Предсказатель

Глава 1

Прибытие

— Сейчас зима, потому и вид безрадостный, зато весной, летом и осенью тысячу раз благодарить будете! Вокруг красотища такая, никакой художник не изобразит, — убеждал меня хозяин. Убеждал, но без уверенности. Где мы, а где весна.

Нет, место мне подходило, но я приехал с товарищем, военным строителем, а теперь гражданским риелтором. И пока хозяин расписывал прелести благорастворения воздухов, товарищ мой (пожелавший остаться неназванным) методично сбивал цену, и сбил до полного уже неприличия. Еще немного, и деньги бы стали причитаться не хозяину, а мне.

Потом, когда дело было сделано, товарищ так и сказал, что хозяин и впрямь готов был приплатить. Нет, дом не так и плох, но уж больно в глуши. Оно и не беда, но — налоги.

— У тебя этот дом будет единственным, это можно. А двудомников после летнего закона стригут все, кому не лень — пожарные, санэпидстанция, а пуще всех налоговики. К тому же даром мы, что ли, сейчас дом смотрели, в предновогодье, в мороз? Чуть дождь, и сюда не проехать даже и на «Ниве». А разливы Реки и Речушки? Вот заболеет, тьфу-тьфу, человек, к ему ведь вертолёт не прилетит, мы не в Финляндии, не в Норвегии бездуховной. И фельдшер сюда не доберётся. Трое суток шагать, трое суток не спать — это для песни хорошо, а у фельдшера и без того работы много. И потом, как он узнает, фельдшер-то? Проводная связь который год не работает, а мобильной и не было никогда. Спутниковую обещали за казённый счет как раз для экстренных случаев, но денег, сам понимаешь, нет. Поэтому справку о смерти имеет право выписывать Корзунов Семён Петрович, глава поселения. Он — как капитан на корабле. Только без корабля. И без команды. С небольшим числом пассажиров. Теперь и ты на борту — и товарищ, риелтор, остался в городе с чувством выполненного долга. А я, загрузивший видевшую виды «Ниву» всякими нужными для сельской жизни предметами, поехал в Чичиковку. Так звали мое теперешнее местопребывание.

Ехать нужно было как раз сейчас, когда мороз уже сковал грязь, но снега толком ещё и не было. Положим сто километров федеральной трассы хороши, следующие тридцать до райцентра приемлемы, двадцать — до центральной усадьбы некогда знаменитого колхоза «Маяк» — приемлемы по деревенским меркам, а вот оставшиеся тридцать пять — вызов экстремальщику. Ни я, ни моя «Нива» по возрасту и по состоянию в экстремальщики не годимся, но бесснежный декабрь сделал переезд возможным.

Итак, деревенька Чичиковка. То ли Гоголь, проезжая некогда мимо, запомнил название, то ли услышал на почтовой станции, а, может, Гоголь сам по себе, а Чичиковка сама по себе, такое тоже бывает. Я не выяснял. Искал очень недорогое жилье в сельской местности, знакомый знакомого получил такое в наследство, старый армейский товарищ удачно оказался риелтором, в общем, я теперь владелец основного строения, дома-пятистенка площадью сорок два квадратных метра, служебных строений площадью тридцать три квадратных метра, и приусадебного участка в двадцать пять соток. Прежняя владелица получила дом от своей матери, а та построила его в начале шестидесятых. Известная была женщина, орден Трудового Красного Знамени ей сам Хрущёв вручал. Но давно, давно.

Дом продали с обстановкой, не стоила обстановка того, чтобы везти в город. Но для глухой деревеньки годилась и такая. Да и я кое-что привез. Самую малость, «Нива» не грузовик даже с прицепом. Пара сундучков, одежда, бельё, всякие мужские мелочи.

Въехав в Чичиковку, сбросил скорость до пешеходной. Почти. Вдруг собачка выскочит, да под колесо. Не хотелось бы. Я собак скорее люблю, чем не люблю. Ну, и с соседями портить отношение в первый день не стоит. Хотя, если нужно, могу.

Некогда, в совсем уже стародавние времена, при Гоголе, в Чичиковке проживало двести душ, то есть организмов мужского пола. С женским все четыреста, даже больше. Историческое развитие оптимизировало деревеньку до восемнадцати человек. Со мной — девятнадцать. Средний возраст — запенсионный. Я его чуть снижу, но ненамного. Промышленных предприятий нет. Почты нет. Магазинов нет. Связи нет Электроэнергия в советские времена была, но ушли времена, ушла и электроэнергия. Газа, канализации не было и при коммунистах. Железная дорога в шестидесяти верстах (в Чичиковке невольно переходишь на вёрсты, пуды, аршины).

В общем, место глухое, тёмное, безнадежное.

Как раз такое мне и нужно.

Прошелся по дому. По избе, говоря прямо. Не так представляли будущее пятьдесят лет назад. Совсем не так. Ну, да ладно.

Я осмотрел обстановку, разложил вещи. Настенный термометр показывал плюс три. Главные морозы впереди.

В дровяном сарае, понятно, дрова. Преимущественно валежник — его дозволено собирать даром. Хотя встречаются и поленья, на порубку сухостоя смотрят сквозь пальцы. Пока. Уж больно место далёкое. Лесник, он, как и фельдшер, занятой — попусту в глушь забираться. Дрова, ясно, явились не волшебством, а волею капитана Корзунова, главы поселения. Он сказал, что они, дрова то есть, остались от бывшей хозяйки, Марьи Гавриловны, немного. Но можно и пополнить запас. Я заплатил, он пополнил. Ну, или кто другой, не суть.

Набрал два ведра колодезной воды. Набрал и принес. До колодца триста шагов. Никаких электронных гаджетов, простой счёт. Обратно триста двенадцать. Естественно, два полных ведра укорачивают шаг.

С печкой я с детства знаком, потому поладили. Поначалу, как водится, она слегка капризничала, но, видя, что намерения мои самые честные, стала теплее.

Картофель испёк, воду вскипятил, в итоге — картошка, немного сала и чай. Что ещё нужно человеку?

Лечь в постель вечером и встать утром.

Я погасил лучину (да, самую обыкновенную лучину, вставленную в светец, тоже обыкновенный, двадцать первый век, чурило — копчёное рыло.

Спал без клопов.

Глава 2

Знакомство с обществом

Семен Петрович сидел за столом, как председатель революционного трибунала, только вместо красного флага за его спиной висела пожелтевшая карта несуществующего колхоза. Он прищурился, будто целился в меня из невидимого танкового прицела. Капитан бронетанковых войск в отставке — звучало солидно, но в этой деревне, где время застряло где-то между Брежневым и ранним Ельциным, это значило ровно столько же, сколько звание «бывалого тракториста».

Общество — все восемнадцать душ Чичиковки — смотрело на меня с тем же любопытством, с каким в былые годы разглядывало бы заезжего фокусника или агитатора за перестройку. В их глазах читался немой вопрос: «И что нам с этого?»

— Общество желает знать, что ты за человек такой, раз к нам в Чичиковку пожаловал. Какая от тебя может быть обществу польза и какой вред, — сказал Семен Петрович, и общество нестройным гулом поддержало капитана.

Собрались мы в самом большом доме, нежилом, бывшей конторе чичиковского отделения колхоза «Маяк». Контора и смолоду вряд ли была уютной, а сейчас… Пахло пылью, старыми газетами и слабым отголоском советского колхозного духа. Дисциплиной. Нашей, не немецкой. Окна не биты, потолок не течёт — видимо, кто-то ещё держал здесь оборону против времени. Но время выигрывало. Стулья, двадцать штук, все простенькие, но целые. И на этих стульях — весь народ Чичиковки. Именно народ, историческая общность людей. Всем за шестьдесят, многим за семьдесят, один лишь пацаненок лет семи рядом с бабушкой. А я напротив, стою за столом. Смотрите, разглядывайте добродетели и пороки.

— Вам как, общество, подробно рассказывать, или коротенькую версию?

— Начни с короткой, а нужно будет уточнить, мы скажем.

Я стоял перед ними, как подсудимый перед сельским сходом. Передо мной сидели люди, чьи жизни были расписаны по графикам посевных и уборок, по пенсионным ведомостям и редким письмам от детей, уехавших в город. Один только пацаненок смотрел на меня с живым интересом — ему ещё не объяснили, что чужие здесь не задерживаются.

— Если коротко, то родился я в славном городе Уссурийске в семье военнослужащих, сменил с полдюжины мест, пока не поступил в военно-воздушную академию Жуковского, на гидрометеорологический факультет. Специальность — метеоролог. Потом служил в различных местах. В этом году стал пенсионером, посмотрел, как дела на гражданке, оказалось — не очень. Решил пожить в деревне.

— Зачем? — с места спросил старик Афанасий (74 года, бывший механизатор).

— Пожить, подумать, здоровье поправить.

— А что со здоровьем? Выглядишь нормально.

— Потому что вылечили. Это как пожар: потушили вовремя, но нужен небольшой ремонт.

— В каком звании?

— Капитан запаса.

— Теперь у нас два капитана, хоть роман пиши, — и дед Афанасий замолчал. Верно, о романе задумался. С творческими людьми это сплошь и рядом.

— А почему без жены (это Пырьева Анастасия Валерьевна, бабушка пацанчика, потомственная свинарка)?

— Разведен, — коротко ответил я.

— Поди, бросил жену-то? — не смогла остановиться Анастасия Валерьевна.

— Она вышла замуж во второй раз. За генерала, — не захотел останавливаться и я.

— Это бывает, — вздохнула Пырьева. — Уйти от молодого капитана к старому генералу?

— Почему к старому? Он, генерал, моложе меня, генералу тридцать восемь. И да, есть сын, живёт в семье жены.

— Стоп-стоп-стоп, — скомандовал Семен Петрович. — Вам бы всё о личной жизни, а тут дело серьёзное. Скажи вот, что ты умеешь, метеоролог? Погоду предсказывать?

— И это тоже.

— У нас Саввишна тоже метеоролог, только без диплома. За три дня предскажет, и редко когда соврет.

— Когда это я врала, танкист без танка, — возмутилась следующая старушка (Пилюгина Вера Саввишна, 69 лет.

— А помнишь, в две тысячи девятнадцатом обещала на Первомай вёдро, и мы все вымокли, как последние москвичи.

— Тогда военные баловались, с них спрос.

— Ладно, ладно. Видишь, капитан от погоды, есть у нас предсказательница. Второй для нашей Чичиковки как бы и перебор.

— Напротив, — не согласился я, — теперь у вас две погоды будет, выбирай, какую хочешь. Где ещё подобная возможность есть?

— Да? Ну, к примеру, какая погода будет завтра?

— Завтра, то есть двадцатого декабря, погода будет такой же, как и сегодня. И послезавтра тоже. Двадцать второго, в понедельник, начнется снег, поначалу маленький, потом средний. И будет падать минимум месяц. Ежедневно. Всю округу завалит. Так что у кого есть дела в районе — поспешите. И — это уже бонус — я бы все деньги, какие есть, потратил на что-нибудь нужное.

— Это что ж ты считаешь нужным? — прищур у капитана был, словно не танкист он, а особист.

— Лекарства, спички, соль, мыло, иголки швейные, нитки, у кого приемники есть — батарейки, только хорошие. Останутся деньги — берите материю, в смысле ткань. Да не мне вас учить.

— Ну, твоя очередь, Саввишна.

— Про погоду он верно начал. До воскресенья ничего такого не будет, а с воскресенья снегопад начнется, и долгий снегопад.

Ну, а насчёт остального…

— Насчёт остального я сам капитану погоды скажу. Мы тут люди небогатые. Да что небогатые, бедные, и зело бедные. Ладно, у меня пенсия военная, так я ведь дочке помогаю, она с внучкой в городе, без помощи ей нельзя, на зятя надежда небольшая. А что остается, мы и тратим на то, что ты сказал — лекарства, мыло, спички. Макароны уже за роскошь идут. Такая вот у нас весёлая жизнь.

Он помолчал для значительности, затем продолжил:

— Значит, с погодой у нас хорошо. А мужицкую работу знаешь?

— Не то, чтобы очень. Ну там забор поправить, крышу залатать приходилось, а вот без единого гвоздя избу построить — только перевод материала. Да я и не собираюсь строить терема.

— А что собираешься?

— Жить, как положено капитану запаса. Стойко перенося.

Танковый капитан подождал, не скажу ли я чего. Всегда-де готов помочь деревне, только свистните — копать, пилить, колоть, починять и окучивать.

Но я не сказал.

Не за этим я сюда пришел — в тимуровцы записываться.

Танкист не особо и разочаровался. Просто сказал, что здесь они собираются в шахматы поиграть, в шашки, в домино или просто посудачить. По воскресеньям и средам. А в остальное время друг к другу в гости ходят. Понятно, те, у кого друзья есть. Ну, и насчёт волков. Последнее время в Чаковском лесу волки завелись. Лет пять уже, если не шесть. Волку что, волку двести верст отмахать несложно, а уж в Хороницком лесу они, волки, давно живут. До Хороницкого леса аккурат двести вёрст и будет.

В деревню волки пока не заходят, тут кое у кого ружья есть, а волк зверь умный, без крайности под выстрел не идёт. Потому днём ходи смело, а ночью смотри. Если ствола нет, да еще темнота теперешняя, лучше нужное ведро завести.

— А собаки? — спросил я. — Здешние собаки, они что?

— Их на ночь в дом забирают. Для сохранности.

— Ага, — сказал я, и мы разошлись. Вечереет рано, да вдобавок темнота от бесснежья, луна взойдет после полуночи, так что пойду-ка я домой. Почищу и смажу пистолет. Не от волков, а дисциплины ради.

Главного-то я не предсказал: грядет Великое Одержание. Скоро.

Ну, а если бы предсказал, то что? Счастья им это точно не прибавило бы.

Мне ведь не прибавило.

Глава 3

Светская жизнь

«Нива» — машина небольшая, да и немолодая, но верная, как старый пёс, что не раз выручал в трудную минуту. Но если есть прицеп — а у меня он есть, крепкий, хоть и побитый временем, — перевести всякого добра можно немало, хоть весь мир на себе тащи, коли силы хватит. Чем я и занимался субботу и воскресенье, снуя меж райцентром и деревней, будто заправский коробейник, закупая то, что советовал другим: соль, без которой и жизнь пресна, спички, что огонь рождают в стужу, скобяной товар, без которого и гвоздя не вобьешь, белье без изысков, но крепкое, как доброе слово, сухую тушенку (по сути, запаянный в пятилитровые жестянки пеммикан, пища путешественников и отшельников), рыболовные крючки, что могут спасти от голода, лесу, тонкую, но суровую, как сама жизнь, и прочее, нужное для существования на этой оторванной от мира льдине, что зовется Чичиковкой.

В понедельник с утра пошел снег, без всяких разминок, сразу всерьёз, густой, обильный, основательный, будто решил засыпать все дороги разом. Я ещё давеча, как вернулся, загнал машину в коровник, где когда-то мычала бурёнка, а ныне царила тишина. Дух коровы давно избылся, навоз весь вынесли на огород — чем не гараж? В запасе был почти полный бак (минус тридцать вёрст от заправки, но кто считает?), да шестьдесят литров бензина в канистрах, больше вряд ли потребуется, да и деньги я потратил практически все. Что деньги, наши, российские рубли? Бумажки, самый слабый ветер разнесёт, если не придавить их делом.

К вечеру пришлось браться за лопату, расчищать дорожку — до калитки, до сортира, до баньки, а потом и часть улицы почистить, будто прокладывая тропинки в этом белом безмолвии. Свою долю до колодца и даже до клуба, то есть до бывшей колхозной конторы, что теперь стояла, как памятник ушедшей эпохе. Кроме меня лопатами махали ещё четверо стариков и три старухи, вернее, четверо джентльменов в возрасте поздней зрелости, и три дамы неопределенных лет, чьи лица хранили следы времени, как старые книги — пометки на полях. Помнится, слышал, что старость первой стадии, по определению британских ученых, начинается не то в семьдесят пять, не то в восемьдесят лет, а есть ещё и вторая, и даже третья стадии. Не для всех, но есть. А семьдесят — это лишь поздняя зрелость, когда человек, как вино, либо крепчает, либо превращается в уксус.

Завидев меня, они махали лопатой, мол, бери больше, бросай дальше, и продолжали трудиться, неспешно, но упорно, будто знали, что снег — это лишь временный гость, а труд — вечный спутник.

Вернулся в дом, а на пороге котик, совсем юный, месяца четыре от роду, с глазами, как два изумруда. Точнее, кошечка, изящная, как лесная фея. Ну, заходи, да только у меня вареная картошка на обед, и лук репчатый, сырой — небогатый пир, но от чистого сердца. Лук есть она не стала, брезгливо морща мордочку, а картошечки малость попробовала, будто из вежливости. Ну, пусть.

Пока я при остатке вечернего света, скупого, как пенсионный фонд, читал «Капитал» (четвёртая попытка, прежние три я с недоумением сходил с дистанции, как же так, труд публиковался в газете для рабочих, на понятном рабочим языке, а я на тридцатой странице чувствовал себя потерявшимся мальчиком в дремучем лесу экономических терминов), кошечка то сидела недвижно, словно изваяние, то срывалась молнией, чтобы вернуться с добычей. С мышью. Но трофей она не ела, а просто хвасталась, кладя его к моим ногам, будто говоря: «Вот, хозяин, смотри, какая я охотница!»

Ну и славно.

Вторник прошел по сценарию понедельника, будто время застряло в снежном сугробе. Белизна вокруг радовала глаз, в доме — тепло, плюс десять, больше — баловство, тем более когда есть шерстяной свитер, толстые трикотажные треники и горячий чай с дымком. Кошечка продолжала превентивную войну с расхитителями пищевых запасов, а Карл Маркс неумолимо запутывал меня своими рассуждениями о видах стоимости. Я даже взялся конспектировать, помечая, где какую стоимость он имеет в виду, будто расшифровывая древние руны. Или загадочные рисунки пустыни Наска. Видел. С борта патрульного вертолёта.

