость[36], о котором хотите написать. Разделите свой доклад на три части: история вопроса; человек или событие; и как этот человек или событие продолжают оказывать влияние на вас, Америку и/или мировую жизнь сегодня.

Дата сдачи 10 января 2007 года

Бостонское чаепитие

Хейли Дэвис

Справочная информация

Китай – родина чая. Латинское название чая – Camellia sinensis. Это вечнозеленое растение. В 782 году, во времена правления династии Тан, в Китае был введен первый налог на чай. На протяжении истории так поступали и другие страны. В девятом веке кирпичи прессованного чая стали использовать в качестве денег. Некоторые люди считали, что это лучше, чем золото или серебро, потому что чай можно употребить в пищу, если умираешь от голода. В шестнадцатом веке с чаем познакомились португальские священники и купцы, путешествовавшие по Китаю.

В 1650 году голландцы привезли чай в Новый Амстердам (нынешний Нью-Йорк) на парусных кораблях. Когда Англия приобрела колонию, то обнаружила, что в маленьком поселении пьют больше чая, чем во всей Англии, вместе взятой! Колонистам часто было нечего есть и пить, и они очень любили чай, но в Англии чаепития оставались уделом богачей.

В 1698 году британский парламент предоставил Ост-Индской компании монополию на импорт чая. Несмотря на монополию, контрабандисты доставляли чай в колонии по гораздо более низкой цене. 10 мая 1773 года парламент принял Закон о чае, который должен был помочь английскому правительству оплатить войну с Францией и помочь Ост-Индской компании выжить. Люди говорили, что Ост-Индская компания будет существовать вечно, потому что она была такой большой и сильной, но на самом деле она терпела крах. Теперь тринадцать колоний и колонисты должны были платить большой налог, помимо того что они покупали чай.

Бостонское чаепитие

Колонисты не хотели платить налоги. Их девизом было «Все что угодно, только не британский чай». Они бойкотировали чай, облагаемый налогом. Чай стал символом восстания. Нью-Йорк и Филадельфия развернули корабли с чаем и отправили обратно в Лондон. В Чарльстоне чай оставили гнить на причале. В Бостоне колонисты не позволили выгрузить чай с трех кораблей. 16 декабря 1773 года несколько колонистов, переодевшись коренными американцами, забрались на корабли, вскрыли томагавками триста сорок сундуков с китайским чаем и выбросили содержимое в Бостонскую гавань.

Чай весил девяносто тысяч фунтов. В сегодняшних деньгах его стоимость составила бы один миллион долларов. Отец-основатель Джон Адамс назвал это событие «Уничтожением чая в Бостоне». Сегодня мы называем это Бостонским чаепитием.

Англия очень разозлилась и приняла принудительные акты. Колонисты называли их Нетерпимыми законами. Эти законы наказывали жителей Бостона, прекращая всякую торговлю и закрывая гавань до тех пор, пока не будет оплачен счет за утраченный чай. Они наказали штат Массачусетс, отменив самоуправление.

Теперь все тринадцать колоний пришли в ярость. Аналогичные «чаепития» прошли и в других гаванях. В сентябре 1774 года колонисты собрались на Первый Континентальный конгресс. Они хотели дать отпор.

Семь месяцев спустя началась Война за независимость.

Как Бостонское чаепитие влияет на меня сегодня

Долгое время Соединенные Штаты, Англия и другие страны могли покупать чай только в Китае. Императоры Китая говорили, что тому, кто попытается вывезти из страны семена или саженцы растений, отрубят голову. В конце концов англичане выкрали несколько растений и увезли их в Индию. Один из чайных садов там основал сэр Томас Липтон, владелец бакалейной лавки. Мои бабушка и дедушка до сих пор пьют чай этой марки.

Чай – второй по популярности напиток в мире после воды. Крупнейшими странами, выращивающими чай, являются Китай, Индия и Кения. В целом, Китай – крупнейшая страна, где пьют чай, но в пересчете на душу населения больше всех чая пьют в Турции, Ирландии и Великобритании. В Турции потребляют семь фунтов чайных листьев в год на человека. Это означает, что каждый житель Турции, даже младенец, выпивает десять чашек чая в день. Соединенные Штаты занимают шестьдесят девятое место по потреблению чая на душу населения. Американцы выпивают всего двенадцать унций чайных листьев в год на человека. Американцы также не входят в первую десятку стран по потреблению кофе.

Мои мама и папа любят кофе, но пьют чай, когда мы идем в китайский или японский ресторан. Иногда они разрешают мне пить чай с сахаром, но нечасто, потому что я слишком возбуждаюсь и не могу заснуть. Возможно, мы не так часто пьем чай в Соединенных Штатах, но он по-прежнему играет важную роль во всем мире.

Высокое дерево страдает от ветра сильнее

На следующий день после ужина в «Спаго» я настаиваю – да, именно настаиваю! – чтобы мы посетили дом Цзиня в Монтерей-Парке. Муж называет его «маленьким особняком». Этот дом больше, чем все, в которых жила я, и наверняка больше, чем все, в которых он жил в детстве. На следующий день мы выписываемся из отеля и переезжаем в «маленький особняк». Цзинь отвозит меня на местный рынок, а там сплошь китайцы.

Вечером я впервые готовлю для него ужин: свиная брюшина, тушенная в чили, речной шпинат с консервированным тофу, помидоры с яйцом и рис. Всю следующую неделю мы выходим из дома только за покупками. А вернувшись, запираем дверь, занимаемся любовью, едим, смотрим каналы на путунхуа, чтобы узнать, что происходит в Китае, спим и повторяем все заново на следующий день.

На второй неделе он настаивает – да, именно настаивает! – и я, как жена Цзиня, соглашаюсь, чтобы мы начали подыскивать себе новый дом. По мере того как мы пересекаем долину Сан-Габриэль, я начинаю понимать разницу между районами: Аркадия, Розмид, Монтерей-Парк, Южная Пасадена и, конечно же, Сан-Габриэль. Все, на что мы смотрим, поражает мое воображение. Но больше всего мне нравится небольшой особнячок 1920-х годов с одной спальней – уютное местечко, идеальное для нас двоих.

– Но нам понадобится больше спален! – восклицает Цзинь. Затем он хмурится, понимая, что мы никогда не обсуждали этот вопрос. – Надеюсь, ты хочешь детей.

Солнце и луна! Откуда ему знать, как часто я об этом думаю? В первый день нашего пребывания здесь, когда мы шли по Родео-драйв, я увидела немолодую пару с ребенком: между белыми взрослыми шла, держа их за руки, девочка с длинными черными волосами.

Янье? Может, это она? Когда мы с Цзинем проходили мимо них, я обернулась. Нет, не акха, а ханька, хотя ее явно удочерили. После этого я не теряла бдительности, постоянно выискивая глазами белую мать, отца или обоих родителей с девочкой с черными волосами. Ей в этом году исполнится двенадцать. Она миниатюрная акха? Или американская еда добавила ей пару сантиметров роста? Я замечаю таких девочек то тут, то там, но все не то: слишком взрослые, слишком маленькие, нос слишком плоский, грудь слишком большая. Кроме того, эта страна огромна, и моя дочь может оказаться где угодно. Обосноваться в Нью-Йорке. С семьей ковбоев на ранчо. На Аляске или Гавайях. Понимание, что отыскать дочь вряд ли удастся, и любовь к мужу пробудили во мне желание завести ребенка. Но только сейчас, когда Цзинь озвучивает этот вопрос, я задумываюсь, применима ли к нам политика «одного ребенка». Как представитель этнического меньшинства, я могу иметь несколько детей. Цзинь, как представитель ханьского большинства, только одного.

– Зачем беспокоиться о правилах? – спрашивает он. – Мы заведем столько детей, сколько захотим. Если они родятся в США, то вообще станут американскими гражданами. И даже если мы родим их в Китае, что нам сделают власти? Заставят заплатить штраф в десять тысяч долларов? Мы не крестьяне. Мы можем позволить себе много детей!

В тот же день мы приступаем к зачатию ребенка. Я чувствую, как забытые эмоции и традиции всплывают на поверхность. Я не признаюсь Цзиню – он может счесть меня слишком отсталой, – но в душе взываю к трем духам деторождения, которые живут в каждой женщине, чтобы они выпустили мою воду из озера детей и я побыстрее забеременела.

Возможно, Цзинем движет такое же желание, потому что к концу третьей недели он находит нам в Аркадии новый дом: симпатичный особняк в испанском стиле с четырьмя спальнями – на улице, засаженной деревьями джакаранды. Впервые я вижу своего мужа как бизнесмена. Он ведет жесткие переговоры, и, честно говоря, не знаю, что он обсуждает: трастовый договор, договор купли-продажи, оформление прав собственности, страхование – ничего из этого у нас в Китае нет. Неважно. Оказывается, если совершить сделку за наличные, можно купить дом очень быстро.

Цзинь звонит маме и сообщает, что мы не вернемся домой до китайского Нового года. Когда я звоню Цытэ и объясняю, что планы изменились, она сетует:

– Я надеялась, что скоро увижу тебя и мы сможем наверстать упущенное. Я скучаю. – Прежде чем я успеваю ответить, она торопливо продолжает: – Ничего страшного. Я сделаю нас богатыми. – Я пытаюсь убедить подругу, что нужно быть скромнее в своих стремлениях и это всего лишь чай, но она парирует: – Для меня это гораздо больше, чем просто чай.

Я радуюсь, что оставила магазинчик на правильного человека.

Мы аннулируем билеты в Китай и переезжаем в новый дом. Библиотека на первом этаже, отделанная панелями из миртового дерева, служит Цзиню офисом, а у меня есть свой маленький кабинет, хоть агент и назвал его солярием, где есть стол, телефон, компьютер, факс и проведен Интернет. Я разговариваю с Цытэ почти каждый день.

– В предпраздничные недели было очень много клиентов, которые покупали подарки, – делится она. – Я продала весь чай из Лаобаньчжана и заказала еще.

Это впечатляет, но я спрашиваю о другом:

– Ты не скучаешь по Лоуба и девочкам?

– Ни капельки!

Надеюсь, подруга говорит мне правду, потому что ее присутствие в «Полуночном цвете» позволяет мне сосредоточиться на муже и доме. Через неделю, восемнадцатого февраля, наступит китайский Новый год. У нас, акха, свои циклы и свой Новый год, поэтому я не праздновала ханьский, пока жила в Куньмине и Гуанчжоу.

– Теперь я замужем за ханьцем, – говорю я Цытэ как-то вечером по телефону, – и хочу устроить ему настоящий праздник.

Чтобы выяснить, как это сделать правильно, я смотрю по телевизору праздничные шоу в преддверии года Свиньи и присматриваюсь к другим, уже украшенным домам на нашей улице.

– Подгляди в магазине, что покупают другие женщины, – советует Цытэ.

Я так и поступаю. И приобретаю парные надписи, которые следует повесить по обе стороны входной двери, а также керамическую свинью, выкрашенную в золотой цвет и перевязанную красной лентой, ее полагается поставить на обеденный стол. Мы с Цзинем собрали небольшой алтарь, чтобы почтить память его предков. Нас всего двое, и праздновать не с кем, но соседка Рози Нг приглашает нас присоединиться к ее семье за ужином в одном из больших ресторанов в гонконгском стиле на бульваре Вэлли в Монтерей-Парке.

Мы с Цзинем живем размеренно. А-ма прислала чай из Наньно, а Цытэ, по моей просьбе, несколько специальных чаев из моего магазина, и теперь мы начинаем день, сидя за маленьким столиком у окна, выходящего в сад, потягивая золотистую жидкость из маленьких чашек и черпая вдохновение в старом афоризме: час, проведенный за чаем, – это час, когда принц и крестьянин обмениваются мыслями и готовятся каждый к своей жизни. Благодаря этому жизнь протекает спокойно, без тревог и волнений.

Около полудня Рози заезжает за мной, и мы отправляемся за продуктами. После обеда мы с Цзинем вместе гуляем. После ужина мы звоним в Китай. Приятно осознавать, что с магазином в мое отсутствие все хорошо. Хорошо? Я имею в виду – отлично! Цытэ проделала впечатляющую работу и задействовала все возможности.

– Цены на пуэр взлетели до небес, – сообщает она мне. – В марте, в течение десяти дней сбора чая, тысячи и тысячи торговцев, знатоков и журналистов со всего мира поднимались в чайные горы Юньнани. Некоторые люди даже приносили с собой старые чайные блины. Они говорили, что совершают «паломничество к месту происхождения».

Непривычно слышать от подруги такое, но это правда. Я лично видела это по телевизору. Целые толпы людей выбираются из автобусов, расталкивая друг друга локтями, чтобы получить шанс попробовать свежие листья, и выкрикивая в лицо недоумевающим крестьянам свою цену. Учитель Чжан передал, что наибольшей популярностью пользуется чай из листьев диких лесных деревьев. Третий брат продал дилеру один килограмм сырого чая с одного из своих старых стволов за пятьсот семьдесят юаней, что эквивалентно семидесяти пяти долларам!

У меня в магазине всегда будет чай из Наньно, потому что я по-прежнему доверяю чайному мастеру Суню, который говорил: однажды люди будут ценить его не меньше, если не больше, чем короля и королеву чаев, – но соглашаюсь на предложение Цытэ отправить мужа в Лаобаньчжан и закупить побольше товара. В конце недели она звонит, чтобы отчитаться.

– Не сердись, но он много потратил.

– Сколько?

– Восемьсот юаней за килограмм…

– О нет!

– Слушай. Это я дала добро, и сделка оказалась выгодной, потому что на следующий день цена подскочила до двенадцати сотен за килограмм.

– Ого!

– Не волнуйся. Я продам этот чай еще дороже!

Остается лишь сказать:

– Несомненно, ты ведешь дела куда эффективнее, чем я, потому что если бы я была там, то зациклилась бы на вкусе, аромате и происхождении, а не думала бы о высокой прибыли. Спасибо!

– Нет же! Спасибо тебе!

Может, я и ошиблась в оценке Цытэ, когда увидела ее в аэропорту Гуанчжоу, но теперь благодарна ей за сметливый ум и упорство.

Когда золотистому ретриверу Рози каким-то образом удается забраться на крышу ее дома, мы с Цзинем знакомимся с несколькими другими соседями – все они в большинстве своем китайцы. Мы стоим на тротуаре, смеемся и показываем пальцем, наблюдая, как муж Рози лезет по лестнице на крышу, чтобы спасти питомца. Наливают чай. Мы делимся закусками.

В другой раз мы собираемся с соседями, когда ветка джакаранды, обломившись, перекрывает улицу. И болтаем, пока муниципалы не убирают ее.

На американскую Пасху Рози устраивает охоту за яйцами для соседских детей. Нас приглашают, хотя у нас нет ребенка. Мне кажется, я чужая на этом празднике жизни, но, когда Рози, уронив корзину сына, разбивает несколько вареных яиц и безмятежно принимается ликвидировать беспорядок, успокаиваюсь. И помогаю ей убрать яйца и сладости – мармелад и зефирные фигурки. Она благодарна мне и источает дружелюбие. К концу дня Рози дает мне имя на западный манер: Тина. Цзиню оно нравится, и соседи подхватывают его через несколько дней. Я тренируюсь произносить свое имя снова и снова, как когда-то заучивала английские фразы в училище: Тина Чан, Тина Чан, Тина Чан.

Каждый момент каждого дня кажется идеальным, вот только никак не получается забеременеть. Это не так-то просто, когда стараешься. Чем больше времени проходит, тем чаще я ищу ответы в верованиях акха. Хотя во время беременности Янье мне ни разу не снилась вода, я каждую ночь ложусь спать, надеясь, что мне привидится стремительный поток, возвещающий, что ребенок вышел из озера рождения. Цзинь успел хорошо меня изучить, поэтому всякий раз, когда он видит, что я выхожу из ванной с обеспокоенным видом, напоминает: мы женаты всего четыре месяца. Эти слова утешения заставляют меня нервничать еще сильнее, потому что я понимаю: он тоже подсчитывает.

В начале мая Рози рассказывает мне об акушере, говорящем на путунхуа, но прежде, чем я успеваю записаться на прием, происходят два непостижимых события. Во-первых, четыреста граммов маоча – шэн пуэра – уходят с аукциона за четыреста тысяч юаней. Почти пятьдесят три тысячи долларов! Это рекорд рекордов. Я думаю о том, что, возможно, в конце концов стану такой же богатой, как мой муж, – шучу, но фантазировать все равно забавно. И тут подкатывает событие номер два. На китайском канале, который я смотрю в нашей гостиной, пока Цзинь дремлет рядышком на диване, транслируют передачу – специальный выпуск! – под названием «Пуэрный пузырь лопнул».

Начинается она на чайном рынке Фанцунь. Репортер утверждает, что цены на пуэр завышены. Сначала я говорю себе, что это не худшая критика. На самом деле чего-то подобного следовало ожидать. В конце концов, высокие деревья сильнее других страдают от ветра, а заметную птицу легко подстрелить. Затем передача принимает еще более мрачный оборот.

– Но дело не только в том, что продавцы заламывают цены, – многие чаи, которые выдают за пуэр, являются подделками! – вещает репортер. – К ним относятся девяносто процентов чая, купленного в Иу, так называемом доме королевы пуэра. Его маркируют как «подлинный дикий чай», но на самом деле это просто разносортица из других районов!

Еще одно обвинение связано с пуэром из Лаобаньчжана. Камера следит за репортером: он проходит несколько метров и оказывается прямо перед «Полуночным цветом». Мой желудок болезненно сжимается. Я расталкиваю Цзиня. Он с ворчанием открывает глаза, а репортер в этот момент произносит:

– Руководство одного только чайного рынка Фанцунь утверждает, что реализует пять тысяч тонн чая Лаобаньчжан, но вся деревня собирает только пятьдесят тонн в год. Это значит, что подавляющее большинство лаобаньчжанских пуэров на рынке Фанцунь – подделка!

Я хватаюсь за горло.

– Цытэ продавала пуэр из Лаобаньчжана. Недавно она даже попросила мужа закупиться. Она ведь не стала бы продавать поддельный чай, верно?

– Разумеется, она же твоя подруга…

– Другие чаи из соседних деревень, также заявленные как пуэр, таковыми не являются, – продолжает репортер. – Многие якобы естественно выдержанные чаи искусственно ферментированы. Информация о пользе для здоровья также является ложной. Вопреки распространенному мнению, некоторые ученые предполагают, что употребление искусственно ферментированного пуэра может вызвать рак…

С каждым новым откровением меня накрывает волна паники. На протяжении всего репортажа владельцы магазинов пытаются спрятать лица от камеры. Некоторым это удается, другие пытаются отнекиваться на повышенных тонах, грозя кулаками перед камерой. Однако ничто не может скрыть названия магазинов. «Полуночный цвет». Вывод – и к нему я пришла без посторонней помощи – заключается в том, что мой магазин, должно быть, один из самых злостных нарушителей. Я снова и снова звоню туда и на мобильный телефон Цытэ, но она не берет трубку.

– Что же мне делать? – спрашиваю я мужа.

Цзинь старается казаться невозмутимым.

– Может, репортаж ничего не значит. Сегодня все посмотрели, а завтра и думать забыли. – После паузы он уточняет: – Цытэ ведь позвонила бы при возникновении проблем?

Я прокручиваю происходящее в голове.

– Правильнее спросить, почему она еще этого не сделала. – Я указываю на экран. – Мой магазин в кадре, но где же Цытэ?!

Помрачневший Цзинь сжимает губы. Не говоря больше ни слова, он идет к компьютеру и начинает искать билеты.

Через два дня мы входим на чайный рынок, как в гробницу. Свет, как обычно, приглушен, но в проходах нет ни людей, ни товаров, а многие магазины закрылись. Мы сворачиваем в галерею, который ведет к «Полуночному цвету». Кто-то сидит на полу у входа в магазин, вытянув перед собой ноги. При моем приближении он вскакивает. Это Сяньжун.

– Я не знал, как вас найти… – лопочет он. – Я уже несколько недель прошу у Цытэ ваши контактные данные, а она не дает…

Я заглядываю в витрину. На полу лежат большие пакеты с рассыпным чаем, на полках выставлены чайные блины, но это скорее магазин-призрак.

– Мы с отцом даже звонили в отель, где вы провели медовый месяц…

– Так давно меня ищете?

Он всего лишь подросток, но его глаза запали от переживаний. Я смотрю на Цзиня. Его лицо превратилось в непроницаемую маску. Внутри у меня нарастает ощущение, будто все, чего я добивалась, уносит стремительная река. Я бряцаю ключами и отпираю дверь. Сяньжун безмолвно проскальзывает за стол. Мы с Цзинем садимся напротив. Я чувствую непонятную отстраненность. Это мой магазин, но за него отвечает Сяньжун. Он показывает мне чайный блин. На рисовой бумаге напечатана этикетка «Лаобаньчжан» с датой и штампом подлинности.

– Это невозможно подделать, – возражаю я.

– Наверное, кто-то продал ей неиспользованные обертки, – предполагает Сяньжун.

Он разворачивает блин, отламывает несколько кусочков, кладет в маленькое блюдечко и протягивает мне, чтобы я понюхала. Пахнет грязью и плесенью, но это вовсе не означает, что Цытэ закупила подделку и торговала ею через мой магазин.

В глубине души теплится неукротимая надежда. Может, этот лаобаньчжанский пуэр просто низкого качества, поскольку собран в конце года или во время муссона. Сяньжун заваривает чай и наливает его в чашку. Запах гнили, характерный для сырых джунглей, – признак низкопробного искусственно ферментированного пуэра – бьет в ноздри. Мои худшие подозрения подтвердились.

– Где она? – спрашиваю я.

– Всех опрашивать начали около десяти дней назад, – отвечает Сяньжун. – Она улетела на следующий день.

– Улетела в Юньнань? – Мысль, что Цытэ сумела самостоятельно купить билет и добраться до аэропорта, даже после того, что я теперь знаю, поражает меня до глубины души. Ей же такое не по силам!

Сяньжун пожимает плечами. Спустя мгновение он говорит:

– Ее дом на горе Наньно. Там ее муж и дети. – Затем он добавляет: – Никогда не думал, что акха способна оказаться такой коварной.

Я тоже не могу в это поверить.

То, что происходит в следующие пару дней, я не могла представить даже в кошмарном сне. Мировой рынок пуэра рушится, его стоимость падает вдвое. По оценкам, у таких дилеров, как я, на складах хранится от ста до трехсот тонн пуэра, которые теперь невозможно реализовать. В Гуанчжоу сообщают, что для уничтожения излишков необходимо, чтобы каждый житель города пил пуэр каждый день в течение восьми лет. Журнал «Новое поколение» сообщает, что число китайцев, спекулирующих на пуэре, достигло тридцати миллионов и что дилеры, банкиры и правительственные чиновники обманывали покупателей совместными усилиями. Этот каскад новостей приводит к тому, что еще несколько чайных магазинов закрываются. Я тоже закрываю «Полуночный цвет», так и не встретившись с партнерами.

Почти все складские запасы отправятся на помойку. Три моих постоянных клиента, почувствовав уникальную возможность, скупают лучшие чаи по заниженным ценам, планируя хранить их до тех пор, пока стоимость снова не взлетит до заоблачных высот.

– Когда-нибудь я разбогатею благодаря тебе, – говорит господин Линь. Мне приходится закусить щеку, чтобы не расплакаться.

Мы с Цзинем уезжаем на остров Шамянь. Когда муж спит или уходит по делам, я запираюсь в ванной и рыдаю. Меня разрывает на части от печали, сожаления и чувства вины. Я – акха, но в своей новой, красивой и, казалось, свободной от угроз духов жизни проигнорировала знаки, которые должна была сразу же распознать как дурные предзнаменования: собака, таинственным образом забравшаяся на крышу дома нашей соседки Рози, сук, перегородивший нашу улицу, треснувшие вареные яйца. Я не обращала внимания. Я была так счастлива…

Однако моя жизнь не закончилась. У меня богатый муж, так что мне не придется голодать, но А-ба и братья, да наверное, и все жители деревни – и так уже по уши в долгах после трат на строительство помещений в соответствии со стандартом безопасности качества – потеряли свой доход. Неужели все снова будут вынуждены влачить жалкое существование? К одолевающей меня тревоге примешивается подозрение.

Неужели деньги, которые Цытэ вносила на счет, – моя доля за продажу поддельного пуэра? Неужели моя семья и другие жители деревни причастны к афере? Снова и снова я возвращаюсь мыслями к Цытэ. Как она могла так поступить со мной?

Когда я говорю мужу, что мне нужно съездить домой на несколько дней, он соглашается и говорит:

– Я поеду с тобой. Надеюсь, сумею помочь.

Мы летим в Куньмин, а затем в Цзинхун. Когда мы выходим из самолета, уже вечер, идет дождь, на улице дико жарко и влажно. Цзинь нанимает машину, которая отвезет нас в небольшой отель для торговцев и коллекционеров чая в Мэнхае.

– До твоей деревни оттуда всего полтора часа езды, – объясняет Цзинь. – Можем остановиться в городском отеле, жить со всеми удобствами и мотаться туда-сюда по мере необходимости.

Я не помню, как добиралась раньше, но Цзинь, похоже, уверен в своих словах. Водитель загружает наши вещи в багажник, мы садимся на заднее сиденье и отправляемся в путь.

За три года, прошедшие с тех пор, как я была здесь в последний раз, произошли разительные изменения. Дорога из Цзинхуна в Мэнхай забита грузовиками, тракторами, автобусами и частными автомобилями. Городские улицы заасфальтированы, а на обочинах высажены пальмы, гибискусы и бугенвиллеи. Сквозь поток машин пробираются лоточники, торгующие мясом гриль и газировкой. Мы проезжаем мимо щитов, рекламирующих мотороллеры, мастерскую по ремонту трансмиссий и детские смеси.

Машина сворачивает на центральную улицу Мэнхая, залитую желтым светом фонарей. У меня перехватывает дыхание, когда я вспоминаю ночь, когда шла по ней, тогда еще грунтовой, подыскивая, где бы спрятаться, прежде чем бросить своего ребенка. Когда мы подъезжаем к Институту социального обеспечения, я хватаюсь за кусок пластика, которым окантовано пассажирское окно. На ступеньках кто-то спит под дождем под помятой картонной коробкой. Цзинь обнимает меня за плечи и притягивает к себе. Я зарываюсь лицом в его рубашку. Почему это впечатление бьет по мне сильнее, чем все, что я видела, когда бродила здесь, ожидая новостей о поступлении на программу? С тех пор как я покинула это место, моя жизнь идет исключительно в гору. Выше и выше. Я замужем за прекрасным и добрым человеком, которого очень люблю. У нас два дома – еще год назад о подобном я и помыслить не могла. Мне очень повезло, но я никогда не смогу избавиться от сожалений о том, что оставила дочь на этой самой улице. Предательство Цытэ приумножило мои негативные эмоции. Внутри все болит.

Мы заселяемся в отель. В нашем номере вместо унитаза дырка в полу. Обещанная горячая вода едва теплая, а «банные» полотенца ни на миллиметр не толще кухонных. Цзинь, явно обеспокоенный, меряет комнату шагами. Он хочет поговорить. А я нет. Когда он ложится в постель, я отползаю подальше от него. Муж кладет руку мне на бедро, чтобы утешить, но я не обращаю на него внимания. Я ужасно подавлена – мой бизнес накрылся медным тазом, моя семья и деревня вернулись на путь нищеты, все воспоминания об этом городе навевают мысли о Янье, а теперь я еще и неблагодарная жена. У меня дикая усталость от смены часовых поясов, но переживания терзают меня, и уснуть не получается. Матрас слишком жесткий, дождь лупит по окну, словно ду́хи своими призрачными пальцами, а в голове крутятся воспоминания. Как я могла подумать, что счастье, которое я испытывала с Цзинем в последние месяцы, способно свести на нет мою сущность и мои прошлые поступки?

Наступает утро, а дождь по-прежнему льет. В столовой Цзинь заказывает чай и острый суп с лапшой. Я ополаскиваю нашу посуду горячим чаем, чтобы продезинфицировать. Вместо салфеток на столе нарезанная туалетная бумага.

– Если ты не хочешь со мной разговаривать, – говорит Цзинь в гнетущей тишине, – то и не надо, но я надеюсь, что ты выслушаешь то, что я хочу сказать. Мы оба знаем, что богатство, привилегии, тяжелая работа и удача не исцеляют сердца, не спасают от печали, одиночества и чувства вины. Прежде чем мы отправимся в твою деревню, давай посетим приют.

Я качаю головой.

– Нет, мы должны ехать прямо сейчас… Мы проделали такой путь, я должна убедиться…

– Это подождет еще час.

– Мне нужно домой, – умоляю я. – Пожалуйста…

Играя желваками, он обдумывает ответ. Наконец произносит:

– Хорошо, едем в деревню, но, пока мы здесь, обязательно сходим в приют. Сейчас ты в другом положении, чем была, когда отправилась туда с отцом своего ребенка. И у тебя есть я.

Несмотря на обещания, что теперь добраться до деревни легко, проливной дождь превратил грунтовую дорогу в скользкую грязь. Мы застреваем в этом месиве, шины прокручиваются, водитель ругается. Мы с Цзинем вылезаем, закидываем дорогу камнями и соломой. Колеса перестают крутиться вхолостую, мы садимся в машину и едем дальше. Но почти сразу снова увязаем. Затем занос и тряска. На особенно крутом повороте машина скользит по краю пропасти. Я вскрикиваю, когда одно колесо повисает над бездной. На мгновение мы буквально каменеем, отчаянно надеясь, что остальные три колеса выдержат. Потом втроем осторожно выбираемся из машины. Водитель стонет и охает по поводу своего самого ценного имущества, Цзинь обещает купить ему другую, если эта сорвется в пропасть, а мне становится так же плохо, как тогда, когда я покидала гору Наньно в кузове грузовика, груженного мешками чая.

Мы благодарны за то, что живы, но выглядим будто три мокрые курицы, грязные, возмущенные и очень потешные на вид. Откуда я знаю? Потому что на дороге оживленно, но всем остальным хватило мозгов, чтобы не ехать на автомобиле или мотоцикле в такую погоду. Но даже в разгар муссонного сезона крестьянам нужно обрабатывать участки, матерям с младенцами – ходить в гости, а детям – посещать школу. Мы их всех развлекаем. Наконец по дороге проезжает трактор. Цзинь тормозит его, и я говорю с трактористом на нашем местном диалекте. Через несколько минут мы с мужем забираемся на заднее сиденье трактора и вцепляемся в мокрый от дождя металл. Наш водитель остается у машины, взяв с нас обещание, что мы пришлем трактор обратно, чтобы помочь ему.

Через полчаса мы сталкиваемся с еще одним препятствием. Часть дороги размыло. Мы с Цзинем решаем проделать последние несколько километров пешком. По крайней мере, дождь теплый. Мы проходим через деревню Бамбуковый Лес и сворачиваем на тропу, которая приведет нас домой. Справа, на стройплощадке, которую я помню с прошлого визита, возвышается здание, которое я никогда не думала увидеть ни на одной чайной горе: огромная вилла, похожая на те, что встречаются в окрестностях Гуанчжоу. У нее черепичная крыша, большие внутренние дворики, а из каждого окна в этот пасмурный день льется яркий свет.

Я сворачиваю на дорожку поменьше. Цзинь следует за мной. Мы несколько раз чуть не падаем на скользкой насыпи. Вскоре мы проходим через врата духов. Дорога, разделяющая деревню пополам, пустынна и уныла. Собаки и куры нашли убежище под оставшимися бамбуковыми и соломенными хижинами. Серые кирпичные и глинобитные строения выглядят мрачно, они словно бы постарели. Дождь стекает по стеклам помещений для сушки чая. Из них тянет неприятным запахом. Да, здесь ферментируют чай.

Цзинь поворачивает в сторону нового дома моей семьи. Но не я. Я направляюсь прямо к дому Цытэ. Дверь открыта, и я вхожу без стука. Цытэ сидит одна за столом с чашкой чая и кипой бумаг. Она одета в тот же наряд, в котором прилетала в Гуанчжоу на мою свадьбу. Дождь стучит по крыше, но в остальном я слышу лишь отголоски пустоты. Мы здесь только вдвоем.

– Мне было интересно, когда ты сюда заявишься, – говорит она, даже не поднимая глаз.

Записка от Хейли к Джейд, 18 мая 2007 года

Джейд!

Почему вы с Жасмин так грубы со мной? Ты даже не смотришь на меня в классе, но я вижу, как ты передаешь записки Жасмин. Ты сказала, что в следующие выходные ты, Жасмин и я вместе поедем в Старый город и будем там тусоваться. Типа, мы втроем купим одинаковые наряды, чтобы быть похожими друг на друга. А еще что в следующем году мы должны попросить наших мам и пап подарить нам тамагочи на выпускной в шестом классе, чтобы мы могли вместе за ними ухаживать.

Ты заявила, что я «понаехавшая», потому что, в отличие от тебя, не родилась в Штатах. Я возразила, что Жасмин тоже не родилась здесь, а ты сказала, что это неважно, потому что ее родители – настоящие китайцы, в отличие от моих. Мы все трое китаянки, и ты это знаешь. Мы с тобой были лучшими подругами с детского сада. Когда мы перешли в школу Уэстридж в четвертом классе, ты обещала, что мы и впредь будем лучшими подругами. Когда я ночевала у тебя дома, ты говорила, что мы как близняшки. Ты лгунья! И кстати, я не коротышка и не малявка. А вот ты самая настоящая злюка!

Хейли

Одна длинная цепь жизни

Цытэ холодно смотрит на меня. Она выглядит как всегда, но впервые я вижу ее другими глазами.

– Ты всегда меня недооценивала, – говорит она. – С тех пор как мы были девочками, ты вела себя так, будто умнее меня.

– А ты всегда кичилась своим богатством, но я думала, что мы подруги.

– Ты ничего не понимаешь, Лиянь.

Ее прерывает крик духовного жреца:

– Цытэ! Лиянь! Выходите!

Закон акха не позволял мне устраивать разборки с Цытэ без свидетелей, хоть я и надеялась побыть с ней наедине. Цытэ кивает. Она надевает дождевик, выходит на улицу и открывает зонтик. Я следую за ней. Я промокла до нитки, но благодарна дождю за то, что он постоянно омывает меня. Рядом с нами, в грязи, стоят рума и нима, мои А-ма и А-ба, три моих брата, их жены, все их дети и все остальные жители деревни. Некоторые одеты по западному образцу и, как Цытэ, раскрыли зонтики.

Другие, в том числе мои родители, носят плащи из листьев. Рума и нима не надели свои церемониальные одежды, хотя рума принес посох. Я бросаю взгляд на мужа, который не знает слова акха. Ему придется следить за происходящим исключительно по языку тела и настроению людей. Это осознание отнимает у меня часть сил.

– Все, что вы хотите сказать друг другу, должно быть сказано при всех, – начинает рума, – потому что ваши действия вывели лес и всех его обитателей из равновесия.

– Я не сделала ничего плохого! – возражаю я.

Цытэ тычет в меня пальцем:

– Это она виновата!

– Я не…

Цытэ перебивает:

– Она обвинит нас в изготовлении поддельного чая. Но мы занимались искусственной ферментацией, как показал нам господин Хуан много лет назад!

Я поднимаю руку, останавливая ее:

– Пожалуйста, не вкладывай чужие слова в мои уста. В ферментации листьев нет ничего плохого, если только все делать правильно, чтобы получился хороший продукт. Именно так и было в Лаобаньчжане, и именно такой чай ты присылала мне. Но наклеивать поддельную этикетку на некачественный чай, изготовленный здесь, говорить, что он из Лаобаньчжана, и продавать эту подделку клиентам по завышенной цене? И все это в мое отсутствие. А теперь я еще и виновата?

Цытэ отмахивается:

– Все так делают, не только наша деревня!

– Да, многие деревни производили фальшивки, – парирую я, – но это не значит, что так правильно. Мы – акха. Мы не обманываем!

– Лиянь! – восклицает какой-то мужчина. – Не все согласились на ее требования.

– Мы тоже отказались, – добавляет женщина рядом с ним.

– Наша семья отказалась продать ей маоча или сдать в аренду нашу землю, – говорит Старший брат, и еще несколько человек качают головами, давая понять, что тоже устояли.

Я слышала, что Цытэ сдавала землю в субаренду, но не знала, в каких масштабах.

– Если бы Лиянь не потребовала отправить в ее магазин целую гору чая, – защищается Цытэ, – ничего бы не случилось. Мы просто старались удовлетворить ее спрос. Она жаждала разбогатеть!

Хотелось бы, чтобы до этого не дошло, но я вижу в Цытэ что-то новое. Она умна и эгоистична. Надеюсь, я смогу достучаться до той девушки, которую знала раньше.

– Цытэ, – говорю я, касаясь ее руки. – Ты же знаешь, что все было не так. Я доверилась тебе, моей старшей подруге, чтобы ты помогла мне. У нас есть кое-что ценное, что можно продать, но ты все испортила.

Она отстраняется, как раз когда кто-то из толпы кричит:

– Кто ты такая, чтобы указывать нам, как вести дела?

Люди ропщут. Я боюсь, что они мне не доверяют.

– Мы все выиграли от популярности пуэра, – говорю я. – Я пыталась поделиться с вами своей удачей…

– Она чужачка! – с вызовом произносит Цытэ.

– Да, я жила в другом месте, но ответьте мне: сколько она заплатила за искусственно ферментированный чай, который завернули в поддельную бумагу, хоть вы и знали, что готовый продукт вовсе не из Лаобаньчжана?

Безликий голос отвечает:

– Две тысячи юаней за килограмм.

– Приличная сумма. Но знаете, сколько, по ее словам, она заплатила крестьянам в Лаобаньчжане? Три тысячи юаней. По меньшей мере она крала у меня по тысяче юаней за килограмм поддельного пуэра. Сейчас, когда мы собрались вместе, только один человек знает, сколько она просила покупателей заплатить за тот же чай. В десять, двадцать, пятьдесят раз больше, чем она заплатила вам?

Снова слышится ворчание, но на этот раз я чувствую, что ситуация меняется.

– Цытэ заработала кучу денег, нарушая закон акха, – продолжаю я. – Я тоже заработала много денег. Но и ваши жизни улучшились. Новые дома. Электричество. Мотоциклы. Каждый из нас должен взять на себя часть ответственности. Но эти подделки навредили всем. Цена на пуэр упала вдвое и продолжает падать.

– Это неправда!

– Как мы можем тебе доверять?

– А ей и не стоит доверять, – вклинивается Цытэ. – У нас в сараях тонна или больше ферментированного чая. Подумайте об этом. Завтра ее уже не будет, но я гарантирую, что заплачу вам тысячу юаней за килограмм.

Это вдвое меньше, чем Цытэ платила людям раньше, но все равно чуть более ста тридцати тысяч по сегодняшнему курсу. Это примерно три тысячи двести пятьдесят долларов для каждой из сорока семей деревни, и это еще не весь урожай. Я помню, как моей семье посчастливилось зарабатывать двести юаней в месяц, триста долларов в год, и мы были благодарны за это.

– Если все хотят делать ферментированный чай, – говорю я, – то давайте делать это правильно. Я буду хорошо вам платить – наверное, не тысячу юаней для начала, но мы сможем дойти до этой цены, а то и выше. Давайте больше не будем пытаться выдавать наш чай за то, чем он не является…

– Я обещала взять в субаренду землю у каждой семьи, – перебивает Цытэ. – Допустим, то, что она рассказала вам о цене пуэра, правда, тогда ваши чайные деревья и земля под ними не имеют никакой ценности. Я хочу помочь вам. Не позволяйте постороннему человеку, попавшему под влияние злых духов, обмануть вас!

– Вы понимаете, что она делает? – спрашиваю я. – Она пытается украсть вашу землю!

– Я не краду! Я сдаю землю в субаренду. Я добровольно беру на себя ответственность за каждый договор аренды до следующего продления политики «Тридцать лет без перемен».

– Ты пытаешься стать землевладелицей! – Это худшее обвинение, которое я могла бы выдвинуть.

Я ищу глазами Цзиня. Он едва заметно кивает мне. Скажи это. Давай. Ты сильная.

– Твоя семья всегда жила лучше других, но теперь ты готова взять в аренду все участки? На самом дне рынка? Ставя на то, что цена на чай вернется?

Она презрительно смеется.

– Ничего ты не знаешь. Я решила выкорчевать чайные деревья раз и навсегда. Я собираюсь помочь местным жителям перейти на выращивание каучука и кофе!

– Но мы находимся на слишком большой высоте, чтобы выращивать каучук! Он уничтожает все вокруг. А что касается кофе…

– «Старбакс» и «Нестле» уже обратились ко мне, – самодовольно говорит она. – Все здесь будут делать деньги, потому что мировой спрос на кофе…

– Ты лишишь людей единственного, что у них есть, – земли с нашими особенными деревьями?

– Зато у вас будут деньги! – Цытэ снова обращается к жителям деревни. – Я могу заплатить больше, чем вы когда-либо заработаете на чае!

– У вас будут деньги пару лет, а что потом? – обращаюсь я к толпе. – Неужели вашим сыновьям и дочерям придется уехать, как мне? Вы можете посмотреть на меня сейчас и сказать: «О, она чужая». Или: «Ей легко живется». Но я знаю, что ждет акха, у которых нет ни образования, ни возможностей.

Как мне объяснить им?!

– У нас есть нечто поважнее, чем деньги, – говорю я, – и для наших чайных деревьев есть нечто большее, чем прибыль. Мы перечисляем наших предков, но наша родословная и в наших деревьях тоже. Мы можем начать все сначала, но мы должны делать это правильно, бережно храня то, что для нас наиболее ценно. У каждого дерева есть душа. У каждого рисового зернышка. У каждого…

Цытэ открывает рот, чтобы возразить, но не успевает.

А-ба призывает:

– Послушайте мою дочь. Она единственная из нашей деревни отучилась не только в младшей школе. Она уехала, как и предсказывал учитель Чжан. Нам нужен кто-то, кто будет представлять нас и заботиться о нас.

Я ошеломлена тем, что он говорит от моего имени, но у меня хватает ума добавить:

– Но только если мы станем вести себя как подобает акха…

– Оглянитесь вокруг, – продолжает А-ба. – Весь клан моей дочери здесь, но где клан Цытэ? Где ее муж и дочери? Кто такой акха без семьи?

Мужчина, который ранее защищал Цытэ, выходит вперед.

– Она арендовала мою землю три года назад. Это ближайший участок к Бамбуковому Лесу, откуда родом ее муж. Она построила себе дом!

Это и есть тот монстр, которого мы с Цзинем видели по дороге. Какие бы улучшения ни произошли в нашей деревне, все меркнет перед лицом богатства, о котором буквально кричит новый дом Цытэ. Я чувствую себя полной дурой. Будь на ее месте кто-то другой, я бы раньше принялась задавать вопросы, но наша дружба все затмила. Цытэ была права, когда говорила, что я ее недооценивала.

Зато местные женщины выясняют, что там с членами семьи Цытэ.

– Ее брат с семьей сейчас в Диснейленде в Гонконге!

– Ее муж и их дочери сейчас в Мьянме, покупают рубины!

– Ах ты, песья дочь! – кричит кто-то.

Звучат и более грубые эпитеты, но это не значит, что ситуация полностью переломилась в мою пользу. Многие люди здесь зарабатывают на жизнь благодаря Цытэ. Если они отвернутся от нее, что тогда будет с ними? Напряжение ощутимо. Я боюсь, что может начаться драка.

Рума стучит посохом. Толпа затихает, пока он советуется с нима. После долгих перешептываний и жестов рума объявляет:

– Мы проведем церемонию в моем доме!

Мрачная процессия направляется к дому румы, где он и нима надевают церемониальные плащи. Люди ждут снаружи. Старейшины садятся, образуя кольцо вокруг нас. Потом нима приглашает меня и Цытэ встать перед ним на колени. Проводит сажей по моему лбу от корней волос до кончика носа. Затем проделывает то же самое с Цытэ.

– Нужно изучить этих двоих, с отметинами, – уведомляет он нашего верховного бога. Затем завязывает веревки вокруг наших запястий. – Да соединятся они для путешествия в мир нечисти. – В заключение нима выливает немного спирта на пол, и тот просачивается сквозь бамбук на землю. – Я призываю вас, предки, помочь нам в поисках истины. Какой дух, если он есть, грызет души этих женщин и душит нашу деревню?

Его глаза закатываются, мы видим только белки. Его руки и ноги дрожат, отчего монеты и кости на плаще звенят и брякают. Из его рта вырываются странные звуки. Церемония продолжается три часа, в течение которых дождь наконец стихает. И стоны нима становятся пронзительнее.

Когда он выходит из транса, нас с Цытэ отправляют за двери: нима, рума и старейшины держат совет. Все жители деревни терпеливо мокнут под моросящим дождем. Разделение очевидно: группа, получившая наибольшую выгоду от действий Цытэ, и группа, сохранившая свою землю и старые порядки. Я отсутствовала более десяти лет, а она влияла на судьбы людей акха. Я обещаю что-то неосязаемое в будущем, а она уже изменила многие жизни. Я прошу пойти мне навстречу, а она дает гарантии.

К нам присоединяются рума, нима и старейшины. По традиции именно рума должен объявить итоги и огласить рекомендации нима.

– Обвинения сыпались и сыпались, как отравленные стрелы, – начинает он, – но мы взвесили все, в том числе и то, что нима видел в неземном мире.

Когда он спрашивает: «Мог ли дух войти в Цытэ?», я ощущаю прилив оптимизма.

– Если бы нима сказал мне, что ее изводит дух, я бы взял банановые листья, набитые пеплом, шелухой риса и монетами, и натер бы ими ее тело, но нет никаких симптомов. Если бы она бесновалась, рвала на себе одежду или выла, как зверь, я бы просил трех почтенных женщин нашей деревни помочиться на веник, которым вымел бы проблемы Цытэ, но ничего подобного не наблюдалось. Если бы ее били судороги, я бы обмотал ее волшебной лозой, а затем принес в жертву козу, свинью и двух кур, но, опять же, от этого она не страдает. Цытэ не страдает от духа. Все, что она сделала, исходило от ее собственных рук, сердца и разума…

Я выдыхаю, но Цытэ возмущена.

– Сколько Лиянь заплатила тебе за эти слова?

– Шаманы и жрецы духов не лгут! – возмущенно отвечает рума. – Нам нельзя лгать. В противном случае нас покарают духи. А теперь, пожалуйста, позвольте мне продолжить. Искра зажигает огонь. Вода проращивает семя. Путь акха говорит нам, что одно мгновение меняет судьбы. Поэтому мы с нима пронеслись сквозь время, чтобы найти тот миг, который изменил всех людей в нашей деревне, но более всего этих двоих. Я говорю о том случае, когда злые духи привели в наш мир близнецов.

Все инстинктивно отшатываются, но меня отбрасывает назад во времени не к рождению детей Дэцзя, а к церемонии очищения после кражи лепешки. Раньше мне казалось, что рума магическим образом прозревает все, что происходит, но теперь я понимаю, что его дары, возможно, имеют отношение не столько к магии, сколько к интерпретации окружающего мира магическим образом.

– Что касается Лиянь, то появление человеческих отбросов заставило ее начать смотреть за пределы наших врат духов, во внешний мир, – говорит рума, и я понимаю, насколько умно он поступил, переложив часть ответственности на меня. – Что касается Цытэ…

– Мы потеряли богатство, репутацию и моего брата, – мрачно заканчивает Цытэ.

– Поэтому тебе пришлось много трудиться, чтобы вернуть своей семье процветание и положение. Ты даже вернула брата, пусть и не в деревню, но все равно поближе к себе. – Он стучит посохом. – Так давайте всей деревней прогоним злых духов, которые преследуют этих двух женщин. Освободите их! Пусть уйдут! Навсегда! – Рума делает паузу, прежде чем добавить: – Теперь мы будем соблюдать церемониальное воздержание!

Прежде, когда кто-то нечаянно прикоснулся к вратам духов или собака забралась на крышу, эти меры помогали восстановить гармонию, но наш случай необычный.

Раздается крик:

– А как же моя земля? Цытэ позволит мне выкупить ее?

Ропот проносится по толпе.

– Тебе, может, и нормально! – восклицает другой крестьянин. – Но лично я не могу вернуть деньги, которые уже потратил!

– А не прогнать ли Цытэ?!

Затем свое мнение высказывает человек из фракции Цытэ.

– А почему она должна уйти? Я сдал ей в аренду свою землю. Почему я не могу работать на нее и выращивать кофе?! Пусть лучше чужачка валит восвояси. Только посмотрите на нее! Она не настоящая акха!

Люди щелкают в знак одобрения языками.

– Если женщина выходит замуж, значит ли это, что она больше не акха? – спрашивает рума. – В прошлом, когда наши мужчины месяцами или годами путешествовали, разве они переставали быть акха? Если Лиянь хочет остаться среди нас, то добро пожаловать. Что касается Цытэ… Она не человеческий отброс. Не убийца. Я не могу изгнать ее. Но у нее свой дом за пределами защиты наших врат духов. Пусть живет там. А тот, кто хочет иметь с нею дело, пусть знает, что добрые и злые духи наблюдают за ней.

Рума не оправдывает, но и не обвиняет Цытэ, и церемония никак не помешает ей владеть умами единомышленников. Она распрямляет спину и, прокладывая путь через толпу, останавливается то тут, то там, чтобы поговорить со своими сторонниками. Рождение близнецов сильно повлияло на меня, и я искренне сочувствую Цытэ, поскольку иначе нельзя относиться к тому, что постигло ее семью. Я даже невольно восхищаюсь ее решимостью вновь возвысить свою семью, зародившейся, еще когда мы были девочками. Но, глядя Цытэ в спину, я понимаю: нам никогда больше не быть подругами. И чувствую, что должна чаще бывать в родной деревне. Я хочу помочь людям вновь ощутить гордость за наши чайные деревья, возродить бизнес по производству пуэра, стабилизировать заработки и вернуть доходы, на которые все привыкли полагаться. К счастью, Цзиню по душе мой настрой.

На протяжении нескольких недель, пока продолжается сезон муссонов и мало что можно сделать для самих деревьев, я хожу от дома к дому, стараясь восстановить доверие, а Цзинь делает деловые звонки по мобильному телефону и время от времени встречается с партнерами в Мэнхае или Цзинхуне. Ночью мы спим в заброшенной хижине молодоженов. Время года не слишком годится для строительства дома, но рума и Цзинь ищут подходящую дату. В назначенный день мужчины отправляются в лес рубить бамбук. Мы, женщины, собираем солому и делаем бамбуковые петли. Наш новый дом – правда без современных удобств, которые, как обещает Цзинь, он со временем обеспечит, – готов к обеду. Мы переезжаем. Этой ночью мне снится вода. Через две недели я просыпаюсь с тошнотой.

Я забеременела.

Цзинь в восторге. Он звонит своей маме, и я слышу радость в ее голосе. А-ма широко улыбается. Она говорит:

– Тебе потребовалось столько времени? Мы с невестками поняли это еще полцикла назад.

Ее слова звучат буднично, но счастье озаряет лицо, как солнце весенним утром. Я хотела этого всем существом. Ребенок сделает нашу с Цзинем жизнь полной, но одна мысль все же не дает мне покоя. Что, если у меня родится девочка?

– Мне не нужен сын, – успокаивает меня Цзинь. – Тебе не нужно рожать мальчика ради меня.

Но он не понимает, что каждый акха хочет сначала сына, потом дочку, потом снова мальчика и снова девочку. Так мы поддерживаем баланс в мире. У меня уже есть дочь, теперь нужен сын.

Учитель Чжан, приехавший в деревню вместе с двумя пожилыми женщинами из отдела планирования семьи при пункте приема чая, невольно усиливает мою нервозность: они расклеивают на фасадах домов плакаты, оповещающие о начале новой государственной кампании, направленной на устранение «темной стороны» политики «одного ребенка».

– В Китае огромный перевес мужчин над женщинами, и каждый год это число увеличивается примерно на миллион человек, – поясняет учитель Чжан.

На каждом плакате свои лозунги, но идея одна: дочери обеспечивают следующее поколение. Мужчины и женщины вместе строят гармоничное общество. Природа сама определит пол новорожденного. Рождение девочки – воля природы. Жители деревни не срывают плакаты, потому что все лозунги соответствуют закону акха. Затем три мои одиннадцатилетние племянницы приходят из школы с заученными наизусть изречениями, которые они повторяют с пугающей частотой.

– Заботьтесь о девочках. Поддержите девочек!

– Защищать девочек – значит приносить пользу государству, народу и семье!

– Заботиться о девочках сегодня – значит проявлять заботу о будущем Китая.

Все вокруг призывают меня выносить дочь, но мое существо противится следовать призывам.

Пусть это будет сын.

В октябре, через пять месяцев после разборок с Цытэ, мы с Цзинем вновь обретаем душевный комфорт и решаем вернуться в Гуанчжоу, чтобы он мог заняться делами, а я – посетить чайный рынок и изучить, что нужно для открытия нового магазина. По пути в аэропорт в Цзинхуне нам нужно проехать через Мэнхай, поэтому, как уговорились давным-давно, мы с Цзинем заезжаем в Институт социального обеспечения. Дожди должны были закончиться, но сегодня снова льет. Нищенка сидит под импровизированным навесом на ступеньках приюта, а вокруг ни души. Интересно, это та же самая женщина, которую я видела спящей под мятой коробкой по приезде в Мэнхай? Цзинь отстает, кидает ей несколько монет и догоняет меня на входе.

Как только за нами закрывается дверь, меня окутывает запах мочи, который, кажется, в геометрической прогрессии усилился от дневного тепла и влажности. Малыши снуют по полу в ходунках, совсем еще маленькие корчатся в металлических кроватках, а дети постарше – в большинстве своем с физическими или психическими расстройствами – бродят вдоль стен. Один ребенок – мальчик – сидит, привалившись к стене, его атрофированные ноги похожи на сломанные ветки. Хотя на стенах висят украшения и листы с новогодними стихами, в комнате, несмотря на чистоту, нет ни игрушек, ни книг. Три женщины в одинаковых розовых халатах и косынках развешивают подгузники на веревке. Увидев нас, одна, постарше, бросает работу. Когда она вытирает руки о платок, мне на глаза попадается браслет А-ма. Это директор Чжоу. Комната плывет перед моими глазами.

– Добро пожаловать в Институт социального обеспечения Мэнхая. Будете чай? Вы уже поели? – вежливо спрашивает она.

Нас проводят в гостиную с двумя диванами, обитыми выцветшей тканью. Тканевые салфетки лежат на подлокотниках и на спинках, которых касаются наши головы. Две сотрудницы приносят чай и тарелку с нарезанными арбузом и личи. Чай разливают, добавляя тепла и сырости. Когда все подано, обе женщины присоединяются к нам, готовые принять участие в разговоре.

– Вы хотите взять мальчика или девочку? – спрашивает директор Чжоу. – Сейчас многие китайские пары усыновляют детей, потому что не хотят, чтобы их увозили за границу. Мальчики более популярны, но у всех наших детей особые потребности. Нам говорят, что они «отбросы общества». – Она вздыхает. – Если позволено иметь только одного ребенка, все, хоть родные родители, хоть приемные, хотят, чтобы он был идеальным… Я могу предложить множество девочек. Вы хотите новорожденную или ту, которая уже умеет делать работу по дому и ухаживать за собой?

– Мы здесь по другому вопросу, – говорю я.

Пока я рассказываю, директор Чжоу медленно кивает. Картонная коробка вряд ли редкий случай, многих детей, вероятно, подкидывают именно так, зато чайный блин уникален. Что еще важнее, мы с Саньпа были единственными родителями, у которых хватило смелости – или глупости – приехать сюда, чтобы разыскать брошенную дочь.

– Мы все помним тот день, – признается директор. – Я обязана была позвонить в службу общественной безопасности, чтобы они приехали и арестовали вас. А потом вы упали в обморок. Но у меня сердце тоже не камень…

Две другие воспитательницы обмениваются настороженными взглядами, пока директор прячет серебряный браслет в рукав. Но сейчас разговор развивается не так, как в прошлый раз. Со мной Цзинь, и он берет все на себя. Конечно, женщины прикрывают рты и наклоняют головы, словно в глубоком раздумье над этической дилеммой, но деньги в его руке, – слишком большой соблазн.

– Нам сказали, что ее отправили в Хаолайу, – пролепетала самая молодая из сотрудниц приюта. Голливуд? Я судорожно хватаюсь за подлокотники.

– Вы там бывали? – спрашивает она.

Я киваю, не желая выдавать лишнего.

Все женщины, включая директора Чжоу, сияют. У всех ли есть машина? Все ли женщины красят ногти? Затем вопросы становятся более мрачными.

– Правда ли, что американцы забирают наших девочек, чтобы, когда повзрослеют, пустить на органы?

– Или исключительно ради секса?

– Это правительственная пропаганда, – ворчит Цзинь. – Не стоит бездумно повторять всякие глупости!

– Вы уверены, что она в Голливуде? – спрашиваю я.

– Все хотят в Голливуд! – восклицает младшая воспитательница.

– Она ничего об этом не знает, – хрипловато говорит директор Чжоу, привлекая к себе внимание, чтобы вернуться снова к вопросу взятки. Она ждет, пока Цзинь отсчитывает купюры и выкладывает их стопкой на стол. Сумма ее устраивает. – В прошлый раз я говорила вам, что ребенка отправили в Куньмин. Оттуда ее перевезли в Лос-Анджелес, не в сам Лос-Анджелес, а куда-то в префектуру, – уточняет она. – Нам нравится думать, что это Голливуд.

Лос-Анджелес – не префектура, но город огромный, и это может означать, что Янье где угодно – от Венис-Бич до Сан-Габриэля, от Вудленд-Хиллз до… Я не знаю. Диснейленда?

– Вы покажете нам ее документы? – спрашивает Цзинь.

Директор легко находит нужную папку и протягивает мне. Внутри фотография, на которой изображен младенец нескольких дней от роду в шапочке цвета индиго, украшенной серебряными подвесками, отпечаток крошечной стопы красными чернилами и лист бумаги, на котором изложены основные сведения о прибытии девочки в Институт. Это единственное вещественное доказательство существования моей дочери.

– Разве не должно быть больше? – спрашиваю я, проводя пальцем по фотографии.

Директор сочувственно улыбается.

– Еще один снимок и остальные документы были переданы вместе с девочкой коллегам в Куньмине для идентификации личности, но пожар, случившийся там семь лет назад, уничтожил архивы. Вы могли бы посетить заново отстроенный Институт, вдруг кто-то что-то припомнит, но к ним со всей провинции присылают детей для иностранных усыновителей. Не думаю, что они запомнили одну девочку из тысяч.

Простых ответов на мои вопросы или каких-то улик нет. Тем не менее теперь я знаю, где находится моя дочь, – если эта информация достоверна и если ее приемные родители не переехали. Как вышло, что моя дочь, возможно, в Лос-Анджелесе, а я не искала ее там каждую минуту? Я плачу. Женщины очень доброжелательны, гладят меня по спине, воркуют, наливают еще чаю. Директор даже предлагает вернуть деньги Цзиню, приговаривая:

– Мы здесь не часто видим страдания матерей… только детей…

Она отдает мне фотографию и отпечаток ножки, а затем три женщины провожают нас к входной двери. Младенцы плачут в своих кроватках. Малыши в ходунках подбираются к нам. Дети постарше ищут нас взглядом, безнадежно понимая, что мы пришли не за ними. Директор кладет руку мне на плечо. Я чувствую, как в кость вонзается край браслета А-ма.

– Я бы помогла вам, если бы это было в моих силах, – говорит она.

Сквозь слезы я спрашиваю:

– Моей дочери у вас нет, но могу ли я что-то сделать для других детей?

– О, нет. У нас все хорошо. Мы получаем все необходимое.

– Конечно… – Я пытаюсь мыслить масштабно. – А как насчет стиральной машины и сушилки?

– Мы не сможем принять такой щедрый подарок, – говорит директор Чжоу, но это просто традиционная китайская вежливость.

Так что наш полет обратно в Гуанчжоу придется отложить на другой день.

Мы открываем зонтики и выходим под дождь. Нищенка, которая сидела здесь все время, машет Цзиню, подзывая к себе. Он уже дал ей денег, но снова лезет в карман и начинает боком продвигаться к ней по ступенькам. Мне всегда больно видеть нищих в Гуанчжоу и бездомных в Лос-Анджелесе, но столкнуться с таким в родной префектуре? Мы выросли, живя на земле. Если мы ловили или находили еду, мы ее ели. Если у нас ничего не было, мы ничего не ели. Но попрошайничать?..

– Господин, пожалуйста, подойдите немного ближе, – просит женщина на ломаном путунхуа. – Позвольте мне показать вам кое-что. Я ждала подходящих покупателей. Вы и ваша жена выглядите как люди с хорошим достатком. Я знаю, что найдутся коллекционеры, которые заплатят хорошие деньги…

Мне достаточно было нескольких первых слов, чтобы узнать этот голос, и теперь мне кажется, будто я угодила в пружинный капкан – я даже слышу, как он защелкивается. Это Дэцзя. Невозвратимая потеря дочери, за которой последовала случайная встреча с Дэцзя, порождают приливную волну чувств: смирение и очищение. Мне так трудно все это принять, что я замираю, будто парализованная. Дэцзя балансировала на грани нищеты, когда я видела ее по дороге в Таиланд, но нынешняя ситуация куда хуже. Она, представительница народности акха, стала попрошайкой! Это неслыханно. Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, и подхожу к своему мужу. Дэцзя – грязная, почти беззубая, смуглая и морщинистая, как соленая слива, – выставляет на продажу единственную свою драгоценность – свадебный головной убор. Она не узнает меня, пока я не начинаю говорить. Вот как сильно я изменилась.

– Судьба послала меня в одном направлении, – говорит она, ничуть не смущаясь своих обстоятельств. – А тебя в другом. Не хочешь ли купить этот головной убор? Думаю, ты его помнишь.

– Конечно, я его помню, но покупать не собираюсь. Ты пойдешь с нами!

Цзинь с явным удивлением поднимает брови.

– Без совпадений нет истории, – произношу я, прежде чем перейти к объяснению: – Дэцзя раньше жила в нашей деревне. Мы с ней были вместе в самые тяжелые моменты. – Я делаю паузу, чтобы заглянуть ей в глаза. – А еще мы сталкивались друг с другом в самых маловероятных местах. Это должно что-то значить, не так ли?

Предположительно, следующие два часа мы выслушивали бы печальную историю о том, как Дэцзя много лет прожила отшельницей в джунглях, а затем отправилась в одиночестве по горным тропам обратно в префектуру Сишуанбаньна. Но нас ждет громкий смех и возгласы удивления, когда Дэцзя впервые в жизни принимает душ, впервые видит туалет со смывом, впервые обедает в ресторане, впервые смотрит телевизор, впервые ложится на матрас, впервые ощущает, как работает кондиционер, впервые надевает ночную рубашку и впервые пользуется электричеством, включая и выключая прикроватную лампу.

– Почему ты делаешь это для меня? – спрашивает она, когда я сижу рядом с ней, держу за руку и пытаюсь успокоить, ведь Дэцзя впервые в жизни будет спать в комнате с четырьмя стенами.

– Может, это не для тебя. Может, это для меня. Завтра мы поедем домой…

– В деревню? Мне туда нельзя!

– В Гуанчжоу…

– Солнце и луна! Невозможно!

– Как акха, мы связаны одной длинной цепью жизни. Ты все еще веришь в злобных духов и в силу победить их, доставшуюся от предков? – спрашиваю я.

Конечно, верит.

– Мы обе оказались сегодня на этих ступенях, – продолжаю я. – Необязательно знать почему. Нужно просто принять тот факт, что наши духовные предки хотят, чтобы мы были вместе. Закон акха велит нам никогда не игнорировать предзнаменования или совпадения.

На следующее утро Дэцзя впервые садится в машину, когда водитель везет нас купить технику для приюта. От ужаса ее лицо становится белым, как у призрака. Я постоянно напоминаю ей, что мы можем остановиться, если ей станет плохо. Бытовая техника стоит всего триста долларов – скромная сумма для нас, но стиральная машина и сушилка изменят качество жизни детей и взрослых в Институте социального обеспечения. Не желая рисковать, мы едем за грузовиком в Мэнхай и наблюдаем, как приборы подключают и проверяют на работоспособность. Три сотрудницы улыбаются сквозь слезы. Дети постарше толпятся вокруг, желая рассмотреть все поближе. Малыши окружают Дэцзя, и ее смех звучит легко и чисто, как вода в горном ручье.

Уже почти четыре часа, когда Цзинь дает монтажнику чаевые и отпускает его. Директор Чжоу предлагает еще чаю и поесть. Теперь, когда она видит, что мы приютили нищенку, она ожидает, что мы возьмем и ребенка. Но я сообщаю, что уже жду малыша, и она восклицает:

– Прекрасная новость! Когда захотите, чтобы у него появилась сестренка, вы знаете, куда прийти. – Она провожает нас до двери и что-то сует мне в руку. Это браслет с драконом А-ма. – У вас большое и щедрое сердце. Я сожалею о ваших несчастьях и о том, что причастна к ним, но правительство обязывает нас выполнять свою работу…

Тяжесть серебра на запястье успокаивает меня, как будто я навожу порядок в своей душе.

Хотя Гуанчжоу по любым меркам шокирует своими размерами, Дэцзя почти не замечает этого, потому что занята заботой обо мне.

Мы, акха, говорим о беременности так: «Один живет под другим». Предполагается, что жена живет под мужем и не может сбежать. Но на самом деле мы с Цзинем оба «живем под Дэцзя». Она такая властная! У нас нет кошки, но она хотя бы раз в день напоминает Цзиню, чтобы он не дай бог не ударил и не пнул какую-нибудь кошку, иначе наш ребенок, когда появится на свет, будет вести себя как кошка. Она запрещает Цзиню лазить по деревьям, а не то наш малыш будет дрожать от страха и бесконечно плакать. На сроке в пять месяцев она запретит Цзиню стричься. Но самые строгие ограничения она приберегает для меня, причем они касаются даже самых незначительных вещей.

– Тебя учили ходить слегка развернувшись, когда ты носишь ребенка, – ругает Дэцзя, – чтобы живот был менее заметен!

Я слежу за этим, но это трудно, когда так много будущих мам ходят по Гуанчжоу в обтягивающих футболках и леггинсах, гордо сообщая всему миру о скором появлении единственного малыша.

Групповая терапия доктора Арнольда Розена для удочеренных китаянок

Стенограмма: 1 марта 2008 г.

* Кое-где текст выделен курсивом в попытке точно передать настроение участниц.

Доктор Розен: Я рад, что вы, юные леди, согласились встретиться со мной в группе. Конечно, мы встречались индивидуально – некоторые годами, а некоторые, как Хейли, провели всего несколько сеансов. Позвольте мне пройтись по комнате и представить всех. Джессика, ты самая старшая – тебе семнадцать. Дальше Тиффани и Ариэль, им по шестнадцать. А Хейли и Хайди в этом году исполнится по тринадцать. Кто хочет начать?

Джессика: Я не знаю, почему я должна откровенничать в присутствии пары подростков.

Тиффани: Я тоже.

Доктор Розен: Если отбросить разницу в возрасте, у вас пятерых много общего. Вы все живете поблизости – в Пасадене, Аркадии и Сан-Марино.