В среду я решительно пошёл в клуб, чувствуя, что если ещё день просижу в четырёх стенах, то либо сойду с ума, либо стану философом. Пришёл к полудню. Утром-то был занят: дорожки, печка, варка полбы, маленькие починки по дому — деревня работу любит, а безделье здесь считается страшным пороком, хуже преступления. А в предчувствии полдня решил, что довольно. Погляжу-ка на добрых людей, как там они без меня.

Без меня им было привычно, как без лишнего гвоздя в стене. В клубе девять человек, я — десятый.

— Вовремя, — сказал танковый капитан, его голос прозвучал, как команда перед атакой. — Садись, будем радио слушать.

И я сел, чувствуя, что жизнь здесь, в этой глуши, течёт по своим законам, и я — лишь гость в этом неторопливом, но честном мире.

На столе, на кружевной салфетке, будто на троне из прошлого века, царствовал «Океан» — ящичек потёртого дерева. Выдвинутая антенна, тонкая и упрямая, как шпага дуэлянта, пронзала статику эфира, пытаясь вырвать из неё крупицы смысла. Транзисторный приёмник, вестник из детства. Тогда мне казалось, что радио дирижирует миром, но здесь, в этой глуши, его сила ограничивалась хриплыми голосами далёких станций.

— Сейчас будем слушать, — капитан взглянул на часы, блеснувшие холодным светом стали. Его пальцы, покрытые мелкими рубцами, нажал кнопку. Приёмник ожил, зашипел, словно змея, и выплюнул сигналы точного времени — бип-бип, отсчитывающий секунды нашего затерянного мира. Затем звучный голос на испанском полился, как смола, обволакивая комнату чужими словами. Язык я забыл, да и не знал никогда, но в интонациях слышался вкус диктатур и революций, Куба, любовь моя, остров зари багровой.

Музыка тридцатых ворвалась внезапно — танго, полное страсти и надрыва, как будто сам Оскар Строк сел за рояль в тени пальмы. Но танцев не было. Мы сидели, загипнотизированные, слушая, как звуки прошлого сплетались с тишиной настоящего. Капитан, сидел, обхватив голову руками, будто удерживая мелодию, а его тень на стене колыхалась, как призрак из эфира.

— А русские станции есть? — спросил я, нарушая гипноз музыки.

Капитан усмехнулся, словно я предложил посадить под окном кокосовую пальму.

— Да считай, что и нет. На длинных и средних волнах — треск, будто кто-то точит нож о камень. На коротких… — он махнул рукой в сторону окна, за которым метель выписывала коды Морзе. — Иногда Китай ловим, Украину. Говорят про санкции, про космос, про войны… Но это всё — большая политика, а у нас тут, в Чичиковке, своя вселенная. Мы как папанинцы, все мысли — не утонуть бы.

— Неужели «Маяк» нельзя поймать? — настаивал я, вспоминая позывные, когда-то известные всей стране.

Капитан встал, его тень накрыла карту мира, висевшую на стене рядышком с картой колхоза «Маяк». Для масштаба.

— Сколько ни пытались — тишина. «Маяк» ушел на дно вместе с Атлантидой. А может, это мы на дне… — Он замолчал, будто поймал себя на мысли, слишком личной для этой комнаты. — Музыка лучше. Она не врёт. Вот послушай…

Из динамика полились аккорды, напоминающие шум шаров невидимых планет. Танго сменилось фокстротом, и я вдруг представил капитана в смокинге, танцующего с южноамериканской красавицей.

Капитан подошёл к столу, где четверо стариков, словно алхимики, перебирали костяшки домино — белые точки на черной кости. Секретный код.

— Мой черед, — бросил он, и кости застучали, будто шифровальная машина.

Я остался один на один с эфиром. Танго вернулось, его ритм бился в такт метели за окном. Внезапно в музыке возникли помехи — свист и вой, будто вновь проснулись древние динозавры-глушилки.

Я вгляделся в приёмник: не мираж ли это? Но капитан, не оборачиваясь, произнёс:

— Не обращай внимания. Это эхо от спутников. Или от чего похуже…

Его слова повисли в воздухе, как дым от «козьей ножки». Я понял — здесь, в Чичиковке, даже радио было частью тайны, словно каждый хрип эфира хранил намёк на невидимую войну, которую вели где-то за горизонтом, используя технологии, которые убивают и ваших, и наших.

А мы слушали танго, зная, что за каждой нотой может скрываться шифр, за каждым треском — послание, которое изменит всё… или ничего.

— Капитан Погода, ты в шашки играешь? — обратилась ко мне дама позднего зрелого возраста, постукивая костяшками шашек о деревянную доску. Голос звучал так, будто она спрашивала не об игре, а о чем-то куда более важном. В её руках шашечница казалась древним артефактом, покрытым царапинами и пятнами от бесчисленных партий.

Не дожидаясь ответа, она расставив шашки с ловкостью фокусника. Себе взяла. Мои, стало быть, чёрные.

— Играл когда-то, — ответил я, сдерживая зевок. Ветер завывал в печной трубе, вторя ее вопросу. Глаза дамы сверкнули, будто она уловила слабину в моем тоне.

— Что такое треугольник Петрова? — спросила она, экзаменуя новобранца.

— Приём поймать дамку противника тремя своими, — буркнул я, вспоминая казарменные вечера, где шашки были единственным развлечением между дежурствами. Шашки и водка — тут, шашки и ром — там.

— Допустим, играл, — она кивнула, словно ставя галочку в невидимом протоколе. Её пальцы скользнули по доске, будто дирижируя незримым оркестром.

Партия началась стремительно. Шашки стучали, как метроном, отсчитывая секунды до разгрома. Знание треугольника Петрова оказалось бесполезным против ее хитрой, словно лисьи норы, стратегии. К двенадцатому ходу мои чёрные дрожали, как осенние листья на ветру, а её белые готовились праздновать победу.

— Не тороплюсь сдаваться, — процедил я, пытаясь разглядеть в узоре на доске хоть намёк на тактический ход. Вдруг прозвучит команда «В ружье!», и этот позор останется между нами.

— Здесь действительно много волков? — спросил я, чтобы выиграть время. Вопрос повис в воздухе, как дым от козьей ножки. Здесь большей частью курили махорку — заворачивали в бумагу, и курили. Махорка самосадная, не покупная. А бумага — ну, всякая.

Дама прищурилась, будто оценивая, достоин ли я знать ответ. — В Чичиковке нет, — начала она, перекладывая съеденные шашки в жестяную коробку. — Здесь знают, что из волчьей шкуры можно сшить шапку, жилет, а если шкур несколько, то и шубу. А это хорошие для Чичиковки деньги. Волки тоже это знают. — Она усмехнулась, обнажив золотые коронки. — А вот в Чаковском лесу да, водятся. Сколько — да кто ж считает. Дичь есть, есть и волки.

— А охотники? — не унимался я, чувствуя, как под кожей пробегает холодок.

— Наши охотники — сам видишь, с подсевшими батарейками, — она махнула рукой в сторону окна, за которым маячили покосившиеся избы. — А приезжие… — тут её глаза загорелись, она увидела нового слушателя, которого ждала долго, очень долго. — Тут же три раза история с охотниками случалась. В седьмом, восьмом и пятнадцатом годах.

Она наклонилась ближе, и тень сделала её лицо похожим на маску трагедии.

— В седьмом на день милиции дюжина охотничков из области приехала, большие чины. На кабанов, в ноябре кабаны жирные, отъевшиеся. Приехали — а в область не вернулись, — ноготь с облупившимся лаком постучал по столу, будто отбивая ритм роковой развязки. — Районная милиция, ну, полиция теперь, выехала на место. Две палатки целехоньки, ружья тож, пара автоматов, пистолеты, ящик водки — всё цело. Другой ящик водки, правда, располовиненый, но это нормально, нет? И машины на месте. А охотников нет. Так и не нашли.

— Куда ж они делись? — спросил я, хотя уже догадывался, что ответ будет круче зимнего тумана.

— Меня не спрашивай, я не ясновидящая, — она откинулась на спинку стула, сложив руки на груди. — Вон Афанасий считает, что их забрал Большой Кабан. Говорит, видел в ту ночь тень с клыками, что луну закрыла. — Её смешок прозвучал сухо, как шелест опавших листьев. — А внук Саввишны, он в газете работает, думает, что они кому-то не тому дорогу перешли. В полиции ведь деньги у начальства большие бывают…

Она достала из кармана серебряный портсигар, раскрыла. Внутри — папиросы. Деревенский шик, признак зажиточности. Закурила выпустила дым кольцами, словно рисуя нимб над этой историей. — Вон, у одного полковника десять миллиардов заначку нашли, у другого пятнадцать. Это в Москве, мы, конечно, не Москва, но всяко случается. — Голос ее стал шепотом заговорщика: — Внук говорил, что им вообще упоминать об исчезновении запретили. Дали коротенькое сообщение о том, что произведены новые назначения, и точка. Люди, конечно, болтали…

Она замолчала, давая мне представить красноречивые детали: перешептывания в магазине, кресты на дверях домов, старух, шепчущих заговоры у колодца.…

— Но люди всегда болтают, — закончила она, гася о пепельницу окурок. — А ты, капитан, в Чаковский лес не собираешься?

Вопрос повис в воздухе, как вызов. За окном завыл ветер, и где-то вдали, за лесом, будто ответила ему тварь с клыками, что луну закрыла.

— На следующий год теперь уже из района на то место поехали. Опять в день милиции. Не своей, говорят, волей. Приказ получили с самого верха. Водки с собой не брали, ну, может, самую малость. Трезвым страшнее, а страх обостряет нюх. Зато все с автоматами. И собаки. Не охотничьи, а служебные. Исчезли. Все.

— А сколько их было? — спросил я, и голос мой затерялся в дымке печки, трещавшей в углу избы.

— Шестеро. Не полкаши, как в прошлый раз, нет. Лейтенанты. И один капитан. Конечно, охотники с них никакие. Но собаки… — Она прищурилась, будто вспоминая тот вой, что не принадлежал ни волкам, ни людям. — Собаки пропали первыми. Слушали тишину, потом завыли дружно, и в чащу. Будто звали их колоколами из подземелья. Капитан тот записал это, вернее, надиктовал на телефон. Связи-то нет. Телефоны нашли — камеры включены, экраны целы. Говорят, видео было. Короткое. Там, где лес съедал свет фонарей, что-то двигалось. Не ветви. Не звери. Что-то, что не оставило следов, кроме ряби, будто сама тьма просочилась в матрицу. Кому надо — видели. Остальным — сказки на ночь. С тех пор в Чаковский лес не ходят. Разве что дураки или те, кому нечего терять. А в пятнадцатом… — Она закурила вторую папиросу, что, похоже, было уже роскошью. В комнате стемнело, горела лишь керосиновая лампа, и спичка вспыхнула, осветив морщины, глубокие, как трещины в граните. — Из Москвы приехали. Киношники. Пять душ. Умоляли показать, где «настоящая тьма». Ночные съемки, говорят, сердце истории. Взяли с собой фонари мощнее прожекторов, камеры с инфракрасными глазами. Исчезли. Даже вещи. Будто их стерли из реальности.

— А местные? — спросил я.

— Местные умнее. Если и ходят, то лишь вдоль опушки, как по краю пропасти. А зверьё… — Она усмехнулась, выпуская дым кольцами. — Волки теперь размером с телят. Зайцы глаз не прячут. Природа, знаешь ли, не терпит пустоты. Особенно тут.

— Э… А где они охотились?

— Верст сорок отсюда, Чаковский лес большой. А если с Хороницким считать, они ж перешейком соединяются, так и просто огромный. Но малоценный, китайцам неинтересный. Покамест. Они сейчас Дальний Восток осваивают.

— А местные промышленники?

— Ну, я ж говорю, малоценный. Не купят за границей, с лесом ведь работать нужно, а тут больных деревьев много, и вообще… Или просто цену ждут. Мы ж тут мало знаем. Ты вот газет из района привёз?

— А вот и привез, — я вытащил из походной сумки сложенные газеты, числом восемнадцать, не по названиям, по названиям всего четыре. В штуках. — Ежели интересно, читайте!

— Народ, — громко сказала дама, — Капитан Погоды газеты привез!

Народ засуетился, каждый деликатно взял по одной, договариваясь назавтра обменяться.

Я же сдался, начал контровую, играл изо всех сил, но тоже слил. А как не слить, если против меня играла Ирина Станиславовна Рубакина, трёхкратный чемпион СССР по русским шашкам?

Виду, что знаю о её чемпионстве, разумеется, не подал. Хватит погодного капитана. Нет, уже Погодного Капитана.

На обратном пути думал, сколько правды в рассказе Рубакиной. Нет, она не врала, рассказывала, что знала, но было то знание истиной, деревенскими легендами или людей сознательно дезинформировали?

Пришел домой засветло. Волчьего воя никакого. Он только ночью слышен, волчий вой. А днём то гуси, то утки, в общем, птица.

Деревня всё-таки.

Я и сам весной попробую цыплятами разжиться.

Глава 4

Флэшбэк

Одна из причудливых особенностей ясновидцев — их неутолимая, почти звериная потребность во сне. Восемь часов — это лишь холостой ход, безмятежный дрейф по поверхности сознания, но когда включается таинственный механизм предвидения, и десяти часов порой недостаточно. Отчего так — не ведаю. Я, впрочем, не из тех шарлатанов, что зазывают простаков в полутемные комнаты, суля им разгадку грядущего за звонкую монету. Напротив, я тщательно скрываю свою осведомленность, прикидываясь исполнительным, но слегка туповатым малым. Таким, знаете ли, доверяют.

Вернувшись домой, я отломил Коробочке — так я окрестил кошечку — половинку вареной картофелины, другую половинку съел сам, разделся и рухнул в постель, надеясь запастись сном впрок, как белка запасает орехи. Однако сон не шёл. Одиночество давило, но не тем тяжким гнетом, когда кто-то незримый высасывает из тебя силы, а тихой, беспричинной тоской. В голову лезли мысли — пустые, изъезженные, словно старые трамвайные рельсы. Видимо, другие, более интересные думы сочли, что им приходить рано.

Способности мои проявились лет в шесть, но родители, бдительные, как классный руководитель примерной школы, немедленно наложили вето на любые разговоры о видениях. «Заболтаешься, — говорили они, — и тебя упрячут в больницу с решетками на окнах, где станут сверлить голову, ковыряться в мозгу тонкими инструментами, а потом — кто знает? — может, и вовсе не выпустят.»

Насколько мне известно — а уж мне-то известно! — ни мать, ни отец не обладали и каплей чудесного и проклятого дара, разве что чуть больше, чем любой среднестатистический обыватель. Но они видели, что бывает с теми, кто не умеет держать язык за зубами.

В тринадцать лет мои способности вдруг растаяли, как дым на ветру. Родители перекрестились, а я ощутил себя внезапно оглохшим, ослепшим и парализованным разом. Но со временем смирился. В конце концов, глаза и уши мои остались при мне, а ноги бегали не хуже, чем у других — пусть и не лучше. Я увлекся спортом. Длинные дистанции. Сперва — скромные, но к училищу я уже щеголял первым разрядом на десяти километрах. Бег стал для меня не просто упражнением — он превратился в упоительный ритуал, в сладостное самоистязание. Любимая дистанция? Полумарафон. Полный марафон — удел избранных, тех, кому армия дает поблажки: «Ты — гордость дивизии? Ну так бегай, тренируйся, от остального мы тебя освободим!» Но я был всего лишь курсантом, потом метеорологом — не тем романтичным синоптиком, что предсказывает дожди и вьюги, а скромным служакой, из тех, кто возится с приборами, передаёт и принимает данные. Армейские будни оставляли мало времени для досуга, но бег стал моим личным побегом — развлечением с привкусом пользы. В армии, как известно, физическую форму поощряют. В разумных пределах, разумеется.

И вот, постепенно, как роса, проступающая на оконном стекле в предрассветный час, я начал замечать: способности мои, те самые, что в детстве прятались в закоулках подсознания, будто испуганные мыши, возвращались ко мне во время бега. Да-да, именно тогда, когда ноги, отрываясь от земли, рисовали в воздухе незримые дуги, а лёгкие, подобные мехам лаборатории алхимика, выжимали из ветра кислородное золото. Но что ещё удивительнее — со временем, даже без этого ритуального танца с пространством, я стал ощущать, как мир раскрывает передо мной свои карты, перелистывая страницы чужих судеб с лёгкостью библиотекаря, сортирующего пыльные фолианты. Фамилии, даты, болезни — всё это поступало прямо в сознание, будто невидимые татуировки, написанные чернилами времени на лбах прохожих. или вшитыми чипами, с которых я, как сканер, считывал данные.

Однажды, помню, взгляд мой скользнул по лицу охранника в гастрономе — и вдруг, словно фотовспышка в темноте, я увидел: «Сергей Петров, 53 года, перелом ребра в 1985-м, хронический бронхит, развод, дочь-студентка…» Но лечить? Нет, это не моя стихия. Ветрянка сына стала тому доказательством. Помню, как его щёки, усыпанные розовыми пузырьками, вдруг очистились за ночь, а я, проклиная своё тщеславие, слёг: тело моё покрылось сыпью, словно пергамент, испещрённый готическим шрифтом страданий. Три недели я метался в лихорадке, как персонаж повести о доме в тысячу этажей, заточённый в лабиринте собственных капилляров, в то время как врачи в белых халатах, подобные стае любопытных чаек, кружили у моей койки, крича о сложном случае возвратной ветрянки.