Джессика: Отлично, значит, мы будем сталкиваться друг с другом на улице…

Доктор Розен: У вас похожее образование. Вы учились и учитесь в престижных школах.

Джессика: Я уже напугана.

Доктор Розен: Вы все китаянки.

Джессика: Да.

Доктор Розен: И вы все были удочерены из Китая.

Джессика: Я все еще не понимаю, почему эти должны присутствовать.

Доктор Розен: Эти?

Джессика: Ну, малявки.

Доктор Розен: Они немного младше вас и не станут бояться говорить.

Джессика: Вы имеете в виду, что они не станут бояться говорить при мне? Вы, наверное, пригласили их, чтобы они учились на моем плохом примере. Эй, как там вас зовут?

Хейли: Хейли.

Хайди: Хайди.

Джессика: Позвольте мне дать вам совет, а потом можете идти домой к своим мамочкам. Не занимайтесь оральным сексом на вечеринке только потому, что какой-то парень попросил. Не пейте лучший папин скотч, если он из тех, кто заметит пропажу даже капли. А вообще лучше не пейте скотч, и точка. Не занимайтесь самолечением. Сразу топайте к доктору Розену. Он дает эффективные лекарства.

Доктор Розен: Спасибо за советы, Джессика. Я вижу, ты сердишься…

Джессика: Вы всегда так говорите.

Доктор Розен: Ты можешь назвать другую причину, по которой Хейли и Хайди здесь?

Джессика: Нет.

Хейли: Думаю, вы, старшие девочки, можете у нас поучиться.

Доктор Розен: Что ты имеешь в виду, Хейли?

Хейли: Мои мама и папа отправили меня к вам, потому что у меня были проблемы с друзьями. У меня были и другие проблемы. Не хочу рассказывать. Может, Джессика, Тиффани и Ариэль услышат, что мы с Хайди хотим сказать, и… Не знаю. Мне кажется, наши жизни похожи на гигантские пазлы. Находишь нужный кусочек, и вдруг вся картина обретает смысл.

Джессика: Вау! Ишь, какая умная!

Хейли: Держу пари, на каждого в этой комнате навешивали такой ярлык.

Тиффани: Ага.

Хайди: На меня тоже.

Джессика: Я ненавижу ярлыки. И, кстати, ненавижу слово «ярлык».

Ариэль: То, что мы китаянки, не означает, что мы умные.

Джессика: Да, но все этого от нас ожидают. Старшеклассницы меня поймут. Боже, сколько часов я потратила на посещение группы по системе Кумон[37], а все равно пришлось взять репетитора для подготовки SAT[38]. В этом году я удвоила количество дополнительных занятий по программе AP[39]. Из школы позвонили маман и сказали, что беспокоятся обо мне. Типа, «если она будет сдавать все AP, то как у нее останется время на внешкольные занятия? Как она заведет друзей и станет полноценной личностью?». Конечно, мои мама и папа забеспокоились, но сейчас уже поздновато, вы не находите? После их натиска…

Тиффани: Что ты им ответила?

Джессика: Что я могла сказать? «Усердная учеба делает меня счастливой, мамочка. Какие у меня будут проблемы, папочка?» И они купились, потому что так сложилось с первого дня. Теперь я буду в поте лица пахать до самого поступления в колледж. Дебаты, теннис, шитье одеял для бездомных и прочая ерунда. А еще продолжаю заниматься виолончелью. То есть сама же продвигаю стереотипы!

Хейли: Но твои родители – китайцы?

Доктор Розен: Интересно, что остальных удочерили белые семьи.

Хайди: Я суперотличница…

Джессика: Ну, хвастайся, почему бы нет?

Хайди: Подожди. Есть большая разница между хвастовством и правдой. Я отлично разбираюсь в математике и всех науках. Мне приходится заниматься музыкой…

Тиффани: Мне тоже. На чем играешь?

Хайди: На фортепиано. Мои родители хотят, чтобы я была как Лан Лан[40].

Джессика: А у меня виолончель и Йо-Йо Ма[41] в качестве образца!

Ариэль: Скрипка. Сара Чанг, а она, на минуточку, даже не китаянка! Она кореянка! Но я должна продолжать заниматься скрипкой, потому что это даст допплюсы при подаче заявления в колледж. Как будто все остальные азиатские дети в стране не получают одни пятерки и не играют на инструментах? Не знаю. Может, мне стоит прекратить истязать себя науками, полностью сосредоточиться на скрипке и поступить в Джульярд[42], а не в Стэнфорд, Гарвард или Йель. Боже, как это было бы здорово!

Доктор Розен: А ты, Хейли?

Хейли: Я начала обучаться игре на скрипке в шесть лет. Мама и папа также сказали, что я могу стать похожей на Сару Чанг. Мой папа унаследовал ранчо недалеко от Аспена…

Джессика: Супер! Мозговитый и богатый…

Доктор Розен: Джессика, пожалуйста, дай Хейли закончить. Продолжай, Хейли.

Хейли: Прошлым летом мы, как обычно, были в Аспене. Там проходил большой музыкальный фестиваль. Мы сидели в палатке и слушали Сару Чанг. У мамы есть такая фишка: она наклоняется и шепчет: «Однажды на ее месте можешь оказаться ты». Она делает это постоянно, и меня это всегда очень раздражало. Но в тот день, слушая, как Сара играет Концерт для скрипки с оркестром ре-минор Сибелиуса, я поняла, что мне никогда не оказаться на ее месте. Никогда. С тех пор я не брала в руки скрипку.

Ариэль: И они тебе разрешили?

Хейли: Нет. Я просто перестала.

Ариэль: А тебе не было страшно? Я имею в виду, что, если…

Хейли: Они отправят меня обратно?

Джессика: Лично я бы отправила тебя обратно.

Тиффани: Да ладно, Джесс. Кто не испытывал подобного? Когда я была маленькой, мать и отец думали, что помогают мне, говоря, как мне повезло, что меня удочерили. «Твои родители хотели, чтобы у тебя была лучшая жизнь в Америке».

Ариэль: Я тоже это слышала.

Джессика: Мы все слышали, но вряд ли именно это двигало нашими биологическими родителями.

Хейли: Повезло. Окружающие талдычат, что мне повезло, что меня удочерили. А моим родителям твердят, что им повезло, что у них есть я. Но повезло ли мне, что я потеряла своих биологических родителей и оторвалась от родной культуры? Да, мне повезло, что меня удочерили хорошие люди, но было ли это настоящим везением?

Джессика: Черт! А ты умная!

Тиффани: Мать и отец – юристы. Они всегда давали мне слишком много информации.

Доктор Розен: Например, Тиффани?

Тиффани: Вы знаете, потому что мы уже говорили об этом раньше.

Доктор Розен: Но, может быть, ты поделишься с остальными?

Тиффани: Например, мне с раннего возраста нужно было знать об истории эвтаназии в Китае…

Хайди: Они там убивают всех девочек.

Джессика: Я думала, что такие разговоры были только у меня.

Ариэль: Моя мама говорила, что у меня болезненное любопытство к эвтаназии. Да ладно! Я плакала, засыпая при одной мысли об этом…

Джессика: Долгое время я и слова-то такого не знала, думала, как-то связано с Азией.

Хейли: Я тоже так слышала! В прошлом году, в пятом классе, у меня были неприятности, когда я написала что-то об этом в домашнем задании по правописанию. Учительница позвонила моей маме, которую чуть удар не хватил. Я сказала: «Да какая разница? Бросить в реку, оставить на съедение диким животным или сбросить с обрыва? В конце концов ты все равно на том свете!»

Джессика: Я не понимаю, док. Почему родители не отправили ее обратно?

Хейли: Это не смешно.

Доктор Розен: Может, мы позволим Тиффани закончить свою мысль?

Тиффани: Мать и отец говорили, что моим биологическим родителям пришлось отдать меня из-за политики «одного ребенка». Люди хотят, чтобы их единственным ребенком был мальчик, а не девочка. Это так. Но иногда женщина беременеет не один раз. Возможно, это случилось с моей биологической мамой. Если бы власти узнали об этом, они бы оштрафовали ее на сумму, в шесть раз превышающую годовой доход ее семьи! Я такое слышала! А потом заставили бы ее сделать аборт. Они даже заставляют женщин вызывать искусственные роды на поздних сроках. Мои родители – большие сторонники права на жизнь и твердят, что я никогда бы не родилась, как бы намекая: «Просто подумай об этом, Тиффани. Если бы твоих родителей поймали, китайские власти просто не позволили бы тебе появиться на свет». Как вы можете себе представить, я тоже долго не могла уснуть. И до сих пор не сплю…

Хайди: Меня пугает идея «одного ребенка».

Доктор Розен: Как это?

Хайди: Это заставляет меня чувствовать себя драгоценной, но в извращенном смысле. Я имею в виду, что я не была достаточно ценной для моих биологических родителей, чтобы оставить меня себе, но иногда мне кажется, что я слишком ценна для моих мамы и папы. Я их единственный ребенок.

Ариэль: Хайди права. Каждый год, сколько я себя помню, мои родители нанимают профессионального фотографа, чтобы он пришел и наделал мои портреты. Отговариваются тем, что хотят получить красивую картинку для нашей рождественской открытки.

Хайди: То же самое.

Хейли: И у нас!

Тиффани: Наверное, во всех наших семьях.

Джессика: Да, и что?

Доктор Розен: Многие семьи рассылают рождественские открытки с изображением своих детей. В чем уникальность ваших семей?

Хайди: Они фотографируют меня в моей комнате – за компьютером или за рисованием.

Ариэль: Мы делаем снимки в библиотеке, и я читаю книгу или что-то еще. Однажды я играла на скрипке.

Хейли: Обычно мы фотографируемся на улице. На фото всегда только я – ни мамы, ни папы, ни Пушка, ни дома, ни сада.

Джессика: Уже понял, док? На этих фотографиях мы – дорогие и обожаемые дочери. Объект и средоточие внимания и любви. Объект, ясно? Мне от этого блевать хочется. Эй, девчонки, он рассказал вам о моей булимии? У кого-нибудь еще есть такое? Или анорексия? Мне неприятно это говорить, Тиффани, но ты немного труслива…

Тиффани: Я не такая!

Ариэль: Больше всего меня бесило то, как мама расчесывала мои волосы, поправляла воротничок, одергивала подол и…

Джессика: Такое впечатление, что они не могут не прикасаться ко мне…

Ариэль: Я проводила весь день, улыбаясь то так, то эдак, глядя вдаль, глядя вниз. То в одной позе, то в другой. С одной стороны, наши биологические родители в Китае не успели от нас избавиться в утробе. С другой стороны, мы – самый большой подарок для наших приемных родителей. Иногда я пытаюсь представить, какой была бы их жизнь без меня. Это так странно, вы не находите? В Китае нас считали никчемными. Я имею в виду, действительно никчемными. Здесь же мы суперценные, как сказала Хайди. Но можно также сказать, что наши мамы и папы были обмануты, получив отбракованное потомство, выброшенное из помета.

Джессика: По крайней мере, нас не швырнули в колодец или еще куда-нибудь.

Доктор Розен: Не могли бы мы поговорить еще о родителях?

Джессика: Это ваша группа. Мы должны делать то, что вы нам велите, хотим мы этого или нет.

Доктор Розен: Я бы не стал так формулировать. Я хочу, чтобы наши встречи были полезны для каждой из вас.

Джессика: Не забывайте, док, что мои родители – врачи. Я знаю, что к чему. Вы собираетесь использовать нас для…

Доктор Розен: Джессика, давай мы поговорим о твоей потребности постоянно бросать мне вызов в другой раз, эта сессия для всех. Мы можем вернуться к моему вопросу? Ариэль, не хотела бы ты рассказать нам немного о своих маме и папе?

Ариэль: Моя мама сводит меня с ума. Извините. Можно я скажу это здесь? Да? Хорошо. Я люблю ее, но она такое несет…

Тиффани: Ну, мамы, они такие.

Ариэль: Это тебе понятно, Тиффани, но ты слышала, как твоя мама говорит о тебе по телефону со своими подругами? На днях она назвала меня гормональным монстром. Даже когда она говорит приятные вещи – я люблю тебя и все такое, в глубине души я чувствую, что она лжет. Однажды я вышла из себя. И закричала на нее: «Лучше бы я была в Китае с моей настоящей мамой!» Она так разозлилась, что наорала на меня в ответ. «Да? Тогда вперед! Попробуй найти ее! Может, она примет тебя обратно!» Позже она пришла ко мне в комнату, заливаясь слезами, и извинилась. Много-много раз. Я такая: «Ладно, мам!» Боже…

Доктор Розен: Многие молодые люди говорят подобные вещи. Я бы предпочел другую маму, или я бы хотел, чтобы у меня был другой папа. Вероятно, и твоя мама говорила что-то подобное своим родителем, когда была подростком.

Ариэль: И что?

Доктор Розен: Как вы думаете, что она чувствовала, когда пришла извиняться?

Ариэль: Мне было очень плохо…

Доктор Розен: Я понимаю, но что, по-вашему, она чувствовала?

Тиффани: Возможно, она была расстроена, потому что сказала что-то неуместное. Неуместное. Я часто слышу это слово от своих родителей.

Джессика: Она, наверное, чувствовала себя виноватой за то, что вела себя как самая плохая мама на свете.

Ариэль: Да, не исключено. Но, возможно, она была права. Я имею в виду, смогу ли я когда-нибудь найти свою биологическую мать? Нет. Так кто же у меня есть, кроме мамы и папы?

Хейли: Мои мама и папа всегда говорят, что у историй американских родителей и у удочеренных ими девочек счастливый конец и «дыры в их сердцах заполнены любовью». Но что происходит с биологическими родителями? Я думаю об этом, когда не могу уснуть. Остались ли мои биологические родители с дырами в сердцах или просто забыли обо мне?

Ариэль: Интересно, каково это – быть биологическим ребенком. Или белым. Когда я была помладше, я часто думала, разве может беременная женщина отказаться от своего ребенка. Если у меня когда-нибудь будет ребенок, я надеюсь, что он будет похож на меня, даже если выйду замуж за представителя другой расы.

Хейли: Знакомые придут в больницу и скажут: «О, она на тебя похожа».

Ариэль: Никто еще не говорил мне, что я похожа на кого-то из моей семьи. Когда я стану мамой, мне не придется отвечать на вопросы незнакомых людей о том, где я взяла дочку, принадлежит ли она мне или…

Хейли: Или она из Монголии.

Ариэль: И ей никогда не придется отвечать на вопросы о том, кто ее настоящие родители.

Джессика: О боже. Я ненавижу это! В смысле, к черту их. Что вообще такое настоящее? Разве это не то, с чем мы столкнулись?

Тиффани: Я буду отличной мамой. Наверняка мой ребенок будет похож на меня. Не в лохмотьях и с муравьиными укусами по всему лицу, как я, когда меня взяли родители. Моя дочь будет моим единственным кровным родственником, которого я знаю, и я буду любить ее вечно и бесконечно.

Доктор Розен: А вы не думаете, что ваши мама и папа будут любить вас вечно и бесконечно?

Тиффани: Конечно, будут… Не знаю, как объяснить. Я люблю их, и они любят меня, но, как сказала Ариэль, мне неприятно, что я ни капельки не похожа на них. У них обоих светлые волосы! У всех в их семьях светлые волосы. Мы много времени проводим в гостях у родственников, а их в Индиане очень много. Однажды на ужине в День благодарения, когда мне было лет шесть, я спросила: «Почему я одна такая загорелая?» Дядя Джек ответил: «Ты наш Желточек».

Джессика: Да ты шутишь! Господи Иисусе!

Хейли: Тебе, наверное, было очень больно. Мне было бы больно.

Тиффани: Но вы еще не слышали самого страшного. Этот ярлык – да, еще один ярлык – приклеился. Теперь родственники из Индианы называют меня Желточком. Мать и отец миллиард раз просили их прекратить. Фиг! Они считают, что это мило. Но дело в том, что не только в Индиане я выделяюсь цветом кожи. Все друзья моих родителей белые. Почти все в нашей церкви белые. Я ненавижу это. Я как бельмо на глазу. Это очень тяжело, потому что из-за этого я чувствую, что не принадлежу к их числу.

Ариэль: Я бы хотела поехать в Китай и найти свою родную мать.

Джессика: Не стоит. Там полно людей.

Доктор Розен: Ариэль, ты сказала, что хочешь найти мать. А отца?

Ариэль: Да, меня всегда интересовали оба моих биологических родителя. Кто они? Где они встретились? Есть ли у меня брат или сестра? Бабушки и дедушки? Тети, дяди, двоюродные братья? Почему мама отдала меня? Думает ли она обо мне? Искала ли она меня когда-нибудь?

Доктор Розен: Я заметил, что вы снова переключились на биологических матерей. Как думаете, почему?

Джессика: Я вам отвечу на этот вопрос. Это несложно, док. Мы росли внутри них, а они нас выбросили.

Ариэль: Если бы я поехала в Китай, я бы хотела искать свою мать, хотя знаю, что это безнадежно. Это меня очень расстраивает.

Джессика: Ты одна в этом мире, как и все мы.

Хайди: Но теперь мы есть друг у друга!

Джессика: Есть друг у друга? Я даже не знаю тебя! Ты и еще одна – эта мелкая мозгоклюйка – осенью пойдете в седьмой класс. Я права? Так ведь? Это самые отстойные годы.

Тиффани: Да, кругом злые девочки.

Ариэль: Да мне и сейчас там очень плохо, а я уже в десятом. В моей школе куча азиатских детей. Кто торчит в библиотеке, а не гуляет с друзьями во время обеда? Кто получает лучшие оценки? Кто пропускает вечеринки и другие общественные мероприятия, чтобы заниматься внеклассной работой? Кто поступит в лучший университет? Мы не соревнуемся со всеми детьми за поступление в колледж. Мы соревнуемся только с другими азиатскими детьми, потому что нам нужно поставить галочку именно в этой графе в анкете.

Тиффани: По крайней мере, у нас фамилии не китайские. Одна девочка в моей школе – китаянка, родившаяся здесь у иммигрантов, – спросила, может ли она изменить свою фамилию на Смит или что-то в этом роде, чтобы выделиться. Мне это показалось довольно забавным. Сейчас в школе Сан-Марино учатся в основном азиаты. Я азиатка, но я в меньшинстве, потому что непринятые азиатские дети не считают меня одной из них, потому что я выросла среди белых людей. Для них я, по сути, белая. И они меня осуждают.

Джессика: А что насчет белых детей? Они думают, что я легко получаю оценки из-за своей расы. Они не знают, как я стараюсь.

Хейли: Я пришла домой с пятеркой с минусом по истории, и мама взбесилась. Типа: «Если ты хочешь поступить в хороший университет, ты должна работать усерднее». «А если я не буду?» – «Тогда ты станешь такой же, как…» Ну, это неважно, все равно вы не знаете. В общем, я сказала: «Мама, я учусь в шестом классе. У меня пятерка с минусом. Вот и все. Я обещаю, что в следующий раз будет лучше».

Доктор Розен: Похоже, вы говорите о двух разных вещах. Академическое давление…

Джессика: Это избыточные ожидания, как я уже говорила. Мы похожи на китайцев, поэтому должны быть одержимы и работать на износ, как дети китайских родителей.

Доктор Розен: Я поправляю тебя, Джессика. Я имел в виду еще и давление социума.

Джессика: Например, у кого родители богаче?

Тиффани: Раньше это были старушки из Пасадены, а теперь дети миллионеров и миллиардеров из Китая.

Джессика: Кто получил машину на шестнадцатилетие? И какую?

Тиффани: БМВ, «вольво» или «ниссан»?

Ариэль: Ну, я…

Хайди: Правда? Какую?

Джессика: У кого самый лучший дом?

Тиффани: Особняк на Оук-Нолл. Один из тех больших кирпичных. Старые деньги.

Джессика: Дай угадаю. Это там, где ты живешь, Хейли?

Хейли: Рядом, в переулке Колибри. Мой отец унаследовал…

Доктор Розен: Давайте попробуем сосредоточиться на социальных последствиях. То, как все это влияет на вас…

Тиффани: Хорошо. Так ты живешь в доме, где обитает кучка китайских иммигрантов, или в одном из роскошных замков, купленных китайскими миллиардерами?

Доктор Розен: Хм-м-м…

Тиффани: Отец говорит, что бедные китайцы-иммигранты злоупотребляют нашим американским гостеприимством, а богатые – это, наверное, кучка преступников, вроде китайской мафии или кого-то в этом роде.

Джессика: Что за чушь.

Тиффани: Я не говорила, что верю в это…

Хейли: Мои мама и папа говорят, что, богатые или бедные, эти люди очень много работали, чтобы попасть сюда. Все надеются воплотить американскую мечту, чего и моя родная мать хотела для меня. Поэтому она меня и отдала.

Доктор Розен: Я слышу все, что вы говорите, девочки, но можем ли мы подумать о социальном давлении в более личном ключе? Джессика, ранее ты предупреждала Хейли и Хайди о том, что их ждет. Что ты имела в виду?

Джессика: Ну, знаете, как обычно. Все дело в популярности. Например, какая девушка самая стильная? И это величина переменная. Некоторые девушки приехали из Гонконга, Шанхая или Сингапура? Богатые и злые! Или же кто-то перебрался сюда из Уэст-Хиллз, Чино или, скажем так, из настоящих захолустий?

Тиффани: И кого приглашают на вечеринки? А кого не зовут?

Ариэль: С кем спят? Джессика, ты лучше знаешь об этом.

Хейли: У меня есть подруга по имени Сесса. Дети в школе теперь называют ее Сосса.

Ариэль: Это жестоко! А ты еще совсем ребенок.

Хейли: Я слышала, как мама говорила папе, что она получила свое прозвище старомодным способом, что бы это ни значило.

Джессика: Ха! Насосала!

Ариэль: Боже, Джессика. Ты можешь немного расслабиться? Даже мне надоело слышать…

Тиффани: Для китайских девочек в моей школе нет вопроса важнее, чем цвет их кожи. У кого цвет лица бледнее луны? Одна девочка, «красная принцесса»[43] и правнучка того, кто шел бок о бок с Мао во время Великого похода… Короче, вы поняли. Так вот, она выиграла этот конкурс с большим отрывом. Я знаю много девушек, которых матери водят к врачам на процедуры по осветлению кожи.

Хейли: Осветлить кожу? Как?

Тиффани: А все девочки американского и китайского происхождения смеются над нами, приемными китаянками, потому что смуглая кожа выдает в нас дочерей крестьян.

Хейли: У меня кожа заметно темнее, но я и выгляжу не так, как другие девочки, они говорят, что я и не совсем китаянка.

Доктор Розен: Значит, мы говорим о восприятии…

Хейли: Меня это так бесит. Наверное, именно поэтому мама и папа отправили меня сюда.

Хайди: Доктор Розен, разве это не стереотипы?

Джессика: О боже, только не еще один мозгоправ. Сколько тебе лет?

Доктор Розен: Что ты имеешь в виду, Хайди?

Хайди: Ну, раньше китайцы считались низшим классом, верно? Вкалывали на железной дороге, в прачечных и тому подобное. Теперь их считают умными и богатыми. Разве не существует стереотипа образцового меньшинства? Я читала статью для школы, в которой говорилось, что про таких людей, как мы – не вы, доктор Розен, – теперь говорят: любознательные, настойчивые и амбициозные. Им свойственна изобретательность, стойкость и сообразительность.

Джессика: Господи, малышка, тебе даже не придется брать этот дурацкий курс подготовки к SAT. Ты уже знаешь все заумные слова назубок.

Хайди: Я лишь хочу сказать, что нельзя недооценивать, насколько жестокими могут быть девушки по отношению друг к другу. Я читала об этом, потому что я боюсь… Доктор Розен, я не знаю, стоит ли мне это говорить.

Доктор Розен: Пожалуйста, продолжай. Я хочу, чтобы вы воспринимали мой кабинет как безопасное место.

Хайди: Я боюсь таких девочек, как… ну… как Джессика. Поэтому родители отправили меня сюда? Чтобы закалить меня? Я могу быть жесткой. Правда могу. Или есть другая причина, доктор Розен? Вы ведь скажете мне, не так ли?

Доктор Розен: Каждая из вас здесь по своей причине. Я могу лишь сказать, что родители желают вам счастья. Сейчас… Сегодня мы говорили о многих вещах, но я хотел бы вернуться к нескольким темам, которые всплыли в процессе беседы.

Хейли: Мало нам поводов для бессонницы.

Доктор Розен: Я рад, что ты обратила на это внимание, Хейли.

Хейли: Я кралась по дому посреди ночи и слышала, как мои родители спорят о работе, о какой-то папиной клиентке, и о том, что делать со мной.

Ариэль: Для меня это, конечно, стресс. В школе и дома. Кажется, всю свою жизнь я провожу часы с двух до шести утра без сна, уставившись в экран выключенного телевизора, одержимо делая домашние задания и пытаясь научиться вязать, чтобы «сделать что-то продуктивное», как сказал мой папа. Он купил мне уроки вязания на один из моих дней рождения! Уроки вязания! И Джессика не единственная, кто пьет. Я украдкой отпиваю по глоточку вино, оставшееся после ужина. Мои родители такие тупые, что даже не замечают этого. Я курила травку на заднем дворе. До вас у меня был другой врач, доктор Розен, который прописал мне таблетки.

Хейли: Я просто не могу уснуть. Мама говорит, что это потому, что я все еще живу по китайскому времени.

Джессика: Жесть! Какая жесть!

Доктор Розен: Что происходит, когда вам пора ложиться спать?

Хейли: Иногда, когда я выключаю свет, я чувствую, что уже проснулась. Я словно бы вылетаю из окна и лечу через океан в свой детский дом в Китае. Я вижу ряды и ряды кроваток и китайских женщин, похожих на официанток, которые толкают тележки с димсамами, ходят туда-сюда. Я представляю себе момент, когда меня грузят в автобус или грузовик и привозят в отель. Наверняка мне было страшно. Наверняка я голосила. Мама и папа рассказывали, что нас едва ли не бросали на руки новой матери. Неужели я попала к правильным маме и папе? Может, со мной что-то не так и поэтому я выгляжу не так, как другие малыши, которых выдали в тот день, не так, как другие девочки из «Семей с детьми из Китая», не так, как мои школьные подруги? Тогда мне приходится снова включать свет.

Ариэль: Доктор Розен, я не понимаю. Я знаю много девочек из лагеря для приемных семей «Наследие», у которых нет ни одной проблемы. Они все счастливы. Или мне так кажется…

Хейли: Она права, знаете ли. Я знаю девочек из СДК с тех пор, как мы были младенцами. Они не позволяют людям говорить глупости. Я помню одну девочку. Нам было лет по восемь. Незнакомец спросил ее, уж не студентка ли она по обмену. Такие вещи меня очень раздражают, но знаете, что она ответила? «Большинству студентов по обмену побольше чем восемь лет!»

Ариэль: Вас когда-нибудь спрашивали, почему вы говорите по-английски без китайского акцента? Меня – да!

Хайди: Я ненавижу, когда люди спрашивают, знаю ли я английский или привыкла ли к местной жизни. Да ладно!

Тиффани: В нашей церкви есть специальная группа для таких девушек, как мы, – удочеренных, но из России, Румынии и тому подобных мест. У нас была встреча, на которой мы должны были научиться отвечать придуркам, которые спрашивают что-то вроде: «Когда ты узнала, что тебя удочерили?» Большинство людей представляют себе сцену, когда родители усаживают тебя и ты «узнаешь, кто ты такой»! Мне достаточно было просто посмотреть в зеркало. Когда люди задают мне этот вопрос, я всегда отвечаю: «А когда вы узнали, что вас не усыновили? Откуда вы знаете, что ваша мать и правда ваша биологическая мать?»

Ариэль: Ехидничаешь!

Хейли: Можно попробовать что-то вроде «Фенотипические различия между моими родителями и мной всегда были очевидны. Я могу только догадываться, каково это – быть биологическим ребенком или родиться белым, чтобы соответствовать своим родителям».

Тиффани: Фенотипические различия?

Хейли: Я делала проект на школьной научной ярмарке на эту тему. Я выиграла…

Доктор Розен: Не хочу прерывать тебя, Хейли, но придется. Джессика, что-то ты притихла. Не хочешь ли поделиться своими переживаниями?

Джессика: Я думала о том, что Хайди сказала обо мне раньше. Неужели все здесь считают меня злюкой или…

Хейли: Ты строишь из себя крутую, но я уверена, что ты напугана так же, как и все мы.

Джессика: Я не боюсь. Чего?

Доктор Розен: Я собираюсь вмешаться. Из сегодняшнего разговора я знаю, что вы, девочки, не любите ярлыки. Я тоже не очень люблю ярлыки, но в моей профессии – как и в большинстве профессий – они применяются. Так что давайте рассмотрим один из них, поскольку он имеет прямое отношение к китайским детям, которые попали в американские приемные семьи, типа вас пятерых.

Джессика: Отлично. Как раз то, что мне нужно. Еще один ярлык. И как вы собираетесь меня называть?

Доктор Розен: А фраза «благодарный, но злой» кому-нибудь нравится? Вы можете быть благодарны за то, что у вас есть мама и папа, потому что они любят вас и дали вам хорошую жизнь со всеми возможными привилегиями.

Джессика: Некоторые больше, чем другие…

Доктор Розен: Так что благодарность кажется довольно очевидной. И, как отметила Ариэль, есть много таких, кто совершенно счастлив…

Тиффани: Большинство, я уверена.

Джессика: Возможно, это потому, что они родились без мозгов…

Доктор Розен: Но часто усыновление или удочерение – это утрата: утрата родной семьи, культуры и национальной идентичности, и, конечно, образа жизни, который мог бы быть. Вот тут-то и возникает злость. Только сегодня вы рассказали о множестве вариантов гнева и о том, почему вы испытываете его. На мой профессиональный взгляд, все сводится к следующему: гнев из-за того, что ваши биологические родители бросили вас. Вот такой ярлык, но на наших индивидуальных сессиях вы слышали, как я говорю о гневе по-другому. Хейли, ты помнишь, что я сказал?

Хейли: Вы сказали, что гнев может быть прикрытием чего-то более глубокого.

Доктор Розен: Не хочешь поделиться, что это для тебя?

Хейли: Печаль. Очень сильная печаль, потому что где-то там у меня есть мать и отец, которые не любили меня настолько, чтобы оставить у себя. Они отдали меня. Избавились. Я оказалась им не нужна. У меня никогда не было возможности погрустить об этом. Как я могу быть рядом с мамой и папой, которых очень люблю, и плакать о своих биологических маме и папе, потому что я их не знаю и в моей жизни их не было? В то же время почему я оказалась недостаточно хороша для своих китайских мамы и папы? Теперь мне придется очень много работать – и речь не только об учебе, – чтобы стать той, кем бы они гордились. И чтобы мама и папа гордились мной сейчас.

Джессика: Ты хочешь сказать, что я грущу, потому что моя родная мать так мало заботилась обо мне, что оставила меня перед вокзалом… Одну… Посреди ночи… Зимой… Что она даже не хотела меня знать…

Тиффани: Кто бы не грустил?

Джессика: О, я не грущу. Я злюсь.

Хейли: Прости, что заставила тебя плакать.

Джессика: Все нормально. Я думаю, это то, что мы должны делать здесь. И кстати, Хейли, не обращай внимания на то, что я сказала раньше. Ты, вероятно, тоже станешь выпивать и все такое, но советую смириться. Продолжай выполнять домашние задания, не забывай о факультативах и не попадайся. Хорошо? Не. Не попадайся. И, Хайди, я постараюсь быть добрее к таким, как ты. Просто мне это трудновато.

Доктор Розен: Хорошо, девочки. Боюсь, наше время истекло. Это была первая сессия, и успешная. Могу ли я рассчитывать на то, что вы все придете на следующей неделе?

Дыши, дыши, дыши

Цзинь, его мать, чайный мастер Сунь, Дэцзя и я возвращаемся в мою родную деревню в начале марта 2008 года, как раз перед началом сезона сбора чая. Моя свекровь, у которой плохие воспоминания о жизни в деревне, производит большое впечатление на А-ма и невесток, когда в первое же утро добровольно вызывается таскать воду. Миссис Чан готова на все, лишь бы оставаться рядом со своим сыном и ребенком, растущим в моей утробе. Я на шестом месяце беременности, и мой малыш – пусть это будет сын! – переворачивается, пинается и толкается. Он тянется к моим легким, толкает ногой внутреннюю сторону грудной клетки и опирается на мочевой пузырь. А-ма следит, чтобы я ела специальные супы со свиными ножками, финиками и арахисом, чтобы накормить сразу нас обоих. Что касается Дэцзя…

Я изначально готова была заплатить старосте, старейшинам деревни, нима и рума за любые жертвоприношения и церемонии – как это сделала Цытэ для брата, – чтобы Дэцзя позволили вернуться в деревню. Хотя во время стычки с Цытэ нима и рума напомнили о том, что жена ее брата произвела на свет человеческие отбросы, ни одна душа не узнала Дэцзя, кроме А-ма, а она не выдаст нас, зная, как та заботится обо мне. Дэцзя прожила в нашей деревне меньше года до того, как родились близнецы, – с тех пор прошло двадцать лет, – а потом много тягот выпало на ее долю. Она выглядит старше А-ма и, с этими ее новыми зубными протезами, кажется местным очень странной – более необычной, чем всякие знаменитости, которых они видели по телевизору. Если бы мы жили по старинке, это считалось бы нарушением закона акха. Но если бы дети Дэцзя появились на свет сегодня, их не ждала бы ужасная участь, а ее и Цыдо – изгнание. Но мы не будем рисковать и сохраним ее личность в тайне. К счастью, имя ее широко распространено на горе, а Цыдо со своей новой семьей уехал в путешествие.