И ведь знал же, о, как ясно знал! — что закон сохранения энергии неумолим, как закон тяготения для яблока Ньютона. Вылечи рак — и сам станешь гниющей плотью, останови инфаркт — и сердце твоё разорвётся, словно граната в кулаке. Но разве сына оставишь? Вот в чём проклятие: любовь всегда сильнее разума, как весенний паводок сильнее плотины из детских кубиков. Хотя, признаться, после того случая я дал себе клятву, крепкую, как узлы на верёвках висельников — никогда больше. Пусть человечество тонет в своих болезнях, как Титаник в ледяной воде — у каждого своя роль в этом абсурдном спектакле. Сын? Ну, сын — это другое.

Зато погода! Ах, это совсем иное дело — лёгкое, как балет паутинки в луче заката. Предсказывать дождь по щемящей боли в мизинце, угадывать заморозки по тому, как воробьи, словно рассыпанные бусины, жмутся к теплотрассам — это же чистая поэзия, не требующая жертв! Мы все когда-то были такими — до того, как мозг, этот чванливый дирижёр, заглушил тихий оркестр инстинктов. Животные, эти немые философы, до сих пор шепчут нам об этом лапами по подоконникам, жужжанием в траве, бегством муравьёв в гранитные щели…

Служба же моя напоминала игру в шахматы с невидимым противником, где каждое искушение — ферзь, подступающий к твоей пешке-совести. Лотереи? Ха — ловушка для дураков, где выигрыш пахнет тюремной баландой. Поиск сокровищ? Да это же первый шаг к тому, чтобы стать ищейкой для тех служб, чья работа на первый взгляд как будто не видна. Нет, я держался, как монах-францисканец на карнавале, зная, что стоит лишь раз сорвать яблоко с Древа Возможностей — и тебя втянет в воронку, из которой нет возврата. Государство, этот голем в костюме от Армани, сразу приспособило бы меня для охоты за офшорными миллиардами, или, чего хуже, для тихих ликвидаций «в интересах Родины». А потом — лесная просека, запах хвои, смешанный с пороховой гарью, и холодок ствола у затылка, точь-в-точь как в том сне, что снился мне в детстве.

Но я молчал. Молчал, как рыба на льду рыбного же рынка, понимая, что в мире, где правящий класс — всего лишь актёры в чужой пьесе, единственная свобода — в умении вовремя притвориться статистом. И пусть где-то там, за горизонтом, бушуют ураганы чужой боли — мой удел был предсказывать заморозки, шептать о них Саввишне под жуткий хор зимней вьюги, зная, что лучшая магия та, что не оставляет следов. Кроме, разве что, луж на дороге, в которых, как в кривых зеркалах, отражается вечно бегущее небо. Но до луж еще поди, доживи.

Второе. Мне требуется контакт с объектом. Визуальный, вербальный, обонятельный, осязательный, вкусовой. Пожми руку, вдохни аромат духов, смешанный с дрожью страха, ощути под пальцами влажную от пота ладонь, услышь шёпот слов, что падают, словно перезревшие сливы, и тогда — лишь тогда — истина выскользнет из тумана, как серебристая рыбка из мутного пруда.

Леонид Ильич, о да, тот знал толк в таких объятиях: его медвежьи ручища, его губы, прилипающие к щекам соратников, словно пиявки, — всё это было не просто шаблоном приветствия. Нет, это был древний шаманский танец, в котором каждый поцелуй становился заклинанием, а каждое рукопожатие — переливанием тайных знаний. Брежнев, должно быть, видел сквозь года и преграды, как орёл видит мышь в траве — иначе откуда эта стальная хватка, эта непоколебимая уверенность в том, что мир лежит у его ног, как шкура, снятая с убитого тигра?

Что до фотографий, теле- и киноэкранов — сии суррогаты реальности бесполезны, как восковая груша для голодного. Спросите меня о лике Трампа, запечатлённом на обложке журнала, — и я увижу лишь типографскую краску, жалкую пародию на морщины жизни. Тайны лунных баз? Но разве может запах пыли Моря Спокойствия, этот холодный аромат вечности, долететь сквозь бездну космоса к моим земным ноздрям? Матч ЦСКА — Зенит? Даже если я буду там, на стадионе, где воздух дрожит от рёва тысяч глоток, где подошвы прилипают к пропитанным пивом ступеням — даже тогда не спрашивайте. Ипподромы? Ха! Там, где копыта выбивают ритм азарта, я предпочту поставить на вороного жеребца с глазами меланхолика — но лишь пивные деньги, сударь, лишь столько, сколько можно выиграть, не привлекая внимания. Ипподромная удача не слепая дева, а сутенер с фонарём в руке, высвечивающий жертву для Большого Брата.

О жене. Знать-то знал, конечно — как знал сомнительный запах в собственном подвале, который сначала игнорируешь, потом объясняешь сыростью, и лишь когда крысы начинают подозрительно поглядывать на тебя, признаёшь: да, труп зарыт в правом углу. Скандалы? Рукоприкладство? Нет, это для тех, кто всё ещё верит, что любовь можно починить, как сломанный телевизор. Я же выбрал иной путь. Попросился туда, где солнце в зените становится богом-убийцей, стирающим тени, а значит, и тайны. Тот самый генерал, конечно, поспособствовал — его протекция пахла, как дорогой коньяк с лёгким оттенком шантажа. Год спустя, вернувшись, обнаружил себя разведённым — о чудо современных технологий, когда брак распадается тише, чем пузырёк в шампанском! И сын… Да, сын. Горечь, похожая на вкус цикория в утреннем кофе: понимание, что моё отсутствие станет для него подарком судьбы. Он вырастет учёным, этаким гением с глазами, устремлёнными во Вселенную. Нобелевка? Возможно. Когда речь о десятилетиях, предсказания превращаются в гадание на кофейной гуще — но разве я стану врагом его звёздной судьбе из-за сиюминутной тоски?

Из командировки вернулся — и вот он, орден, сверкающий как насмешка. Церемония в Кремле: Второй пожал мне руку. Его ладонь была удивительно мягкой, как у кукловода, привыкшего держать нити. В гладких словах его сквозила сталь — и тогда я понял. Нет, не услышал — именно понял кожей, как понимают приближение грозы по мурашкам на затылке. Замысел Второго проступил сквозь его улыбку, как контуры скелета на рентгеновском снимке.

Позже, на фуршете, общаясь с другими награждёнными, я собирал мозаику: рукопожатия, где пульс выдавал страх, взгляды, увязающие в моих глазах как мухи в мёде. И план созрел — не логический вывод, а скорее гриб, проросший в темноте подсознания. Мысли ползали, да — но не как клопы (хотя африканские кровопийцы, эти тигры микроскопических джунглей, достойны отдельной поэмы), а как личинки майского жука, роющие извилистые ходы в чернозёме.

В полночь завыл волк — или то ветер играл в волка среди кремлёвских башен? Звук, похожий на серебряную нить, протянутую через время, убаюкал меня. Уснул, зная: скоро начнётся игра, где шашками станем мы все.

Треугольник Петрова не поможет. Но я знаю кое-что получше.

Глава 5

Гости

Утром, когда сизый рассвет ещё дремал за горизонтом, а стекла окон, покрытые зимними узорами, не показывали ничего, кроме тьмы, я извлек из сумки приёмник — тот самый, что приобрёл в субботу на рыночной площади, где пахло жжёным сахаром и ностальгией. Приёмник, увы, не обладал солидностью «Океана», этого аристократа среди радиоприёмников, чей деревянный корпус напоминал о корабельных соснах близ Рамони, где некогда Пётр строил российский флот. Нет, передо мной лежал бедный подражатель «Грюндика», порождение далёкого Шэньчжэня, до которого так и не доехал дантист-надомник Рудик. Или доехал? Пластик пахнул нездоровой химией, но что имеем, то и имеем. Люби не то, что хочется любить, а то, что можешь, то, чем обладаешь, как говорил капитан Блад, цитируя Горация.

Вставив батарейки, чьи цилиндрические тела напомнили мне патроны к «нагану», я выдвинул антенну, не прилагая усилий. Это же Китай, шанхайские барсы! Стены избы, сложенные из лиственницы, пропитанной вековыми смолами, крыша, укрытая волнистым шифером — всё это, казалось, дышало в унисон с эфиром. Ни железобетонных перекрытий, ни щупалец проводов — лишь прозрачность морозного воздуха, где радиоволны скользили, как конькобежцы по глади озера. И хоть за окном, в семь утра, всё ещё царила декабрьская ночь — густая, как зимние чернила Пастернака, — эфир пульсировал жизнью.

На средних волнах, покрутив ручку с присвистом (ах, этот звук — будто морская свинка требует огурцов!), я поймал Румынию. Голос диктора, веселый, радостный, объявил, что нас ждут «Любимые мелодии» — его, диктора, любимые. И запели битлы, видно, ведущий, как и я, был ценителем старины.

Перейдя на короткие волны, в диапазон 41 метра — туда, где эфир становится хрупким, как лёд на лужах в лесу трёх поросят, — услышал знакомое позвякивание Би-би-си. «Второй собирается с визитом…» — фраза, брошенная как кость в клетку, заставила меня ухмыльнуться. Эти голоса из-за железного занавеса всегда напоминали письма в бутылках — кто-то, где-то, бросал их в океан статики, зная, что волны вынесут к нужному берегу.

Выключив приёмник, я замер на мгновение, ощущая, как тишина вливается в комнату, тяжелея, словно снег на еловых лапах. Антенна, сдавшись с тихим вздохом, скрылась в корпусе. Приёмник я уложил в комод, меж стопок белья, от которого пахло мятою и лавровишневыми каплями. Привычка к порядку — ритуал, спасающий от хаоса внешнего мира, как чётки в руках монаха.

Далее — утро, разбитое на геометрические фигуры дел: разминка, где каждое движение отмерялось с точностью часового механизма (наклоны перед алтарём неведомого бога, и приседания, глубокие «ку» перед эцилопами); работа лопатой, чей металлический нос вгрызался в сугробы, обнажая спящую землю, серую, как сдохшая гигантская крыса; вёдра, качающиеся в такт шагам; печь, алчная утроба, пожирающая дрова с аппетитом Гаргантюа. Перерыв на пищу — консервированная тушёнка, чей металлический привкус смешивался со сладостью мороженой брусники, — и её усвоение, процесс, заставлявший вспомнить армейское «Люблю я поработать, особенно пожрать, двумя-тремя буханками в зубах поковырять».

Но с хлебом было неважно. Придется обходиться галетами, либо, что во всех отношениях лучше, покупать его у обитателей Чичиковки. Ведь пекут они его, пекут, носом чую. Вот немного сойдусь с ними — и сами предложат. У меня ж военная пенсия, стало быть, могу быть щедрым.

Сон, сорок пять минут, как путешествие в вагоне третьего класса — неглубокий, с дрожанием под веками. Проснулся не я один: Коробочка, эта миниатюрная пантера в обличье деревенской кошки, метнулась к углу, где тень шевельнулась, выдавая провинившуюся мышь! Мышиная агония длилась миг — точный бросок, шелковый трепет в зубах, капля крови, алая, как рубиновая булавка на чёрном платье. Предложение разделить добычу было столь же деликатным, как жест маркиза, подающего даме бокал шампанского. Отказ мой — вежливым поклоном на балу. Картошка картошкой, подумал я, наблюдая, как она уносит трофей, — но тигры не вегетарианцы.

Чайник зашумел на печке в два часа пять минут по ходикам, чей маятник качался, как мельхиоровая сережка в ухе времени. Часы эти, гиревые, с циферблатом, засиженным мухами, висели тут ещё при покойной хозяйке. Почему наследник не забрал их? Может, боялся, что тиканье, ровное, как пульс, напомнит о её присутствии — призрачном, как запах ладана в пустой церкви. Или, быть может, как и я, знал: это не просто часы, это сам Chronos, неумолимое божество, которое здесь, в Чичиковке, распоряжается всем, и не след его беспокоить.

Часы наследника не интересовали, наследник искал клад, — и нашёл. Знаю: под половицей в правом углу, в жестяной коробке из-под печенья, лежали пачки советских десятирублевок. «Волга», ноль вторая, новая, с запахом краски и свободы — вот что они значили тогда. А теперь — лишь бумаги для игры в монополию, где победил уже не социализм. Почему старуха не отдала их в те годы? Может, жалела — как жалеют письма от первого возлюбленного, даже зная, что чернила выцвели. Он же, поднеся спичку, представил на миг себя Рогожиным, горящим вместе с Настасьей Филипповной — но это был жест из дешёвой мелодрамы. Реализм оказался проще: продать дом, где каждый скрип половиц шептал о прошлом. Новые налоги, удобства позапрошлого века — всё это объяснил мне риэлтор, замечая, как из щелей дома сыплется песок времени.

Вода в чайнике шумела, но не кипела, пока я размышлял о парадоксах бытия. Печка, эта огнедышащая барочная скульптура, требовала внимания: подбросить дровишек, снять чугунное кольцо и позволить языкам пламени лизнуть дно чайника — и вот уже кипение, белое, яростное, как страсти в романах Толстого. Алексея, не Льва.

Чай, плиточный, зеленый, калмыцкий, заваривался, выпуская аромат, в котором угадывались и степные травы, и пыль караванных путей. Пыли немало, да.

Гости приближались к дому, но я медлил, протирая чистой тряпочкой циферблат часов. Прежде первым делом смотрели на образа, теперь — на часы. Такое уж тысячелетие на дворе.

Что-то я расслабился, думаю о ерунде — той призрачной паутине, что плетется меж пальцами, когда сознание, подобно старому коту, лениво поджимает хвост у камина бытия. Думать о ерунде — занятие, предваряющее думы тяжкие, как вздох перед прыжком в ледяную прорубь. Помнится, в юности, наблюдая за тяжелоатлетами на телевизионном экране, я замечал, как они, словно хирурги, погружали ладони в тальк, охлопывали себя ритмично — подмышки, шею, грудь — создавая облако призрачной невинности, прежде чем схватить железное бремя судьбы. Ногой пробовали помост на прочность, будто проверяя, выдержит ли земля тяжесть их метафизических сомнений.

Чайник засвистел протяжно, как пароход, подплывающмй к пристани, ровно тот миг, когда тени гостей замелькали за морозным стеклом. Случайность? Синхронность? Мир любил подбрасывать такие ребусы. «Заходите, не заперто», — гаркнул я, не поднимаясь с табуретки, надежной, как всё, сделанное для себя. Обыкновенно я двери запирал на все засовы, даже в этой глуши, где соседи люди мирные, старые, прозрачные. Привычка городской крысы, точащей зуб о гранит паранойи. Но сегодня, ожидая визит, оставил щель в двойных дверях — алую нить Ариадны для тех, кто отважится войти в мой неуютный лабиринт.

Валенки застучали на пороге — сперва робко, как кастаньеты начинающего танцора, потом увереннее, выбивая ритм, знакомый ещё со времён, когда в этих сенях топталась покойная Марья Степановна, её каблучки отбивали чечётку по рассохшимся доскам. Вошли двое: танковый капитан, чьё лицо напоминало топографическую карту Чеченской кампании — все рубцы да изломы рельефа, — и дед Афанасьев, носивший свой титул, как десантура — тельняшку. «Дед» — не возрастной ярлык (ибо стариков, настоящих, с сединами мудрости и морщинами-летописями, ныне не осталось), но звание, вручаемое за успешное воспроизводство рода: сыновья, внуки, правнуки — словно матрёшки, вложенные одна в другую. Дочь его, помнится, уплыла во Владивосток на корабле под алыми парусами мечты о цивилизации, сын же канул в бездну девяносто четвёртого — не пропал, нет, именно канул, как камень в трясине, оставив круги на воде семейных догадок. Я-то знал ту трясину — видел её во сне, чёрную, пузырящуюся, — но молчал, ибо правда иногда тяжелее, чем все танки капитана.

— Чай будете? Свежий, зелёный, с сахаром, — предложил я, наблюдая, как их зрачки сузились при слове «сахар» — этого алхимического кристалла, превращающего горечь бытия в сладкий сироп.

— Отчего ж не будем, будем, особенно с сахаром, — отозвался дед, и в его голосе зазвучала нота, знакомая всем, кто пережил эпоху дефицита, когда каждая крошка становилась признаком изобилия.

Стол, за которым они уселись, был памятником исчезнувшему ремеслу — дубовый, он хранил тепло прикосновений трёх поколений. Сам ритуал чаепития напоминал священнодействие: заварка из потрёскавшегося фаянса с изображением упитанных амуров, кипяток, льюшийся серебряной струёй из пузатого эмалированного чайника. Сахар они грызли аккуратно, как археологи, расчищающие хрупкий артефакт, — товар-то покупной, магазинный. Впрочем, здесь до сих пор промышляют бортничеством, добывая из дупел лесной мёд — янтарные слёзы беззащитных деревьев.

— Дело у нас к тебе такое, — начал не капитан, чьи шрамы в полумраке казались контурной картой, а дед Афанасьев. — Новый год скоро.

Глаза его скользнули к углу, где календарь, оставшийся от покойной хозяйки, застыл на дате 24 января — пятнице, ставшей вечностью. Листки, не оторванные за год, шелестели, как крылья бабочки, угодившей на липучку.

— Скоро, — подтвердил я, ощущая, как слово «скоро» теряет смысл в этой комнате, где часовые стрелки ходят и ходят по кругу, не в силах вырваться за пределы циферблата.

— Мы тут ёлку думаем сделать. Больше для Пыри, ну, и себя потешить.

— Ясно, — кивнул я, уже видя перед собой картину: топоры, вздымающиеся в такт забытым колядкам, смолистый аромат свежесрубленной ели, смешивающийся с запахом пота и металлическим привкусом предчувствия.

— А ёлка, она в лесу растёт. Тут ельничек недалеко, версты три, но нас, мужиков, пятеро, включая Пырю. А с тобой, стало быть, шестеро. И ты молодой, — добавил дед, и в этих словах прозвучала вся философия деревни: молодость здесь измерялась не годами, а способностью носить бревна, споро колоть дрова, выдерживать напор пурги и хранить молчание, когда ветра воют истории, которые лучше не слышать.

— И потому я, стало быть, должен срубить её под самый корешок?

— Верно понял.

— Только в песне мужичок не сам пришел в лес. Его лошадка завезла, на дровенках. «Нива» — она, конечно, повышенной проходимости, но насчет снега по лесу — сомневаюсь.

— А ты не сомневайся. Мы б тебя одного и не пустили, на съедение-то. Рано ещё. А насчет машины — зачем нам машина, когда у нас Митроша есть.

— Какой Митроша? — спросил я, потому что должен был спросить.

— Это наш мерин, чичиковский, в общественном пользовании. И сани тоже есть. Так что я запрягу завтра с утра Митрошу, и мы втроем — ну, если вы не против — отправимся того… Рубить. Под самый корешок. Раньше с нами Петр Кузьмич ездил всегда, ну, вы его видели, он в углу сидел с Раисой Максимовной и помалкивал, он вообще последние годы немногословен. А давеча заболел. В поясницу вступило. Куда ему в лес! Вот мы тут подумали — а вдруг вы согласитесь? Дело, в общем, не тяжелое, часа три займёт от силы…

Дед Афанасий говорил, и с каждым словом я всё больше и больше убеждался, что дело здесь не в ёлке.

— Насколько мне известно, ни в прошлом, ни в позапрошлом году никакой ёлки здесь не устраивали.

— Ну, не устраивали, — не смутился дед Афанасий. — А сейчас решили устроить. Чего себе отказывать, другого случая может и не быть. Опять же ребенку радость, Пыре.

— Отлично, — сказал я. — Топор у меня есть, транспорт ваш, всё понятно.

Образ мерина Митроши — этого чичиковского наследства — вызвал в памяти строки Гоголя, переплетённые с реальностью: животное, чья спина напоминала атлас автомобильных дорог, пройденных и непройденных, чьи глаза хранили туманное спокойствие существа, видевшего слишком много зим. Сани же, скрипящие как кости старика при вставании с постели, казались частью какого-то сюрреалистического обряда — перенесения не ёлки, но самого Времени из леса в деревню.

— А волков вы не бойтесь: и я, и Семен Петрович при ружьях будем. Волк — он умный, отличает ружьё от швабры, и потому даже близко не подойдет. Издалека, может, и посмотрит, любопытные они, волки, особенно зимой. Но их даже Митроша не боится, ну, почти не боится. Ближе к людям держится, так оно и хорошо.

— Я тоже буду ближе к людям, — пообещал я, и на этом деловой визит завершился, оставив послевкусие недоговорённости, словно чаинка, застрявшая в складке нёба.

Дед Афанасий и капитан Корзунов, поблагодарив за чай, ушли восвояси, их силуэты растворились в снежном мареве, как две капли чернил в графине с молоком. Дед Афанасий напевал «лесорубы, ничего нас не берет, ни пожары, ни морозы», капитан же не сказал и дюжины слов, только поздоровался и попрощался.

Я подошёл к окну. Снег падал крупными хлопьями, словно небо листало бесконечную книгу с чистыми страницами. Завтрашний день висел в воздухе, как недопетая нота, а где-то в трёх верстах, в ельнике, дремала наша будущая ёлка — зелёная принцесса в ледяном дворце, ещё не ведающая, что её судьба уже прописана кривым почерком человеческого желания.

Лесоруб, стало быть, им нужен. Слово это повисло в воздухе, вибрируя металлическим отзвуком, будто удар клинка о наковальню. Лесоруб — не дровосек, заметьте. Первый рубит живое, второй — мёртвое. Полежав и поглядев варианты, смутные и неопределённые, я пошёл за топором. У меня их три: собственно топор, колун, и маленький плотницкий топорик для тонкой работы. Инструменты неухожены, видно, давно не в деле — их рукояти хранили отпечатки чужих ладоней, словно глиняные таблички с клинописью забытого племени. Я привёл инструменты в рабочую готовность — по мере компетенции, разумеется. Профессиональный плотник или лесоруб вряд ли бы оценил мои труды более, чем на тройку, но в наши дни честное «удовлетворительно» ещё поищи — оно прячется меж поддельным золотом показного совершенства и свинцовой тяжестью откровенной халтуры.

Я, исходя из правила «лучшее — враг плохого», повозился немного дольше, чем планировал, но время моё, непокупное, не жалко. Впрочем, эта сакраментальная фраза, как старая монета, стёртая бесконечным повторением, внезапно явила свой оборот: а не есть ли само «непокупное время» самой дорогой валютой, которую мы неосмотрительно тратим на фальшивые сувениры вечности?

Оно, конечно, настораживает. Вывезут этак в лес, да при ружьях, а потом — «да волки съели», ежели кто спросит. Да кто и спрашивать-то будет? Вопрос этот, подобно перезревшему плоду, упал в тишину комнаты, расплескав соком паранойи. Но знал — не того стерегусь. Страхи, как и волки, охотятся стаями — пока гонишься за одним, другие уже окружают тебя, дыша ледяными облачками на твой затылок.

А — кого следует стеречься? Чего. Объекта неодушевленного, неумолимого. Я и не собирался умолять, между прочим. Хотя сама грамматика предательски шептала: «объекта» — мужской род, значит, всё-таки одушевлённый?

Я решил обойти деревню. В смысле — вокруг. По внешнему кольцу. Встал на лыжи (да-да, с домом продавались и лыжи, древние, с полужесткими креплениями, натуральное дерево и палки бамбуковые — артефакты эпохи, когда прогресс ещё не успел согнать первозданность с её снежного пьедестала) — и не спеша, любуясь окрестностями, шёл себе и шёл. Каждый поворот пути открывал новые перспективы, словно листал страницы иллюстрированного журнала, где заснеженные ели выступали инициалами, а следы зайцев — заметками на полях вдумчивым читателем.

Впитывал приграничье. Словно спутник, делающий первый оборот вокруг Луны. Что там, на той стороне? Или язык после хорошего удара ощупывает зубы. Все ли на месте, много ли потерял? Эта аналогия, внезапно вспыхнув, осветила подсознание короткой вспышкой — да, именно так мы исследуем реальность: болезненными тычками в тёмные углы бытия, подсчитывая утраты по смутной памяти о целостности.

Вернулся затемно. Волков не встретил. Если не считать того серого призрака вдали, что мог быть и тенью, и игрой усталых глаз, и метафорой, принявшей на мгновение телесную форму — ведь в этих краях даже пустота обладает способностью материализоваться.

Глава 6

Под самый корешок

— Тут, товарищи курсанты, — произнёс наш наставник по стрельбе, капитан Ермаков, поправляя фуражку с потёртым околышем, — многие из вас, зелёных, да и седые штабисты, любят препираться, словно торговки на базаре: какой пистолет благороднее — «глок» ли австрийский, «беретта» ли итальянская, «зиг зауэр» ли немецкий, а то и вовсе заокеанская диковинка — «орел пустыни»? Суета сует! — Он хлопнул в ладоши, отчего вздрогнула даже пыль, застывшая в луче сентябрьского солнца. — Лучший пистолет — тот, что ныне в руке вашей дрожит, коли, разумеется, рука сия научена не дрожать. А ежели не научена — хоть золотом инкрустируй, толку не будет.

Капитан замолчал, окинув нас взглядом, словно ястреб, высматривающий добычу среди сухостоя. Мы, два десятка курсантов, стиснули зубы, будто ожидая приговора.

Зачем метеорологу, спросите, курс пистолетной стрельбы? Сокурсники, те шептались в курилках, строча догадки на забеленных окнах: «Шпионаж! Диверсии! Секретные миссии в тылу врага!» А я молчал. Знал, что капитан Ермаков, защитив диссертацию о «психологии стрелка в условиях асимметричного конфликта», был зятем самого генерала Пильгуя-Воронцова. Вот и выпросил нас, двадцать душ, в подопытные кролики — «контрольную группу», как он величал, — дабы доказать, что даже метеорологи могут стать убийцами, если их правильно дрессировать.

Пока прочие курсанты, нарушая устав, упивались в кабаках дешёвой сивухой в компании дев, чья красота крепла с каждым выпитым стаканом (на младших курсах — тайком, на старших — с циничным блеском в глазах), мы маршировали в тир. Сто патронов в день, триста в неделю — понедельник, среда, пятница. Капитан не щадил ни пороха, ни наших нервов. Мишени его конструкции — не просто картонные силуэты, но бесовские изобретения: они бегали по рельсам, подпрыгивали на пружинах, рычали из динамиков, а иные даже «стреляли» в ответ световыми зайчиками. «Чтобы не расслаблялись, — пояснял он, — война — не балет».

Между стрельбой капитан читал нам проповеди, тыча пальцем в экран ноутбука — диковинку тех лет, вызывавшую благоговейный трепет. «Вот, — гремел он, — чему учат человека!» На экране мелькали сцены из боевиков: герои, прячась за хлипкими диванами, палили наугад, словно салютуя собственной глупости. «Пули — не конфетти! — ворчал Ермаков сердито. — Чем хуже стрелок, тем жирнее кошелёк оружейных баронов. А вот идеал…» Тут он включал «Белое солнце пустыни», и мы, затаив дыхание, следили, как Сухов, падая в песок, расстреливал басмачей с математической точностью. «Вот она, поэзия мастерства! — восклицал капитан. — Ни одной лишней пули!»

И мы падали — на бетонный пол тира, на колени, на локти, стреляя в прыжке, в кувырке, с закрытыми глазами. Руки дрожали, плечи ныли, а капитан ходил между нами, как тень Рока, повторяя: «Война не спросит, удобно ли вам!» Со временем мишени начали падать чаще, но стопроцентного попадания не достигал никто. Я, обладая даром холодного предвидения, мог бы стрелять получше многих, но принцип «не высовывайся», вбитый в меня с детства, держал палец на спуске осторожности.

Теперь же, спустя годы, в моей руке — рядовой «Макаров», даже не модернизированный. Восемь патронов в магазине, четыре магазина на поясе — тридцать два выстрела. Целый взвод, если верить арифметике. Но война — не учебник. Реальный противник не станет, как картонная мишень, ждать, пока я прицелюсь. Он ответит огнём, и меня тогда хватит на секунду, много на две. Против горстки пьяных хулиганов — да, я король. Но против вооруженного противника…

И, глядя на тусклый блеск ствола, я ловлю себя на мысли, что капитан Ермаков, со всей своей наукой, так и не ответил на главный вопрос: можно ли из метеоролога сделать убийцу? Или мы, как те мишени, лишь бегаем по рельсам чужого эксперимента, рычим и стреляем в пустоту, пока настоящая гроза копится за горизонтом?

Впрочем, никаких противников не ожидалось. Волки — разве они противники? Или волки просто проявление сил природы? Хорош вопросец, хорош.

Развлекая себя терпким калмыцким чаем, что парил над алюминиевой кружкой клубами дымчатой волшбы, я прислушивался к тишине, нарушаемой лишь потрескиванием печи да редкими шорохами ветра за окном. Время, словно завороженное морозным узором на стекле, тянулось неспешно, будто ждало, когда сама земля, укрытая снежным саваном, подаст знак к движению. Митроша запаздывал, но в Чичиковке, где жизнь текла по законам, написанным не календарем, а сменой сезонов, да криками петухов, это было в порядке вещей.

В одиннадцать пятнадцать, когда снег по-прежнему валил, выполняя план по осадкам уже за январь, мы тронулись. Сани тихонько скрипели, будто жаловались на тяготы зимнего пути. Дед Афанасий, завернутый в тулуп, похожий на древнего волхва, держал на коленях тульскую двустволку — реликвию времен, когда медведи еще ходили в эти леса не как призраки, а как хозяева. Капитан, даже здесь, в глухомани, строгий и подтянутый, был за возницу, а я, городской скиталец, сидел куль кулем на ворохе соломы, с топором, да ПМ под ватником. Ватник знатный, пахнущий фабричной свежестью. Купил там же, где и радиоприемник. Со стороны, будь мы запечатлены взглядом спутника, плывущего в ледяном космосе, картина вышла бы идиллической: мужички едут рубить ёлку — символ жизни, что даже в стужу не теряет зелени.

— Мать у Пыри, Катька, в Калининграде живёт, — заговорил дед внезапно, словно продолжая внутренний монолог, прерванный дремотою. — Не в том, что под Москвой, а в том, где Кант кости свои упокоил. А отца Пыри… — он хмыкнул, и морщины на лице сплелись в сеть тайн, — может, сама Катька не знает. У неё СПИД, у Катьки-то. А всё одно на жизнь зарабатывает этим самым делом. Пыря здоров, это точно. Ты восемь лет назад где был? — спросил он, повернув ко мне лицо, изборожденное прожитыми зимами.

— Это в семнадцатом или в восемнадцатом? — просил я, чувствуя, как холод пробирается под ватник.

— Давай оба.

— В семнадцатом служил в Сирии, в восемнадцатом — на Чукотке, где ветер с океана ножом режет.

— Эк вас, метеорологов, носит, — усмехнулся дед, поправляя рукавицы. — Танки там тоже видел?

— Видел, — кивнул я, вспоминая ржавые остовы, торчащие из тундры, слове зубы погибшего Левиафана. — То, что от них осталось. А осталось много. Броня, пробитая временем, люки, заросшие мхом…

— Девяносто девятая мотострелковая дивизия, — вступил капитан, и голос его прозвучал, как команда. — Сорок два танка. Краса и гордость нашей армии.

— Аляску, поди, вернуть хотели? — дед прищурился, будто пытался разглядеть в капитане тень давних сражений.

— Выполняли поставленные задачи, — отрезал тот, и слова его повисли в воздухе, как ледяные иглы.

— А сейчас, значит, не выполняют?

— Ты меня не спрашивай, я на Чукотке не был. Про дивизию слышал, да все танкисты про неё слышали в то время. А что сейчас — откуда ж мне здесь, в Чичиковке, знать. Здесь даже карты иные: где лес кончается, там и край света.

— А ты, поди, знаешь? — дед повернулся ко мне, и в его глазах мелькнул огонек любопытства, словно у закоренелого врага-белогвардейца, притворявшегося пролетарием все годы советской власти, при виде офицеров.

— Знаю. Но не скажу.

— Это почему ж?

— Болтун — находка для шпиона.

— И где же тут шпионы? — фыркнул дед, жестом обводя бескрайние снега, где лишь вороны да зайцы-беляки нарушали безмолвие.

— Я тут человек новый. Не знаю. Но читал, что по Марсу американские машинки бегают, картинку передают, звук, анализы делают. На Марсе! А сделать тележку, чтобы тут, на Земле ползала, куда проще. Вон сугроб, — я ткнул рукой в белизну, слепящую глаза, — а внутри, может, автоматический шпион. Размером с зайца. И выглядит, как заяц. Или как ёжик. Перископ выставит — и с километра газету читать может. И всё слышит, особенно когда вокруг такая тишина… — я замолчал, давая словам осесть, как снежинкам на варежке.

— Шпионы такие, может, и есть, — дед почесал бороду, — да только что им тут, в Чичиковке, шпионить? Сорокины гнезда считать, нас, пенсионеров?

— Считать им, может, и нечего, — согласился я. — Но деньги-то осваивать надо, бюджет, он как колобок, не съешь — укатится. Вдруг тут не просто деревня Чичиковка… — я нарочно оборвал фразу, наслаждаясь ее многозначительностью. Нам хоть танков и не давали, но риторике обучали: иногда молчание — острее сабли.

Пауза длилась до той поры, покуда дед не остановил мерина на опушке леса. Снегири, словно спелые ягоды, рассыпались с рябины, оглашая тишину стеклянным перезвоном.

— Считай, приехали. Тут они и растут, ёлочки, ждут, не дождутся, когда их под самый корешок срубят, — голос деда прозвучал как стародавняя заклинание. Он вылез из саней справа, тяжко, словно земля звала его обратно, а танковый командир — слева, резко, по-военному. Оба с оружием, готовые стрелять то ли в волков, то ли в партизан, которым непременно нужен язык, и этим языком был я. Или мерин Митроша — кто их разберёт, этих лесных духов, что шепчутся в метелях?

Снегу было по колено, но я к тому был готов. Валенки, валенки… Подшиты, между прочим, верной рукой, знавшей и вилы, и винтовку. И тоже шли вместе с домом. Что для города — хлам, в деревне — ценность, словно гвоздь в избе: без него и крыша съедет, и судьба развалится. А городские безделушки — те здесь, в лесу, и вовсе прах, что ветром сдувает.

Я спрашивать совета не стал. Выбрал ель, не большую, но и не малую — как девица перед венцом: стройна, иглы в снегу, словно фата. Обошел кругом — не крива ль, не ряба, не горбата ль. Ствол — свеча перед иконой леса. И вспомнилось: отец говаривал, будто в каждой ели, предназначенной стать ёлкой, душа ребёнка живёт, что умер некрещёным. Оттого и шелестят они на ветру — плачут о земных играх.

Топор взметнулся, звеня, будто колокольчик в руках служки. Ель рубить труднее, чем сосёнку — смола густая, словно кровь, сочится из ран. Но с помощью деда Афанасия и его волшебной верёвки — может, той самой, что в войну полицаев душила, — справились. Дерево упало с вздохом, обняв снег ветвями. И в тот миг лес ахнул эхом, словно церковный хор: «Аминь!»

Тут как раз и лесникам бы нагрянуть, мол, хотите в тюрьму или договоримся? Но не нагрянули. Дед, усмехаясь, пояснил: «Далеко, людей мало, безрыбье. Они поближе к городу охотятся. Там добыча жирнее — дураки с деньгами, что ёлки в кадках покупают. Плечо короче — до начальства рукой подать. Что ещё нужно для счастья в Новом Году?»

И тут… Из чащи, словно туман, поднявшийся от земли, вышла Она.

Сначала показалось — корова заблудшая. Ан нет — лосиха. Величавая, рога — как царский венец, покрытый инеем. Глаза — два озера, где утонули все страхи мира. Шерсть дымилась на морозе, и казалось, вокруг неё дрожит воздух, как над жертвенником.