Рума и нима объявляют начало сбора урожая. Рано утром, пока еще не рассвело, меня просят сказать несколько слов. Что более странно – то, что передо мной стоит полдеревни, или то, что никчемная девушка избавилась от призраков прошлого? И риск велик для всех нас. Наш план должен сработать, иначе Цытэ возьмет верх. Я начинаю с того, чему меня учил чайный мастер Сунь.

– Если ты не любишь чай, ты не сможешь заварить хороший чай, – повторяю я. – Наши чайные деревья – божественный дар. В них мы видим путь акха. Если вы просто бездумно размножаете чайные кусты на плантации отростками, то один заболеет, и все они заболеют. То же самое случается с деревьями, ослабленными постоянной обрезкой. Но мы кое-что понимаем, когда находим дикое чайное дерево. Оно было достаточно сильным, чтобы выжить и расти самостоятельно. У него собственный уникальный набор генов. Если одно дерево заболевает, другие, окружающие его, не страдают. Мы, акха, понимаем это, потому что у нас есть табу на брак между близкими родственниками. Вот почему мы зачитываем наизусть нашу родословную.

Собравшиеся что-то бормочут в знак согласия, понимая, что скрывается под моими словами. Чистота, а не подделка.

– Собирая сегодня урожай, давайте помнить, что двигаться нужно медленно – по одной почке за раз. Если мы соберем идеальные листья, чай, который мы приготовим, будет лучшим. Вместе мы поделимся путем акха с внешним миром.

Когда я схожу с платформы, к нам подходит учитель Чжан.

– Могу я помочь? – спрашивает он.

Я вручаю ему корзину, и он вместе с нами поднимается в гору при свете тающей луны. Восходит солнце, а мы работаем, прерываясь только на то, чтобы выпить чаю и съесть рисовые шарики.

Когда корзины наполняются, мы возвращаемся в деревню, где чайный мастер Сунь следит за тем, как листья размещают на первый отдых.

Следующий день еще длиннее. Мы собираем свежие листья и раскладываем их погреться на солнышке. Затем часами перекладываем вчерашние, уже отдохнувшие листья в котлы, чтобы «уничтожить зелень». Через четырнадцать часов мы все вместе рассаживаемся на улице и едим то, что нам приготовили молодые женщины, которым пришлось остаться в деревне и ухаживать за детьми, слишком большими, чтобы кормить их грудью, и слишком маленькими, чтобы помогать по хозяйству.

Угадайте, кто прикатил на третье утро? Господин Хуан и его сын!

– У меня весенние каникулы, – объявляет Сяньжун, выходя из внедорожника. Он по-прежнему худой и бледный, правда цвет его лица скорее связан с ездой по горной извилистой дороге, ухабам и колеям.

– А я хотел бы…

Я поднимаю руку, чтобы господин Хуан умолк.

– Ни слова больше!

– Помочь! – с улыбкой заканчивает господин Хуан. На нем соломенная шляпа, помятая рубашка, расстегнутая на груди до половины, штаны цвета хаки, которые он закатал до колен, чтобы было не так жарко, и пластиковые сандалии.

Чайный мастер Сунь бросается вперед с рукопожатием.

– Старый друг! Юный друг! Рад видеть двух экспертов!

Мужчины обмениваются сигаретами – хотя никто из них не курит – в знак дружбы и радушия. Господин Хуан, как и прежде, вызывает у меня смущение, и мне всегда будет не по себе рядом с ним, но если чайный мастер Сунь доверяет ему, то, возможно, и мне стоит попробовать не шарахаться от него. Что касается парня, то А-ма уже затащила его в дом и, вероятно, перед работой угощает одним из своих особых сортов чая, ведь их дружба зародилась, еще когда Сяньжун впервые приехал с отцом в нашу деревню.

Остальные подхватывают корзины, перекидывают их через плечо и начинают долгий поход в гору к чайным деревьям.

Следующие восемь дней самые напряженные, поскольку мы и собираем первый урожай листьев, и обрабатываем их. После этого господин Хуан и Сяньжун готовятся к возвращению в Гонконг. Парень выглядит лучше, чем в день приезда, уже не такой бледный и немного отъевшийся на вкусной стряпне Старшей невестки. Конечно, господин Хуан спрашивает меня о моей роще, и я завершаю наш обычный ритуал, отказываясь показать ее. Кое-что не меняется.

Я рассказываю А-ба, братьям и другим мужчинам в деревне то, чему научилась на программе. Мой план – как и план господина Хуана все эти годы – предполагает разделение листьев на две партии: одну – для маоча, полуфабриката, который можно пить или позволить вызреть естественным образом, другую подготовить для искусственной ферментации. На данный момент мы переоборудовали два самых больших сушильных сарая в помещения для ферментации и сложили там чай после первичной обработки в кучи высотой в полметра. Мы поливаем их водой, накрываем рогожей и позволяем естественному процессу разложения сделать свое дело. Я понимаю, что все идет хорошо, когда снаружи начинают виться пчелы, которых привлекает сладкий и теплый аромат. Нет никаких признаков плесени или кислого запаха гнили. Кучи пахнут землей и жизнью, спелыми яблоками и пыльцой. Затем этот чай мы обрабатываем паром, прессуем, раскладываем на подносы для просушки и, наконец, заворачиваем в рисовую бумагу с названием нашей деревни.

Каждый вечер чайный мастер Сунь заваривает и разливает для нас чай. А-ма, А-ба, миссис Чан, учитель Чжан (который постоянно смеется над шутками моей свекрови) и мои братья собираются вокруг стола вместе со мной и Цзинем. Раз в три дня мы проверяем терпкость каждой партии чая, чтобы выяснить, как идет процесс. Это приятные часы в кругу семьи, хотя, согласно обычаю, невестки и должны жить отдельно.

Но больше всего мне нравится вместе с женщинами моей семьи заниматься делом, которое я всегда считала самым монотонным, – сортировкой чая. Из пожелтевших или бракованных листьев можно сделать низкосортный чай для пенсионеров, рабочих и крестьян других провинций; мы будем продавать его по сорок юаней за килограмм. Лучшие листья – а их очень мало – мы откладываем для специальных партий. А между этими крайними точками располагаются все остальные сорта, которые со временем найдут свое предназначение и покупателей. Сидя вокруг корзин у нашего дома, мы, женщины, без конца сортируем листья. Листья, листья, листья. Заодно я узнаю, кто влюблен, кто посещает Цветочную комнату, кто ходит в лес «за любовью», кто собирается замуж. Я слышу о мелких ссорах. Мне пересказывают все, что я пропустила за годы отсутствия.

И я вижу, как сильно изменилась жизнь девочек, таких, как мои три племянницы: они рассказывают мне о новой правительственной кампании, направленной на то, чтобы подобные им представительницы этнических меньшинств добивались «независимости». Предполагается, что они должны научиться плести сумки с символами своей уникальной культуры, но я не понимаю, как это поможет девочкам поступить в колледж или открыть свой собственный малый бизнес.

Но когда дочь Старшей невестки цитирует популярные лозунги («Рожайте меньше детей, сажайте больше деревьев», «Если вы родите больше детей, чем надо, – семья разрушится»), понимаю, что все трое задумываются и планируют свою жизнь так, как я в их возрасте явно не могла.

Что касается А-ма, то она руководит нами так же, как и всегда, сурово, но справедливо. Особенно строга она с Дэцзя, которая мастерски сортирует чай, но одновременно выполняет куда более важные обязанности.

– Моей дочери нужно будет питаться полезной едой после родов, – говорит А-ма, обращаясь к Дэцзя так, словно та служанка. – Каждой новой а-ма нужна печень, чтобы восстановить потерянную кровь, зеленая папайя для притока молока, свиные почки для облегчения болей. Ей нужна пища, которая согреет, – имбирь, курица и тыква. Проследи, чтобы новая а-ма питалась таким образом в течение трех циклов, тридцати шести дней, и ни днем меньше!

Дэцзя неграмотна, поэтому она повторяет рецепты себе под нос, пока заваривает чай. Что касается меня, то у меня другое представление о том, что произойдет, когда мой ребенок будет готов, как говорят акха, «коснуться земли».

Хотя наши дни длинные и сейчас не сезон муссонов, я прошу А-ма помочь мне сшить для ребенка подходящую шапочку акха. Вскоре уже все женщины и девочки в доме хотят принять участие. Вечером мы садимся вместе, а по телевизору идет концерт, где звучит поп-песня «Пятьдесят пять меньшинств – одна мечта». Скоро открытие Олимпийских игр, и кампания по поиску пятидесяти пяти пар близнецов вызывает гордость у всей страны.

Три мои племянницы хихикают, глядя на экран моего ноутбука, проверяя сайты, на которых размещены фотографии «Самых красивых девушек пятидесяти пяти этнических меньшинств», и просматривают опросы на тему «Среди какого из этнических меньшинств самые красивые девушки?», а невестки пытаются помочь мне вспомнить навыки, которые я не использовала много лет.

Третья невестка по-прежнему вышивает лучше всех, и она так же резка, когда обучает меня, как и раньше, переходя от нежности к строгости в считаные секунды, в зависимости от того, насколько хорошо я справляюсь.

– Рукоделие демонстрирует усердие и добродетель женщины, – напоминает она мне. – К шапочке нужно пришить монетки, сушеный красный перец чили и зубы животных, чтобы отгонять злых духов. Для нормальной защиты на ребенке должно быть не менее десяти килограммов серебра. – Этому не бывать, но я, разумеется, умалчиваю об этом. – И не забудь добавить несколько крошечных зеркал, – советует она. – Духам очень не по вкусу собственные отражения.

И тут дело доходит до вышивки. Я должна изобразить лягушку, кролика, обезьяну и кошку, чтобы показать, что мой ребенок будет таким же умным, быстрым, энергичным и бдительным, как эти животные.

– У меня глаза заболели при виде этого уродства, – ругает она. – Ты позволишь, чтобы твоего ребенка увидели в этом? Все поймут, что мама его не любит!

Пока я вытаскиваю нитки, две другие невестки пытаются прервать поток критики, обсуждая, как ребенок лежит в моей утробе.

– Ребенок спит на правом боку жены-Цзинь, – замечает Старшая невестка. – Наверняка это мальчик.

– Нет, нет, нет, – возражает Вторая невестка. – Ребенок лежит на левом боку. К сожалению, это девочка.

Третью невестку легко переубедить, ее мнение меняется в зависимости от настроения. В один вечер она говорит, что у меня мальчик. Следующим вечером убеждена, что это девочка. Но сегодня она проницательно спрашивает у А-ма, что та думает.

А-ма отвечает:

– Любому ясно, что Девочка подарит мужу сына.

Позже, когда мы с Цзинем остаемся наедине, я сообщаю ему новость, но его реакция предсказуема.

– Мальчик или девочка, – настаивает он, – я буду рад в любом случае. Главное, чтоб здоровенький!

С каждым днем я люблю мужа все больше. Моя семья тоже полюбила его, потому что, хотя он ханец, а не акха, уважает наши традиции.

Упорный труд, взаимное уважение и единая цель – вот те нити, которые теперь связывают Цзиня, нашего ребенка, мою семью, жителей моей деревни и меня.

После консультаций со старостой, рума и нима назначена благоприятная дата для ежегодной перестройки врат духов, в ходе которой будут вырезаны новые защитные фигуры мужчины и женщины с их гигантскими половыми органами, а также собаки и птицы. В ход идет дерево, выбранное рума. В обряде участвует старший мужчина из каждой семьи, и А-ба, естественно, берет с собой Цзиня. Мы, женщины, как и положено, остаемся в стороне, но голос рума доносится до нас через деревья.

– Пусть наши врата духов отгонят и заставят обойти деревню стороной все зло, – возвещает он. – Пусть наши врата духов прогонят ястреба и тигра. Пусть пресекут припадки и проказу. Злые духи, вампиры и оборотни, посмотрите, у нашего мужчины между ног железная сила, она погонит вас прочь! Боги, посмотрите, какой дородной изобразили мы женщину. Она позаботится о том, чтобы в нашей деревне в наступающем году родилось много детей. – Наконец рума обращается непосредственно к резным фигурам: – Могущественный мужчина, могущественная женщина, пусть все добро и чистота войдут в вас. Собака, укуси всех грабителей и тех, кто желает нам зла. Птица, пусть богатство придет, но не развратит нас!

Мужчины заканчивают к полудню. Мы празднуем, принося в жертву свинью, чтобы вся деревня, независимо от того, принадлежат ли люди к фракции Цытэ или к моей, могла разделить трапезу. Только на следующее утро нам, женщинам, разрешают посетить новые врата.

Но это не единственная мера безопасности. Мы с Цзинем едем в Лаобаньчжан, чтобы узнать, что предпринимают местные жители для защиты подлинности своего чая. Староста показывает нам сторожевые ворота и говорит, что, если кто-то будет уличен в продаже подделок, его урожай будут изымать в течение трех лет. И в дополнение к традиционным вратам в нашей деревне появляется электронный шлагбаум. Теперь мы сможем проверять машины – приезжающие: не привезли ли пассажиры (или водитель) «левый» чай, и отъезжающие: уж не завернули ли они в нашу упаковку что-то сомнительное. Каждый наш блин снабжен защитным лейблом, подтверждающим место происхождения и сорт.

Через два месяца весь чай переработан. Чайный мастер Сунь возвращается домой. Я нанимаю учителя Чжана, чтобы он следил за делами, пока меня не будет. Он обещает писать миссис Чан. Цзинь, его мать, Дэцзя и я должны вернуться в Гуанчжоу, чтобы мой муж снова вел дела на месте, а не на расстоянии, а я могла проверить, так ли хорош чай, который мы произвели, в моем новом магазине, который надеюсь открыть по приезде, и чтобы Дэцзя и свекровь могли поспорить, кто из них больше за меня волнуется.

По уже ставшей негласной традиции в последний день моего пребывания на горе Наньно мы с А-ма посещаем мою рощу. А-ма выбирает паразитов на материнском дереве, чтобы приготовить свои средства, и просит меня соскрести желтые нити с коры в крошечный контейнер. Закончив работу, мы бродим по роще, и я признаюсь ей в своем желании.

– Я хочу вернуться домой и родить ребенка, – говорю я. – Хочу, чтобы ты принимала роды.

Она не раздумывает ни минуты.

– Вынуждена отказаться.

– Потому что это табу? – спрашиваю я. – Ведь ты привела в этот мир Янье.

– Дело не в этом. Для меня большая честь, что ты попросила меня, но все во внешнем мире рожают детей в больницах и клиниках…

– Но я не из внешнего мира…

– Я не хочу, чтобы вы обращались в первую попавшуюся больницу. Я обсудила это с твоим мужем, и он пообещал отвезти тебя в Америку, чтобы ты рожала там.

– А как же табу не посещать другие деревни, иначе там может случиться выкидыш?

– Ты и так везде ездила, будучи беременной.

– Но мой дом тут, я хочу, чтобы ты принимала…

– Девочка, тебе нужно рожать в Америке по двум причинам. Во-первых, ты окажешься рядом с Янье. Может, в глубине души она почувствует, что у нее родился брат. А во-вторых, ты дашь своему сыну американское гражданство. Все, кто может себе это позволить, делают это. Даже я это знаю.

– Поедешь с нами?

Серебряные подвески и монетки на головном уборе А-ма звенят, когда она качает головой.

– Мне нужно остаться здесь на случай, если кто-то заболеет. А в деревне Приют Теней скоро должен появиться ребенок. Я не могу бросить роженицу на ее свекровь и прочую родню.

Позже А-ма дает мне снадобья, которые нужно взять с собой в американскую больницу на случай, если у них не окажется нужных лекарств: обезьянью мозоль, чтобы доктор натер мне спину, когда начнутся схватки, панцирь панголина, чтобы помассировать живот и помочь сокращению матки после родов, обрезки медвежьей лапы на случай сильного кровотечения и специальную травку, которую нужно положить между ног после родов, чтобы залечить мой «выход».

– Если у ребенка воспалится глаз, закапай немного грудного молока, – советует мама. – У них там есть малярия? Ты умеешь ее лечить, но на всякий случай я сделала специальную припарку для новорожденного.

Открытие нового магазина проходит великолепно. Через несколько дней возвращаются и три моих постоянных клиента. Так чудесно снова с ними увидеться. Они подшучивают по поводу моего огромного живота и спрашивают, в честь кого из них я назову своего ребенка. Это мило и забавно.

Очевидно, предродовые недели – не лучшее время для начала бизнеса, но от меня зависит так много людей. Сбор и продажа чая идут своим чередом. И вот спустя всего две недели после прощания с А-ма в нашей роще я передаю заботу о своем магазине в руки свекрови. На следующий день Цзинь, Дэцзя и я вылетаем в Калифорнию.

Через неделю, утром пятнадцатого мая по западному календарю, у меня начинаются схватки. Когда мы приезжаем в больницу Хантингтона в Пасадене, Цзинь заполняет бумаги, и меня везут в родилку. Дэцзя пообещала А-ма быть рядом, но уже через несколько минут она выходит в коридор и спорит с Цзинем, который обещал быть рядом мне.

– Если муж увидит, как рожает его жена, он может умереть! – Дэцзя визжит, словно разъяренная свиноматка. Голос моего мужа тоже доносится сквозь стены – низкий, спокойный и настойчивый.

В конце концов со мной остаются оба. Я рада их компании и поддержке, но это настолько далеко от традиций акха, что мы вместе клянемся никогда не рассказывать об этом А-ма.

Персонал больницы терпеливо относится к нам, да и кому под силу переспорить Цзиня?

– Если моя жена говорит, что ей нужно выпить горячей воды, чтобы помочь ребенку выйти, – говорит он медсестре, – то принесите ей горячей воды.

– Если после родов моей жене нужно будет натереть живот ракушкой, – говорит он врачу, – так оно и будет!

Но когда Дэцзя расстилает на приставном столике кусок ткани цвета индиго, кладет на него нож, бечевку и яйцо, а Цзинь достает бумажник и пытается всучить доктору деньги, тот реагирует жестко:

– Я просто пытаюсь позаботиться о вашей жене, сэр. Это лишнее.

Схватки становятся все сильнее. Цзинь продолжает повторять: «Дыши, дыши, дыши», потому что видел это в фильмах. Я люблю его, но в самые тяжелые моменты полагаюсь на Дэцзя. Она помогает мне присесть на корточки. На кровати слишком высоко. Доктор и медсестры пытаются уложить меня, но Дэцзя отталкивает их локтями.

– Помни, что твоя мама говорила о рыбе, – шепчет она мне. – Просто позволь вашему сыну выскользнуть.

Еще один толчок – и все.

– Пожалуйста, дайте мне посмотреть на ребенка! – умоляет доктор. – Я бы хотел прочистить ему дыхательные пути.

– Это мальчик? – спрашиваю я.

Цзинь отвечает, широко улыбаясь:

– Да, мальчик.

Я опускаюсь на матрас, положив ноги по обе стороны от ребенка. Он, конечно, покрыт слизью, но у него густая копна черных волос, его кожа розовая и полная жизни, а между ног – штучка, которая однажды сделает меня бабушкой. Губы Дэцзя шевелятся, пока она беззвучно считает: десять пальцев на ногах, десять пальцев на руках, две руки…

– Кто-нибудь скажет этой женщине, чтобы она подвинулась? – требует врач.

Дэцзя не говорит по-английски, и Цзинь не знает, что должно произойти дальше.

– Минуту… Пожалуйста, – прошу я. – Считается, что ребенок родился только после того, как он трижды заплачет.

Доктор вздыхает и отступает на шаг.

С каждым сильным криком моего ребенка Дэцзя произносит ритуальные слова:

– Первый крик – благословение. Второй крик – призыв души. Третий крик говорит о продолжительности жизни.

Затем она приглашает врача и медсестру подойти. Доктор, позволив Цзиню завязать ниточку, которую мы принесли, под зажимом, перерезает пуповину. Еще один толчок, и «друг ребенка» выходит на свет. Дэцзя протягивает мне яйцо, но я уже забыла о боли родов. Я чувствую усталость и эйфорию. Доктор относит моего мальчика к другому столу, где они с одной из медсестер проверяют его по шкале Апгар. Сын идеален. Когда мне разрешают поднести его к груди, я шепчу ему в лицо:

– Четыре великих духа – это солнце, луна, небо и земля, но ты должен узнать и о младших духах, которые управляют ветром, молнией, водопадами, озерами и источниками. У всего на земле есть душа, даже у рисового зернышка.

Цзинь набирает номер нового мобильного телефона А-ба и передает его Дэцзя, которая объявляет на языке акха: «Теперь у семьи будет дичь». Это означает, что я родила сына. Крики А-ба доносятся через телефон до моей кровати.

Посреди ночи Цзинь выходит, чтобы посмотреть, как нашему малышу делает обрезание доктор Кац, педиатр, – нам порекомендовали его потому, что он принимает много китайских детей. Два утра спустя мы готовы к выписке, но не можем покинуть больницу, пока не сообщим сотруднице имя ребенка, которое полагается вписать в свидетельство о рождении.

– Американское имя – Пол Уильям Чан! – объявляет Цзинь.

Пола в шапочке, которую я сшила, мы укладываем в автокресло и едем домой. Дэцзя поднимается за нами по лестнице и заходит в нашу с Цзинем комнату. Муж откидывает одеяло и взбивает подушки, чтобы я могла отдохнуть вместе с ребенком. Дэцзя кудахчет и ворчит. Но когда Цзинь забирается на кровать рядом со мной, чтобы вместе полюбоваться на лицо нашего малыша, она начинает в волнении метаться из одного конца комнаты в другой.

– Что случилось, Дэцзя? – спрашивает Цзинь.

Она отказывается смотреть на Цзиня и тараторит на акха, чтобы он не понял.

– По нашим правилам муж и жена не могут спать на одной циновке в течение десяти циклов, то есть ста двадцати дней, потому что, если ты снова забеременеешь и в течение года родится еще один ребенок, это будет считаться…

Она так растерялась, что не может закончить фразу. Вспомнив о табу, я проникаюсь печалью. Ребенок, родившийся в течение года после рождения старшего брата или сестры, считается близнецом.

– Дэцзя, иди сюда. – Я похлопываю по матрасу, и она неохотно садится.

– Я понимаю твою тревогу, но я не собираюсь спать отдельно от Цзиня…

– И вы будете… того? – шепчет она.

– Я только что родила!

– Мужчинам запрещено приставать к женам по вышеуказанной причине и чтобы дать жене время восстановиться, – упорствует она, – но мужчина есть мужчина, и десять циклов длятся очень долго…

Я улыбаюсь.

– Не волнуйся. Мы справимся!

Наконец она сдается… ну, почти сдается. Она выходит прогуляться и возвращается с отрезками плюща, добытыми во дворе Рози.

– Я не могу найти волшебную лозу, так что придется обойтись этим.

Дэцзя набрасывает плющ на нашу входную дверь и на дверь в детскую, чтобы отгонять духов, нападающих на малышей. После этого робко возвращается в спальню и из-под рубахи достает прозрачный пластиковый пакет, внутри которого плавает с хлюпающими звуками что-то красное, похожее на длинного угря.

– Я взяла «друга ребенка», когда тот мужик в больнице отвернулся!

– Ты украла мою плаценту? – спрашиваю я, и Цзинь поднимает глаза.

Мой муж, который все это время храбрился, становится белым как полотно, когда Дэцзя небрежно бросает пакет на прикроватную тумбочку.

– Я собираюсь похоронить «друга ребенка» под домом, под тем местом, где у вас семейный алтарь. Нельзя малышу с ним расставаться! И не волнуйтесь. Я возьму на себя ответственность поливать его дважды в день, пока он не завянет!

Позже она возвращается из подвала вся в паутине и пыли.

На следующее утро мы делаем все возможное, чтобы провести церемонию наречения акха. Мне следовало бы купить петуха и принести его в жертву. Вместо этого Цзинь отправляется в мясную лавку в Монтерей-Парке, смотрит, как убивают и чистят курицу, и привозит ее домой. Дэцзя готовит птицу, макает три нитки в каждое блюдо, затем обвязывает их вокруг наших запястий, чтобы мы никогда не разлучались надолго. Потом она берет на руки моего сына и произносит:

– Расти большой! Будь сильным! Не плачь! Пусть твои урожаи будут обильными, а животные – здоровыми!

В имени Цзиня всего один слог, поэтому мы назвали нашего малыша Цзиньба.

– Надеюсь, он будет первым в длинной череде, – говорит Цзинь.

Мое отношение к суевериям акха сильно поменялось с тех пор, как я была маленькой девочкой, из-за них мне пришлось просить помощи у учителя Чжана много лет назад, но, если хотя бы одна из предосторожностей Дэцзя обезопасит Пола, я не буду возражать. И сама научу его следовать традициям, например никогда не скрещивать ноги рядом со взрослыми, а когда грянет гром, обязательно лепить пельмени.

Я буду шептать ему на ушко, что духи не слишком умны и есть много способов их обмануть. Я расскажу ему, что землетрясения происходят, когда дракон, живущий под землей, тянет за корни и трясет их, а лунные затмения происходят из-за того, что собака заглатывает луну. Я расскажу ему истории о Матери людей и духов и о том, как она разделила мир. И конечно, я научу его зачитывать наизусть родословную, даже если там будет только моя ветвь семьи.

Два месяца спустя Цзинь, Дэцзя и я ужинаем перед телевизором и смотрим церемонию открытия Олимпийских игр в Пекине. Я вытираю ротик Пола, чтобы он вспомнил, что пора поесть, но на самом деле мы заворожены шоу – открытием соревнований, которые наша родина устраивает для всего мира. В параде близнецов из пятидесяти пяти этнических меньшинств Китая, похоже, участвуют в основном ханьцы, одетые в национальные костюмы. Тем не менее Дэцзя плачет.

Цзинь говорит, что самые красивые женщины Китая – акха, но что еще он может сказать? А я удовлетворенно обнимаю своего сына.

Следующие несколько месяцев в Аркадии самые счастливые в моей жизни. Цзинь – прекрасный отец. Я помогаю своей деревне, новый магазин на чайном рынке в Фанцуне показывает неплохие результаты, давая надежду на возрождение ценности пуэра. Мне тридцать лет. Я люблю своего сына больше жизни. Ради него я готова на все. Так что лично я пришла в себя. А вот мировая экономика переживает спад. К концу года стоимость недвижимости в США и Китае летит в пропасть. По всему миру люди застегивают кошельки и убирают подальше бумажники. Все настолько напуганы, что перестают покупать игрушки, кондиционеры, телевизоры с плоским экраном и всевозможные товары, которые привозят к ним в картонной упаковке.

Мы не уверены, что компания Цзиня переживет этот сложный период. Но, как напомнила нам однажды по телефону миссис Чан, «вам с Цзинем повезло, что вы родили сын в эпоху политики ограничения рождаемости». Именно это дает Цзиню силы бороться за свой бизнес, а мне – решимость помогать мужу так же, как он помогал мне.

Часть V

Девушка из переулка Колибри (2012–2016)

Эссе

Задание: на уроках по английскому мы сосредоточились на написании сочинения для подготовки к подаче документов в колледж, которая вас ждет в следующем году. Теперь я хочу, чтобы вы использовали другой подход, дали волю воображению и написали небольшой рассказ.

Писателям часто советуют описывать знакомые события. Возьмите какой-то эпизод из вашей жизни и, опираясь на факты, создайте художественное произведение. Писать можно от первого или третьего лица, а также изменять имена и названия, если считаете, что это даст больше свободы. Чаще всего в подобных эссе абитуриенты пишут о том, как они занимаются спортом, стремятся стать врачами, или рассказывают об иммиграции родителей в Америку. Пожалуйста, помните: с этими заезженными темами поступить не удастся. Будьте креативны, расширяйте горизонты, вдруг вы сможете придумать что-то, что пригодится для эссе при поступлении в колледж. Срок сдачи – 13 октября 2012 года.

Разочарование

Автор: Хейли Дэвис

Темной мартовской ночью Адам и Алиса Боуэн усадили свою дочь Анну за стол для беседы. Неужели запланирована очередная лекция о том, как не стоит лазить в шкаф со спиртным? Или расспросы о том, что происходит на групповой терапии? Или это все та же старая песня: «Как сегодня прошли уроки? Как ты справилась с тестом по химии? Ты сделала домашнее задание?» А что, если они собрались сообщить, что расстаются? (Это, честно говоря, ничуть не удивило бы Анну.) Может, у ее отца диагностировали рак или ему требуется операция на открытом сердце? (Это испугало бы Анну, но и не поразило бы ее, ведь ее отец был уже довольно стар, когда ее удочерили.) Вместо этого Адам начал:

– Этим летом… – О, Анна дала волю своей фантазии. Неужели они наконец-то смилостивились и отпустят ее в Европу с друзьями, одну? – …Мы отвезем тебя в Китай. Мы хотим, чтобы ты прикоснулась к своим корням!

Это последнее, чего Анна хотела или могла попросить. Правда. Кто в ее возрасте захочет поехать в отпуск с родителями? Но что тут поделаешь? Попробовать побороться – вот что.

– Я не собираюсь ехать в один из этих дурацких туров по поиску корней, – буркнула она.

Еще несколько лет назад Анна с удовольствием отправилась бы в Китай. Она хотела получить информацию о предмете, с которым ее нашли. Большинство младенцев, брошенных в Китае, получали от родных матерей особый подарок: медальон, талисман на удачу, свитер или одеяло ручной вязки, иногда даже немного китайских денег. Анна знала это, потому что видела такие вещи на фотографиях: новоиспеченные американские родители позируют со своим малышом и держат этот маленький подарок, словно футбольный кубок. Однако подарок Анне от родной матери был несколько необычным: круглый блин чая весом около фунта, украшенный бессмысленными каракулями. Когда Анна была маленькой, она каждый вечер доставала и смотрела на него. Он должен был что-то значить, вот только что?

Потом был случай во втором классе, когда она сделала проект и рассказала всем одноклассникам – и их родителям, – что первой из всей своей семьи приехала в Америку. Так оно и было, но причинило боль приемным родителям, что не входило в планы Анны. Ей стало очень страшно. Не отправят ли ее назад? Она и сейчас иногда искала в Интернете информацию о своей биологической матери или о чайном блине. Втайне, потому что никогда не забывала о последствиях того случая. Анна не хотела снова причинять боль родителям, они не понимали ее. В конце концов, что, по их мнению, даст ей поездка в Китай? Она не найдет свои корни, не получит ответов ни о чайном блине, ни о своей личности, и, что самое неприятное, от поездки ей станет только хуже. Она и так страдала от потери родной матери.

Поездка в Китай ничем бы не помогла. Кроме того, практически все знакомые ей удочеренные девочки уже ездили в подобные туры, организованные компанией «Корни и наследие», специализирующейся на работе с приемными детьми и их родителями, так что Анна ничем не выделилась бы. Она просто являлась частью большой волны, что привела тысячи таких же ненужных дочерей, как она, к этим берегам. Довольно странно. Довольно грустно. И ничего особенного.

– Мы когда-нибудь возили тебя хоть в какой-то тур? – спросила Алиса. – У нас нет такой привычки, ты же знаешь.

– Но…

– Возможно, это последний раз, когда мы путешествуем все вместе, – сказал Адам, и Анна снова заподозрила, что с приемным отцом что-то не так. – После окончания школы ты наверняка захочешь отправиться в путешествие со своими друзьями. – Чертовски верно. – А после этого ты, скорее всего, будешь проводить каникулы в лаборатории, или в экспедициях, или помогать какому-нибудь ученому менять наши представления о мире, как твоя мама…

– О, Адам…

Опять это их дурацкое воркование… Однако Анна не стала особо спорить, вдруг это и правда последний раз, когда они проводят вместе каникулы? И все же, неужели обязательно ехать в Китай? Почему бы не посетить снова юг Франции или вообще выбрать что-то новое, например настоящий поход? Конечно, ознакомившись с маршрутом, Анна поняла, что родители решили сделать поездку по Китаю экскурсионной, пусть она так и не называлась, и лишь последней остановкой перед вылетом домой будет провинция Юньнань, где она родилась.

Семья Боуэнов вылетела из аэропорта Лос-Анджелеса ночью. Через тринадцать часов, к моменту приземления в Пекине, все они были еле живы. Прошли паспортный контроль и таможню. Миновали двойные двери, и… о господи! Анна всегда ощущала, как ее китайское лицо выделялось в толпе белых лиц.

А здесь мириады похожих на нее людей, выделялись как раз таки родители.

Они заметили молодую женщину с табличкой с их фамилией. Это была их гид по Пекину, ее английский оставлял желать лучшего. На ней была помятая юбка, белая блузка и потертые туфли. На плече болталась дешевая пластиковая сумочка. Девушка шла впереди, вытянув перед собой руку, расчищая дорогу для разномастной троицы. Анне было семнадцать, но она цеплялась за мать, как малышка.

Они прошли еще через одну дверь и будто попали в печь. Правда. Такое чувство, что ты уже разложила на противне заготовки для печенья и мама велит поставить его в духовку, но, когда тянешь на себя дверцу, на ум приходит сказка о Гензеле и Гретель и о том, как ведьма их решила зажарить. Окружающие толкались и пихались, загружая свои чемоданы, побитые картонные коробки и огромные пластиковые сумки в багажные отсеки автобусов, в багажники и даже на крыши машин. Все вокруг орали как оглашенные, шумно сморкались, кашляли и харкали на землю. Просто отвратительно. А запах? Воняло чесноком так, как будто Анна попала в гигантский дурно пахнущий рот. Добавьте к этому высокую концентрацию пота и сигаретного дыма, которыми провоняла одежда окружающих. Бр-р… Отвратительно!

– Детка, – взмолилась Алиса, – ты перекрываешь мне кровообращение!

Анна ослабила хватку на руке матери, но ненамного.

Они погрузились в микроавтобус. Встречавшая их гид уселась впереди с водителем, который не проронил ни слова. Пробки? Полное безумие! И это в середине ночи! Они тащились мимо многоквартирных домов, серых, с тусклыми флуоресцентными лампами, освещающими то одну, то другую комнату. Анна не сразу поняла, что висит за всеми окнами: бамбуковые шесты, на которых сушилось белье.

Они приехали в отель. Просто громада! И супершикарный!

Адам передал паспорта и свою кредитную карту. Парень в форме положил их багаж на тележку и проводил семью в смежные номера. Алиса и Адам были в восторге и без умолку болтали о том, что им предстоит сделать.

Внезапно Алиса остановилась на полуслове и посмотрела на дочь.

– Обязательно сидеть с таким кислым лицом? – спросила она. – Мы отправились в это путешествие ради тебя!

Позже, ложась в постель, Анна услышала, как мама сказала: «Подростки! Что с них взять!», и в глубине души пожелала ей смерти.

На следующее утро Анна проснулась совершенно потерянной из-за разницы во времени, а мама все еще перечисляла то, что они с Адамом запланировали, только теперь на ней были шорты, футболка и бейсболка «Доджерс». Анне было так стыдно, что хотелось натянуть одеяло на голову, но это в планы не входило.

Час спустя, приняв душ, наевшись и намазав все открытые участки кожи солнцезащитным кремом, они вышли из отеля. Воздух на улице был отвратительным. Когда Анна добралась до микроавтобуса, ее руки были совершенно мокрыми. Физически невозможно вспотеть так быстро, но в воздухе было столько влаги, что казалось, будто кто-то облил ее горячей водой. И это в девять утра!

Они пересекали одну за другой раскаленные добела площади и дворы: Храм Неба. Площадь Тяньаньмэнь. Запретный город. Солнце палило вовсю. Адам спросил гида, сколько сегодня градусов. Она ответила:

– Правительство дает людям выходной, если температура поднимается выше сорока градусов по Цельсию.

Он спросил:

– И что сегодня?

Она окинула взглядом площадь, словно ее не было рядом с Боуэнами.

– Я слышала, что будет сорок четыре градуса по Цельсию и восемьдесят процентов влажности.

Адам присвистнул, Алиса вздохнула. Анна взяла на себя труд пересчитать в Фаренгейты. Сто одиннадцать градусов!

Адам купил бутылки с водой. Боуэны пили и потели, снова пили и снова потели. Адам сфотографировал Анну около тысячи раз. За первый час она увидела больше иностранцев со всего мира, чем за всю свою жизнь. А еще китайцы. Они были повсюду.

Поскольку погода была такой отвратительной, Анна переодевалась по три раза в день. Даже лифчик и трусики.

Боуэны посещали все новые и новые достопримечательности: Летний дворец, Великую Китайскую стену, терракотовую армию в Сиане, набережную в Шанхае. Китай был странным и не имел ничего общего с тем, что Анна почерпнула из книг или даже из поездки в гости к своим подругам Жасмин и Джейд. Он оказался огромным, загрязненным и многолюдным. Если Анна и мечтала когда-то о встрече со своей биологической матерью, то теперь она понимала, что найти одну женщину из пресловутых одной целой трех десятых миллиарда человек попросту невозможно.

Наконец они прилетели в Куньмин в провинции Юньнань, где оказалось гораздо прохладнее. Они остановились в очередном шикарном отеле, и Адам спросил Алису:

– Представляешь, как все изменилось после нашей последней поездки?! Надо отдать должное Дэн Сяопину. Быть богатым – это почетно!

Когда они гуляли со своим новым гидом, Анна слышала звуки, которые были ей смутно знакомы, но не более того. Она видела людей с такой темной, как у нее кожей, и это были представители горных племен. Иногда прохожие кивали ей или показывали на нее, но что это значило? Узнавали ли они ее по какому-то признаку или просто считали, что она выглядит необычно на фоне белых родителей? Пару раз люди подходили к ней и заговаривали на китайском. «Я не говорю по-китайски», – неизменно отвечала Анна по-английски. Потом те же прохожие поворачивались к ее родителям и спрашивали на идеальном английском: «Это ваш гид?» Но как Анна могла быть их гидом?

Следующие два дня Боуэны ходили по горам, чтобы полюбоваться тем или иным живописным местом. Что хотела бы сказать Анна? Один пейзаж походил на другой, даже если на них стояли храм или большая статуя. И все же что-то в этом воздухе и панорамах не давало ей покоя, словно соринка попала в глаз или пыльца в нос, или воспоминание, которое она смутно ощущала, но не могла уловить.

Однажды, во время одной из экскурсий она стояла и смотрела на очередной вид. Узор холмов, протекающий через них ручей, тропинка, петляющая по террасам…

– Мама! Смотри!

– Что случилось, дорогая?

– Видишь! – Она ткнула пальцем, сгорая от возбуждения. – Как на моем чайном блине!

– Что ты имеешь в виду? – спросила Алиса.

– Мы всегда думали, что это просто галочки. Но разве ты не видишь? Это каньоны между горами! Волнистые линии – это террасы. А вот такие загогулины, – она указательным пальцем нарисовала в воздухе узор, как его помнила, – это река, ручей или что-то в этом роде. Рисунок на моем чайном блине – это карта!

– О боже! – воскликнул Адам. – Ты права!

Более практичная Алиса спросила:

– Карта чего?

– Того места, где я родилась! – Анну так воодушевило собственное открытие, то она почти подпрыгивала. – Так я смогу встретиться со своей родной семьей!

Адам и Алиса обменялись взглядами. Анна подумала: «Только не испортите мне радость момента». Отец обнял девушку за плечи, притянул к себе и вместе с ней посмотрел на открывающийся вид.

– Это карта. Удивительно, как ты только догадалась, но, детка…

– Помните, в середине блина есть рисунок? – перебила Алиса. – Я всегда думала, что он похож на дерево, но это должна быть моя настоящая мама!

Алиса отстранилась.

– Мама и есть твоя настоящая мама, – мягко возразил Адам.

– Я не это имела в виду! Просто подумай об этом! Крестик отмечает место! Это она!

– Может, ты и права. – Он все еще говорил мягким тоном, пытаясь балансировать между женой, расстроенной тем, что Анна не считает ее своей настоящей матерью, и дочерью, взволнованной, как никогда раньше. – Но на любой карте нужна отправная точка. Эти каньоны и горы могут оказаться где угодно. Мы даже не знаем, где на карте север…

Ощущение, будто взорвалась бомба, уничтожило восторг Анны. Ее отец прав, и это огромное разочарование. Но потом она поняла… Я всегда надеялась, что биологическая мать пытается передать мне послание. Я была права. По ее коже побежали мурашки.

– Мне жаль, детка, – сказала Алиса, протягивая руку.

Анна взяла ее за руку, потому что не хотела ранить чувства матери еще больше, чем уже ранила, но внутри у нее все бурлило от волнения. Ее родная мама стала для нее реальным человеком, каким никогда не была раньше.

Этой ночью Анне снилась ее биологическая мать и карта. Утром она на цыпочках прокралась в смежную комнату и встала у изножья кровати, ожидая, когда проснется кто-то из родителей. Первой открыла глаза Алиса и вздрогнула, увидев, что дочь смотрит на нее сверху вниз.

– Что случилось? Ты в порядке?

– Моя настоящая мама… Я имею в виду мою родную маму, хочет, чтобы я ее нашла!

Адам моргнул, проснувшись.

– Что происходит?

– Давайте расклеим объявления, – предложила Анна. – Как делают в случае пропажи собаки!

– И куда? – с сомнением спросила Алиса.

– На телефонных столбах. В ресторанах. Как у нас дома. Пожалуйста!

– Что думаешь, Адам? – спросила Алиса.

Он сел и подпер спину подушками. На его лице появилось то же серьезное выражение, что и вчера, когда он сказал Анне, что ей нужна отправная точка.

– Мы забрали тебя в Куньмине, но ты не отсюда, – сказал он. – Тебя привезли из другого детского дома.

– Я знаю, но что, если она в гостях? – Анна не собиралась сдаваться. – Мы в гостях. А что, если она тоже приезжает? Что, если она переехала сюда? И прямо сейчас здесь?

– Слишком много «если», – Алиса печально покачала головой.

– Пожалуйста! – умоляла Анна.

– Не хочется дарить тебе ложную надежду, – сказал Адам.

– Не хочется, чтобы ты испытала разочарование, – добавила Алиса. – Шансы очень малы.

Анна вернулась в номер, открыла ноутбук и подключилась к Интернету в отеле. Она легко работала с цифрами, так что рассчитывала быстро найти данные, чтобы покрутить их. Вот только настоящих данных не существовало. Впервые шестьдесят один ребенок приехал в США в 1991 году. С 1991 по 2005 год их число росло и достигло шестидесяти трех тысяч. После этого статистику найти было сложнее, поскольку количество усыновлений из Китая неуклонно снижалось. Но если из Китая вывезли примерно сто тысяч детей, а проживает здесь сейчас шестьсот пятьдесят миллионов женщин, то шанс найти мать составляет один к шести с половиной тысячам, ну или выше, если учитывать только женщин детородного возраста.

– Ну, это если цифры в Интернете верны, – заметила Алиса после того, как Анна представила свои выводы.

Анна вывела на экран ноутбука рассказ, который она когда-то нашла, и добавила в закладки.

– Посмотри на это, мама. Это статья о девочке, которая нашла свою мать! Здесь говорится, что уже двадцать семей воссоединились!

– Как? – спросила Алиса, когда ее муж взял в руки ноутбук и начал читать.

– Она была в аналогичной поездке с родителями. Они шли по улице, и тут к ним подошла совершенно незнакомая женщина и заявила: «Ты похожа на дочь моей сестры». И знаете что? Эта женщина оказалась тетей девочки!

– Такое случается раз на миллион.

Анна наклонилась к отцу, нажала несколько клавиш и нашла другую историю.

– А как насчет этой? Другая семья отправилась в путешествие, как и наша. Ее семья решила расклеить листовки. Первым местом, куда они зашли, было кафе. Они спросили, можно ли повесить листовку. Пара, которая держала кафе, посмотрела на листовку и разрыдалась. Это была их дочь! Теперь обе семьи каждое Рождество проводят вместе!

– Это похоже на выдуманные истории, – заметила Алиса. – В Интернете можно найти всякую ерунду.

Адам оторвал взгляд от ноутбука.

– Вообще-то, дорогая, то, что Анна тебе рассказывает, взято из статьи в «Бостон глоб». Первая была в «Нью-Йорк таймс».

– Но каковы шансы? – спросила Алиса, еще раз перечисляя свои опасения. – Я не хочу, чтобы Анна разочаровалась.

– Я обещаю, этого не случится!

– Мама права, – сказал Адам.

– Пожалуйста, папа, пожалуйста, – взмолилась Анна, сосредоточив свое внимание на отце, который ей почти никогда не отказывал. – Ты позволишь мне развесить объявления?

Но Алиса сдалась первой.

– Почему бы не попробовать?! – Она взяла со стола бумагу. – Только давай подумаем, что ты напишешь.

Следующий час они провели вместе, вычеркивая лишние детали и упрощая английский.

Меня зовут Анна Боуэн. Я родилась примерно 24 ноября 1995 года. Я ищу свою биологическую семью. Меня нашли в картонной коробке. Я была завернута в голубое одеяло. Вместе со мной в коробке лежал чайный блин. Я невысокого роста. Моя кожа темнее, чем у большинства китайцев.

Если вы хотите узнать обо мне больше, то я хорошо разбираюсь в науках и математике. Мне нравится кататься на лыжах и лошадях. Мне также нравится проводить время с друзьями. Я очень милая. Надеюсь, вы захотите со мной познакомиться.

Чтобы связаться со мной, напишите моему отцу по адресу ABowen@ABArbor.com.

После завтрака они отправились в бизнес-центр. Они не брали с собой ранние фотографии Анны: ни ту, что сделали, когда ее только нашли, ни одну из тех, на которых Алиса и Адам запечатлели ее в самый первый день. Нашлась лишь школьная фотография четвертого класса из бумажника Алисы и нынешняя фотография Анны на паспорт. Она расположила их на листе бумаги с запиской и запустила ксерокс, чтобы сделать копии. Затем они обошли район, где остановились, и развесили объявления. К тому времени, как они закончили, Анна поняла, что из этой затеи ничего не выйдет: возможно, ее биологическая мать не понимает по-английски, возможно, у нее нет компьютера, чтобы отправить письмо, возможно, она вообще не знает, что такое компьютер или электронная почта. А ведь здесь живет столько людей. Как должны сойтись звезды, чтобы биологическая мать Анны шла именно по этой улице, увидела фотографию Анны в школьной форме и подумала: «О, это же моя девочка!»

Анна была очень разочарована и расстроена. Мама и папа беспокоились о ней, потому что в прошлом у Анны случались тревожные расстройства и депрессии. Отец пытался отвлечь ее шутками. Мама предложила пройтись по магазинам в поисках сувениров их друзьям. Но Анна совсем приуныла. В последний их вечер перед отлетом Алиса постучала в дверь, соединявшую две комнаты.

– Можно войти? – спросила она, приоткрыв дверь.

– Конечно, мам.

Алиса села на кровать Анны.

– Мне жаль, что у нас ничего не вышло. Мне жаль, что мы вообще привезли тебя сюда…

– Все в порядке.

– Детка, я хотела бы, чтобы ты поняла…

Она осеклась, и Анна спросила:

– Что поняла?

– Что мы с твоим папой почувствовали, когда у нас появилась ты. Что ты значила для нас тогда. Что ты значишь для нас сейчас. В течение нескольких месяцев до телефонного звонка, когда нам сообщили, что мы можем приехать и забрать тебя, я делала все возможное, чтобы понять китайскую культуру. Я ходила на пешеходную экскурсию по Чайна-тауну, запоем читала книги Эми Тан, смотрела китайские фильмы. Еще нужно было много всего подготовить чисто с практической точки зрения. Наши счета проверяли, мы подготовили нотариально заверенные справки, прошли собеседование и кучу проверок. Мы поехали в Китай вместе с шестью другими семьями. Три пары были женаты, две – гомосексуалисты, и была еще одна одинокая женщина с мамой. Ты так плакала…

– Я видела фотоальбом, – сказала Анна. На этих фотографиях было видно, как плачут и смеются члены семьи. Все малыши тоже плакали, но рот Анны превратился в огромную дыру, глаза были зажмурены, ноги и руки – вообще все тело – одеревенели, а щеки стали ярко-красными, потому что она кричала во весь голос. – Я плакала и не спала.

– Другие дети просто плакали, а ты завывала, – кивнул Алиса. – Завывала и отказывалась спать. Уверена, ты улавливаешь причинно-следственные связи?

– Причинно-следственные связи? Можешь хоть раз поговорить со мной по душам, а не как ученый?

– Я пытаюсь, – Алиса вздохнула. – Я знаю, что иногда бываю раздражительной, но хочу для тебя только самого-самого-самого лучшего. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя умной и непревзойденной.

На взгляд Анны, пожелания ее матери звучали скорее как давление, чтобы она сделала больше и добилась большего, но она этого не сказала.

– Понимаешь, – продолжала Алиса, – твой плач был вполне понятен. Ты была старше других детей. Ты никогда раньше не видела белых людей. Вряд ли тебя часто держали на руках. Тебе нужно было много любви. Мы подарили тебе эту любовь, и ты перестала плакать, но, детка, мы все еще ждем, когда ты будешь спать как положено.

Ха-ха-ха! Бла-бла-бла!

– Я знаю. Дурацкая шутка. Прости.

– Может, хватит просить прощения?

– Я пытаюсь сказать тебе, что меня всегда заботило, плачешь ли ты, потому что скучаешь по своей биологической матери. Я думала о ней каждый день с тех пор, как ты у нас появилась. Я не могла сама родить ребенка, поэтому я думала, не было ли ей страшно, когда ты родилась. Рожала ли она в больнице? Или была одна? Был ли рядом твой родной отец?

– Я тоже задавалась этим вопросом, – призналась Анна.

– Не проходило и дня, чтобы я не задумывалась, вдруг я навредила тебе сильнее, чем помогла, оторвав тебя от родины и культуры. Даже когда ты была маленькой, я думала, когда ты начнешь обижаться на меня за это. Может, даже ненавидеть меня…

– Я не ненавижу тебя, мама.

– В первую ночь мы навалили подушки на дополнительную двуспальную кровать в нашем номере, чтобы соорудить для тебя защитное гнездо. Твой папа уснул, но я не сомкнула глаз всю ночь. Я заплакала, когда ты схватила мой палец и крепко сжала его. Твоя биологическая мать сделала мне величайший подарок в жизни – красивую, талантливую и добрую дочь. Каждый день я нахожу минутку, чтобы поблагодарить ее за это. Твоя первая улыбка, твой первый зуб, твой первый день в детском саду, твое первое все – я мысленно благодарила ее. И она всегда с тобой. И родной отец тоже. Они в твоих слезах. В твоем смехе. Они во всем. И их любовь прислала тебя ко мне.

На глаза Алисы навернулись слезы, и Анна почувствовала, как ее затягивает в океан материнской любви.

– С первого момента, как я тебя увидела, и до сегодняшнего дня, и пока я жива, я знаю, что ты дочь, которая предназначена мне судьбой. Я никогда не смогу заменить твою родную мать, но я сделала и буду делать все, что в моих силах. Я могу завершить то, что должно было стать ее путешествием. Я люблю тебя и всегда буду любить!

Анна ухватилась за эти слова, как за спасательный круг.

Оценка преподавателя

Хейли!

Хотя ты полностью проигнорировала мою просьбу не писать об иммигрантском опыте, я поздравляю тебя с тем, что ты рассмотрела вопрос под уникальным углом. Здесь есть с чем поработать, когда ты начнешь думать о поступлении в колледж, но не забывай, найдутся и другие девушки, которые напишут похожие эссе о своем опыте удочерения.

Несколько замечаний: Анна, Алиса и Адам кажутся мне немного приторными. (Неужели все имена должны были начинаться с буквы «А»?) Следи за использованием слов и помни, что демонстрировать большой лексический запас не всегда полезно. И, конечно, не стоит употреблять слова типа «мириады» или «громада» во вступительном эссе, но я уверена, ты и так это знаешь.

У меня противоречивые чувства по поводу концовки. Как учитель, я бы не хотела, чтобы в ход пошли «чудесные» совпадения. Как мать, я бы очень хотела, чтобы главная героиня нашла родную мать.

Для девушки, ставящей акцент на математике, ты проделала отличную работу. Теперь проработай элементы, которые относятся к нон-фикшен, следя за тем, чтобы сохранить эмоциональный резонанс вымышленного повествования.

Весеннее цветение вишни

– А-ма! А-ма!

Крики сына вырывают нас с Цзинем из сна.

– Все в порядке, – шепчу я, похлопывая мужа по руке. – Я схожу!

Я босиком бреду по темному коридору в комнату Пола, где сын сидит в кровати и дрожит, его ручонки сжимают одеяло, а по лицу текут слезы. Доктор Кац, наш педиатр, называет то, что происходит с Полом, ночными кошмарами. За последние две недели они усугубились, и доктор говорит, что это совершенно нормально. «Обычно дети пугаются, когда идут в первый класс. Они окажутся вместе со старшими. Но во втором классе многие дети боятся космических пришельцев. Может, дело в чем-то таком». Рума, нима и А-ма не согласились бы. Они бы сказали, что Цзиньба преследуют злые духи. Дэцзя приняла меры предосторожности, но плющ вокруг двери, похоже, не помог. На самом деле, возможно, это только усугубило ситуацию, потому что дети, которые приходят в гости, воспринимают это как «ту», независимо от того, белые они или ханьцы.

– Пол, посмотри на меня, – мягко говорю я, присаживаясь на край кровати. – Ты меня видишь?

Самое неприятное в ночных кошмарах сына то, что он не спит, но и не бодрствует. Он смотрит на меня, но видит что-то помимо меня или сквозь меня. Его глаза расширены. Он дрожит. И снова кричит.

– А-ма!

Я протягиваю к нему руки и потираю кончики больших пальцев о кончики указательных в традиционном жесте акха, чтобы привлечь его внимание к себе. Он забирается ко мне на колени, но я не удостоверюсь, что сын полностью проснулся, пока он не назовет меня мамой. Он редко бывает достаточно вменяемым, чтобы рассказать мне, о чем его сны, кроме того, что там «монстры». Но сегодня ночью он рассказал мне немного из того, что помнит.

– Я заблудился в лесу. Кругом сломанные деревья. Не слышно ни одной птицы. Тихо и жарко. По моим ногам текла такая сырость, что я подумал, что описался…

Я крепко обнимаю его. В последнее время он несколько раз мочился в кровать. Если бы он рос в деревне, жидкость просто пролилась бы вниз между планками бамбукового пола. Здесь же доктор Кац называет это «поводом для беспокойства».

– Потом пошел дождь, – бормочет Пол. – Муссон, о котором ты мне рассказывала. Мне казалось, что я тону. Утонуть в лесу – страшная смерть, так ты говорила, мама?

Мама. Уже хорошо.

– Ты не утонешь во время муссона. Ты живешь в Аркадии. У нас засуха…

– Но, мама…

– Ш-ш-ш. Закрой глазки. Я здесь…

Я напеваю ему, пока не почувствую, что его дыхание становится глубже. Мне не нужна А-ма, чтобы истолковать сон сына. Он боится школы. Я это понимаю. Но он также уловил некоторые мои тревоги. Мне нужно быть осторожнее, когда я разговариваю по телефону с братьями, а в разговорах с Цзинем я должна быть особенно бдительной. За последние пару лет сухие сезоны в чайных горах стали более продолжительными, а муссоны – более интенсивными. У нас рано распускаются почки чайного листа, а десятидневный сезон сбора длится дольше. Хуже того, новая погодная модель сдерживает рост растений – именно это видел Пол в своем сне. Я чувствую изменения в листьях, но я не ученый и не знаю, что это значит. И все же я тревожусь, и моя тревога вторгается в сны моего сына.

Нет ничего хуже, чем видеть, как страдает твой ребенок. Каждое утро я спрашиваю о его снах. Падало ли дерево? Был ли пожар, собака на крыше или разбитое яйцо? Но эти вопросы не успокаивают его, не помогают понять свое место в мире, Пол пугается все сильнее, а его сны становятся все более мучительными. Я чувствую себя ужасно из-за этого и, честно говоря, не знаю, что делать.

Я выскальзываю из постели на рассвете, грею воду для чая и обваливаю рисовые шарики в дробленом арахисе для обеда Пола. Входит Цзинь, целует меня и открывает газету.

– Можно мне вместо этого сэндвич с арахисовым маслом? – просит Пол, когда приходит на кухню и видит, что я приготовила. – Только сегодня. Только один раз.

Как будто я когда-нибудь такое сумею приготовить. В ответ на мое молчание он говорит:

– Тетя Дэцзя мне такое сделала бы.

Дэцзя его до крайности балует, но сейчас, как и каждый год, она на месяц уехала в Юньнань к своей родной семье.

– Мама, – упорствует мой сын, – чем то, что я хочу, отличается от рисового шарика с арахисом снаружи? Белый снаружи, коричневый внутри. Коричневый снаружи, белый внутри. Одно и то же!

– А ханьцы что едят? – спрашиваю я, потому что если они не едят китайскую еду в школе, то, возможно, Полу не стоит.

– О, мама! Все приносят китайскую еду из дома.

– Тогда…

– Эддисон любит арахисовое масло и желе…

– Эддисон…

Я чувствую вкус трех слогов на языке. Смотрю на Цзиня, который отрывается от «Чайна дейли ньюс». Эддисон? Что это за имя?

По утрам я подкидываю в школу еще двоих детей. По радио передают музыку. Они подпевают. Я подъезжаю к обочине, где высаживают детей, и нажимаю кнопку, чтобы разблокировать дверцы. Пол выходит последним. Он задерживается у дверцы, надевая рюкзак.

– Эддисон белый или ханец? – спрашиваю я.

Но сын просто машет рукой, захлопывает дверь и бежит к группе мальчиков, которых я узнаю – все они родились здесь, все – ханьцы. Я не могу задержаться, чтобы посмотреть, как он входит в здание, поскольку за мной хвост из машин и микроавтобусов, но чувствую, что у меня защемило сердце. Хоть у нас больше и нет веревок на запястьях, я всегда буду связана со своим сыном.

По дороге домой у меня есть время поразмыслить. Мне тридцать семь, я нахожусь в самом разгаре лета своей жизни. Мой муж успешный человек. Он сохранил свой бизнес, но в настоящее время это не главное его дело. В самые мрачные дни рецессии, когда акции продолжали падать, а цены на недвижимость рушились, он начал скупать дома – ремонтировал их и продавал таким же, как он сам, людям, желавшим закрепиться в Америке и надежно вложить свои капиталы.

Когда нашему сыну исполнилось пять лет, Цзинь претерпел еще одну трансформацию. Он наконец смог избавиться от призрака своего отца.

– Полу сейчас столько же лет, сколько было мне, когда я предал отца, – сказал он мне. – Теперь я понимаю, что он любил бы меня, что бы я ни сделал, как и я всегда буду любить своего сына…

Вот так груз упал с души Цзиня. Он начал строить жилые комплексы в Уолнате, Риверсайде, Ирвайне и Лас-Вегасе для ханьцев: с вок на кухне и в соответствии с фэншуй. Не успокоившись на этом, открыл офисы недвижимости в холлах отелей «Хилтон» и «Краун плаза», лучших гостиниц долины Сан-Габриэль для китайских туристов, и нанял консультантов, которые предоставляли им информацию об ипотеке и школах, помогали в оформлении американской визы EB-5 и продавали недвижимость – от скромных домиков чисто для галочки до роскошных особняков стоимостью от десяти миллионов долларов для их отпрысков, обучающихся в Калифорнийском университете или Оксидентале.

Я тоже добилась успеха. С 2008 года цена на хороший чай неуклонно росла. А в этом году опять бум! Стоимость пуэра снова взлетела до небес. У меня крупная компания с офисами в долине Сан-Габриэль и Гуанчжоу. Мы продаем сырой, обработанный и выдержанный пуэр, от недорогих до чрезвычайно редких и дорогих сортов, которые не стыдно преподнести в подарок самым могущественным лидерам Китая. Я владею внушительным капиталом и сама ищу поставщиков. У меня есть договоренности почти со всеми деревнями на горе Наньно. Крестьяне приходят ко мне каждый год, прознав, что я плачу честно и исправно, и говорят, что обнаружили древние чайные деревья или заброшенные рощи высоко-высоко на горе. Я говорю им, что чай должен быть собран с деревьев возрастом не менее трехсот лет, а сами крестьяне должны сначала попить его и убедиться, что деревья не настолько дикие, что от употребления их листьев можно заболеть. Мои братья проверяют каждую партию. И если крестьянин попытается подмешать некачественные листья в то, что он мне продает, мы больше никогда не будем иметь с ним дела.

У меня есть фабрика по ферментации в Мэнхае. Главное помещение размером с футбольное поле. Весь пол покрывают аккуратные кучи чая размером двенадцать на тридцать футов и глубиной в фут, каждая весит пять тонн и находится на разной стадии ферментации. Весь комплекс окружен высокой стеной, обнесенной колючей проволокой. Я получаю множество просьб о проведении экскурсий от международных знатоков, дилеров и ученых. Я отказываю всем, говоря: «Если вы хотите узнать о наших древних чайных деревьях, приезжайте на гору Наньно».

Каждый чай я делаю кустарным способом: никаких пестицидов, никакой механизации. Все это может происходить без моего присутствия – за исключением сезона сбора чая, когда мы с Цзинем возвращаемся в горы, чтобы проконтролировать сбор, обработку и ферментацию, – потому что мне помогает и доверяет моя семья.

Моим трем племянницам, родившимся в один и тот же год, уже по девятнадцать лет. Правительство обратилось к ним с посланием: «Ваш долг перед нацией – родить здорового ребенка», но ни одна из них пока не вышла замуж. Они отвергают тех, кто говорит им, что скоро они станут как пожелтевшие жемчужины – слишком старыми, чтобы быть полностью любимыми. У них еще есть восемь лет, прежде чем они официально получат титул шэннюй[44], «оставшихся женщин», и потому телевизионные шоу, в которых показывают несчастных, отчаянно пытающихся заполучить мужчину любой ценой: «Каково быть шэннюй», «Вперед, шэннюй!», «Безумные шэннюй», вызывают у них смех. Они подшучивают друг над другом, рассказывая о «двенадцати продуктах, которые помогут шэннюй забыть об одиночестве», и дарят их в качестве подарков на день рождения, чтобы шутка не заканчивалась: специальное приспособление для чистки чеснока, постельное белье цвета радуги и чайники на одну порцию.

Дочь Старшей невестки работает у меня в магазине на чайном рынке Фанцунь. Дочь Второй невестки осталась в деревне, но ездит по горам на мотоцикле, чтобы убедиться, что крестьяне, которые продают нам чай, собирают лучшие листья. Дочь Третьей невестки живет в долине Сан-Габриэль и занимается интернет-продажами моих чаев. Когда и если мои племянницы решат, что готовы «работать и есть» с мужем, им будет из кого выбрать, ведь в Китае молодых мужчин, ищущих себе пару, на тридцать миллионов больше, чем потенциальных невест. Но как убедить девиц? «Я делаю то, что хочу, – сказала мне дочь Старшей невестки в нашу последнюю встречу. – И сама выбираю, куда идти!»

Как бы то ни было, я точно знаю, что моя свекровь снова сидит на скамейке в Мемориальном саду мучеников, когда она в Гуанчжоу, или бродит по площади Сан-Габриэль – это место мы иногда со смехом называем Великим китайским торговым центром, – когда приезжает к нам, чтобы подобрать подходящих (богатых и красивых) мужей для моих племянниц. Пусть только попробуют вырваться!

Мы с Цытэ по-прежнему избегаем друг друга, но я много слышу о ней, как, уверена, и она обо мне. Она перевела большую часть земель, которые сдавала в субаренду, под кофе, как и обещала семь лет назад. Юньнань даже стала туристическим центром для любителей кофе из числа ханьцев. Говорят, что к концу года более миллиона жителей нашей провинции будут работать в кофейной промышленности, поскольку мы обеспечиваем более девяноста пяти процентов производства кофе в Китае. Кроме того, выращивание кофе стало для нашего правительства и соседних стран, например Лаоса, способом вытеснить опиумный мак. Цытэ продает юньнаньский кофе компании «Старбакс» для использования в ее азиатской сети и поспособствовала компании «Нестле» в основании института кофе в городе Пуэр. А я выступила в роли посредника и помогла французскому городу Либурн, где находятся виноградники «Помероль» и «Сент-Эмильон», подписать маркетинговое и торговое соглашение с городом Пуэр для перекрестной рекламы их вина и нашего чая, поскольку оба продукта содержат полифенолы, которые, как сообщается, так полезны для здоровья.

Я заезжаю в гараж и обнаруживаю записку от Цзиня, в которой говорится, что он вернется поздно. Сев за кухонный стол, открываю ноутбук и просматриваю электронную почту, ища одно конкретное письмо. Во время последней поездки из аэропорта Цзинхун в Мэнхай среди множества рекламных щитов, которые теперь стоят вдоль дороги, я увидела один, выкупленный американской семьей. На нем было изображено лицо младенца, так сильно увеличенное со старой фотографии, что оно расплывалось. Однако шрифт был совершенно четким: «Меня нашли возле почтового отделения в Цзинхуне 21 мая 1994 года. Мое американское имя – Бэтани Прайс. Если вы моя мать, пожалуйста, свяжитесь со мной».

Дата рождения и одежда не те, и даже на младенческом фото Бэтани напоминает скорее дай, чем акха, но вид рекламного щита вдохновил меня отправить письмо девушке. Могла ли эта Бэтани пройти через Институт социального обеспечения в Куньмине, как и моя дочь? Могли ли ее родители познакомиться с родителями моей Янье? Знает ли Бетани других девочек, удочеренных из префектуры Сишуанбаньна?

Но и сегодня нет ответного сообщения.

Нет и откликов на мои собственные сообщения, которые я оставляла на различных сайтах. Год назад, обнаружив объявления, написанные удочеренными девочками, которые ищут своих матерей, или, что случается реже, такими же, как я, матерями, я написала свое собственное:

Уроженка Юньнани ищет дочь, оставленную в Институте социального обеспечения Мэнхай. Она была передана новым родителям Куньминским институтом социального обеспечения. Моя малышка родилась 24 ноября 1995 года по западному календарю. Я назвала ее Янье. Я положила ее в картонную коробку, и так ее нашли дворники. Я спряталась, чтобы убедиться, что они доставят ее в безопасное место. Сейчас у меня есть семилетний сын. Я бы очень хотела найти свою пропавшую дочь. У тебя есть брат и мама, которые тебя очень любят.

Я не упоминала о чайном блине. Как я узнала из американских телепередач, при расследовании убийств самую важную улику всегда приберегают напоследок. Неужели кто-то клюнет на эту приманку? Но в тех нескольких письмах, которые я получила, был только один и тот же вопрос: «Вы моя мама?» Я отвечаю: «Тебя нашли с чем-нибудь в пеленках?»

Мы пытаемся схватить рыбу голыми руками.

Я никогда не забуду, что сказала мне А-ма перед тем, как я покинула гору Наньно перед рождением сына. Она хотела, чтобы это произошло в Америке, в надежде, что моя дочь почувствует: у нее есть брат. Я знаю, Янье где-то здесь. У меня есть фотография и отпечаток стопы из Института социального обеспечения. Я до конца жизни буду благодарна, что о ней заботились добрые воспитатели и она не разделила участь детей, которых украли или конфисковали у родителей. Даже по оценкам китайского правительства, ежегодно от тридцати до шестидесяти тысяч детей «пропадают» – становятся объектом нелегальной торговли, их экспортируют, как другие товары. Мне больно за матерей в Китае и за матерей приемных детей, которые должны постоянно задаваться вопросом… Тем не менее почему бы не поискать подсказки и следы Янье? Поэтому я роюсь в Интернете, пока Цзинь на совещаниях, по ночам, когда не могу уснуть, и в среду днем во время футбольной тренировки Пола.