Дед Афанасий и танковый капитан — оба, будто по команде, бухнулись на колени. Шёпот их сплетался в странную молитву: «Калтай мурсула ботума ин» — слова, что помнила земля со времён чудских племён. А я? Я сидел, впившись взглядом в её глаза, чувствуя, как мороз проходит сквозь валенки, сквозь кожу, сквозь годы — прямо в душу. И понял вдруг: это не зверь. Это — Сама. Та, что в старину звалась Лосихой-Матерью, хранительницей чащ. Её видели лишь те, кому суждено перейти грань между жизнью и смертью…

Она стояла, не мигая. За её спиной мерещились тени — то ли волков, то ли древних воинов в кольчугах из хвои. Потом развернулась медленно, будто корабль, плывущий сквозь века, и растворилась в ельнике, оставив за собой золотую нить солнечного луча. А солнце-то и не было, за тучами солнце

— Повезло тебе, Погода, — сказал танковый капитан, поднимаясь и отряхивая снег с бушлата. Голос его дрожал, будто танк, застрявший в болоте. — Некоторые всю жизнь в Чичиковке живут, а Большую Мать не видели ни разу. А ты приехал — и вот она, явилась, как невеста жениху.

— Ну, увидел, — пробормотал я, чувствуя, как Митроша нервно бьёт копытом. Мерин чуял то, что нам, людям, не дано. — Большая.

— Огромная, — согласился капитан, закуривая цигарку дрожащими руками. — Но суть не в размерах. Её встретить — всё равно что смерть обмануть. Говорят, после этого человек либо счастливцем становится, либо… — он резко оборвал, глянув на деда.

Дед же, будто каменный идол, молчал. Лишь глубокие морщины на лице шевелились, словно червяки в могильной земле. Помнил, знать, тот случай с волками — как выжил тогда? Говорили, стая окружила его у Проклятого болота. А утром нашли спящим под сосной — волки лежали мёртвые, со сломанными хребтами, а в руках деда — топор с зарубками, как на автомате партизана Боснюка.

Возвращались молча. Сани летели по накатанной колее, будто время, что нельзя остановить. А в голове звенело: «Калтай мурсула…» — заклинание или предостережение?

Ёлку ставили в правлении колхоза. Дамы сельской наружности, числом три, налили нам по стаканчику самогона. И хватит, сказали, вам и этого довольно. Самогон обжёг желудок, но не согрел душу. А ель, осовобождённая от верёвки, будто пленница, медленно расправляла ветви в тёплом воздухе, роняя слёзы смолы на пол…

Когда же я вышел на крыльцо, тьма уже пожирала лес. Где-то там, в черноте, маячили два огонька — то ли волчьи глаза, то ли звёзды, упавшие в снег. И ветер донёс обрывок той странной молитвы: «…ботума ин». А может, это просто скрипели деревья, оплакивая сестру?

Глава 7

Жужжит!

А вот алкоголь нам, предсказателям погоды, противопоказан категорически. Будущее закрывается, словно ставни в доме упрямого старовера — не видишь ничего дальше своего носа, затянутого морозным паром. Потому, собственно, многие люди и пьют — чтобы не видеть будущего. Оно, будущее, их не очень радует, словно солнце сквозь декабрьскую изморозь — свет есть, а тепла нет. Вот и стараются лишний раз не смотреть. Не ощущать собственное бессилие, будто очкарик-горожанин перед бураном целинных земель.

Почему выпил я? Во-первых, привычка к мимикрии: быть как окружающие. В деревне-то без стопки — словно волк без шкуры, чуешь на себе косые взгляды из-под рукавиц. Во-вторых, согреться и перестать дрожать. Дрожал я внутренне, в душе, с того момента, как увидел гигантскую лосиху, что встала на дыбы у опушки, будто медный памятник ярости. Меня пугала не столько корова, сколько мысль о волках. Если они под стать лосям… А выпил — и отпустило, словно разжали тиски у висков. И, наконец, главное: будущее и меня не очень-то радовало, точь-в-точь как лес под низким декабрьским небом — простор есть, да холоден он до костей.

Пришел в дом, подкормил дровами печь. Дело это тонкое, дашь мало — погаснет, словно свеча на сквозняке, дашь много — дров не напасёшься, а они нынче словно королевские зайцы — разбегутся, поди, поймай. А уж вьюшкой управлять — целое искусство. Точно часовщик с хрупким механизмом: продвинешь заслонку на волосок ближе — тепло улетит в трубу, на волосок дальше — угарный дух поползёт по избе, как змея под пологом. Сидишь, прислушиваешься к дыханию железа — то ли храпит, то ли поёт колыбельную огненным языкам.

Пока суть да дело, достал радиоприемник. Включил, и настроил на частоту четыре тысячи двести шестьдесят пять килогерц. Приемник хоть и китайский, но с возможностью приёма однополосной модуляции.

Жужжит?

Жужжит!

И больше ничего.

Работа в лесу, самогонка с салом, возня с печкой и жужжание притомили, и я, не раздеваясь, лег вздремнуть. Приемник выключил, нечего энергию расходовать зря. Нет, шапку, валенки и ватник я снял, но не более того — остальное словно вторая кожа приросла за эти недели. Коробочка запрыгнула на кровать, улеглась рядом, свернувшись в черно-белый клубок. Для умножения тепла, будто два одиночества греют друг друга у края света. Я и уснул под её мурлыканье, похожее на шум дизеля на полярной станции.

Проснулся — уже темно. Ничего удивительного, декабрь — месяц, когда солнце лишь кивает из-за горизонта, будто старый знакомый, спешащий по делам. Но растущий месяц еще висит в небе, светит серебряным диском, словно пуговица на кафтане ночи. Погода, как говорил полковник Шмушклевич, в полосочку: то тучи, снегопад, а то вдруг развиднеется. Когда вокруг снег, видно хорошо — каждый сучок отбрасывает тень, будто чёрное кружево. Зрение без электрического освещения приспосабливается к освещению естественному, как рука привыкает к топору. И слух без надрывного рёва мотора и звуков музыки в наушниках-затычках тоже потихоньку восстанавливается, точно пашня под паром. Писк мышей я уже слышу — тонкий, как игла в стоге сена. Как и Коробочка, которая терпеливо сидит в углу, будто каменный идол, ждет нарушителя границы. Её хвост то бьёт по полу мерно, словно маятник вечного ожидания, то замирает: пусть мыши думают, что она ушла.

Ладно, схожу до ветру и лягу спать всерьёз. Опять валенки, опять ватник — одежда тяжелеет на плечах, будто доспехи средневекового ратника. Подумав, взял и пистолет. Ну да, глупо ходить в сортир с оружием — смех да и только. Глупее только ходить без оружия, как агнец меж волчьих троп. В здешних местах каждый пень может оказаться чьим-то зрачком, каждое шуршание — предсмертным хрипом.

Вышел, постоял на крылечке. Воздух звенел от мороза, словно хрустальный колокол. Месяц хоть и низкий, но яркий: пыли нет, моторной гари нет — одна чистота, будто мир заново родился из снежной пелены. Мечта горожанина! Хотя нет, не его — горожанин такой чистоты испугался бы, как дитя темноты.

В Антарктиде, правда, белизны и свежести еще больше. Там снег слепит глаза, будто брызги расплавленного стекла. Правда, постоянно шумит дизель, и диодные прожектора светят ярко и далеко — синие лазеры, прорезающие ночь насквозь. А без дизеля пропадешь — замёрзнешь, как мамонт в вечной мерзлоте. Без прожектора заблудишься в трёх шагах от станции — белизна коварна. В метель ещё и сирену включают — воет она, словно раненый левиафан, напоминая: человек здесь гость, да и тот незваный.

Так, вспоминая о далёких и прекрасных местах (прекрасных, как гробница фараона — величественно, но дышит смертью), я завершил последний пункт намеченного и шел к дому. Снег хрустел под ногами, словно кости древних тварей. И надо же — белый волк! Он был больше обычного, нёсся ко мне огромными прыжками, будто призрак, материализовавшийся из лунного света. Глаза его горели красным огнём — два уголька из преисподней. Всего лишь отражение лунного света, успел подумать я, а руки сами достали пистолет из кармана ватника, будто отдельная тварь с собственным разумом. Первый выстрел в воздух: право, мне было жалко зверя. Редкость, реликт, белый среди серых — словно ангел среди чертей. Но спустя долю секунды стрелял я в самого волка. Дважды, и оба раза попал. Ну, я так думаю. С пяти метров, да не попасть в движущуюся прямо на тебя цель? А как же триста часов подготовки и две тысячи израсходованных патронов — цифры, что въелись в память, как татуировка на зэковской груди?

Зверь упал, будто подкошенный. Через две секунды поднялся — медленно, словно марионетка на невидимых нитях. Я приготовился стрелять дальше, но он побежал назад, припадая на лапу. Медленнее, чем нападал, но в целом не скажешь, что в нем две пули. И следов крови нет ни на белой шерсти, ни на белом снегу — чистота, словно причастие.

Шагов через тридцать волк оглянулся, глаза сверкнули рубиновой злобой. Мол, погоди, не в последний раз видимся. Этот взгляд въелся в память глубже пули — теперь буду видеть его в каждом ночном силуэте, в каждом шелесте ветвей.

Либо я всё-таки промахнулся (хотя рука не дрогнула, помню чётко), либо это был не совсем волк, решил я, и пошёл в дом, спиной чувствуя пустоту леса — ту самую пустоту, что смотрит в тебя вечностью.

Странно, но на выстрелы никто не заглянул. Конечно, пистолет — не ружье двенадцатого калибра (то грохот такой, что воронья стая взмывает за версту), но в деревенской тишине, где мышь кашляет как человек, выстрелы должны разноситься до околицы. А, впрочем, чего странного? Если где-то стреляют, ночью, идти туда без взвода поддержки — дураков нет. Тут каждый сам за себя, как волк в стае. Помощь ждут только от Бога да от печки.

Что-то за волк? Странный, очень странный. Как и лосиха. Обыкновенные лосихи безрогие, значит, что? Значит, Большая Мать — существо необыкновенное. Яснее некуда.

И я лёг спать по-настоящему, завернувшись в одеяло. Коробочка устроилась рядом в полной безмятежности.

Это меня успокоило, и я заснул.

Глава 8

Новогодняя ночь

Встреча Нового Года прошла не то, чтобы скучно, нет. Люди развлекались, как умели. Применительно к обстановке.

«Океан» разыскал-таки российскую станцию в диапазоне сорока одного метра и за пять минут до полуночи услышали привычные поздравления Первого, вдохновенные и ни о чем. Их могли записать вчера, месяц назад или в семнадцатом году. В две тысячи семнадцатом. Да что в семнадцатом, и в пятом могли записать. И раньше.

В двадцатом веке такое бы вряд ли сочли вдохновляющем, в двадцатом веке мечтали на горе всем буржуям что-нибудь раздуть: мировой пожар, курс нефти или купол на Марсе. А под куполом — яблони в цвету. Теперь о Марсе мечтают в других странах.

После речи пробили записанные куранты и записанный хор воодушевленно исполнил гимн, некоторые из чичиковцев даже подпевали, но в прошлой редакции: «Союз нерушимый…».

В ответ на это хрипы и свисты эфира заставили вернуться к южноамериканским ритмам, мы выпили (я и Пыря обошлись чаем с вареньем, Пыря по возрасту, я же отговорился давней контузией, что, вместе с недавней стрельбой, было принято с облегчением), зато пришлось танцевать то ли гавот, то ли краковяк. Прежде офицеров специально танцам обучали, мазуркам и полькам, чтобы в любом обществе могли блистать, а ныне — увы. Я, когда два года служил в Чернозёмске, нарочно записался в школу бальных танцев и был в ней не из последних учеников. Но служба есть служба, и я отправился на остров Рудольфа. Место метеорологу там, поближе к Полюсу, а не в танцзалах. Когда ж вернулся на Материк, в часть, что расквартировалась в тайге, до ближайшего поселка сто верст, стало не до танцевальных школ.

Теперь жалею и наверстываю.

К чести благородного собрания, танцами не злоупотребляли. Больше пели про миллион алых роз и незнакомую звезду.

В час тридцать стали расходиться. Ночь тёмная, опять облака, опять снежок, сейчас умеренный, но у селян водились китайские фонарики-жужжалки, с динамкой внутри. Для диодных лампочек даже мощности дам неопределенного возраста хватало. Жаль, я не додумался. Впрочем, на первое время батарейками я обеспечился.

Семен Петрович и дед Афанасий составляли охрану — с ружьями, как полагается. Я так и не рассказал никому о ледяном волке. Во-первых, могут не поверить, а во-вторых, чувствовал, что они и так о нём знают.

Кроме ружей, на страх врагу пели песни, теперь воинственные, броня крепка и танки наши быстры, и поэтому никаких волков не встретили. Боятся звери наших славных песен! И нечисть тоже боится.

Я, правда, не пел. Слушал.

Сначала доставили домой супругов Никодимовых, потом Пырю с Анастасией Валерьевной, толпа редела и редела, и вот остались мы трое. Я, дед Афанасий и танковый капитан.

— Ну, товарищи, пора расходиться, — сказал я. — Каков порядок?

— Простой, — сказал дед Афанасий. — Вернемся в контору, там непочатая четверть и закуски вдоволь. Печка тёплая, дровишки есть. Радио послушаем, или просто за жизнь поговорим.

— Ну…

— Нет, если у тебя другие планы, мы и тебя проводим, для спокойствия души, — сказал Семен Петрович.

Какие тут планы? Спать? Весь год впереди, да я и в запас выспался. Коробочка накормлена, а если что — мышь поймает. Вода для нее в мисочке чистая. Дом выстыть не должен, перед уходом я подбросил в печь долгоиграющее полешко, до утра дотянет, а нет, то и не страшно, ветра нет, дом устоит.

— Зачем разбивать такую славную компанию, — сказал я, и мы пошли в контору. Зажгли четыре лучины (Новый Год встречали при керосиновой лампе, ради большого праздника, но керосин покупной, а где его сейчас купишь, в Чичиковке-то, отсюда и экономия).

Новую четверть открывать не стали, прежняя едва ополовинена. Я от своей порции отказался, заварил прямо в стакане травяной чаёк, благо чайник на буржуйке оставался горячим, почти кипяток. Трава местная, вернее, травы: поровну зверобоя, мяты, смородины и мелиссы, кто-то принес трехлитровую банку смеси и оставил на общее пользование.

Закусывали варёной картошкой, квашеной капустой и салом, закусывали смачно, но я был стоек. Картошка — да, самогон — нет.

Покрутили «Океан», наших, русских станций опять не нашли. Вернее, нашли, но вещала она на английском, всё больше о том, что и жизнь хороша, и жить хорошо.

Разве нет? Самогон на столе, сала на эту ночь тоже точно хватит, чего большего желать простому человеку?

Но танковый капитан приёмник выключил. Отвлекает. Опять же экономия трудновосполнимых ресурсов.

И пошел разговор за жизнь. Что да как и почему. С местных проблем быстро перешли на общероссийские: отчего тридцать лет встаёт-встаёт, да никак не встанет? Может, таблеточек каких попить, виагры? Или просто время пришло, почётная старость, не встаёт, так и не нужно? Наше дело стариковское. Или вон секты есть, скопцы, в соседнем районе целое село скопческое. Откуда берутся? А там правило: сначала роди двоих, а лучше четверых детей, а потом и того, скопись. А чтобы прекрасный пол не обижался, вибраторы покупают. Вот и мы — живем с вибратором сколько уж лет, и ничего, привыкли.

Тут я разговор пресёк. Изменой попахивает. Нет, я знаю, что провокаторами ни дед Афанасий, ни танковый капитан не были, но зачем впустую языком чесать? Взял, да и сказал:

— Вот что, мужики, чем про политику, расскажите мне о Ледяном Волке. Что это за чудо такое?

— Значит, ты тогда по Белышу стрелял? А мы тут гадаем: то ли куража ради патроны тратит, то ли гостей незваных отгоняет. Ты, если гости придут, патроны не трать, пустое. Просто проверь, заперта ли дверь, ну, и топор наготове держи. Но зимой они обыкновенно спят.

— Что за гости?

— Увидишь — сразу узнаешь. А рассказывать не буду, одно не поверишь. Но топоры ты наточил не зря, — сказал дед Афанасий.

— Ладно, а Белыш — это кто?

— Если ты его видел — значит, знаешь о нём столько же, сколько и остальные. А кто знает больше, тот не скажет. Не сможет. Мёртвые — они как телевизор без электричества.

Врал дед Афанасий, но врал во спасение. Считал, что мне лучше не знать, чем знать. Может, Ледяного Волка, Белыша по-чичиковски, люди видят накануне смерти неминучей?

Да ну, вряд ли. Ледяной Волк — сам есть смерть неминучая. Не захвати я пистолет…

Вспомнились разговоры о крионах, что вели порой в Антарктиде между собой бывалые люди. Существа, в полярный день живущие в ледовых трещинах, а в полярную ночь, при минус пятидесяти, а лучше и восьмидесяти, поднимающиеся на поверхность в поисках добычи. Так то в Антарктиде минус восемьдесят, а сейчас и здесь минус десять. И ледовых трещин нет никаких. Нет, Белыш — это белая горячка. В городе её белочкой кличут, а здесь, значит, вот как.

Разговор сам по себе стих. Собеседники, составив стулья в ряд, легли спать. Я подложил в печку дров и тоже лёг подремать. А утром пойду домой и посплю до полудня в кровати. Действительно, как немного человеку нужно, еда, тёплый кров, кровать.

И патронов побольше.