Я наткнулась на несколько сайтов, рекламирующих «туры по воссоединению», в ходе которых девочки (и их семьи) могут увидеть кроватки, в которых спали, и встретиться с людьми, которые когда-то за ними присматривали. Не ездила ли моя дочь в Китай от фонда «Китайских дочерей» в похожий тур? Но если так, разве туроператор повез бы девушку и ее семью в такой маленький городок, как Мэнхай? Они наверняка показывают таким людям, как моя Янье, Институт социального обеспечения в Куньмине, где ее передали новым родителям. Разве она (или ее родители) не захотели бы ознакомиться с досье? Но все документы сгорели при пожаре. И все же раз в неделю я захожу на туристические сайты и рассматриваю фотографии белых родителей или одиноких белых матерей, путешествующих со своими китайскими дочерями. Девочки кажутся типичными американками в шлепанцах, шортах и футболках с «Хэллоу Китти». Похожа ли Янье на меня? Или на Саньпа? На мою маму? Или на его маму? Но я не вижу ни одной девушки с чертами акха, похожую на кого-то из моих родных.

В популярной соцсети на странице, спонсируемой международной группой китайских усыновителей, я увидела фотографии младенцев, сделанные в день, когда их нашли, и в день, когда они были переданы новым родителям. Одна малышка одета в засаленный комбинезон и фиолетовую вязаную шапочку. Ее щечки покрыты сыпью. Другая – крепко спящая – в кофточку в горошек с пушистым воротничком. Еще одна, возможно полуторагодовалая, просто в подгузнике, который свисает чуть ли не до полосатых носочков, а на ногах красные пластиковые сандалики. Я нашла фотографии малышек в шапочках и шарфах этнических меньшинств, но ни на одной – ручной работы акха. Мое сердце наполнилось надеждой в тот день, когда я обнаружила сайт, на котором искали материал ДНК, чтобы попытаться сопоставить матерей и дочерей, и отправила свой, но ответа так и не получила.

Я ездила в лос-анджелесское отделение организации «Семьи с детьми из Китая», чтобы провести урок о чае. (Мне сказали, что эта группа заново собралась, и все – и руководство, и волонтеры – новые. К тому же, судя по всему, СДК никогда не вели толковых записей.) Я также разработала программы дегустации чая в Хантингтонской библиотеке для взрослых и детей. А по выходным я посещаю гаражные распродажи в поисках старых чайных блинов, вдруг моя дочь – или ее родители – решат, что этот раритет не стоит хранить?

Ни одно из этих направлений поисков пока не принесло своих плодов.

Я проверяю часы. Уже десять утра, и начинает сыпаться деловая почта, но я решаю сначала просмотреть трогательные истории воссоединения в Китае и Америке – их публикуют в газетах и в нескольких блогах, которыми я восхищаюсь и которым доверяю. Статьи о приемных китайских девочках, которые нашли своих родных матерей, родителей, братьев и сестер, вселяют в меня оптимизм и заставляют задуматься, не ищет ли меня моя дочь.

Если моя дочь когда-нибудь решит опубликовать запрос, где она это сделает?

Если моя дочь соберется купить рекламный щит, где он будет находиться?

Если моя дочь когда-нибудь попытается узнать побольше о своем чайном блине, куда она отнесет его?

Говорят, великая печаль – это не более чем отражение способности человека к великой радости. Я вижу это иначе. Я счастлива, но внутри меня пустота, наполненная страданием от потери Янье. Спустя столько лет она стала для меня спутницей наподобие «друга ребенка», питает меня и заставляет дышать, когда так легко было бы сдаться. Страдания внесли ясность в мою жизнь. Может, то, что со мной произошло, – наказание за проступки прошлой жизни, может, это судьба или предназначение, а может, все это просто часть природного цикла – как короткий, но впечатляющий период цветения вишни весной или листопада осенью.

Я никогда не откажусь от поисков Янье, но сейчас, в одиннадцать, заставляю себя переключиться на дела.

Электронная переписка между Хейли Дэвис и профессором Аннабет Хо по поводу дипломной работы в Стэнфорде

Первая неделя октября 2015 года

Профессор Хо!

Я очень признательна вам за то, что вы согласились стать моим научным руководителем в следующем году. Когда я приходила к вам в рабочее время на прошлой неделе, вы попросили показать мне черновик плана работ.

Это первая итерация:

Влияние изменения климата на сенсорные и лекарственные свойства чая (Camellia sinensis), выращенного в тропических регионах Китая

Данная диссертация включает в себя две области исследования:

1. Как глобальные изменения климата влияют на соединения, создающие вкус, запах и внешний вид чая, – сочетание аминокислот, катехинов, теобромина, метилксантина и свободных сахаров?

2. Высокий уровень биоразнообразия в тропическом лесу приводит к богатой пищевой цепи, что помогает свести к минимуму нашествие вредных насекомых и паразитов. В частности, перечисленные выше соединения являются защитными средствами от патогенов, хищников и окислительного стресса, которые возникли у чайных деревьев, растущих в их биоразнообразной, но подвергающейся все большей угрозе среде обитания. В ходе многочисленных исследований было доказано, что эти природные средства защиты полезны и для Homo sapiens. Катехины – группа полифенольных флаван-3-оловых мономеров и их галлатных производных – считаются основными полезными соединениями в чае. Наиболее важным из них является эпигаллокатехин-3-галлат, который обладает наибольшей биологической активностью и включен в сферу «культуры ЗОЖ». С усилением муссонов, вызванным изменением климата, содержание одних антиоксидантных соединений уменьшается на пятьдесят процентов, а других – увеличивается. Как же глобальное изменение климата влияет на естественную защиту чайных деревьев и будут ли последствия для здоровья чайного листа?

Материалы и методы включают в себя опросы крестьян, интервьюирование и тестирование чайных листьев.

Спасибо, что уделили мне время, и я надеюсь услышать ваши мысли при первой же возможности,

Хейли Дэвис

Хейли!

Исследование выглядит очень амбициозно, но чего еще ожидать от студентки с двумя специализациями – биология и наука о Земле? Вы, должно быть, стремитесь не просто окончить университет с отличием, как это делают все, кто решил написать выпускную работу, но и хотите быть особо отмеченной (при условии, что ваш средний балл достаточно высок, а я уверена, так и будет) и вдобавок получить премию Файрстоуна по социальным и естественным наукам.

Прежде чем мы перейдем к рассмотрению идей вашей диссертации, у меня есть несколько практических вопросов:

1. Мне бы хотелось узнать ваш личный интерес к такому заумному предмету. Не поймите меня неправильно. Лауреаты премии Файрстоуна, похоже, специализируются на загадках, и комитет это ценит. Вам будет полезно раскрыть этот аспект.

2. Я предполагаю, что вы планируете поехать в Юньнань. Вы претендуете на стипендию или какой-либо другой вид финансирования? Не могли бы вы рассмотреть возможность стажировки в рамках более крупного академического исследования, которое уже проводится? Меня волнует, как вы будете добираться до этих плантаций, где остановитесь и как будете общаться. От имени университета я могу сказать, что мы не хотим, чтобы вы делали что-то, что подвергнет вас опасности или заставит выйти за пределы вашей зоны комфорта.

3. Похоже, это многолетнее исследование. Планируете ли вы продолжить исследования в аспирантуре?

4. Что касается «пользы для здоровья», на которую вы ссылаетесь. Мы знаем, что зеленый чай содержит большое количество полифенолов. Эти антиоксиданты борются со свободными радикалами, которые, по мнению многих ученых, способствуют процессу старения, включая ДНК, некоторые виды рака, сердечно-сосудистые заболевания и т. д. Но кроме исследования Медицинского центра Университета Мэриленда, можете ли вы указать на доказанные утверждения о пользе чая для здоровья? Меня не интересует маркетинг, анекдотические свидетельства или предположения о чае, не подкрепленные фактами или доводами. Я хочу увидеть задокументированные данные по этому вопросу, прежде чем двигаться дальше.

5. Я предполагаю, что одна из причин, по которой вы обратились ко мне с просьбой стать вашим научным руководителем, заключается в том, что я китаянка. Поэтому я надеюсь, что вы подумаете о том, чтобы добавить в свою диссертацию третью область, хотя она и не относится к сфере науки как таковой: как примирить поэзию и философию чая с практиками выращивания и обработки продукта? Я выросла, слушая древние поверья о чае от своих родителей-иммигрантов. Каждый час, проведенный за чаепитием, – это дистилляция всех часов, проведенных за чаем, и поистине можно найти что-то универсальное в конкретном чае. Лично я вижу реальное несоответствие между такими словами, как «Чай – это глоток гуманности», и тяжелой жизнью чайных фермеров. Если вы сможете включить эти гуманистические аспекты в свои материалы, я верю, что комитет по наградам обратит на это внимание и ваша диссертация будет оценена выше других.

Надеюсь, я не перегрузила вас.

Профессор Аннабет Хо

Профессор Хо!

Спасибо за ваши развернутые вопросы. Они заставляют задуматься. Сейчас я понимаю, что мне следовало бы поделиться с вами предысторией. Позвольте мне попытаться сделать это, а заодно ответить на ваши вопросы.

Прошлым летом я побывала на Всемирной выставке чая в Южной Калифорнии, откуда я родом. Я попробовала чаи из Таиланда, Вьетнама, Индии, Шри-Ланки, Ганы, Уганды – казалось бы, отовсюду. Целая секция выставки была посвящена чаям из Юньнани, особенно пуэру, который крайне редко встречается в Китае и еще реже в мире. Участники выставки утверждали, что этот чай скоро приобретет популярность в Соединенных Штатах, где продажи рассыпного, пакетированного и готового к употреблению чая неуклонно растут на протяжении последних двух десятилетий. В этом году оптовая стоимость американской чайной индустрии оценивается в одиннадцать с половиной миллиардов долларов. Решающим моментом, как мне кажется, стала покупка компанией «Старбакс» компании Тивана в 2012 году. Не нужно быть гением, чтобы заметить сходство между знатоками чая и вина: и те и другие говорят о возрасте напитка, сезонах сбора урожая, сортах, географическом источнике, влиянии света, почвы, погоды и, конечно, возраста на вкус. Даже язык описания вкуса похож: «кислинка, за которой следуют нотки орхидеи и сливы».

На выставке я также встретила специалистов, которых никак не ожидала увидеть на подобном мероприятии: ученых и врачей. Юньнань известна как глобальная точка биоразнообразия. Говорят, что в этой провинции «столько же цветущих растений, сколько во всем Северном полушарии, вместе взятом», чего нет больше нигде в мире. Провинция составляет всего четыре процента территории Китая, однако здесь обитает более половины видов млекопитающих и птиц, а также двадцать пять из пятидесяти пяти этнических меньшинств Китая. Все это заставило меня задуматься о глобальном потеплении и его влиянии на качество и интенсивность света, что, в свою очередь, изменит конечный продукт – будь то вино или чай. В тропических лесах Амазонки выращивают растения, обладающие целебными свойствами. Разве не произрастает что-либо подобное в тропических лесах Юньнани? Как и в Амазонии, чайные горы этой провинции подвергаются застройке и загрязнению, особенно загрязнению воздуха, которое, как я знаю, представляет для вас особый интерес.

Наконец, на ярмарке я встретила человека по имени Шон Вонг. Я показала ему чайный блин, который у меня есть. Он посоветовал мне отвезти его – как он выразился, «идеальный экземпляр» – на место происхождения, как это делают многие ценители и коллекционеры. Мне не в первый раз предлагают совершить подобное путешествие. Однако Вонг сказал, что я могу поехать с ним. Я ухватилась за этот шанс.

Надеюсь, это поможет.

Хейли

Хейли,

мне нужно, чтобы вы копнули глубже и ответили на очень конкретные вопросы. Я здесь, чтобы бросить вам вызов. Надеюсь, вы это понимаете. И пожалуйста, не поймите меня превратно, но мне также нужно узнать о ваших отношениях с человеком, который пригласил вас отправиться с ним. Что вы о нем знаете? Действительно ли он собирается помочь вам в ваших исследованиях? Какой у него мотив везти молодую женщину в столь отдаленный район? Уверена, вы понимаете, к чему я клоню, и мне очень неловко даже поднимать эту тему.

Впереди у вас многообещающая академическая карьера. С этим связаны большие возможности и ответственность. Подозреваю, вы обидитесь, когда прочтете это, но, если я соглашусь стать вашим научным руководителем, я обязана знать, что вы будете в безопасности, – от имени ваших родителей, университета и ради моего собственного душевного спокойствия.

Профессор Аннабет Хо

Профессор Хо,

отвечаю на ваши вопросы:

1. Мой интерес к этой теме во многом связан с моим воспитанием.

Мой отец – арборист. В детстве я ездила с ним, пока он ухаживал за садами и навещал больные деревья. Он показывал мне, как смешивать составы, чтобы подкормить или опрыскать их для различных нужд. Однажды он сказал «учись у меня», и я училась: ловила и впитывала, как деревья впитывают лекарства и питательные вещества, каждое его слово. Благодаря отцу мне довелось наблюдать «из первого ряда» за разрушительными последствиями калифорнийской засухи для наших деревьев, которые в своем ослабленном состоянии стали объектом охоты вредителей и паразитов. В отличие от большинства студентов Стэнфорда и, более того, большинства ученых, я стала свидетелем удушающей гибели бесчисленных деревьев, вызванной, как мы можем заключить, глобальным изменением климата.

Моя мать, Констанс Дэвис, – биолог. Возможно, вы слышали о ней? Я – плод их обоих, и именно отсюда мой интерес к теме моей диссертации.

2. Да, я планирую поехать в Юньнань. Мне не нужно внешнее финансирование. Все обеспечит моя семья. Я отправлюсь в первую поездку на весенних каникулах, которые приходятся на сезон сбора чая в Юньнани. Я согласна с тем, что участие в другом исследовании было бы очень кстати. Институт окружающей среды Тафтса в сотрудничестве с Департаментом этнобиологии образования Китая и при поддержке Национального научного фонда в настоящее время проводит междисциплинарное исследование (в команду входят эколог, культурный антрополог, почвовед и растениевод, экономист сельского хозяйства и другие) о влиянии экстремальных климатических явлений на урожайность культивируемого и дикого чая в Юньнани. Я связалась с руководителем исследования, доктором Джоан Барри, и она согласилась на мое участие в проекте – многое я могу делать на своем ноутбуке в комнате общежития, а также анализируя образцы чая в лаборатории здесь, в кампусе. Пока что план такой: я в течение недели самостоятельно поезжу по чайным горам, чтобы провести интервью и собрать образцы чая для своего проекта. Затем присоединюсь к команде Тафтса на вторую неделю. Доктор Барри говорит, что с нетерпением ждет результатов моих исследований.

3. Да, я вижу это как многолетнее исследование, которое надеюсь продолжить независимо от того, примут ли меня в аспирантуру Стэнфорда или одного из университетов Восточного побережья (меня уже готовы принять). Но пока я хотела бы начать свое исследование так, как описала в своем предыдущем письме.

4. Что касается вашего вопроса о пользе чая для здоровья, то позвольте мне сказать, что в настоящее время в мире проводится двести исследований на эту тему. Поверьте, я иду к этому с широко открытыми глазами и со всем скептицизмом и строгостью, которые должны быть присущи западной науке.

5. 1) Тот факт, что я попросила вас стать моим научным руководителем, не имеет никакого отношения к вашей расе. Я считала и продолжаю считать, что ваша работа по изучению влияния твердых частиц воздуха на детей, живущих в дельте Янцзы, очень созвучна моему исследованию.

2) Я ценю ваше предложение включить китайскую поэзию и философию в мою диссертацию. На самом деле я уже провела небольшое исследование и думаю, что было бы более провокационно включить некоторые популярные американские мысли о чае. Например, в недавнем выпуске журнала «Бон Аппетит» было уделено место чаю. В нем американский шеф-повар и ресторатор Элис Уотерс выразила благодарность за то, что пуэр помог ей снизить уровень холестерина на сто пунктов и «слезть с кофе». Это, конечно, не поэзия, но если кто-то вроде Элис Уотерс говорит что-то подобное публично, особенно если это опубликовано в издании о вкусной и здоровой пище, а не в научном журнале, разве это не поднимет интерес к чаю вообще и к пуэру в частности? И не сделает ли, в свою очередь, вопрос о влиянии изменения климата на чайные деревья еще более актуальным?

В заключение я должна развеять ваши опасения по поводу моего спутника. Хотя никто не может полностью понять мотивы другого человека, я сомневаюсь, что у него есть ко мне романтический интерес. (Полагаю, вы именно это имели в виду. Если нет, то мне очень стыдно.) Он помешан на чае. Я и не знала, что такие люди бывают. Мне повезло, что я общаюсь с экспертом, способным заодно решить многие ваши логистические проблемы.

Я надеюсь, вы согласитесь стать моим научным руководителем.

Искренне,

Хейли Дэвис

Дорогая Хейли,

конечно, я знаю вашу маму. Все в нашей области знают вашу маму благодаря качеству и важности ее работ. Мы уже несколько лет пытаемся привлечь ее на наш биологический факультет. Она всегда говорила, что не хочет бросать семью. А мне следовало сложить два и два. Мое собственное невежество не позволило мне сопоставить ваше имя и ваши таланты с нею. Я прошу прощения. Я также прошу прощения за другое недоразумение.

Я с радостью стану вашим научным руководителем. Приходите ко мне в следующий вторник для дальнейшего обсуждения. Среди прочего, мне хотелось бы знать, учитывая ваше последнее письмо, будете ли вы рассматривать чай в целом или только пуэр, который вы упомянули. Я вижу некоторые реальные преимущества в том, чтобы сузить панорамный и энциклопедический обзор до углубленного изучения одного типа чая.

До вторника,

профессор Аннабет Хо

Дорогая профессор Хо,

ура! Моя мама будет в восторге, когда я ей расскажу. Я очень надеюсь на сотрудничество с вами.

Хейли

Неконтролируемое, как ветер

– Вы преследуете меня? – спрашиваю я. – Куда бы я ни поехала, вы тут как тут.

– А, Тина! – Господин Хуан одаривает меня вкрадчивой улыбкой. – Может, нам суждено поближе узнать друг друга. Ты когда-нибудь думала об этом?

Нет.

– Я называю тебя твоим американским именем, – говорит он. – Когда ты начнешь называть меня моим? Джон.

Никогда.

Мы беседуем на террасе чайного домика в саду китайских ученых при библиотеке Хантингтона. Сейчас начало февраля, и мы здесь, чтобы отпраздновать наступающий год Обезьяны и помочь собрать средства на завершающий этап строительства китайского сада. Обогреватели греют террасу, китайские фонарики, развешанные на деревьях вдоль берега озера, отбрасывают рубиновое сияние, официанты разносят шампанское и закуски.

Здесь присутствуют все представители китайско-американской общины Лос-Анджелеса: Доминик Нг из банка «Ист Уэст» с женой, Пегги и Эндрю Черн из «Панда экспресс», магнаты, производители игрушек братья Ву. Некоторые говорят на китайском, но большинство использует английский из уважения к жителям Пасадены, которые поддерживают общину уже несколько десятилетий.

– Доволен ли Сяньжун своим новым домом? – спрашиваю я, стараясь быть вежливой. Компания Цзиня продала господину Хуану и его сыну особняки в Сан-Марино и Пасадене соответственно.

Он пожимает плечами.

– Хорошо, что он рядом. Экономика в Китае замедляется. Мы можем заработать больше денег на моих кранах здесь. Теперь будем видеться с тобой гораздо чаще.

Я улыбаюсь, но он знает меня так давно, что должен понимать, насколько это неискренне.

– Весной я поеду в чайные горы собирать чай, – невозмутимо продолжает он. – Можно тебя навестить?

– Вам всегда рады в Родниковой Воде, – отвечаю я. – Я никогда не забуду, как вы с Сяньжуном помогли мне, когда пузырь лопнул.

– В этом году ты возьмешь меня в свою тайную…

– Я еще не слишком стара, чтобы учить новые английские слова. Incorrigible[45]. Знакомое слово?

Он отбрасывает все притворство непринужденной беседы.

– Ты слышала, что в чайном колледже теперь есть учебная база с системой GPS, с помощью которой можно установить местонахождение каждого чайного дерева возрастом более тысячи лет на двадцати шести чайных горах Юньнани?

Мои внутренности тут же завязываются узлом. Я сглатываю, чтобы заглушить это чувство.

– Они хотят защитить самые ценные дары Китая, – продолжает он. – Зафиксировав местоположение, станут следить за тем, чтобы никто не потревожил дерево ради того, чтобы сорвать с него листья или вырезать граффити на его коре. Находясь высоко в небе, спутники могут видеть сквозь туман, облака, дымку очертания гор, валунов и впадин.

Стараясь сохранить как можно более безразличное выражение лица, я обвожу взглядом толпу. Где Цзинь? Он мне нужен.

– Чайный колледж – не единственное учреждение или человек, у которого есть GPS. – Господин Хуан вторгается в мое молчание. – Ты в курсе, что у меня есть доступ к системе? И что это значит? Двадцать один год я искал…

– Нет! – Не в силах остановить себя, я вскакиваю, разворачиваюсь и устремляюсь к выходу с террасы. Пробираясь сквозь толпу, выхожу на одну из маленьких тропинок, которые вьются вокруг озера.

– Лиянь, подожди! – он окликает меня моим именем акха.

Я пытаюсь взять себя в руки.

– Ты многого не знаешь, – говорит он, догнав меня.

– Я не хочу этого слышать.

– Ты никогда не доверяла мне, но теперь тебе нужно начать…

– Зачем? Чтобы вы смогли пробраться в мою жизнь?

– Это совершенно несправедливо! – кипятится он, защищаясь. – Ты почему-то винишь меня в том, что случилось с тобой в молодости, но я не знаю, что это было и что я такого ужасного сделал. Не могла бы ты взглянуть на это иначе? Может, мои визиты на гору Наньно способствовали твоему успеху…

– Да, вы поделились знаниями о пуэре, но не имеете никакого отношения к тому, чего я добилась в жизни.

– Ой ли? Тогда как, по-твоему, ты попала на учебу? Ты знаешь, что мы с чайным мастером Сунем знакомы, но знаешь ли ты, что мы с ним давно дружим? Иначе зачем ему принимать тебя на две программы, притом что больше из представителей горных племен никого не взяли?

– Тогда я благодарю вас за то, что вы изменили мою жизнь…

Я очень хочу уйти, но он мягко берет меня за руку.

– Ты никогда не задумывалась, кто был твоим тайным партнером в чайном магазине «Полуночный цвет»?

– «Зеленый нефрит»… – Моя рука тянется ко рту. – Это были вы?

– Одна из моих компаний, да. Я был твоим партнером. – Он делает паузу, чтобы я переварила невероятную новость. – И пришел сегодня сюда, чтобы предупредить тебя о планах исследовательской базы.

– Я не понимаю. Зачем вам все это?

– Мне нужно вернуть долг твоей семье. – Его голос затихает, и он смотрит на озеро. Отблески от фонарей ложатся красной рябью на поверхности. Я жду. Наконец он продолжает: – Твоя мать спасла жизнь моему сыну.

– О чем вы? – Мой вопрос прозвучал резче, чем я предполагала, но я не могу отделаться от ощущения, что он пытается меня обмануть.

– Ты никогда не спрашивала о моей жене, – говорит он.

Это так. Как странно.

Он достает бумажник и показывает мне фотографию симпатичной молодой женщины с ребенком на руках.

– Я очень любил ее, – говорит он. – Сразу после рождения Сяньжуна у нее обнаружили рак груди. Она не дожила до его первого дня рождения…

– Мне очень жаль.

– Потерять жену ужасно, и мне всегда будет ее не хватать. Но ничто не подготовило меня к той муке, которую я испытал, когда у Сяньжуна обнаружили саркому. Ему было три года.

Я теряю дар речи, пытаясь совместить эту информацию с моими воспоминаниями о нашей первой встрече. Шум двигателя старого армейского джипа, прокладывающего себе путь через лес, тревожный вид мистера Хуана и уверенно, будто знает дорогу, бегущего в деревню от врат духов маленького лысого мальчика в футболке с изображением Барта Симпсона. Все в этих мгновениях было чужим и пугающим. Откуда мне было знать, что Сяньжун болен?

– Он прошел химию и лучевую терапию, – говорит господин Хуан, отвечая на мои сомнения. – Мы пробовали альтернативные методы лечения. Не буду вдаваться в подробности, но друзья из Гонконга рассказали мне о целебных свойствах пуэра. Я должен был найти самый чистый и самый мощный. Так я добрался до чайных гор и везде спрашивал имя лучшего деревенского врача…

– Но вы приехали к нам, потому что были знатоком…

– Нет, увы, но у меня был умирающий сын, и мне пришлось быстро учиться…

– Вы говорили, что вы коллекционер, – настаиваю я. – И приехали, чтобы произвести пуэр. Мы сделали его. Вы забрали…

– Это правда. Большую часть я продал, а коллекционеры так не поступают.

Неужели мы были настолько доверчивы, что поверили всему, что он тогда нам наболтал? Конечно! Но даже в этом случае я должна сделать вид, что меня нужно убедить.

– Как доказать тебе? Все просто. Я мог вместе с господином Люем остановиться на производстве легендарного чая, поскольку мы раздобыли и рецепты, и листья. Я приехал в Наньно не для этого, а ради твоей мамы. О ней все говорили. Если бы для сына и нашлось лекарство, то только у нее.

Я мысленно пересматриваю те недели. Сяньжун быстро выбивался из сил, должно быть, он облысел от лечения. А-ма не доверяла господину Хуану, но всегда благоволила к мальчику, позволяла ему полежать в женской части дома после обеда, когда он уставал. Да и поведение господина Хуана, как я теперь понимаю, было странным: он почти не торговался и готов был заплатить за листья материнского дерева, особенно во время своего второго визита, сумасшедшие деньги. А я предавалась мечтаниям о Саньпа и ничего не знала о внешнем мире, потому и не видела изнанки слов господина Хуана.

– Чай твоей матери исцелил моего мальчика!

– Вы не верите в это по-настоящему!

– Верю и хочу доказать. Я финансирую исследования пуэра по всему миру, и мы открываем преимущества употребления этого сорта. Но в чае из твоей рощи есть что-то особенное…

– Значит, вы просите у меня листья ради личной выгоды?

– Нет! – Он выпячивает грудь с оскорбленным видом. – Разве ты не понимаешь, Лиянь? Мы должны защищать деревья. Ты не хочешь показать рощу мне, но через какое-то время ее обнаружит спутник и туда пожалует какой-нибудь недобросовестный торговец! Камфорные деревья не смогут вечно скрывать ваши особые деревья…

Судя по всему, он и правда знает, где находится роща.

Может, уже бывал там…

– Два особенных чайных блина, которые мы изготовили… – Его голос снова срывается. – В них были вплетены желтые нити, они разрастались…

– Я помню, как вы рассказывали мне об этом раньше. А-ма всегда полагалась на них в самых сложных случаях.

И они пронизывают чайный блин Янье.

– Эти нити и есть мощное лекарство. Годами я обшаривал горы, но больше нигде не нашел. Они есть только в твоей роще, и именно они спасли Сяньжуна, когда у него случился рецидив в 2007 году…

Да, я помню, как господин Хуан пришел в мой старый магазин на чайном рынке и рассказал, что бывал в моей деревне. Я тогда еще удивилась, почему никто, даже А-ма, не сообщил мне об этом.

– А-ма снова его лечила? – спрашиваю я.

Господин Хуан кивает.

– Я сказал Сяньжуну, что ее чай поможет успокоить желудок после химиотерапии. Он любит твою маму и гору Наньно и потому не задавал вопросов, послушался. С тех пор он в ремиссии.

– Тогда забудьте обо всем и будьте благодарны.

– Лиянь, – умоляет господин Хуан, – мой сын дважды выздоравливал от рака. Моя жена умерла от него. Это генетическая предрасположенность или просто невезение? Откуда мне знать, что будет с моими внуками и правнуками?

– Сяньжун даже не женат, – бодро отвечаю я, – а вам все равно не нравятся девушки, с которыми он встречается!

Но сейчас не время для веселья.

– Однажды он найдет подходящую девушку. И что тогда? Ты читаешь родословную? А как же моя родословная? А как же родословная Сяньжуна? Ты знаешь его уже двадцать один год. А если он, его сын или дочь заболеют? Твоей матери к тому моменту может уже не стать. Нас с тобой тоже. Как сберечь нерожденных детей? Ты никогда не доверяла мне, но теперь попытайся. Я очень люблю своего сына. Вот ты на что готова ради своего?

Я не рассказываю Цзиню о разговоре с господином Хуаном. Не звоню А-ма, чтобы обсудить то, что он сказал. Я держу всю информацию в себе, пытаясь обработать ее. Из всего, что он сказал, меня мучает один вопрос: «Вот ты на что готова ради своего сына?» Я наблюдаю за Полом, когда он проводит смычком по струнам скрипки, когда пинает мяч на тренировке по футболу, когда просыпается от крика ночью. Мы, акха, так много думаем о наших предках и мире духов, в котором они обитают, но в мире живых наши сыновья и дочери продлевают наши линии в направлении будущего. Они станут следующими предками. Их нужно защищать, но какой ценой? Когда мы с Полом в следующем месяце уедем в Китай, я приму решение. Надеюсь, моей убежденности будет достаточно, чтобы склонить на свою сторону А-ма.

По дороге в Родниковую Воду мы заезжаем в Институт социального обеспечения, чтобы передать одежду, игрушки, книги и другие необходимые сиротам вещи. Полу всегда нравятся такие визиты, и, хотя ему всего восемь лет, он любит мастерить игрушки для детей, например кукол, но в этот раз он попросил захватить три ноутбука.

– Они могли бы играть в игры и даже научиться немного читать. Когда они подрастут, если их не усыновят, они смогут делать домашнюю работу… Мама, пожалуйста!

Перед тем как мы уехали из дома, я сказала Цзиню, что наш сын будет учиться в лучшем университете, потому что он уже ведет общественную работу. Мой муж рассмеялся и поцеловал меня в макушку.

А потом мы отправляемся на гору Наньно. Сезон сбора чая всегда полон забот, так что мы с А-ма обычно посещаем тайную рощу уже перед самым отъездом. Но только не в этот раз. Сразу по прибытии я попросила ее пойти со мной туда. Моей маме исполнилось семьдесят восемь лет. Она всю жизнь прожила на горе Наньно, дышала чистым воздухом, ела свежую пищу и ходила по этим горам, ухаживая за чайными деревьями и людьми. Она сильная, и я отстаю от нее, пока она поднимается по горным тропам, которые становятся все более узкими, пока последняя из них не исчезает. Она поджидает меня у валуна, и мы вместе обходим его.

Что такое еще один год для здешних деревьев? За двадцать восемь лет, что я знаю об их существовании, они кажутся неизменными. Когда-то я думал о роще как о месте боли, страданий и смерти. Теперь же для меня большая честь получить ее в наследство.

Но это может быть гораздо больше. Я иду прямо к материнскому дереву и глажу его кору. На моих ладонях появляется желтый порошок, который я протягиваю А-ма, чтобы она увидела.

– Ты знаешь, что это такое? – спрашиваю я.

– Это подарок, завезенный сюда нашими матерями-кочевницами, когда они путешествовали…

– Господин Хуан считает, что это нечто большее.

Услышав его имя, она хмурится, поворачивается ко мне спиной и идет к краю обрыва. Я держу свои пожелтевшие руки перед собой и подхожу к ней. Вместе мы смотрим на горы.

– Он утверждает, что желтые нити вылечили Сяньжуна, – говорю я.

Она косится на меня краем глаза, ее взгляд намеренно избегает мои ладони.

– Мальчик умирал, когда впервые попал к нам. Любому это было понятно. Я сделала все, что в моих силах. Поила его чаем из листьев материнского дерева и давала многие другие средства. А еще я приготовила два чайных блина из листьев материнского дерева, которые господин Хуан взял для своего сына…

– Я не знала. – Я жду дальнейших обвинений.

Вместо этого она говорит:

– И ты тоже ему помогла. Не все выздоравливают на нашей горе, как ты знаешь. Ему повезло.

– А что, если он снова заболеет? – спрашиваю я.

– Каждый год, когда он приезжает, я осматриваю его. Он здоров. Если однажды он придет ко мне больным, я сделаю для него все возможное, как и для каждого жителя горы Наньно.

– А что будет, когда ты уйдешь в мир иной? Что, если один из детей Сяньжуна заболеет?

– Ты можешь…

Я не даю ей закончить.

– Я могу принять роды и помочь девушке с прыщиком. А что еще? Ты последняя женщина в нашем роду с такими навыками. И мы не знаем, почему Сяньжуну стало лучше, а многим другим не помогло. – Я даю А-ма время осмыслить сказанное. Затем добавляю: – И еще кое-что!

Я никогда не перестану уважать свою маму. Она занималась сельским хозяйством, собирала овощи и молотила рис, выращивала и забивала животных, готовила на всю семью, пряла нитки, ткала полотно, шила и вышивала. Она прошла по всем тропинкам на нашей горе. Она принимала роды, ухаживала за слабыми, больными и умирающими. Я люблю ее, и необходимость объяснять ей, что такое спутники и GPS, причиняет мне сильную боль. Для нее это такие же выдумки, как для меня когда-то электричество, телефоны и телевидение, и она с ужасом глядит на меня, когда я прихожу к своему пугающему выводу.

– Это место ищут. Господин Хуан уже знает, где оно находится…

– Но никто не должен видеть… – говорит А-ма, и в ее настойчивости чувствуется тяжесть поколений. – Я никогда не позволю этому незнакомцу…

– Ты не понимаешь? Это может быть не он. – У меня перехватывает горло от осознания, когда я наконец принимаю то, что господин Хуан сказал мне той ночью на вечеринке. – Это будет не он. Господин Хуан просто предупредил нас. Подумай, что это значит. Неизбежность того, что грядет… Неконтролируемое, как ветер…

– Ни один мужчина не может сюда прийти. – Мне мучительно слышать в голосе А-ма страх и печаль. – Они умрут, как умер твой дед…

Для меня это тоже жестокая трагедия и ужас, но я продолжаю убеждать, используя доводы, которые, я знаю, она поймет.

– То, что случилось с дедушкой, – судьба. Это могло случиться где угодно.

– Но мы должны держать это место в секрете.

Я поднимаю ладони, чтобы она не могла их не увидеть.

– Не пора ли нам узнать, что это такое? Откуда оно взялось и есть ли еще что-то? Как оно работает и работает ли вообще? Можно ли его воссоздать? Если это пойдет на пользу…

– Но женщины нашего рода…

– Да, женщины нашего рода, в том числе и мы с тобой, связаны этими желтыми нитями. Ты и предыдущие поколения защищали материнские и сестринские деревья от войн, караванов и кочевников, которые проходили через гору Наньно на протяжении многих веков. Но теперь люди – или бессердечные мужчины, или злые женщины, или коварные торговцы, или безжалостные ученые – неминуемо явятся сюда со своими GPS, хотим мы этого или нет. Может, нам было суждено защищать материнское дерево до этого момента.

– Я всегда буду помогать мальчику! – в отчаянии говорит А-ма.

– Если ты можешь вылечить его, то почему бы не вылечить тех, кто живет на соседней горе? Разве ты отвергла бы того, кто приехал к нам из Иу или Лаобаньчжана больным, со страдающей женой или с ребенком с высокой температурой на руках? Конечно, нет. Если ты говоришь «да» человеку с соседней горы, то как быть с людьми из других частей Китая?

А-ма начинает плакать. Я загнала ее в угол неопровержимыми фактами. Она внезапно утрачивает свою гордую стать и выглядит теперь печальной, хрупкой, старой женщиной. Это моя вина.

– Кому теперь доверить? – бормочет она, ее голос дрожит. – Что будет с деревьями, когда о них узнают?

Я обнимаю маму и крепко прижимаю к себе. Я не знаю ответов.

Паломничество к месту происхождения

Мы задерживаемся у входа в зону проверки безопасности. Мама выглядит элегантно в брюках кремового цвета и персиковом кашемировом свитере. Папа в шортах и футболке «Лейкерс». Я в узких джинсах и толстовке. Мои волосы собраны в хвост. В ручной клади у меня чайный блин, ноутбук, книги и другие необходимые для полета вещи.

– Я хочу с ним познакомиться, – говорит папа в пятидесятый раз.

Сколько вариантов ответа я могу придумать? Он скоро приедет. Может, он уже внутри. Даже если он не появится, – а он появится, – все будет в порядке. На этот раз я пробую новый:

– Я уверена, он придет!

Папа бросает на меня обеспокоенный взгляд, а мама говорит:

– Дэн, хватит волноваться. Вспомни, в какие места я ездила в экспедиции!

– Мне это тоже не нравилось, но ты не маленькая девочка…

– Ей почти двадцать один…

– Осенью. Я помню, но…

– Слушайте, мне пора на досмотр, – прерываю я родителей. – Не хочу пропустить свой рейс.

Папа вздыхает.

– Ты действительно собираешься лететь в Китай с каким-то случайным аборигеном, которого никто из нас не видел?

– О, папа, ты в своем репертуаре! И я люблю тебя за это!

Он слабо улыбается мне, но, действительно, почему я их не познакомила, когда была возможность? Потому что хотела что-то сделать сама. Доказать, что я способна. Впечатлить маму и папу своей независимостью. И так далее.

Мама обнимает меня и шепчет на ухо:

– Я люблю тебя. Будь осторожна. Мы бы предпочли, чтобы ты звонила, но, если не получится, обещай каждый день отправлять электронное письмо или сообщение, чтобы мы знали, что ты в безопасности. – Когда я начинаю отстраняться, она притягивает меня еще ближе. – Я и раньше знала, что такое тревога – те ужасные ночи, когда ты чуть не умерла, и твое вечно плохое настроение в старших классах, – но сейчас совершенно новый уровень. Пожалуйста, сделай так, чтобы я не пожалела. Отец никогда не простит меня, а я никогда не прощу себя…

– Не о чем беспокоиться, – шепчу я в ответ. – Со мной все будет в порядке.

Это вранье чистой воды, потому что, несмотря на мои смелые заверения, я напугана до полусмерти. Где он? Разве я смогу проделать это путешествие в одиночку?

Потом все то же самое, но уже с папой. Я встаю в очередь и достаю паспорт, а родители не уходят. Даже когда я миную рамку и, сжимая в потной ладони посадочный талон, поднимаюсь на лифте к выходу на посадку, они остаются на том же месте. Последний раз я улыбаюсь и машу им рукой, а потом остаюсь одна.

Пассажиры первого и бизнес-класса уже прошли на посадку через специальную дверь. Простые люди, к которым отношусь и я, идут по отдельному коридору, поэтому мне не удается выяснить, сидит ли в самолете Шон. То, что мои родители вызвались – если это правильное определение – купить мне билет экономкласса на рейс из Лос-Анджелеса в Гуанчжоу, являлось лишь одним из множества способов отговорить меня от этой поездки. У них ведь накопилось достаточно миль, чтобы я могла получить место в бизнес-классе, и это не стоило бы им ни цента. Потом, правда, они смирились и выразили готовность доплатить, чтобы пересадить меня в бизнес: «Это самое малое, что мы можем сделать». Но теперь гордо отказалась я: «О, мама, папа, спасибо вам большое за предложение, но я хочу быть как все».

И вот теперь я в компании кучи незнакомцев отправляюсь в приключение в «глуши», как описывали это место Шон и члены команды Тафтса.

Наконец я иду по проходу в салоне.

Самолет выруливает на взлетную полосу. Пилот запускает двигатели, и мы несемся по бетону, а потом идем на взлет, скользя над песчаным пляжем и океаном. Самолет кренится вправо. Я вцепляюсь в подлокотники, когда мы налетаем на несколько воздушных кочек.

Меня бы здесь не было, если бы не знакомство с Шоном. Год назад я по собственной инициативе отправилась на выставку чая в конференц-центр «Лонг-Бич». И в первый же день посетила семинар, посвященный уникальности вкусов различных сортов чая для приготовления коктейлей. Организаторы заявляли, что это грядущий тренд. Это было самое популярное мероприятие выставки, и я вышла из конференц-зала навеселе, продегустировав виски с добавлением чая с бергамотом, водку с кубиками льда из чая гибискус и напитки с такими названиями, как «Чайный тини» (с водкой, лавандой, розмарином и ромашкой), «Сенча флип» (с джином, японским зеленым чаем и взбитыми яичными белками) и «Либерти» (на основе виски «Уайлд Теки», меда, чая и базилика).

– Если бы я не училась в Стэнфорде, – сказала я одной из участниц, – то могла бы открыть бар и подавать всевозможные напитки с использованием чая, сухого льда, пены и настоев. Химия по-другому!

Женщина даже не улыбнулась. Эти чайные эксперты слишком серьезны.

Далее я отправилась на дискуссию о науке о чае. Не знаю, чего я ожидала, но это оказалась не сводка проведенных по всему миру исследований, посвященных изучению предполагаемой пользы для здоровья напитка, которым я интересуюсь по личным причинам, хотя сама чай почти не пью, за исключением бабл ти[46], что продается в долине Сан-Габриэль. Там все дело в шариках тапиоки… Теперь, возможно, я стану иногда пить и коктейли. Еще меня удивило, что на таком семинаре собирались подавать какой-то необычный чай – ученые из Университета Тафтса, Чайного исследовательского института и места под названием «Лаборатория по исследованию антиоксидантов» (что бы это ни значило) принялись рассказывать о конкретном сорте чая пуэр, который якобы помогает при диабете, снижает кровяное давление, способствует долголетию и оказывает паллиативный результат при любом заболевании – от высотной болезни до подагры и симптомов ВИЧ/СПИДа. Вот это да!

Я подумала: некоторые люди верят чему угодно. Ненавижу тех, кто наживается на слабых или больных, давая им ложную надежду, тогда как полагаться следует на медицину и науку. И вот когда я принялась гладить себя по головке – уж я-то поступила в Стэнфорд за настоящей наукой, – они начали показывать слайды, более уместные на уроках химии или биологии.

Двойное слепое рандомизированное плацебо-контролируемое исследование[47]

Влияние чая на вес тела, энергетический метаболизм и восстановление после стресса

Напиток с катехинами зеленого чая, кофеином и кальцием: увеличил суточный расход энергии в состоянии покоя на 106 ккал (4,6 %) у тридцати одного молодого человека худощавого телосложения.

В ходе двенадцатинедельного исследования с применением экстракта зеленого чая (GTE, 750 мг), содержащего сто сорок один мг катехинов, при участии шестидесяти человек, ведущих сидячий образ жизни и имеющих избыточный вес (ИМТ: 27,7), было отмечено повышение уровня расхода энергии и снижение массы тела, несмотря на отсутствие изменений в рационе.

В ходе шестинедельного исследования с применением черного чая семьдесят шесть испытуемых мужчин были разделены на две группы. Половина получала напиток из чая с кофеином, половина – плацебо с кофеином. Обеим группам предлагались сложные задания, измерялись уровни кортизола, кровяного давления, тромбоцитов и самооценки стресса до и после. Через пятьдесят минут после выполнения заданий уровень кортизола снизился на 47 % в группе, получавшей чай, по сравнению с 27 % в группе, получавшей плацебо.

Внезапно я поняла, что передо мной результаты серьезных экспериментов. Выступающие показывали слайды с процентным содержанием химических веществ, дозировками и методологией исследований для разных возрастных групп, полов и стран в работах, которые касались толерантности к глюкозе, сердечно-сосудистых заболеваний, плотности костей, когнитивных функций, нейродегенеративных заболеваний и, конечно же, различных видов рака. Результаты варьировались от «убедительных» до «в лучшем случае двусмысленных». Не то чтобы звучало это очень убедительно, но я была заинтригована, и вовсе не потому, что успела выпить до начала семинара вторую порцию «Сенча флип». В конце дискуссии я попросила визитки у всех участников, среди которых была доктор Барри – позже она согласилась на мое участие в ее исследованиях.

Чувствуя легкое головокружение, я прошлась по выставке, и она оказалась такой же, как и любая другая: стенды-столики и множество продавцов – от английских дам до промоутеров кенийских чайных плантаций, от японских женщин в кимоно, проводящих официальную чайную церемонию, до портлендских хипстеров с продукцией на основе цветов. Я остановилась на мгновение, чтобы посмотреть, как молодой красивый китаец лет на пять или около того старше меня разливает для усевшихся у столика посетителей чай, позволяя жидкости переливаться через край. Довольно неряшливо и совершенно не похоже на элегантность церемонии на японском стенде. Парень заметил, что я наблюдаю за ним, и пригласил присоединиться. А когда я замешкалась, процитировал китайскую пословицу: «Каждое проходящее мгновение – проходящая жизнь, каждое мгновение жизни – это сама жизнь». Кто говорит такое незнакомой девушке? Я точно не слышала таких фраз раньше, поэтому подошла и села. Он представился Шоном Вонгом и, наливая чай из стеклянного кувшина в белую фарфоровую чашку, предложил:

– Вот. Я хочу, чтобы вы попробовали мой пуэр.

Первый глоток жидкости расцвел у меня во рту, горечь отделилась от сладости. Парень наблюдал за моей реакцией, улыбался скорее себе, чем мне, а затем последовательно заварил еще несколько сортов пуэра, причем каждый следующий был вкуснее предыдущего. В одном чае обнаружился настолько сильный хуэйгань – так мой новый знакомый назвал его действие на дыхание, сопровождающееся раскрытием грудной клетки, – что на мгновение у меня закружилась голова.

– Это все потому, что вы пьете историю, – объяснил он.

Его смех заставлял мое сердце биться. И честно говоря, я едва могла отвести от него глаза: острые скулы, внимательный взгляд, волосы блестят, будто черный лак. Он держался дружелюбно и явно отлично разбирался в чае. А то, как небрежно он наливал ценный напиток, позволяя ему переливаться через края маленьких чашечек, что означало изобилие, странным образом завораживало. Мне казалось удивительным, что мой новый знакомый принимает участие в подобной выставке, поскольку и в школе, и теперь, в Стэнфорде, заполненном богатыми молодыми людьми из КНР, меня окружали парни и девушки, стремящиеся к успеху и карьере, а не торчанию за стендом.

Не знаю, что заставило меня это сделать, но я упомянула о своем чайном блине. Хвасталась, наверное. Или хотела продлить время, проведенное с ним. Шон был заинтригован.

– Говорят, самый ценный чай можно найти именно здесь, в Южной Калифорнии, – сказал он. – Самая распространенная история: сто лет назад его привез кто-то из путешественников в качестве подарка или платы за что-то.

– Насколько ценный? – спросила я.

– В прошлом году блин пуэра весом триста девяносто граммов был продан на аукционе за один и две десятых миллиона гонконгских долларов. Это около ста пятидесяти тысяч долларов США.

– Мой чайный блин столько точно не стоит, – вздохнула я.

– Откуда вы знаете?

На следующий день я принесла чайный блин, чтобы узнать, может ли Шон или кто-то другой рассказать мне о нем. Как ни удивительно, мигом набежали потенциальные покупатели, готовые заплатить за блин непомерные деньги, но Шон выдвинул самое заманчивое предложение:

– Как человек ищет чай, так и чай ищет человека. Поедемте со мной в Китай на неделю. Мы совершим паломничество к месту происхождения вашего чайного блина. Доверьтесь мне. Я обо всем позабочусь.

Паломничество к месту происхождения…

– Я все равно туда собираюсь, – добавил он. – Вы можете воспользоваться мной. Моим опытом, я имею в виду…

Итак, я не была до конца откровенна с профессором Хо, моими родителями и даже с самой собой. Конечно, я полностью увлечена проектом, который мне посоветовала профессор Хо, и по проекту Тафтса в моем ноутбуке полно материалов, и для доктора Барри я просмотрела в лаборатории множество образцов чая. Все это станет фундаментом моего собственного исследования. Скоро я встречусь с китайскими крестьянами и лично соберу листья и почки… Я собираюсь выиграть награду Стэнфорда! Но в Шоне было… было что-то такое, что заставило меня согласиться на его предложение, причем идея отправиться в Китай с проводником, знающим и язык, и чай, не являлась основным мотивом.

Я вернулась в Стэнфорд, и какое-то время мы с Шоном общались по электронной почте. Однажды, когда я приезжала на зимние каникулы, мы встретились у него дома, чтобы обсудить план поездки. Я догадывалась, что он богат, поэтому не удивилась адресу в Пасадене, практически за углом от переулка Колибри. Однако оказалось, что там стоит не просто дом, а старинный особняк, построенный в свое время для какой-то большой шишки. По моим прикидкам, его нынешняя стоимость – плюс-минус пятнадцать миллионов долларов, а это значит, что Шон не просто богат, а сказочно богат.

Снаружи дом выглядел красивым и ухоженным, а внутри шел ремонт – все вверх дном. Мы прошли сквозь стройку к старым хозяйственным помещениям. В комнатах было уютно и тепло. Между нами что-то могло возникнуть, но Шон говорил исключительно о делах, и я тоже. Нужно, чтобы так оставалось и впредь. В каждом населенном пункте на маршруте у нас забронированы отдельные номера. В моей электронной почте хранятся подтверждения, доказать нетрудно. Кроме того, ничего не случится, если его не окажется в этом самолете…

Как только гаснет табло «пристегните ремни», я иду в носовую часть самолета, миную занавес, отделяющий эконом от бизнес-класса, с таким видом, будто и сама лечу бизнесом. В салоне большинство – китайцы. Примерно половина из них пьет шампанское.

Стюардесса спрашивает: «Вы летите здесь?» Попалась! Вернувшись на свое место в экономе, я достаю ноутбук и пытаюсь работать. Я собрала много материала о месте, куда лежит мой путь, и хочу быстренько выяснить, есть ли отличия в том, как разные горные племена используют чай в ритуалах и в народной медицине, а также как они обрабатывают его для питья. И вот уже я скольжу вниз по кроличьей норе…

Примерно через час мужской голос произносит:

– Надо было сказать мне, что вы интересуетесь этническими меньшинствами Юньнани.

Это Шон. Он опирается локтем на сиденье передо мной, его рука свисает всего в нескольких дюймах от моего лица. Он выглядит невероятно элегантно – так я никогда не говорила о парнях.

– Я опасалась, что вы опоздали на самолет. – Я стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но не уверена, хорошо ли получается, потому что так рада видеть Шона, что мысли путаются.

Уголки его губ слегка приподнимаются. Не улыбка. Не ухмылка. Я понятия не имею, что у него на уме.

– Я знаю нескольких крестьян из числа дай, буланов и акха, – говорит он. – Все пишут о дай, потому что их много и у них есть своя письменность. – Рука, свисающая передо мной, отбрасывает эту идею как недостойную. Кажется, Шон мысленно пробегает по списку, отмечая каждое племя, потом говорит: – Вас могут заинтересовать акха, потому что их культура очень похожа на культуру кри[48]. Это анимистическая культура. У каждого живого существа есть душа.

– Я читала о них и о кри. Вот только у акха, как и у коренных американцев, плохая репутация. Они безрассудно расточительны, пьют, принимают наркотики…

Его глаза вспыхивают.

– Легко поддаться стереотипам! – Ну я же не говорила, что верю в это. – Вы, на Западе, считаете, что индивидуум превыше всего, но человек акха считает себя одним из звеньев длинной цепи жизни, примыкающей ко всем другим звеньям людей и культур; именно эта коллективная волна выбрасывает новорожденного на берег жизни.

Я чувствую, как меня передергивает.

– Интересно, что вы заговорили о новорожденных. Если у всего есть душа, как же тогда близнецы?

– Их уже какое-то время не трогают, – говорит он, выглядя немного раздраженным. – У них были культурные убеждения, обусловленные, на их взгляд, здравым смыслом, которым они следовали тысячелетиями. Кто вы, чтобы осуждать их культуру?

Прежде чем я успеваю что-то уточнить или защититься, он барабанит пальцами по сиденью моего соседа спереди и, скользнув по проходу, исчезает за занавеской, разделяющей самолет.

– М-да, отстой, – комментирует девушка рядом со мной.

В Гуанчжоу Шон ждет, когда я выйду из самолета.

У меня было достаточно времени, чтобы сформулировать правильный ответ на его вопрос: если у какой-то группы людей есть культурные убеждения, будь то бинтование ног в Китае или обрезание женских половых органов в Африке, это не значит, что мы, как человечество в целом, должны одобрять эту практику. Но Шон, кажется, забыл о недоразумении, или что там это было, ненавязчиво предлагает перейти на «ты». Мы проходим пограничный контроль, забираем свои сумки, снова проходим контроль на внутренний рейс и садимся в самолет до Куньмина. И опять наши места в разных концах салона, как и на последнем рейсе в Цзинхун.

После трех подряд многочасовых перелетов и смены часовых поясов я настолько вымотана, что зданием аэропорта не интересуюсь вовсе, отмечаю лишь, что оно маленькое, унылое и тускло освещенное. Снаружи нас встречает водитель, готовый отвезти меня и Шона в Иу, древний центр сбора чая в Шести великих чайных горах, отправную точку Пути чая и лошадей, родину королевы пуэра и нашу базу на следующие четыре ночи. По моим сведениям, путь займет около шести часов, с ухабистыми поворотами. И это после всех перелетов и пересадок! Я принимаю лекарство от укачивания, сворачиваю толстовку и кладу ее под голову. Шон на заднем сиденье дремлет, а я, хоть и зверски устала, заснуть никак не могу. Китай! Я направляюсь в «глушь».

Это совсем другая поездка, чем та, которую я совершала с родителями. Мне быстро придется привыкнуть к туалетам в виде дыры в полу, использованию туалетной бумаги в качестве салфеток и к тому, что люди выплевывают куриные и рыбные кости прямо на пол. На завтрак, чертовски уставшие от перелетов, мы идем в лавку на открытом воздухе и заказываем лапшу с чили, которую готовят на открытом огне. Мы сидим на пластиковых детских стульчиках вокруг низкого столика, который выглядит так, будто его ни разу не вытирали. У моих ног собака грызет кость.

Я не вижу ни одного белого лица, но вокруг ходят люди, которые выглядят в Иу чужаками: китайцы, одетые в отутюженные брюки, накрахмаленные рубашки и начищенные мокасины.

– Торговцы чаем, – шепчет Шон. – Посмотри, как они ведут себя друг с другом. Здесь как во времена золотой лихорадки. Я нашел свою жилу, но не скажу вам, где она. Они и нас проверяют – чтобы понять, насколько мы богаты, и определить, поднимать ли цены на чай в этом году.

Когда нам приносят лапшу, я следую примеру Шона и заливаю палочки и другие столовые принадлежности кипятком, а затем грязную жидкость выплескиваю на пол. В противном случае нас ждет понос или еще что похуже. Все пандемии в истории мира приходили из Китая.

Торговцы чаем уезжают так же быстро, как и приехали. Шон обзванивает крестьян и торговцев по Вичату, системе мгновенного обмена сообщениями, которая позволяет ему наговаривать голосовые, а не набирать сложные китайские иероглифы, и после каждого звонка сообщает мне последние новости: «Я сказал им, чтобы они ждали нас в четыре часа». Или: «Они сказали, что заедут завтра. Я никогда не привозил с собой женщину. Они очень хотят с тобой познакомиться». Мы уже собираемся уходить, когда рядом с нами садится человек, представившийся неопытным торговцем, расстегивает сумку, показывает нам пачки стоюаневых купюр и спрашивает, где можно найти хороший чай. Шон отправляет его на семейную фабрику по переработке чая, расположенную вверх по дороге. Наконец, покидая лавку, я спрашиваю: «Может, мне тоже туда?»

– Завтра я отведу тебя в местечко получше. Куда более аутентичное. А сегодня позволь показать тебе город.

Судя по тому, что осталось от Иу, похоже, это когда-то был очень красивый город, но главная улица – просто полоса неуклюжих бетонных промышленных коробок, покрытых пылью и грязью от снесенных старых домов, и дешевых уродливых зданий. Мы проходим часть Пути чая и лошадей, которая, к сожалению, выглядит не очень впечатляюще: просто мощеная дорожка шириной в четыре фута, которая проходит через старую часть города, а затем спускается с холма. Возвращаясь на главную дорогу, мы бредем по тихим переулкам, где все еще стоит несколько традиционных зданий из необожженного глиняного кирпича с вздернутыми карнизами, куры клюют землю, а цветы спускаются по стенам. Перед каждым домом женщины – молодые в джинсах и футболках, пожилые в традиционной одежде, все в платках и головных уборах – сортируют чай по листику. Так, должно быть, выглядел Иу до наступления эры процветания, и это зачаровывает, создавая ощущение нестареющего Китая.

На следующий день мы планируем отправиться в Лаобаньчжан, родину короля пуэра. Нас везут по невозможной однополосной грунтовой дороге. Мы проезжаем деревни, состоящие из десяти, где-то из пятидесяти домов. Я вижу несколько деревянных ворот ручной работы, очень похожих на вход на наше ранчо в Колорадо: два столба и балка. Только нашим воротам праздничный вид придает название ранчо – оно вырезано на деревянной доске, прикрепленной к балке, – а здесь украшения, скажем так, нестандартны: это изваяния мужчины и женщины с огромными гениталиями, граничащими с порнографией. Странно соотносить примитивность этих фигур со страной, которая сегодня является экономической сверхдержавой. Ощущение культурного несоответствия усиливается, когда водитель вынужден остановить машину, потому что микроавтобусы заблокировали путь. Японские туристы фотографируют друг друга, позируя на фоне чайных деревьев, цепляющихся корнями за склон холма. Мы выходим из машины и немного болтаем с ними по-английски. Нас окружают горы, покрытые серой дымкой, и я мысленно пытаюсь сопоставить их с отметками на моем чайном блине, но безуспешно.

Туристы – так странно видеть их здесь – возвращаются в свои микроавтобусы. Шон помогает водителям преодолевать трудности, необходимые для разблокировки дороги. Наконец мы можем сесть в машину. Водитель везет нас к дому зажиточного крестьянина, современному и чистому, с несколькими пристройками для обработки чая. Во дворе около двух десятков женщин сидят вокруг больших плоских корзин и сортируют чай. Хозяин дома, мистер Пу, представляет меня как молодого американского ученого, и они показывают мне все этапы процесса приготовления чая. Я даже пробую «уничтожить зелень» и разминать листья. Около полудня несколько машин привозит в дом покупателей со всего мира. Мы сидим в павильоне, конечно же, на маленьких пластиковых детских стульчиках вокруг низкого столика и пробуем чай стоимостью в тысячу долларов (!) за двухунцевую чашку. Я не говорю по-китайски, но все вокруг говорят по-английски.

Дилер из Тайваня спрашивает о моем проекте, и я немного рассказываю о нем, заканчивая словами:

– Почти везде, куда ни глянь, я вижу новые возможности для научного исследования. Например, как загрязнение окружающей среды повлияет на чайную индустрию?

– У нас нет смога, – фыркает господин Пу.

– Правда? Тогда что это в воздухе? – спрашиваю я, указывая на дымку, которая стелется между холмами. – Я выросла в Лос-Анджелесе. Я знаю, как выглядит смог. То, что вы видите, могло прилететь сюда с расстояния в тысячу миль. Но мне также интересно, поспевает ли за эпохой изменения климата подсечно-огневая сельскохозяйственная практика этнических меньшинств.

Собравшиеся за столиком вежливо кивают, но я не уверена, что они со мной согласны.

– Меня интересует многое. Скажем, как узнать точный возраст старинного чайного блина? – продолжаю я. – Есть ли в нем что-то, что действительно может способствовать долголетию? Является ли пуэр лекарственным тонизирующим средством или просто напитком?

– А как насчет социальных вопросов? – добавляет Шон. – Можно ли рассматривать чай как символ ценности: товар, который представляет собой изменение значимости женщин в Китае и Китая на мировой арене?

При слове «женщины» наши собеседники переглядываются, словно мы все кучка подростков, а не солидные путешественники, случайно встретившиеся у опрятного крестьянского дома в милях от того, что я считаю цивилизацией. Но они быстро берут себя в руки, потому что у каждого, похоже, есть свое мнение о том, куда мне стоит пойти, что посмотреть и с кем познакомиться. Потом из карманов извлекаются мобильные телефоны, и у нас с Шоном появляются все новые и новые контакты в Вичате. Похоже, к тому моменту, когда я встречусь с командой Тафтса, тем для моего проекта будет просто завались!

После того как мы попробовали около дюжины чаев, за соседним (опять же детским!) столом накрывают обед: жареную капусту, помидоры с яйцом, говядину с нарезанным имбирем и какой-то хрустящий корень. Закончив трапезу, мы возвращаемся к чайному столу. Когда все расселись, Шон предлагает мне:

– Хейли, почему бы тебе не показать им свой чайный блин? Может, кто-нибудь узнает обертку.

Я достаю блин из сумки и кладу на стол. Все проявляют интерес, но достаточно вежливы, чтобы не прикасаться к нему: встают, стараясь получше рассмотреть, тянут шеи, показывают пальцем и обсуждают.

– Наверное, продукт ныне не существующей чайной компании, – догадывается господин Пу.

– Или семьи, – предлагает дилер из Тайваня.

– Или из давно заброшенной рощи высоко в горах, – выдвигает свою версию девушка, вероятно чья-то подружка.

– Сколько ему лет? – спрашивает мистер Пу.

– Не знаю, – отвечаю я.

– Чайные блины, произведенные до пятидесятых годов, не имели оберток, – говорит кто-то. – Так что это подсказка…

– Но он явно намного старше, – перебивает дилер из Тайваня. – Похоже, ему сотни лет…

Почему-то приятно, что чайный блин для всех этих знатоков такая же загадка, как и для меня.

– Ты его пробовала? – спрашивает мистер Пу.

Сама мысль шокирует.

– Я никогда не открывала его, – признаюсь я.

– Так давай сделаем это сейчас! – Господин Пу тянется к блину. – Давай попробуем!

Рука Шона, словно змея, молниеносно сжимается на запястье нашего хозяина.

– Хейли сама решит когда. И захочет ли вообще его открыть.

В маленькой группе воцаряется неловкое молчание.

– Он никогда не приводил в гости девушек, – шутит мистер Пу, пытаясь разрядить напряженную обстановку. – А теперь посмотрите, какой он собственник!

Остальные смеются. Шон ослабляет хватку. Нам снова наливают чай.

Несколько часов спустя мы с Шоном садимся в машину. Моя сумка набита образцами чая и подарками от хозяина, который сказал:

– Чтобы вы всегда помнили наш день вместе.

Вернувшись в Иу, мы идем по пыльной улице к ресторану с мазками неизвестно чего на стеклянных окнах. Шон заказывает суп и простой набор овощных блюд. Все произошло так быстро, что у нас не было возможности поговорить о чем-то, кроме логистики путешествия и чая, но теперь он спрашивает, в первый ли раз я в Китае.

– Неужели я выгляжу настолько чужеродным элементом? – спрашиваю я.

Он поднимает брови. Да.

– Это моя вторая поездка, – говорю я. – В первый раз мне было семнадцать. Меня удочерили, и родители привезли меня в тур, чтобы найти корни.

– Ну, и ты нашла их? – холодно спрашивает он, не удивляясь моему происхождению.

– Мои корни? Нет. Но это не страшно. – Я чувствую, что необходимо объяснить. – У меня любящая семья. Я выросла в прекрасном доме. Получила отличное образование и следую своей мечте…

– Именно поэтому ты здесь, со мной.

Ух ты. Неловкое молчание. Я заставляю себя двигаться дальше.

– Несколько лет назад кто-то рассказал мне о концепции, которая называется «благодарный, но злой». Речь шла об усыновленных китайских детях. Да, я была благодарна. И да, я злилась. Потому что трудно отделить то, за что меня заставляли испытывать благодарность, от того, за что я на самом деле благодарна. Наверное, поэтому я решила, что правильно быть благодарной и злой, а не просто злой. Я давно это обдумывала. А сейчас чувствую что-то похожее на вину выжившего. Понимаешь, о чем я?

– Возможно, да, – отвечает он с оттенком грусти, но мне неловко выяснять его прошлое.

– Я могла бы закончить жизнь в кошмарной обстановке, – говорю я. – Вместо этого получила потрясающую жизнь. Многие девушки вроде меня считают, что мы в ответе за себя куда больше, чем те, кого просто приносят домой из роддома… – Я заставляю себя замолчать. Но потом добавляю: – Наверное, это больше, чем ты хотел обо мне знать.

– Я хочу знать о тебе все.

Наверное, я как-то спровоцировала его произнести эти слова, но смысла в них нет, и я не могу придумать, что на это сказать. Шон выглядит смущенным. Теперь он расскажет что-то о себе? Увы, мне не так повезло.

– Ты считаешь себя американкой или китаянкой?

– Стопроцентная американка и стопроцентная китаянка, – отвечаю я. – А не пятьдесят на пятьдесят. Я полностью принадлежу и той и другой культуре. Я всегда буду носить свою «китайскость» на лице, но сейчас, глядя в зеркало, я не думаю, насколько непохожа на своих родителей или достаточно ли я китаянка. Я просто вижу себя.

Мой комментарий поразил меня саму. Я так долго боролась с тем, кто я есть.

Неужели я готова принять себя?

– Ты новый вид гражданина мира, – торжественно говорит Шон. – Можешь стать мостом между двумя культурами и двумя странами!

– Это заходит слишком далеко, тебе не кажется?

– Не совсем. И дело не только в тебе, не так ли? Ты и тебе подобные – продукт политики «одного ребенка», которая закончилась, верно? Я слышал, тогда было прервано более четырехсот миллионов беременностей, но ты в особой категории. Твоя точка зрения – и точка зрения других таких же женщин – уникальна. Она больше, чем каждая из вас в отдельности. В каком-то смысле на вас лежит огромная ответственность…

– Раньше меня это возмущало. А потом дало мне ощущение цели…

– Усыновленные китайские дети разъехались по всему миру, они могут стать силой, с которой придется считаться!

Теперь я уверена, Шон дразнит меня. Я еле заметно улыбаюсь, и мы возвращаемся к трапезе.

Позже он провожает меня до двери номера. Мой отец, несомненно, обрадовался бы, узнав, что очередная ночь прошла без чего-то «эдакого».

На третье утро мы посещаем виллу настолько удаленную, что в поле зрения нет ни одного дома, с видом, который очень напоминает мне каньон Топанга на родине. Гостиная отделана белым мрамором, из шкафа размером с Небраску выглядывает гигантский телевизор с плоским экраном, а стенам сложены пакеты с чаем на кругленькую сумму. Хозяйка просит нас остаться на обед.

– Мы забьем курицу! – говорит она, и в следующее мгновение я слышу, как в нескольких сантиметрах от моего уха сворачивают шею бедной птице. Из вежливости я пробую все, что кладут в мою тарелку, включая медвежью лапу. Я показываю ей свой чайный блин, но у нее нет никаких идей на этот счет.