Глава 9

Путешествие Пыри к Северному полюсу

Спать на стульях куда удобнее, чем спать на голой земле. Проверено опытом. Тем более, спать в натопленном помещении, сытым, одетым и с сознанием выполненного долга. Опять же «Сайга» танкового капитана и тулка-двустволка деда Афанасия придавали уверенности, что никакой на свете зверь не ворвётся в нашу дверь. И потому сны я видел светлые и безмятежные: снилось мне, будто я — бабочка, которая порхает с цветка на цветок и распевает весёлую маршевую песенку:

Взвейся да развейся,

Знамя полковое

Знамя боевое

Мы идём в поход!

И барабаны в такт стучат: драм, драм, драм!

Проснулся. И в самом деле, стучат. В дверь.

Дед Афанасий всех опередил, отпер дверь и впустил Анастасию Валерьевну.

— Пыря здесь? — спросила она первым делом. С надеждой спросила.

— Нет. И не было, — это уже Семён Петрович, танковый капитан.

— Пропал! Пропал Пыря! — с места завыла Анастасия Валерьевна.

— Когда? — деловито спросил танковый капитан.

— Не знаю. Проснулась утром, а его нет. Встал, видно, ночью, оделся, и ушел. На лыжах ушел, — добавила она, уточняя.

— А оделся как?

— Хорошо оделся. Штаны ватные, кофта, тулупчик. Он всегда тепло одевается, я слежу за этим.

— Следишь, да…

Анастасия Валерьевна снова завыла.

— Тихо, — прикрикнул дед Афанасий. — Прежде срока не спеши. Куда он мог пойти, ночью-то?

— Не знаю… Он последние дни всё приставал, когда мамка приедет, Катька. А я возьми и скажи, что это у деда Мороза нужно узнать. Придёт, мол, Новый Год, придёт с Северного полюса дед Мороз, у него и спросим. Вот ночью он и спросил, где он, дед Мороз. А я и ответила, что задерживается, может, он по старому времени живёт.

Ну, и спать легли. А утром гляжу, его нет…

— Ладно. Будем искать. Ты, капитан Погода, беги домой за лыжами, и мигом возвращайся. Ты, Афанасий, давай, мужиков собирай, кто способный. А ты, Таська, не вой, а иди к Верке, а потом и к другим бабонькам, может, у них Пыря. А нет — так пустые избы проверьте, он там мог спрятаться. Ну, не медли.

И мы разбежались. Даже и буквально, во всяком случае, я.

Вот до чего водка доводит, в данном случае самогон. Анастасия Валерьевна выпила стаканчик, но ей хватило, чтобы спать крепко, нечутко.

А я пил сутками раньше — но хватило, чтобы опустить мне веки прозорливости. Не разглядел я в Пыре беглеца. Что-то смутное видел, но что — не разобрал.

Ладно, с той поры времени прошло немало. Сейчас голова очистится, ужо тогда…

Назад я вернулся и с лыжами, и с ясной головой. И саночки прихватил, хозяйственные, на лыжных полозьях — оттуда же, из наследства. Неказистые, но сойдут.

Дед Афанасий уже дожидался вместе с Петром Кузьмичом Никодимовым. Тем самым, которому в поясницу давеча вступило. Как вступило, так и выступило. Плюс заветная таблетка кеторола помогла.

— Валентиныч тоже рвался, — объяснил дед Афанасий, — но я уговорил его остаться на хозяйстве. Должен же кто-то из мужиков деревню держать.

Валентиныч — это восьмидесятилетний бобыль, еще бодрый, но той самой бодростью, которая требует особой бережности. До осени он не доживёт, вряд ли. Но лето захватит, до самого до августа. Если не давать ему повышенное напряжение.

Корзунов начал распоряжаться:

— Значит, так. Мы с Петром Кузьмичом пойдем к Оленьему логу, а ты, Афанасий, с капитаном Погоды — к горелой ветле. Дальше — по часовой стрелке.

Шансов найти Пырю при такой системе — никаких. Снег умеренный, сейчас даже слабый, но с ночи все следы давно засыпал. Мороз невелик, минус шесть, и ветра нет, но много ли пацанчику нужно? Две пары не обегут округу и за неделю.

Другое дело, если знать, где искать.

— Такое предложение, — сказал я. — Мы всеми, вчетвером, пойдем в лес. Туда, где ёлку брали. Забираем Пырю — и назад.

— Это почему в лес? — спросил танковый капитан.

— При радиусе поиска хотя бы в три километра площадь получается три тысячи гектаров. Два отряда будут обследовать ее неделю. Тем более, что через пару часов повалит густой снег, а к ночи похолодает, и поднимется метель. Так что идти наугад бесполезно.

— А в лес, значит, не наугад?

— Пыря меня ночью расспрашивал, где мы ёлку брали.

— Что ж, это шанс. Значит, ты, Погода, вместе с Афанасием идете к лесу. А мы с Кузьмичом — к Оленьему логу. Пыря там на лыжах со склона любит кататься — пояснил он специально для меня. — Тоже шанс.

И мы разошлись. Я с дедом Афанасием — на Северный полюс. Новогодние ёлки растут на Северном полюсе, и больше нигде — так считал Пыря.

Лыжи у меня простенькие, а у деда Афанасия еще проще, широкие, охотничьи. И палок нет, без палок идёт. Зато сподручно держать ружьё. А у меня руки палками заняты, а бечева от санок к поясу привязана. Тоже не гонщик.

Но идём. Молча, бережём дыхание. Да и о чём говорить? Деда Афанасия мучают сомнения: что, если я не прав? Что, у горелой ветлы шансов больше? Нет, не больше. Меньше. Нет Пыри у горелой ветлы.

Идти три версты. Большунов по лыжне, да на фишерах промчался бы мигом, но ни лыжни нет, ни фишеров, а, главное, никто из нас не Большунов. Ни я, ни дед Афанасий.

Но всё же вот она, опушка леса. Дошли. Тут и снег повалил, стеной.

Однако я приметил ель, и точно — там, у ствола, я нашел сонного Пырю. Нет, не замерз, почти не замерз. В самом деле тепло одет, и наелся давеча изрядно, изнутри, значит, тепло идёт, от пищи. Сало — сила!

— Мамка наказала сюда идти, ждёт она меня, — слабо отбивался Пыря.

Но я вытащил и самого Пырю, и пырины лыжи, усадил на санки, примотал ремнём, нарочно для этого взятым.

— Нет здесь никого, — сказал.

И тут дед Афанасий выстрелил. Из одного ствола, затем из другого.

Волки! То ли сейчас лишь подошли, то ли нарочно нас ждали, не знаю. Пришлось и мне пострелять немного. Обыкновенные волки, из тех, кого пули берут. Одного наповал, двоих ранили, остальные отбежали: волки, они умные. Будь я один — или дед Афанасий один, оно неизвестно, как бы сложилось, а так, пока дед перезаряжает ружье, я стреляю, и стреляю неплохо. Если зверь рядом, как промахнуться? Вот и отбежали, тоже, видно, так решили.

Дед Афанасий прикрывал наш отход, но больше стрелять не пришлось. Из леса волки не вышли. Жить хотят. Мы тоже.

Я даже песню запел, ту, что на рассвете снилась:

Нас зовёт к победе

Сам товарищ Первый

Сам великий Первый

Нас ведёт вперёд!

Одержав победу

Я домой поеду

Я домой приеду

К той, что верно ждёт!

Вернулись все в снегу. Успели засветло.

Глава 10

Январские развлечения

Смех смехом, а снег снегом. Всё падает и падает, согласно совместному прогнозу, моему и Веры Саввишны. Череда атлантических циклонов. Ветер слабый до умеренного, температура днём до минус трех, ночью до минус десяти. Как статья небесного кодекса, отмеривающая каждому по делам его. Иногда — коротенькие, часов на пять, оттепели. Но амнистии нет, амнистия не предвидится.

Это снег.

Насчет смеха — его поставлял патефон завода «Молот», что принесла в клуб чета Никодимовых. Патефон, три дюжины пластинок и жестяная коробочка с патефонными иголками — теми самыми, которыми начальство грозит нерадивым подчиненным. Дефицитнейшая по нашему времени вещь — патефонные иголки! По счастью, есть и специальная машинка для их заточки, пара минут необременительного труда — и иголка как новенькая. Готова к труду и обороне.

В урочный час накручивается пружина, выбирали пластинка, помещается на покрытый сукном диск — и слушай, и смейся, и веселись. Тарапунька и Штепсель, Миров и Новицкий, Миронова и Менакер, Шуров и Рыкунин. Бодрый, положительный юмор конца пятидесятых годов.

— Тарапунька, к нам почта прибыла! Телеграмма, письмо и газета! Очень интересная передовая статья: «Возросшая культура колхозного села!»

А вот к нам в Чичиковку никакой почты за все время моего пребывания не доставляли ни разу. По транзистору — так по старинке здесь называют радиоприемник «Океан», — слушаем музыкальную Аргентину, иногда — Би-Би-Си, на английском, естественно. С языками напряженка. Образование у всех прежнее, советское, то есть отличное. Вот только языков никто не знает. Какие языки, если из всего колхоза в загранице были двое, в Германской Демократической Республике, по путёвкам, что выделяли передовикам с половинной скидкой. Ну, еще во время войны были в загранице, но тех людей давно нет. Да и те языков не знали. Так дошли.

Я-то знаю, я кое-где побывал. кое-что повидал. И танковый капитан тоже был, но он молчит, шифруется.

Перевожу вкратце и без того короткие бибисишные новости: где-то в Китае поднимает голову очередная гриппозная кобра, в Сирии идёт война всех против всех, и так далее. То, что Первого уже несколько дней не видно и не слышно, никто пока не обсуждает. Может, не заметили. А если и заметили, то помалкивают. Роспуск Думы и перевыборы в марте? Обычное дело. Впереди большая и напряженная работа, нужны люди, делом доказавшие преданность и готовность. Кому нужно, тому и преданны, к чему нужно, к тому и готовность. А то некоторые засиделись, и считают сидение единственной задачей думца. Ошибаетесь! Жизнь, она в движении!

И ещё новость — Партия перекрасилась. В жёлтое с чёрным. В цвета монархии? Или сотового оператора? Разве не всё равно, какого цвета гроб, если мёртвые не различают оттенков?

Для Чичиковки все это — пустое. Чичиковка — островок стабильности посреди минного поля. Здесь мы живем, как при Николае Павловиче. Молчим и благоденствуем. Картошка у чичиковцев своя, лук свой, тыквы свои. Постное масло, правда, покупное, но не магазинное, а с базара. Холодного отжима, чем не счастье? А кто там наверху, отсюда не видно. Что важнее — сверху нас тоже не видно. Тем и спасаемся — взаимной слепотой.

Я вышел на улицу, глянул на село. Напротив калитки — снеговик, дар чичиковцев. После похода Пыри на Северный Полюс и Экспедиции Спасения авторитет мой подрос. Старожилы бы и сами, конечно, отыскали пацана, не сразу, так потом, но вдруг волки их бы опередили? А я посмотрел свежим глазом, пораскинул умишком, и нашёл пацаненка. Ну, повезло. Новичкам везёт, а я в Чичиковке самый что ни на есть новичок.

Снеговик был не из простых. Глаза — пятаки, старые, медные, большие, 1924 года. Нос — стограммовый пузырёк боярышника. Рот — арбузная корка, специально, что ли, с лета берегли? На голове — плетеная корзинка, старая, попорченная. Рядом со снеговиком в сугроб воткнута метла на длинной деревянной ручке.

На шее у снеговика кокетливый газовый шарфик, розовый, почти целый. Народное творчество, как оно есть. Именовался Снеговик Герасимом, о чём мне сообщила Саввишна. Как коллега коллеге.

Герасима полагалось кормить. Какой-нибудь пустячок — три-четыре семечки, или кусочек печенья, или конфетку-драже. Перекармливать не нужно.

Помогал ли снеговик Герасим, или причина иная, но Белыш больше ко мне не забегал. Однако я всё равно ночью покидал дом лишь по самой неотложной нужде, с пистолетом наготове, с патроном в патроннике. А поскольку неотложных нужд как-то не случалось, то и в этом можно было при желании видеть влияние Герасима.

Иногда, впрочем, происходило странное: оконные стекла дрожали, пылинки в комнате танцевали тарантеллу, а Коробочка пряталась за печку. Но через полчаса, много через час всё стихало. Вий ворочался в своём логове? На полигоне, что в ста верстах, испытывали на страх недругам новое чудо-оружие, неядерные водородные бомбы? Или из-за стены с зубцами-мерлонами долетают до Чичиковки бурные продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию?

Сегодня днём у нас рыбалка. У нас — это у деда Афанасия, Петра Кузьмича Никодимова и примкнувшего к ним меня.

Обычно они ходили на Речушку вдвоём, но, видно, решили, что где двое, там и трое.

Речушка была в трех верстах. Три версты — это общее расстояние, до чего не спроси — идти три версты. Мне, как молодому, поручили везти санки с инвентарём, пуда на полтора. На санках, конечно, не тяжело.

Встали на лыжи и — как паровозы. Сначала медленно, потом быстрее, и всё время — пыхтя. Мимо телеграфных столбов, идущих ниоткуда в никуда, на некоторых ещё и провода остались с прежних времён, когда столбы, если прислушаться — гудели.

Но сейчас они молчали.

Молчали и мы.

Пришли к Речушке. Речушка она в сравнении с рекой, а так — обычная речка из девятнадцатого века. С ивами по берегам, зимой голыми, а до лета ещё дожить нужно. И лодка на берегу, деревянная, но без дна. Оттуда же, из прежних времён.

Вышли на лёд. Расчистили местечко. Три местечка. Пешней прорубили лунки. То есть чистил и рубил я, а старожилы давали указания. Ценные, как облигации Займа Подъёма.

Я старался. Три основные лунки, три запасные, и три на удачу.

Затем пришло время самой рыбалки. Мне дали какую-то коротышку с мормышкой, сиди, мол, дергай помаленьку, может, чего и поймаешь.

Я сел на раскладной стульчик, и начал рыбачить. Ловилась рыбка, на удивление, бойко. Правда, мелочь, плотва да ерши, пальчиковые, но всё же животный белок, разнообразие, а трудов всего дёрг, да дёрг.

Старожилам же попадались лещи. Не очень большие, но всяко крупнее моей плотвы. Ладошные. В глазах при желании можно прочесть укоризну — не можете, что ли, оставить нас в покое, дать подрасти? Вам же лучше будет, если мы вырастем с локоть!

Но нет времени ждать.

Старики таскали добычу молча, то ли рыбу боялись спугнуть, то ли удачу, а, может, просто всё было сказано много лет назад.

Прилетела ворона, села на иву, и молчала. Не каркала. Я бросил ей плотвичку из мизинчиковых. Слетела, проглотила, и снова уселась на прежнее место.

Дед Афанасий неодобрительно покачал головой. Ага, своей. Примета плохая — дарить рыбу до завершения рыбалки. Хоть кошке, хоть вороне, хоть кому.

Но я этим приметам не верю. Я другим приметам верю: если солнце село в тучу, жди, моряк, назавтра бучу.

Но облачность сплошная, солнца не видно.

Так мы развлекались два часа, наловили немало, даже я килограмма на полтора. А потом — стоп! Как будто вымерла Речушка. Пять минут ни поклёвки. Десять.

— Ушла рыба, попряталась, и нам пора уходить — сказал Пётр Кузьмич.

Дед Афанасий согласно закивал и стал быстро-быстро собираться. И мы вслед.

Через пять минут мы были на берегу — и вовремя. Из лунок полезла всякая дрянь, десятки и сотни пиявок, зелёных, похожих на парниковые огурцы. Ползали, даже прыгали, но от лунок не отдалялись. Мы смотрели с берега. Минут через пятнадцать пиявки дружно вернулись в реку, но никакого желания продолжать рыбалку у меня не было.

У старожилов тоже.

— Это речные огурцы, — сказал Пётр Кузьмич. — Пиявки редкого вида. Раньше их ветеринары любили коровам да лошадям ставить. Для человека великоваты, за раз стакан крови норовят высосать. А для быка — самый раз.

— Ага, — только и сказал я. Огурцы, понимаешь. Слишком уж активные они, огурцы эти. Да ещё стаями охотятся. Каждый по стакану высосет — что останется?

Добычу свою я отдал Петру Кузьмичу, оставив с полдюжины рыбешек для Коробочки. Самому есть рыбу расхотелось.

Но вечером Петр Кузьмич принес мне котелок ушицы.

— Раиса Максимовна готовила, — с гордостью сказал он и ушёл. Чтобы не смущать, верно.

К вечеру впечатление о пиявках поугасло, и уху я съел до последней ложки.

Сытые мысли ворочались неспешно.

Что есть эта Чичиковка, как не склеп, где мы, мертвые души, ждём, когда снег завалит нас по самые крыши? Едим картофель, слушаем патефон, ловим рыбу — ритуалы, чтобы не сойти с ума от тишины. Или не замечать, что да, что уже сошли.

Безумие было бы милостью. Увы, я трезв, как лёд Речушки, и вижу: мы все — рыбы подо льдом, которые ещё не знают, что лунка уже затянулась, и нас обступили пиявки

Страшно? Да, но только страх — последняя правда наша. Его нужно держаться, как перил лестницы двадцатиэтажного дома, когда электричество вырубается во всем городе, и наступает кромешная тьма.

Но страх приходит и уходит. Человек — существо, обречённое верить, что завтра будет лучше, светлее, теплее, веселее. Но что есть завтра, как не вчера, исчисленное по-новому, одетое в иные цифры на календаре? Мы цепляемся за прогнозы, как за молитвы, но разве метель внемлет мольбам? Нет, она метёт, пока не похоронит последний след, последнюю память о том, что здесь жили люди, смеялись под патефон и боялись пиявок.

Фи, пиявки… Не велика тварь, не на Марсе мы.

Далеко от нас Марс. И с каждым днем всё дальше и дальше.