Отсюда мы отправляемся на встречи с несколькими крестьянами. Куда бы мы ни приехали, происходят три события. Во-первых, как только мы появляемся в поле зрения, хозяева нагревают воду, промывают листья и заваривают чай. Мы встречаем тех, кто относится к этому напитку как к чему-то ценному, но чаще всего напротив нас сидит и курит крестьянин или его сын. Пепел и окурки переполняют пепельницы, хотя мы пробуем продукт, ценность которого зависит от его аромата и вкуса. Один мужчина даже пользуется электробритвой, пока мы пьем его чай. Мне рассказывают невероятные истории о бедности, лишениях, жертвах и быстром богатстве. Крестьяне с гордостью говорят о водопроводе, телевизорах и мотороллерах.

Во-вторых, я показываю всем свой чайный блин. У каждого есть своя теория на этот счет, но никто не может сказать мне точно, что это такое и откуда взялось.

И в-третьих, люди добры ко мне, но безжалостно издеваются над Шоном. Он смеется. Он краснеет. Он наклоняет голову и проводит руками по волосам, смущенный, но довольный. Он переводит мне все их реплики, или я думаю, что переводит, потому что иначе зачем ему сообщать мне, что «Они говорят, твои волосы похожи на шелк», «Они интересуются, принадлежишь ли ты к этническому меньшинству и сколько детей ты можешь иметь в Америке» и «Они хотят, чтобы ты знала, что со мной всегда будешь в безопасности и счастлива».

Когда мы едем с места на место, Шон сидит на своей стороне заднего сиденья, а я – на своей, но дороги неровные, со множеством поворотов, и законы физики… Но в остальном мы не делаем никаких очевидных вещей, например не ходим так близко друг к другу, что наши пальцы соприкасаются, не смотрим слишком долго друг другу в глаза, когда Шон говорит что-то вроде: «Попивая лучший чай, мы разговариваем с ветром и дождем, древние даосы вели такие беседы над горными облаками. С помощью чайного напитка, под звон ручьев в лунных тенях осознаем, что разделения между человеком и природой не существует». Да ладно. Кому бы не захотелось переспать с парнем, который так выражается? Но он никак не проявляет свой интерес ко мне, и я в основном смотрю на пейзаж. У меня были случайные связи и даже несколько коротких отношений, но это совсем другое. Я могу подождать, но предвкушение только разжигает мое желание.

Четвертый день мы полностью проводим в машине: нас везут из Иу в Мэнхай, а затем на гору Наньно, где, по словам Шона, произрастает самое большое количество древних рощ. Мы заселяемся в деревенскую гостиницу. В главном здании на первом этаже находится кухня, чайная лавка и небольшой цех по переработке чая. Семья хозяев живет наверху. Гости останавливаются в бунгало, построенных в традиционном стиле – из бамбука и соломы на сваях – на краю каньона. В моем стоит кровать, и все. Электричества нет, а туалет и душ находятся в отдельном здании, и они для коллективного пользования. Мы с Шоном ужинаем на улице при свечах. Мать владельца готовит простую еду из выращенных на участке ингредиентов – суп со свежей мятой, стручковую фасоль, обжаренную с чили, зелень с мелко нарезанным чили, яичницу с помидорами. Мы снова сидит на вездесущих крошечных пластиковых стульях за таким же крошечным столиком. После ужина приносят домашний ликер, и хозяин исполняет для горстки гостей песни в стиле дай. Напоследок он просит нас присоединиться к любовной песне акха с призывами и ответами, которая недавно стала хитом на шоу талантов на китайском телевидении.

Шон переводит, пока другие гости-мужчины поют женщинам:

– Цветы распускаются на вершинах, ожидая прилета бабочек…

Затем вступают женщины:

– Соты ждут, пока пчелы заполнят их медом…

И снова мужчины:

– Прекрасный цветок зовет свою любовь…

Мы оба присоединяемся к припеву.

После празднества нам раздают масляные лампы. Шон отводит меня к моему бунгало. Затем наклоняется, едва касаясь губами моих губ, и отстраняется, чтобы оценить мою реакцию. Воздух между нами кажется таким тяжелым, что я едва могу дышать. Он кладет руку мне на спину и притягивает меня к себе. Наш поцелуй не похож ни на что из когда-либо испытанного мной.

Еще через минуту мы уже в моей маленькой комнате. Мерцают масляные лампы. Шон медленно раздевает меня.

– Ты прекрасна, – говорит он.

Ничто в моей жизни не подготовило меня к тому, что я чувствую, когда мы занимаемся любовью.

После этого я лежу в его объятиях. Происходит что-то необычное, но не слишком ли быстро? Шон приподнимается на локте и заглядывает мне в глаза. Не знаю как, но мне кажется, что он знает меня, а я каким-то образом знаю его. А потом он говорит самую удивительную вещь:

– Я люблю тебя с того момента, как ты пришла на мой стенд на выставке чая. И теперь привез тебя в свое самое любимое место на свете. Разве не было бы невероятно, если бы мы могли всю жизнь путешествовать по миру, пить чай и читать великих поэтов?

Реалии нашей жизни на мгновение теряют для меня всякое значение. Мы снова занимаемся любовью, причем еще более утонченно. Когда Шон засыпает, я дышу в такт с ним.

Следующее утро начинается как обычно: Шон заходит в Вичат, связывается с людьми, с которыми мы собираемся встретиться, но каждая секунда наполнена блаженной радостью. Затем мы садимся в машину и отправляемся в путь. Через час мы выезжаем на узкую немощеную тропу – ее едва ли можно назвать дорогой – и останавливаемся у ворот, где дежурит пара мужчин. Они сразу узнают Шона и пропускают нас, но мы не успеваем далеко отъехать, как показываются другие ворота. Они украшены, как и те, что я мельком видела на обочине главной дороги: мужчина с огромным пенисом и женщина с выпуклой грудью.

– Дальше придется идти пешком, – говорит Шон.

Водитель паркует машину. Мы с Шоном проходим через ворота – он предупреждает меня, чтобы я не касалась столбов, – и идем по тропинке. Ветер шелестит в кронах деревьев, стрекочут цикады, трепещут крыльями птицы. Теплый и влажный тропический воздух ласкает мою кожу. Первое, что я вижу, когда мы добираемся до деревни, очень похожей на те, что мы посещали раньше, – босоногих детей, моющих посуду в корыте для свиней. Все занимаются переработкой чая. Одни крестьяне вынимают чайные листья из только что принесенных корзин и раскладывают их на приподнятых платформах, чтобы те завяли, другие «убивают зелень» на дровяных кострах, разминают, пропаривают или скручивают полуфабрикат на тяжелых круглых камнях, прессуют чай в блины.

Мы доходим до дома, где группа женщин, сидя вокруг плоских корзин, сортирует чай. Одна, довольно пожилая, носит одежду этнического меньшинства. Рядом с ней устроился маленький мальчик восьми или девяти лет.

– Сяньжун! Мама сказала, что ты приедешь! – Мальчик, радостно вереща по-английски без малейшего акцента, бежит к Шону и прыгает к нему в объятия.

Старуха поднимается:

– Сяньжун.

Я недоуменно смотрю на Шона.

– На путунхуа меня зовут Хуан[49] Сяньжун, под этим именем они меня и знают, – объясняет он. – А это Пол!

– Цзиньба, когда я здесь с бабушкой! – радостно говорит мальчик.

– Он живет в Аркадии, – продолжает Шон.

– Тогда мы практически соседи, – говорю я. Какая интересная поездка.

Старуха, которую представили как Соса, не говорит по-английски, но, кажется, она рада видеть Шона. Она тянет нас к другому столику под павильоном из бамбука и соломы, где одна из ее внучек, имени которой я не знаю, наливает чай.

– Я очень хочу познакомить тебя с Тиной, – говорит мне Шон, – потому что у нее могут быть идеи насчет твоего чайного блина. Пока мы ждем ее прихода, почему бы тебе не показать его Соса? Как знать…

Когда я достаю чайный блин из сумки и кладу на стол, Соса внезапно задыхается, а потом отбегает в сторону, словно увидела привидение.

Мальчик из Аркадии смеется.

– Бабушка… Она такая суеверная…

Старуха прячется за угол главного дома, выглядывает из-за него, вытирает глаза и снова исчезает. Шон смотрит на меня и пожимает плечами. Внучка наливает еще чаю, но все это как-то странно.

– Она плачет? Может, нам пора идти, – говорю я, поднимаясь.

Прежде чем Шон успевает ответить, старуха возвращается к нам и сердито обращается к нему.

– Она думает, что нас послал мой отец, – переводит он, растерянный так же, как и я.

– Твой отец?

– У моего отца долгая история отношений с этой семьей.

Старуха жестом показывает на гору и сыплет предложениями, обращенными ко мне.

– Она хочет, чтобы ты пошла с ней, – переводит Шон, явно редактируя сказанное. – Вы с ней вдвоем.

– Что ей нужно? – нервно спрашиваю я. Одно дело быть в глухой деревне с Шоном, но совсем другое – куда-то идти с безумной бабкой.

– Она сказала, что мужчины не допускаются, – отвечает Шон, но в конце его голос повышается, словно в вопросе. – С тобой ничего не случится.

Его слова не особо обнадеживают.

– Я не хочу никуда идти…

Одним движением старуха выхватывает у меня чайный блин и убегает! Не раздумывая, я бросаюсь за ней, но она гораздо сильнее, чем кажется. Она уверенно поднимается по узкой горной тропинке. Я намного моложе, но я не крестьянка и не привыкла к высоте. Мне приходится хвататься за ветки деревьев и за колючие сорняки, чтобы не упасть. Мы забираемся все выше и выше. Мне стоило повернуть назад через пять минут от начала погони, но теперь уже поздно, потому что я действительно нахожусь в глуши. В лесу. По земле разбегается паутина тропок. Обезьяны визжат. Птицы подают сигналы тревоги. Полчаса, час, больше. Я не могу потерять старуху из виду, потому что не только пропадет мой чайный блин, но и я сама безнадежно заблужусь. Мои легкие горят, бедра болят, и все, о чем я могу думать, – это мои мама и папа, как сильно я их люблю и какая для них будет трагедия, если я не вернусь домой.

Старуха останавливается на небольшой поляне, наконец-то мне удается догнать ее. Я задыхаюсь, но она в порядке. Она пристально смотрит на меня, крепко берет за руку и поворачивает к открывшемуся виду. Затем протягивает мне чайный блин и указывает на горы. Мгновенно я вижу весь этот узор – горы, террасы, ручей. От осознания у меня подгибаются колени. Неужели эта старуха – моя мать?

Нет, не может быть.

Она практически тащит меня вверх по склону. Мы карабкаемся и карабкаемся. Все это время она тараторит что-то похожее на «а-ма-а-ма-а-ма», время от времени останавливаясь, чтобы показать на свой живот, а потом на гору. Очень скоро тропинка исчезает совсем.

Впереди виднеется валун – тот самый волнистый круг, который я так хорошо знаю. Никому не удалось бы отыскать это место без карты, потому что оно хорошо спрятано.

Старуха убирает мой чайный блин себе под рубаху. Боком, как краб, огибает валун, а я следую за ней. Меня трясет, но я добираюсь до другой стороны.

Вековые камфорные деревья, укрывающие несколько чайных, создают над нами навес. Старуха достает чайный блин, но я и без нее вижу дерево, которое отмечено галочкой, – о том, что она значит, я гадала всю свою жизнь. Наверху какая-то женщина собирает листья. У меня моментально складывается впечатление, что за этой таинственной уединенной рощей хорошо ухаживают, причем, похоже, здесь бывают только эти две женщины. Я начинаю что-то чувствовать.

Воспоминания. Хотя у меня не может быть ни одного воспоминания об этом месте. Затем из глубины души всплывает ощущение любви, которое распространяется на все вокруг и дополняется ответными волнами любви, направленными на меня, окутывающими меня. Все это кажется мне невозможным. Я сбита с толку, потрясена.

Наконец женщина на дереве замечает нас. Ее глаза расширяются. Затем она становится такой неподвижной, будто ее сердце перестало биться, а мышцы разом одеревенели. Наконец она шевелится и начинает медленно спускаться, грациозно переступая с ветки на ветку. Коснувшись земли, она переводит взгляд со старухи на меня. Мгновение растерянности. Затем узнавание. Я тоже ее узнаю, потому что видела ее черты в собственном отражении.

Моя мама. Моя а-ма.

Благодарности

Роман начинается с толкования сна и афоризма народа акха «Без совпадения нет истории». То же самое можно сказать и о том, как возникла идея его написания. Однажды я проснулась отпускным утром с наметками названия: «Что-то этакое из переулка Колибри». О чем пойдет речь, я не знала, пока не приняла участие в мероприятии, организованном Сьюзен Макбет. Она договорилась, что перед моим выступлением Кеннет Коэн проведет китайскую чайную церемонию и дегустацию чая пуэр. И к концу дня у меня было не только название, но и исторический фон нового романа.

Я начала планировать поездку в Сишуанбаньна на весенний сезон сбора чая, когда Чуй Цан, тогдашний президент колледжа Санта-Моники, поинтересовался у моего мужа, над чем я работаю. Услышав, что в будущем романе речь, кроме прочего, пойдет о каком-то виде чая, Чуй спросил: «Может, это будет пуэр?» Дело в том, что дней за семь до этого разговора Чуй и его жена Эко побывали на китайском банкете, где их усадили рядом с Ванью (Элейн) Ло, крупнейшим импортером пуэра в США.

На следующей неделе Анджелина Ши отвезла нас с Эко в Хасиенда-Хайтс, в гости к Линде Луй (дружит с миссис Ло и владеет компанией «Бана Ти», которая торгует в основном пуэром, всем заинтересованным читателям советую посетить ее сайт: www.banateacompany.com) на встречу с Элейн. После обеда мы попробовали разные сорта пуэра, в том числе один выдержанный, которому было пятьдесят лет. Элейн вспоминала, как выросла в чайных горах и как пришла к идее сохранять и пропагандировать традиционные методы приготовления и употребления этого редкого чая, а Линда дополняла ее повествование, увлекательно рассказывая об истории, культуре и мире знатоков, сложившемся вокруг чайного листа.

В конце дня я спросила Линду, не посоветует ли она, с кем мне стоит встретиться и куда направиться в ходе путешествия. Речь шла об обмене электронными письмами. Но она ответила – напоминаю, мы были знакомы всего пару часов! – «Почему бы вам не поехать со мной?» Даты намеченного ею и мной путешествий удивительным образом совпали, и мы отправились в путь: сначала в Гуанчжоу, на чайный рынок Фанцунь, а затем в Юньнань, в Цзинхун, Мэнхай, Наньно и Иу, с заездом в Лошуйдун и другие деревни. И я глубоко признательна всем тем, кто дал толчок моему воображению. А Линде я должна сказать отдельное спасибо за то, что она была моим гидом на Всемирной выставке чая (дважды!), познакомила меня со многими невероятными людьми, которые помогли сделать роман неизмеримо лучше (включая Энджи Ли, владелицу «1001 Платос ти»), часами переводила и тренировала мой нюх. Линда – энергичный и неутомимый защитник пуэра, и мне очень повезло, что я могу назвать ее своей подругой.

Вместе со мной и Линдой в путешествие отправились Джени Додд из «Дженис ти» и ее партнер Будда Таманг, владелец гималайского чайного поместья «Барду Уэлли», плантации в Непале. Какие приключения нас ждали! Большое спасибо: Ли Лину за осторожное вождение, чайному мастеру Чань (Веспер) Гои за его энтузиазм, знания и экскурсию по своему огромному цеху для ферментации чая; господину Люю за приглашение в высокогорный чайный павильон, где мы попробовали множество сортов чая, осмотрели сушильные помещения и узнали о системах GPS, которые теперь следят за самыми древними чайными деревьями; Чэнь Сингэ, хозяину гостевого дома «Фуцзинь Цзи» на горе Наньно, за то, что научил нас прессовать и заворачивать чайные блины, украшать обертки из рисовой бумаги, а также за его прекрасное исполнение любовных песен на языке акха; его подруге, матери и дочери за то, что позаботились, правильно нас накормили и дали попробовать много чая; А-бу, молодой женщине из племени акха, за то, что поделилась не только своей историей, но и теми, что она слышала от старейшин на протяжении многих лет; У Янфэй, невестке А-бу, за то, что провела нас по крутым склонам к древним чайным рощам и показала нам деревенские качели. Эта семья также научила меня «убивать зелень» и разминать листья. Тяжелая работа, скажу я вам!

В Иу мы встретили Чжэн Бинуна, владельца процветающей чайной фабрики, где около тридцати женщин сортировали чай по одному листочку. Он угостил нас обедом (в который входила одна из многих куриц, которой в честь нашего приезда свернули шею) и рассказал историю о Люй Личжэне и его стремлении создать новый сорт пуэра. Мы посетили Юй Сюфэнь, необыкновенную бизнесвумен и знатока чая, чью продукцию преподносят в подарок важным шишкам, занимающим самые высокие посты в китайском правительстве. Мы беседовали с крестьянами – в их домах, на обочинах дорог и вершинах отдаленных холмов, – а также с торговцами и ценителями чая. Всем им огромное спасибо за знания и опыт, а также за готовность поделиться вдохновляющими, но зачастую драматичными, даже печальными подробностями личной жизни. Спасибо Джинни Бойс, необыкновенному турагенту, за то, что доставила меня в чайные горы и обратно.

Я хотела бы поблагодарить следующих авторов за их понимание истории, культуры и этикета чая: Джона Блофельда («Китайское искусство чая»), Беатрис Хохенеггер («Жидкий нефрит»; редактор и автор книги «Окунувшись в историю: искусство чаепития», написанную в соавторстве со Стивеном Д. Оуянгом и Джоном Э. Уиллсом-младшим), Лу Юя («Чайный канон»), Алана Макфарлейна и Айрис Макфарлейн («Зеленое золото: империя чая»), Виктора Х. Мейра и Эрлинга Хо («Подлинная история чая»), а также Чжан Цзинхуна («Пуэр: древние караваны и городской шик»).

В 2008 году журнал «Искусство чая» опубликовал в специальном выпуске, посвященном пуэру, статьи о различных чайных горах, чайном кризисе и международном ценообразовании, написанные Бао Жо, Чэнь Чжэнвэем, Чэнь Чжитуном, Аароном Фишером, Хайди Кайзер, Гуан-Чун Ли, Ли Цзюнем, Ло Иньинь, Ян Каем, Е Хуаньчжи, Цзэн Чжисянем и Чжоу Юем. Меня также заинтересовали статья Кристины Ларсон «Богач, человек пуэра» для «Чайнафайл», где рассматриваются вопросы подлинности и ценообразования, и статья Марка Дженкинса для «Нэшнл джиогрэфик», содержащая интересные подробности о Пути чая и лошадей.

Как-то раз, ни с того ни с сего, я получила электронное письмо от Аррис Хань с просьбой взять у меня, американки китайского происхождения, интервью о моем личном интересе к чаю для проекта, над которым она работала. После этого у нас завязалась оживленная переписка, в которой мы обсуждали все, что связано с чаем. В Интернете я нашла интересные статьи о чайных плантациях, эффекте хуэйгань и выращивании чая в Юньнани, опубликованные под эгидой Центра всемирного наследия ЮНЕСКО Бевом Бирнсом и Питером Певерелли. В выпуске журнала «Бон аппетит» от 15 мая 2015 года рассказывается о растущем интересе к чаю в США. На Всемирной выставке чая я посетила дегустацию, организованную Хунаньской чайной компанией, где узнала о чае с желтыми нитями. Затем последовали семинары, посвященные химическим тайнам пуэра (их представил Кевин Гаскойн), социальной истории чая (Брюс Ричардсон и Джейн Петтигрю) и миксологии (Эбигейл Сент-Клер).

Опираясь на научные труды Джеффри Б. Блюмберга, Брэдли В. Боллинга и Чунг-Йена Оливера Чена, я сумела значительно расширить разделы романа, посвященные полезным свойствам чая. Доктор Селена Ахмед, этнобиолог, любезно оказала мне неоценимую помощь. Я несколько раз слышала ее выступления, и мне посчастливилось присутствовать на ее лекции в Музее естественной истории в Лос-Анджелесе, где проводились дегустации коктейлей с использованием чая и других растительных вытяжек и настоек. Вместе с фотографом Майклом Фриманом она проехала по всему Пути чая и лошадей и выпустила потрясающую книгу, которая, что неудивительно, так и называется. Аннотация к междисциплинарному исследованию о влиянии глобального изменения климата на древние чайные деревья Юньнани, в котором принимала участие доктор Ахмед, явно вдохновила мою героиню Хейли на создание ее собственного проекта. Я бесконечно благодарна доктору Ахмед за ее блестящий ум, преданность делу и ответы на мои бесчисленные вопросы.

Громадное влияние на меня и на роман оказали труды Пола В. Льюиса, который был миссионером среди акха от Американского баптистского общества иностранной миссии в Бирме с 1947 по 1966 год, а затем, в 1968-м, отправился в Северный Таиланд, чтобы продолжить изучение акха в качестве антрополога. Его «Этнографические заметки об акха Бирмы» и «Культурные темы хани» (написанные совместно с Бай Бибо) стали настоящим сокровищем. Труды Делеу Чопох и Марианны Наэсс («Делеу: история жизни женщины племени акха» в книге «Развитие или одомашнивание? Коренные народы Юго-Восточной Азии»), Томаса С. Маллани («Примириться с нацией»), Чию Ши («Разговоры об этнической принадлежности в Китае») и Чжан Вэйвэня и Цзэн Циннаня («В поисках национальных меньшинств Китая») еще больше углубили мое понимание акха. Если вам интересно узнать больше об этой уникальной культуре, я могу порекомендовать следующие сайты: «Фонд наследия акха» (с особой благодарностью Мэтью Макдэниелу, чью статью о верованиях, образе жизни и их концепции восприятия себя как звена длинной цепи жизни я использовала почти дословно), «Меньшинство Акха: факты и подробности. Этнический Китай. Виртуальный музей горных племен. Народы мира: акха».

Много лет назад я познакомилась с Синьжань, которая собрала сотни историй женщин в Китае. Я всегда восхищаюсь ее работой, и для меня большая честь, что она помогала мне в различных проектах на протяжении многих лет. Ее книгу «Послание неизвестной китайской матери», мощную и, извините за эпитет, душераздирающую, обязательно нужно прочитать семьям с приемными китайскими детьми. Статьи Барбары Демик и Лауры Фицпатрик содержат информацию о малышах из Китая, которых выкрали из родных семей для незаконного усыновления, и о других аспектах темной стороны политики «одного ребенка».

Переходя к американскому опыту, я хотела бы выразить признательность Кей Братт за книгу «Тихие слезы: путешествие надежды в китайский детский дом» и Дженни Боуэн, основательнице фонда «Половина неба», за книгу «Желаю вам счастья навсегда». После того как я закончила писать роман, кто-то посоветовал мне посмотреть «Где-то между», удивительный по силе воздействия документальный фильм об удочеренных девочках-подростках, одна из которых отправляется в Китай и находит там свою биологическую мать. Я хочу порекомендовать этот фильм и всем вам, дорогие читатели.

В начале моей карьеры меня часто приглашали выступать по всей стране в различных отделениях организации «Семьи с детьми из Китая». Многим мамам из этой организации и всем мамам с китайскими детками, которых я знаю лично, моя искренняя благодарность. Отдельно я хочу поблагодарить Марту Гровс, которая в интервью и в ходе переписки по электронной почте поделилась со мной не только своей собственной историей, но и историями многих других людей. Статьи, написанные ею для газеты «Лос-Анджелес таймс», показались мне особенно глубокими.

За годы писательской работы я познакомилась с несколькими удочеренными в США китаянками, но для этого романа мне хотелось расширить охват и найти побольше тех, кто готов был поделиться со мной своим опытом. Я хотела бы выразить огромную благодарность Шарлотте Коттер и Кэтрин Хольц, усыновительницам и членам правления организации «Дети Китая», за те часы, которые они провели, отвечая на мои вопросы. Уже почти десять лет я переписываюсь по электронной почте с Терренсом Мэем, который живет в Колорадо. Он и его приемная дочь Лианна Мэй поделились со мной совершенно разными взглядами на ситуацию, сложившимися в разные периоды их жизни. Лилиан Пун написала мне о своем опыте удочеренной американки китайского происхождения, а дополнительные сведения я почерпнула из статьи Джули Фрага в «Нью-Йорк таймс» о том, как она была приемной дочерью, а потом сама родила дочь. Полагаю, мне стоит уточнить, что Хейли не является собирательным образом всех китайских детей, обретших родителей в США. Она – отдельная личность со своими проблемами. Однако многое из того, она чувствует и говорит (как и то, чем делится на сеансах групповой терапии), свойственно многим молодым женщинам, проходящим аналогичный путь. Без помощи реальных прототипов история Хейли не стала бы такой, какая она есть.

Я провожу много времени в долине Сан-Габриэль, однако в реконструкции детства Хейли мне помогли друзья и родственники, обладающие специальными знаниями. Я переходила из квартала в квартал, посещая вместе с гурманами Холли Хокинс, Сэнди Лоу и Анджелиной Ши все новые рестораны и заведения попроще. Моя кузина, Мара Леонг-Николс, рассказала о том, каково, по ее мнению, было Хейли расти в Пасадене. Ник Мук, настоящий заклинатель деревьев Южной Калифорнии, проконсультировал меня о засухе и паразитах, атакующих ослабленные деревья. Работы Эндрю Хоури, Тима Логана, Э. Скотта Реккарда, Фрэнка Шенга и Клэр Шпигель помогли мне в деталях передать влияние китайцев на рынок недвижимости Южной Калифорнии, а также обратили мое внимание на проблемы, с которыми сталкиваются американские школьники азиатского происхождения.

Для меня важна каждая деталь, и я стараюсь быть как можно более точной. (Все ошибки мои собственные.) Я многое почерпнула из работ следующих писателей и ученых: Дениз Элиот (о стрессах американских подростков азиатского происхождения), Мэйинь Ли и доктора Флориана Кноте (о текстиле этнических меньшинств), Аллена Т. Чэна (о «королеве картона»), Леты Хун Финчер, Доны Ли, Мэри Кэй Магистад и Джули Макинен (о феномене «шэннюй»). В разделе «Женщины, гендер и сельское развитие в Китае» я нашла интересную статью о кампании «Забота о девочках» Лизы Эклунд и материал Лорел Боссен о воспроизводстве и недвижимости в сельских районах Китая.

Я уже много писала о людях, которые вдохновляли меня своей мудростью и компетентностью – как лично, так и в своих произведениях, – но, надеюсь, вы благосклонно прочтете еще несколько строк с благодарностями тем, кто помог роману выйти в свет. Мой агент Сэнди Дийкстра и сотрудники ее офиса в который раз подтвердили свою преданность делу; они отдавались ему со всей страстью. Сьюзан Молдоу стала крестной феей романа; Нэн Грэм тепло приветствовала меня в издательстве «Скрибнер»; Кэтрин Белден, мой новый редактор с острым глазом и добрым сердцем; и все остальные сотрудники издательства поразили меня своим трудолюбием, изысканной эстетикой и энтузиазмом.

Спасибо Бобу Лумису за то, что держал меня за руку и никогда не отпускал ее. Дома я не смогла бы писать, если бы не помощь Николь Бруно, Марии Лемус и, иногда, Стефани Донан.

Моя сестра, Клара Стурак, опекает меня, и я беспрекословно следую ее редакторским рекомендациям.

Когда я дорабатывала окончательный вариант рукописи, скончалась моя мать, Кэролин Си. Мне повезло, что я успела прочитать ей большую часть романа. Мне будет не хватать ее любви и поддержки.

Вся моя жизнь и творчество не имели бы никакого значения, если бы не мои сыновья, Александр и Кристофер, невестка Элизабет, внук Генри и муж, Ричард Кендалл. Семья, я выражаю вам всем вместе и каждому глубочайшую благодарность за силу, вдохновение, любовь и ежедневное доброжелательное подтрунивание.

Примечания

1

Отрывок из «Шицзина», памятника древнекитайской поэзии. Перевод А. Штукина. (Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.)

2

Горный земледельческий тибето-бирманский народ на юге Китая, на севере Лаоса и Таиланда, в Мьянме и Восточной Индии, численность акха составляет более полумиллиона человек.

3

Префикс А- часто добавляют в разговорной речи перед терминами родства.

4

Древний чайный путь, по которому Китай был связан с Южной Азией, дословно «Путь чая и лошадей».

5

«Культурная революция» в Китае продлилась с 1966 по 1976 г., после того как Председатель Мао Цзэдун призвал народ очистить компартию и страну от буржуазии и капиталистических элементов.

6

Тибето-бирманский народ на юго-западе Китая.

7

Древнейшее китайское учение о том, как жить в гармонии с миром и гармонично организовывать пространство вокруг себя.

8

Кампания 1958–1960 гг., которая была нацелена на укрепление индустриальной базы, но обернулась социальной катастрофой с огромным количеством человеческих жертв.

9

Кадровые работники.

10

Официальное название вооруженных сил Китая.

11

Имеется в виду Народно-освободительная война в Китае 1946–1949 гг., гражданская война между силами, руководимыми Коммунистической партией Китая и контрреволюционным блоком помещиков и буржуазии, политической партией которого был Гоминьдан, поддержанный США.

12

Восклицание, которое в современном языке выражает воодушевление, восторг или удовлетворение.

13

Члены молодежных отрядов, сформированных в Китае в 1966 г. для проведения «культурной революции».

14

Специалист по уходу за деревьями.

15

Калифорнийский технологический институт.

16

Гнойничковое поражение кожи.

17

Бактерии, вызывающие инфекцию толстого кишечника.

18

Аскариды.

19

Дизентерийная амеба.

20

Кишечная лямблия.

21

Хеликобактер пилори – бактерия, которая инфицирует различные области желудка и двенадцатиперстной кишки.

22

Чесоточный клещ.

23

Знаменитая американская скрипачка корейского происхождения.

24

Программа экономических реформ, нацеленных на создание социализма с китайской спецификой и открытость внешнему миру.

25

Политика китайских властей, направленная на ускоренное развитие западных регионов страны.

26

Имеется в виду 1949 г., когда была создана КНР.

27

Сад разбит в 1954 г. в память о погибших во время восстания под руководством КПК в декабре 1927 г.

28

Жители провинции Гуандун говорят на кантонском диалекте, который значительно отличается от путунхуа.

29

Американский президент Ричард Никсон посетил КНР в феврале 1972 г.

30

Разновидность белого фарфора, производимого в регионе Дэхуа провинции Фуцзянь в Китае.

31

Строчка из стихотворения знаменитого позднетанского поэта Ли Шанъиня (813–858).

32

Куриные чашки создавались при династии Мин (1368–1644), во времена правления императора Чэнхуа (1465–1487), название свое чашки получили, поскольку на них рисовали петухов, куриц и цыплят.

33

Герой «Моби Дика», помешанный на гонке за белым китом.

34

Это выражение традиционно употребляют в отношении новоприбывших китайских иммигрантов.

35

Виза EB-5 в США – это возможность для состоятельных иностранцев получить вид на жительство в США с минимальными инвестициями от восьмисот тысяч долларов.

36

Война за независимость США (1775–1783) – война Великобритании и американских лоялистов (лояльных правительству британской короны) против революционеров (патриотов) Тринадцати британских колоний, которые провозгласили независимость от Великобритании в 1776 г… После 1778 г. к войне на стороне колонистов присоединились Франция, Испания и Голландия.

37

Всемирно известная японская система развития детей.

38

Стандартизованный тест для поступления в американские вузы.

39

Самая популярная учебная программа подготовки к поступлению в университет, которая широко распространена в Штатах.

40

Пианист-виртуоз китайского происхождения.

41

Виолончелист-вундеркинд китайского происхождения.

42

Одно из крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства и музыки.

43

Красными принцами и принцессами называют отпрысков высокопоставленных китайских чиновников.

44

Язвительное прозвище для старых дев, появившееся в Китае в последние годы.

45

Неисправимый (англ.).

46

Холодный чайный напиток, который делают на основе чая, матча и свежих фруктов, очищенных и нарезанных перед приготовлением. В зависимости от вкуса добавляют молоко, ягоды, семена конопли, шарики из агар-агара с соком или шарики тапиоки, пенку из взбитых сливок с крошкой пармезана или без.

47

Данный метод заключается в том, что не только испытуемые, но и экспериментаторы остаются в неведении о важных деталях эксперимента до его окончания.

48

Этническая общность в Северной Америке.

49

Диалектное чтение фамилии – Вонг.

Content

Лиза Си
Под сенью чайного листа

От автора

Часть I Жизнь по законам акха (1988–1990)

Собака на крыше

Водопад небесных слез

Не дольше, чем ласточка моргает

Часть II Зов прекрасных цветов (1994–1996)

Слепой котенок

Жадные глаза тигра

Материнская любовь

Вычеркнутая из жизни

Из переписки врачей

Мир, покой и убежище

Из переписки врачей

Прощайте, слезы!

Часть III Внешний мир (1996–2006)

Избранные письма, отправленные по электронной почте Констанс Дэвис матери за восемь лет

Древность, которую можно пить

Хейли Дэвис

Мир надвигается

Письмо на день рождения Констанс от Хейли

Сладчайшая небесная роса

Слова, которые изучала Хейли в пятом классе на уроках правописания

Часть IV Заметная птица (2007–2008)

Курица, коза и монетка

Задание для пятиклассников в классе мистера Келли по истории США

Высокое дерево страдает от ветра сильнее

Записка от Хейли к Джейд, 18 мая 2007 года

Одна длинная цепь жизни

Групповая терапия доктора Арнольда Розена для удочеренных китаянок

Дыши, дыши, дыши

Часть V Девушка из переулка Колибри (2012–2016)

Эссе

Весеннее цветение вишни

Электронная переписка между Хейли Дэвис и профессором Аннабет Хо по поводу дипломной работы в Стэнфорде

Неконтролируемое, как ветер

Паломничество к месту происхождения

Благодарности

Примечания