Глава 11

По тургеневским местам

Снегоход был исторический. Настоящий реликт, вынырнувший из тёплого забытья восьмидесятых. С олимпийской символикой — теми самыми стилизованными высотками и кольцами что когда-то красовались повсюду — на плакатах, в витринах магазинов и на товарах «повышенного спроса». Символика той ещё олимпиады, советской, одна тысяча девятьсот восьмидесятого года. «Буран», вестимо. Машинка для русской зимы, мечта пацанов, рожденная летать по снежным полям. Теперь «Буран» стоял в ветшающем ангаре, старый ветеран, доживающий век среди запахов мазута и воспоминаний. Он был законсервирован на лето, аккуратно укутан брезентом, словно ребёнок в одеяльце, а теперь пришла пора готовить сани. Летом-то зачем? Летом у чичиковцев других забот хватает. Нет, сани готовят зимой, когда снега нападает вдоволь.

Танковый капитан Семён Петрович возился с «Бураном», как настройщик рояля со старым, почтенным «Блютнером». Да, старый, но в умелых руках — мечта, а не инструмент.

Глаза Корзунова узкие, прищуренные. Привык всматриваться в горизонт сквозь танковый прицел. Руки — цепкие, сельские, привычные ко всякому труду — двигались методично: отвёртка — гаечный ключ — ветошь. Я помогал молча, подавая инструменты, да и сам, когда нужно, шевелил ключами, «Буран» мне не родной, но двоюродный точно, приходилось пользоваться «Барсом», а в армии как? Ты пользуешься машиной, она пользуется тобой. Поедешь на метеоплощадку с проверкой, а ну как забарахлит? ЗИП в отсеке под сидением, достал и починил. Редко, да. Редко барахлил. Хорошая машина. Надежная, как советская армия. В спину не ударит.

Дед Афанасий, прислонившись к ящику с запчастями, предавался воспоминаниям. Его голос, похожий на скрип саней по насту, заполнял ангар, смешиваясь с запахом солярки.

— Получили мы новый трактор, «Беларусь». Чудесный трактор, ничего не скажу. Но дядька Ефим — он у нас бригадиром был — заставил меня разобрать его, а потом снова собрать. «Их, — говорит, — тракторов, на заводе тысячи, а у тебя один. Потому если они там чего недокрутят или перекрутят, им и горя мало. А тебе, ежели что случится посреди пахоты — беда. Старайся. Всё проверь сам. Заодно и познакомишься лучше с агрегатом…» — дядька Ефим всю технику агрегатами звал. Ну, я и разобрал, и собрал, и, значит, не зря. Где-то гайка недотянута, где-то прокладка криво легла… Поправишь — и работай на здоровье. Хороший, хороший трактор «Беларусь», если руки с головой дружат. А у дядьки Ефима руки… Помнишь, Семён, как у тебя после Афгана пальцы намертво в кулак сводило? Так вот у него…

Работалось под эти рассказы споро, будто сам ритм голоса старика крутил гайки. Да и работы, в общем-то, немного, снегоход — не трактор. Свечи почистить, ремень генератора подтянуть. Танкист ворчал, что «это не техобслуживание, а детский утренник», но глаза смеялись — ностальгия по танковым полигонам, где каждая поломка грозила… впрочем, не на полигоне, а на марше в Афгане поломка могла стать последней. Потому старались. Не допускали. И то, что он жив — тому доказательство.

Работали мы на машинном дворе. На прежнем, колхозном, что когда-то гудел тракторами да комбайнами, а теперь походил на кладбище механизмов. От былого величия остался ангарчик с покосившимися стенами, пара ржавых бочек да чугунная буржуйка, которую звали старорежимно «камельком». Камелёк этот был сердцем ангара — трещал, дымил, обжигал боками. Тепло от него расползалось на три метра, не больше, создавая островок жизни в ледяном море. Мы то и дело заходили в эту зону, как в оазис, шутя называя её «Африкой». Пальцы, закоченевшие на морозе, разгибались с хрустом; чай в алюминиевой кружке был сладок как мёд. Впрочем, почему «как», мед был натуральный, баночка ноль два литра. Свой мёд, чичиковский.

— В сорок третьем под Прохоровкой, — вдруг сказал дед, глядя на танкиста, — дядька Ефим рассказывал. Его «тридцатьчетвёрка» заглохла прямо перед немецкими «тиграми». Механик-водитель, пацан лет восемнадцати, под огнём выскочил, снял крышку люка да как начнёт кувалдой по трансмиссии лупить! Три удара — и мотор заработал. Вот что значит знать свою машину…

Семён Петрович кивнул молча. Знакомые истории липли к душе смолой — у каждого здесь были свои Прохоровки, свои фронты. Военные, трудовые. У меня — грозовые.

В Чичиковке, этой затерянной в снегу деревушке, техника давно стала легендой. Кроме «Бурана», имелись бензиновый генератор «Уралец» 1972 года выпуска, мотоцикл «Восход», чьи покрышки, лысоватые, но еще годные, готовы послужить до самой до внезапной смерти. И трактор «Беларусь» — синий призрак шестидесятых. Может, тот, который достался деду Афанасию. Всё законсервировано, зачехлено, засыпано нафталином — берегли как музейные экспонаты.

Главной проблемой было горючее. Дорогое оно нынче, словно кровь по замёрзшим венам страны. Когда-то здесь, в Чичиковке, под землёй, уложили цистерны по пять кубов — три стальных кита, вобравших в себя тонны солярки, бензина, керосина. Гидроизоляция, заземление, ручные насосы — всё по уму, чтобы служило на века. Но последние литры отданы ещё в девяностых. Заказать бензовоз и наполнить вновь? Дорого, не по средствам. Вот и живём теперь по солнцу: с курами ложимся, с петухами встаём, а длинные вечера коротаем под треск лучины. Лучина, в отличие от солярки, бесплатна.

— Телевизор-то? Было такое, — рассказала мне Раиса Максимовна Никодимова, местный историограф в платочке и валенках, прежде — учительница начальных классов. — Каждый вечер генератор запускали, по десять литров за ночь тратили бензина. Антенну на шест двенадцатиметровый ставили, пусть с помехами, но смотрели. Картинка прыгает, звук хрипит, а мы смотрим как кролики на удава. Враньё и враньё, сплошное, круглосуточное. Оно, может, и прежде враньё было, но враньё душевное. А стало -торгашеское. А потом и вовсе цифра пришла. Новые телевизоры покупать не стали, а старые оставили как мавзолеи. Для памяти. Так и живём — без новостей, без сериалов. Зато, — улыбнулась она, морщинки у глаз сложившись в лучистую звёздочку, — будто гирю с головы сбросили. Слухами земля полнится, да наши слухи правдивее телевизионных…

Наконец, последняя гайка закручена — не сильно, не слабо, а в самый раз, как любил дядька Ефим. Вывели «Буран» на двор, под бледный свет, похожий на старую лампу дневного света. Залили в бак бензин из канистры — пять литров, на разминку. И бутылку масла. Как положено.

— Без прогрева в путь не отправляйся, — проворчал дед, поправляя шапку-ушанку. — В шестьдесят девятом году мы как-то…

— Дед, — перебил танкист, улыбаясь, — если ты сейчас начнёшь про ленд-лизовские «Студебеккеры», мы до вечера не сдвинемся.

Старик фыркнул, но смолчал.

С камелька сняли чайник. Часть воды пошла на чай, остаток разбавили и вымыли руки. Хорошо вымыли. Раз снебрежничаешь, два — и, глядишь, вошки заведутся, потом чесотка, фурункулы пойдут. Нам, капитанам, это ни к чему.

Семен Петрович запустил двигатель. Сразу завелся, без раздумий. Танкисты люди серьезные, у танкистов не забалуешь.

Звук разлетелся по деревне, Откуда-то из-за сугроба показалась морда дворняжки Шарика, считавшегося лайкой. Услышав знакомое тарахтение, пёс примчался к ангару, виляя хвостом как винтом ледокола.

— Ну, Погода, давай экскурсию, с ветерком?

— Давай танкист. Но без ветерка.

Морозец сейчас легкий, минус пять. Но если ехать с ветерком, хотя бы тридцать километров в час, а для «Бурана» это семечки, выстудит быстро.

Одет я был по-январски, но жесткость погоды есть аргумент неоспоримый: к температуре в градусах добавляется удвоенная скорость ветра в метрах в секунду.

Не хочу.

— Не бойся, не замерзнем, — сказал Семен Петрович.

И мы поехали.

Вторым номером ехать не очень ловко, зато весь поток воздуха брал на себя Семён Петрович. Всё ж облегчение. Выехали за деревню, там поле — и помчались на норд-норд-ост. Снегоход — это особый жанр передвижения. Русская тройка? Нет, быстрее. Бубенчиков, жаль, нет. А то совсем весело бы стало. Бубенчики, цыгане, гитары, и над полями чтобы неслись песни. «Мы красные кавалеристы, и про нас…»

И непременно шампанское.

Проехали три версты. Четыре. Шесть. Я уже стал волноваться, но тут танковый капитан замедлил ход.

Впереди было каменное двухэтажное здание. Старое, полуразвалившееся. Окна заколочены крест-накрест, кое-где доски оторваны. Стекла, однако ж, целы.

Корзунов описал дугу, остановился.

— Памятник архитектуры девятнадцатого века. Барский дом Тургеневых. Один из.

— Того самого, Ивана Сергеевича?

— Его матушкии, которую он в «Муму» вывел. Хотели музей-усадьбу сделать, но всё недосуг было. Да и самого писателя здесь не видели. У Тургеневых много усадеб по России разбросано, за матушкой пять тысяч душ было — это, считай, целый район по нашим временам. Эта усадьба по завещанию отошла к воспитаннице Вареньке, то есть незаконной дочери барыни.

— И Чичиковка в придачу?

— Нет, Чичиковка сама по себе. А тут была деревенька Лушкино. Небольшая, на шестьдесят, что ли, душ. Но тоже оказалась в «Маяке». Потом, после Чернобыля здесь нехорошие дожди прошли, жителям гробовые платили, а после, как советская власть кончилась, кончился «Маяк», кончилось и Лушкино. У нас хоть кто-то живёт, а здесь запустение полное.

Мы объехали барский дом вокруг, и легли на обратный курс.

Почти не замёрз, правду сказал танковый капитан.

Глава 12

Обряд

Анна Семёновна Полибей, восьмидесяти четырех лет от роду, скончалась тихо и спокойно, как угасает последний луч зимнего солнца за чертой опустевшего горизонта. Утром, едва занялся рассвет, она, по обыкновению своему, покормила кур, бросив им горсть зерна, которое те принялись клевать с той неторопливой жадностью, какая свойственна всему живому даже и зимой. Зима зимой, а еда по расписанию, так говорят на селе.

Потом вернулась в избу, отперла старый, почерневший от времени сундук, что стоял в углу под портретом Гагарина, и достала оттуда всё необходимое: чистую сорочку, саван, свечи, — разложила это на столе с тем же спокойствием, с каким раскладывала бы праздничное угощение для дорогих гостей. Затем подошла к кровати, легла, сложив руки на груди, и закрыла глаза — навсегда.

Нашла её соседка, Рубакина, женщина умная, рассудительная, но не лишенная сердечности, которую Анна Семеновна накануне предупредила с той странной уверенностью, какая бывает лишь у старых людей, чувствующих приближение последнего часа:

— Завтра, Иришка, я умру. Не ходи ко мне с утра, дай полежать. А к полудню загляни — тогда и схоронишь.

Дело, конечно, не сказать чтобы обыденное, но и исключительным его назвать нельзя. Бывает так, что старики, словно деревья перед бурей, склоняются под незримым дыханием смерти и безропотно отдают ей свою жизнь. Что тут поделаешь? Износился организм, отжил своё, как старый сапог или выцветшая рубаха. Баста — как говорят иные. Конечная станция — Вылезайка.

Для меня весть о кончине Анны Семеновны не стала неожиданностью, но что я, в сущности, мог поделать? Повернуть стрелки её жизни вспять, вернуть годы молодости, когда щеки её были румяны, а походка легка? Не в моей это власти. Дать ей валидолу, как делаем мы порой, когда сердце сжимается от тоски или страха? Да разве поможет валидол против вечности?

Семён Петрович, как глава поселения, составил бумагу, в коей значилось, что десятого января сего года от естественных причин скончалась Анна Семёновна Полибей, что удостоверяется подписями свидетелей.

Свидетелями же были те, кто обмыл её тело и уложил в гроб.

Гроб у гражданки Полибей стоял в особой комнатушке, ожидая своего часа, как ждёт своего хозяина ржавая «шестерка» у подъезда. Мы — и я в том числе — подняли его на плечи, вынесли на морозный воздух, погрузили на сани, и Митроша, общественный мерин, знакомый с этим путём не понаслышке, мерным шагом двинулся к погосту — без понуканий, без окриков, словно понимая торжественность момента.

Вслед саням брели мы, мужики Чичиковки, — все, кто ещё мог держаться на ногах. Все шестеро. Танковый капитан, дед Афанасий, Пётр Кузьмич Никодимов, престарелый Валентиныч, он же Мирчик Лавр Валентинович, в прошлом лётчик полярной авиации, Пыря — человек юный, но определенно мужик, — и я. Так уж здесь принято.

Чичиковский погост, в порядке исключения, располагался не в трёх верстах от околицы, а всего в полуверсте, но эта полуверста стоила иных пяти. Дорога не чищена, не укатана, снег по колено, и сани то и дело вязли в сугробах, так что приходилось вытаскивать сообща, подбадривая Митрошу, который фыркал и мотал головой, будто недоумевая, зачем мы тащим его, он и сам сдюжит, вот только постоит немножко, и сдюжит.

По зимнему снежному времени гляделся погост сиротливо. Под стать Чичиковке. А каким же еще ему выглядеть, чай, не Ваганьковское. Где-то пирамидки со звездочками, где-то кресты, порой сварные железные, один — кованный, а больше деревянные, покосившиеся, вот-вот упадут. Может, и упали где-то, да под снегом не видно.

С краю стояло то, что лет сто назад было церковью. Теперь лишь метра два над землею осталось, крепкие, видно, последние метры.

Мы подошли к свежей могиле. Она была выкопана заранее, ещё летом, когда земля мягка, как пух. Не одна, а все восемнадцать — так здесь заведено.

— Тебе, капитан Погода, тоже стоит позаботиться, — сказал танковый капитан, опираясь на лопату. — Видишь, народ у нас возрастной. Умрёшь — чтобы хлопот меньше было. Мы, конечно, поможем, но лучше приготовиться заранее. Летом, в солнцеворот, этим и займёмся.

— Рытьём могил впрок?

— Именно. Солнце высоко стоит, далеко глядит, копай без страха, без оглядки.

Я спустился в яму. Она была пуста, но снега намело немало. Дед Афанасий подал лопату, и я принялся очищать дно, работая быстро, почти лихорадочно — не от холода, а от странного чувства, что нахожусь в чужом доме, куда меня не звали.

— Покойная атеисткой была, — начал капитан, когда гроб опустили в могилу. — В загробную жизнь верила, а в Бога — нет. Говорила: «Может, они и есть, боги, да только до меня им дела никакого». Потому молитв не надо, креста не надо — просто закопайте да камень положите. Вон он, в пяти шагах от могилы, к церкви.

Я отмерил шаги. Действительно, под снегом виднелся камень — старый, гранитный, с выщербленными краями.

— Это наследный камень Полибеев, — пояснил капитан. — Три века их тут хоронят. А камень — как эстафета. На Анне Семёновне род пресёкся. Муж в Чернобыле погиб, детей не было. Последняя.

Мы опустили гроб, в три лопаты засыпали могилу, водрузили камень — тяжёлый, пудов на шесть, — и, отряхнувшись, собрались в обратный путь.

— Вот так живёшь, живёшь, а потом — раз, и всё, — вздохнул Валентиныч, поправляя шапку. Ему тоже было за восемьдесят.

— Всё-то, может, ещё не всё, — утешил его дед Афанасий. — Просто переезжаешь на новую квартиру.

— Да какая ж это квартира, коли всё там новое? Это и есть конец.

Мы шли молча. Снег хрустел под ногами, Митроша фыркал, и только чёрные вороны, сидевшие на крестах, провожали нас равнодушными взглядами.

Так ушла из жизни Анна Семёновна Полибей — тихо, как уходят осенние листья с ветерком, не спросив ни у кого разрешения.

В конторе нас поджидали дамы. Женская половина Чичиковки. Вернее, не половина, а две трети. Мужеска пола шестеро, женскаго — двенадцать. В сумме восемнадцать, как до моего приезда.

Ждали тихо, лишь дрова в печи потрескивали, да старые часы тикали мерно, приближая вечер. На столе, покрытом потертой клеенкой, стояла четверть самогона в тонкостенном графине, тарелка с солёными огурцами, вареными яйцами и чёрным хлебом — скромная закуска. Не от бедности, а, в третий раз скажу, так здесь принято. Снаружи-то еще светло, а внутри пришлось зажечь лампу, и свет её, дрожащий и желтоватый, рисовал на стене странные образы, напоминавшие то ли сплетение голых ветвей, то ли скрюченные пальцы незримых гостей.

Я, присев на краешек табурета, машинально взял огурец, крепкий, хрустящий, но к стакану не притронулся. Самогон хороший, пахнет мятой и чабрецом, но — не время. Для меня и Пыри нашелся травяной чай. Зверобой. С мёдом.

— Ты, капитан, вот что… — начал Семён Петрович, не поднимая глаз от стола, будто разговаривал с крошками хлеба, рассыпанными меж тарелок. Голос его звучал глухо, словно доносился из-под земли. — Если ночью кто стучаться станет… проситься… ты дверей не отворяй, к окну не подходи, и патронов зря не трать.

Он замолчал, тяжело дыша, словно каждое слово давалось ему с усилием. За окном, в преддверии зимней ночи, завывал ветер, цепляясь за ставни, как путник, заблудившийся в метели.

— Стучаться? — переспросил я, ощущая, как покрываюсь гусиной кожей. От холода, исключительно от холода. Мороз усиливается, вторжение арктических масс.

— Ну да. Тук-тук-тук… Пустите, мол, погреться, холодно, очень холодно… Что-то в этом роде, — он махнул рукой, будто отгоняя муху, но в жесте том читалась усталость, словно повторял он заученную вековую присказку.

— Не пущу, — пообещал я, стараясь говорить твёрдо, но голос мой прозвучал чужим, словно принадлежал не мне, а тому самому ветру за окном.

И вот теперь, когда полночь приближалась неспешными шагами ко мне, а сон, напротив, бежал прочь, я раздумывал о природе деревенских шуточек, передаваемых от поколения к поколению век за веком. Легко смеяться над бабкиными сказками в тысячеквартирном доме, где тепло, светло и присутствие людей чувствуется отовсюду. А здесь, при свете лучины, шепот снега за окном, скрип половиц, — пугают, будто в избе, кроме меня, кто-то ещё бродил, крадучись, на цыпочках.

Никто не крадется. Лишь Коробочка ждёт, когда я усну.

Чтобы отвлечься, я включил приёмник. Ночью эфир оживает: голоса дальних станций, словно призраки, просачиваются сквозь треск и шум. На частоте четыре тысячи двести шестьдесят пять килогерц зазвучало привычное жужжание, похожее на гудение пчелы в пустой банке.

Любимый город может спать спокойно… — вот что означало это жужжание, но и оно сейчас казалось зловещим, словно мелодия для тех, кто уже не проснётся.

И только я загасил лучину, как…

Тук-тук-тук.

Стучали в окошко осторожно, но настойчиво. Снова и снова. Затем — голос, старческий, дребезжащий, словно ржавые петли:

— Холодно, батюшка… холодно… Пусти погреться… Голодно, батюшка, голодно… Пусти покормиться…

Сердце замерло, потом застучало часто. Голос этот… он был похож на голос Анны Семёновны. Но как? Ведь лежит она теперь под наследным семейным камнем, присыпанная снежком.

— Шутники… — прошептал я, стиснув зубы, чтобы они не стучали. — Не выйду. Не дамся.

И «в поперёк» пошел спать.

На удивление уснул почти сразу

А утром, когда рассвело, вышел осмотреть избу. Снег падал едва-едва, кружась в воздухе, словно пух с подушки, и следов за ночь замести не успел. Но нечего было заметать. Не было никаких следов, кроме моих. Ни под окном, ни у крыльца, нигде.

— Почудилось, — пробормотал я, проводя рукой по лицу. — От нервов всё. От нервов.

Но даже теперь, глядя на нетронутый снег, я не мог отделаться от чувства, будто за мной наблюдают. Из-за угла. Из-под земли. Из самого воздуха, пропитанного морозной тишиной.

А ветер меж тем подхватил слова мои, унёс их за околицу, к погосту.

Глава 13

День Ф

Снег валил густо, словно небо, рассердившись, порезало все подушки, да и саму перину тоже. Свадьба по-чеховски, новое прочтение. Валил клочьями, хлопьями, пушистыми глыбами — всё смешалось в белом танце, закрученном ветром в причудливые фигуры марлезонского балета. Люди на улицах райцентра казались белыми медведями, случайно попавшими в неположенное место. Не Заполярье всё ж, зачем нам медведи, урсус полярис. Не один, не два — все до единого! — они топтались на месте, растерянно поднимая к небу гладкие прямоугольнички смартфонов. Трясли, стучали ладонью по экранам, заслоняли от снега полами курток — и вновь впивались взглядом в безжизненные экраны. Свет мой, зеркальце, скажи!

А зеркальце молчало.

И они, словно по команде, поворачивали головы, озирая заснеженные улицы с немым вопросом: «Да что ж это творится, люди добрые? Где же оно, проклятое?» Что искали они — сигнал, связь, ускользающую нить цивилизации? — один Господь ведал. Но по опущенным плечам, по нервному подергиванию рук было видно: не находили.

— Из-за снегопада? — раздавалось из-под капюшона, заиндевевшего, как у неопытного полярника.

— Наверное… — отвечал сосед, ковыряя ногтем щель между корпусом и нутром смартфона.

И снова, через минуту, тот же дуэт:

— Из-за снегопада?

— Похоже, да.

Диалоги эти, короткие и безнадежные, перекидывались меж смартфоновладельцев, будто мячики в игре слепых. Мы же с Семёном Петровичем стояли особняком — два островка в этом цифровом потопе. В карманах наших ватников лежали простенькие кнопочники, давно разрядившиеся, а потому бесполезнее «Краткого справочника профгуппорга» одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года издания. Не спеша, смакуя каждое движение, капитан доставал свой аппарат, крутил в руках, будто гранату времен Афгана, и прятал обратно со снисходительной усмешкой: «Эх, ребята, всё не так, не ту степь пашете…»

Из Чичиковки мы выдвинулись в десять дня, когда и я, и Саввишна предсказали — снегу падать ещё две недели, жди, не жди, одно.

Старый «Буран» тарахтел, как Трындычиха из старой комедии, но было не смешно. Пятьдесят верст — не шутка, да еще сани прицепом. Не развлекаться ехали, по делу. В районный центр, который чичиковцы зовут фамильярно Раем. Ну как же — здесь есть аптека, здесь есть почта, и, главное, здесь есть банкоматы, которые выдают пенсию.

Оделся я самым серьезным образом, вспоминая врангелевские месяцы. Не в смысле гражданской войны, просто была у меня особая командировка, на острове Врангеля.

И всё равно продрог.

Поспели к полудню, как и рассчитывали.

Райцентр встретил нас робкой тишиной. Нет, не полной, не гробовой. Но автомобили молчали. На улицах, где обычно толклись «Лады», «Нивы» и потрепанные «Форды» и «Рено», теперь стояли белые холмы. Лишь кое-где торчали зеркала боковых стекол, похожие на льдинки в лимонаде. «Вот тебе и Рай», — хмыкнул капитан, ловко лавируя между засыпанных машин. Снегоход наш, ярко-оранжевого цвета, не вызвал ни удивления, ни восторга. Люди бросали на нас короткие взгляды, полные неприкрытой зависти, и вновь утыкались в мертвые экраны. Казалось, весь городок замер в ожидании чуда — ангела с антенной или пророка с роутером.

Главной улицей ехать постеснялись — негоже перед властью щеголять. Опять же полиция. Плутали по задворкам, где снег лежал нетронуто. Здесь, меж покосившихся заборов и облезлых хат, жизнь била ключом: старухи в валенках выгребали лопатами проходы, ребятня с визгом ныряла в сугробы, а мужики в телогрейках методично долбили лед у ворот. «Чистят, чтобы к вечеру выехать», — кивнул Семён Петрович на груду снега у гаража. Но в его глазах читалось сомнение — слишком уж обильно падал с неба этот пушистый пепел, словно матушка-зима конопатила дырявые облака ватой.

Мы добрались до цели номер один. До Сбербанка.

Приехали мы в Рай не развлечения ради, а токмо волею пославших нас чичиковцев. Получить пенсии и купить всякого-разного. Получать пенсии доверено танковому капитану: стопка карточек «Мир» и, отдельно, в записной книжке — настоящей, бумажной, в бумвиниловой обложке, — пин-коды.

Сбербанк располагался на первом этаже пятиэтажной панельки. У банкомата, что снаружи, толпились человек шесть, похожие на замерзших ворон. «Не работает», — сообщил долговязый мужик в оленьей шапке и старой дубленке, мечте восьмидесятых годов.

И в самом деле, на экране восклицательный знак и надпись: «Извините, обслуживание временно прекращено».

— И внутри не лучше, — предупредил доброхот, но мы вошли. Самим убедиться нужно.

Внутри царила атмосфера катакомб первых христиан: люди молча тыкали пальцами в мертвые кнопки, изредка разражаясь сдержанными попрёками. Три банкомата тоже бездействовали.

В окошках обслуживания усталые операторши повторяли уныло:

— Не работаем. Системный сбой. Наличные не выдаём, не принимаем, не переводим. Операции не производим никакие. Когда всё наладится — неизвестно. Отнеситесь с пониманием.

Мы вернулись в снегопад.

— В «ВТБ» то же самое… Ничего не работает. Интернет тоже не работает, я дома с компьютера пробовал войти. Нет интернета, — приветствовал уже совсем по-дружески былой незнакомец. Он замолчал, доставая из кармана дубленки папиросу. Именно так — не пачку, а одну папиросу. Пламя спички, трепеща на ветру, осветило его глаза — без огонька, как потухшие угли.

— И у нас нет, — подхватили остальные, словно хор в древнегреческой трагедии. Четверо мужчин в потертых куртках, женщина в платке, завязанном под самым подбородком. — Ни на смартфоне, ни на домашних компьютерах.

— И в магазинах карточки не работают, — добавил первый, затягиваясь так, будто пытался втянуть в себя всю горечь мира. — Только нал. Вот я за налом и сунулся. А — облом. Что делать, прямо и не знаю.

Тишина повисла тяжким пологом. Вдали, за белыми крышами, гудок поезда прорезал воздух — протяжно, как стон раненого зверя.

— Ждать, — заключила вся компания, будто вынеся приговор самим себе. — Ждать и терпеть.

И все разом достали смартфоны, словно язычники, проверяющие силу амулетов. Экранные блики заплясали на их лицах — синие, призрачные.

Магазины встретили нас мертвыми витринами. В «Пятёрочке» кассирша, девчонка с пересохшими губами и глазами, полными удивления, повторяла как заведённая:

— Не принимаем… Система упала…

Люди толпились у кассы, перешёптываясь, словно на поминках. Старик в ушанке пытался купить хлеб, суя смятую тысячную купюру:

— Возьмите, Христа ради…

— Без чека не могу! — сердито сказала кассирша.

Тут подошёл охранник, грузный, как медведь, и старика, как щепку, вынесло течением людским на улицу.

Положим, сегодня люди смирные, терпят. А ведь кончится терпение, всё возьмут сами, а будут ли платить? Не факт.

В «Магните» это сообразили, и поступили просто — закрыли магазин. Элегантное решение.

— Ничего, пойдём к куму. Я всё равно у него закупаюсь, — сказал танковый капитан.

Мы не пошли, конечно. Поехали.

Кум жил на окраине Рая, в Шанхае, — так здесь звался участок за старой водонапорной башней, чей силуэт чернел на закате, как готическая башенка.

— Заезжай, не отсвечивай, — встретил нас хозяин, мужчина с лицом, напоминающим топор: грубым, угловатым, но волевым. Привычным командовать.

Его дом пах смолой, кожей и кофе. В углу, на полке, стояли фотографии: молодой капитан на фоне танка, ордена в бархатных коробочках, женщина в платье 80-х… Теперь всё это казалось артефактами погибшей цивилизации.

— Излишки, — хрипло усмехнулся кум, указывая на мешки. — Мука — с элеватора под Рязанью. Соль — с Усолья. Дрожжи, можете смеяться, из Москвы. Мыло… Ну, мыло, оно и есть мыло.

Конечно, излишки. Армейские. Какие же ещё?

Танковый капитан рассчитался наличными. Тысячные купюры легли на стол с приятным шелестом.

— Добавить бы надо, — вздохнул кум, глядя в заиндевевшее окно, где метель начинала выписывать свои кружева. — Время-то какое…

— Прокурор добавит, — ответил Корзунов старой шуткой, но смеха не последовало.

Однако добавил — четверть самогона.

— Чичиковский? — спросил кум, тоже капитан в отставке, человек серьезный, с хорошими связями.

— Какой же ещё?

Мы погрузили припасы в сани, накрыли брезентом, крепко-накрепко перевязали веревкой. Даже опрокинутся сани — не растеряем груз. Но сани не опрокинутся.

Обратный путь. Поля, как простыни, тянулись до горизонта. Ветер свистел в ушах, но ехали плавно, без тряски. Полюшко, поле, едут по полю герои, Красной Армии герои.

На дороге, в сотне саженей, маячили мигалки. Синие вспышки резали снегопад, как ножницы — ткань.

— Пасутся, однако, — прокричал капитан, поддавая газу.

Как удачно, что мы на снегоходе. Здесь полиции нас не достать. Она теперь непредсказуемая, полиция. Много в ней людей новых, но бывалых. Каски, автоматы, вопросы… «Откуда товар? Где чеки?» И хорошо, если живыми оставят. А то могут и очередью. Вдоль и поперек.

Нервные потому что.

Но мы исчезли в снеговерти, и никто в нас не стрелял. Может, они просто стоят. Людям подсказывают дорогу.

Вернулись засветло.

В конторе при всем населении Чичиковки капитан доложил обстановку:

— Денег, дорогие граждане и гражданки, нет. Банкоматы не работают, банки не работают, магазины не работают. Сбой какой-то. Ждать не стали, неизвестно, сколько ждать. Потому тратил я из резервного фонда. Куплено муки четыре мешка, сто шестьдесят кило, дрожжей два кило, соли двадцать пачек по килограмму, спичек сорок упаковок по десять коробков и мыла хозяйственного сто кусков. Всего на девятнадцать тысяч рублей ровно, цены нынче кусучие. Чеков нет, верьте на слово.

— Не верим, а доверяем, — ответил за всё опчество дед Афанасий.

И народ начал делить слонов.

Каждому по пачке соли, по пяти кусков мыла, по двадцать спичечных коробков. В упаковках по десятку.

Что такое сто шестьдесят кило муки? На одного человека нормально, а на восемнадцать — пустяк. И потому переводить продукт нельзя, только — наилучшее пользование. А лучше всех пекла хлеб Раиса Максимовна Никодимова, да и печь у неё в доме особенная. И две козы давали молоко. А козел не давал, но тоже наличествовал. Под охраной Петра Кузьмича с двустволкой. Кто знает, что придет на ум волкам?

Хлеб Раиса Максимовна пекла раз в неделю, по караваю на душу. И всю неделю хлеб не черствел, а только лучше становился. Вкуснее. Кусочек хлеба, щепотка соли, и луковица — истинно райская еда.

Народ поспешил разойтись, пока совсем не стемнело.

Разошелся и я. То есть расходился. Да, принял сто граммов, исключительно для согрева. Сто граммов, немного лука и чуток сала. Поднесли, в знак признательности.

Что чуйку собьет, я не боялся. Поздно бояться-то.

Дома подбросил дровишек, а то печь почти погасла. Покормил кусочком яйца вкрутую Коробочку.

Время слушать радио.

Частоту я запрограммировал на кнопку, потому искать жужжалку не нужно, сразу ловится, как ловит мышку Коробочка.

Жужжит. И — голос.

«Скачет бабушка Федора»

Вот и пришел он. День Ф.

Ой, горе Федоре, горе.

Глава 14

Власть думает о нас

В комплекте с радиоприемником шло зарядное устройство, оно же сетевой адаптер: одним концом в розетку, другим — в специальное гнездо, лепота: и радио играет, и аккумуляторы подпитываются. Но, поскольку электричество в чичиковских розетках давно вывелось, я аккумуляторы заменил на пальчиковые батарейки, четыре штучки, играй — не хочу.

А ещё прилагалась наружная антенна, суть провод на пластиковом держателе. Следовало провод тот размотать, выставить за окно, да повыше, и за что-нибудь зацепить, тогда-де и без того превосходный приём станет ещё лучше. В инструкции написано.

Я так и сделал. Немножко поработал ножичком, немножко пластилином, взял из сарая приставную лестницу, пробрался к коньку и прикрепил держатель антенны гвоздиком. Высоко сижу, хорошо ловлю!

Приемник у меня всеволновой. Если бы поблизости были гражданские аэродромы — можно было бы слушать переговоры пилотов с авиадиспетчерами. А ещё можно слушать радиолюбителелей на SSB.

В двадцать первом веке легко поговорить хоть с Рио-де-Жанейро, хоть с Мельбурном, хоть с Куала Лумпуром. Специальной аппаратуры не требуется, достаточно простенького смартфона. Главное, чтобы кто-то в Рио-де-Жанейро ждал вашего звонка. Или наоборот, ждали вы. Поговорить, повидаться по видеосвязи, переслать фотографии, музычку, да мало ли что. Практически даром.

Но чудаки радиолюбители упорно выходят в эфир, и сквозь помехи природные, а более техногенные, пытаются связаться с такими же чудаками из соседнего квартала, соседнего города, соседней страны или соседнего континента. Без посредников.

Хотите стать радиолюбителем — идите в магазин, купите аппаратуру, обязательно сертифицированную, сдайте экзамен, получите позывной, и вперёд!

Сам-то я нет. Не любитель. Профессионал я. Нас, метеорологов, учили многому. И как на ключе работать тоже. На всякий случай. Сто двадцать знаков в минуту — так я сдал зачет. Далеко не рекорд, но прилично. Метеорологам морзянка хороша. И бьет дальше, и можно шифровать на коленке.

Но сейчас связь. всё больше голосом.

Вот я и слушаю любительские диапазоны. Третью ночь слушаю. Для валидации сведений. То есть чтобы впопыхах не сделать неверных выводов.

Впрочем, выводы я сделал давно, а сейчас практикой их проверяю.

Итак, что мы имеем на сегодняшнюю ночь?

На сегодняшнюю ночь мы имеем следующее. Во-первых, получены сведения из неофициальных, но очень широких кругов. От Читы до Калининграда, того, что бывший Кёнигберг. Всюду смятение. Интернет не функционирует. Электронные платежи не проходят, карточки не принимают, только наличные. А банкоматы тоже не работают, и банки наличность не выдают. Временно. Как ликвидируют сбой в системе, так сразу все всё и получат.

На заправочных цены сначала взлетели, а потом бензин кончился. Когда будет подвоз — неизвестно.

Это о земном.

Теперь о небесном. Все аэропорты закрыты. Рейсы по расписанию отменены — без объяснений. Экстренные рейсы для ограниченного круга пассажиров — очень ограниченного! — взяли курсы в сторону Запада, по спецпротоколу. Кто, куда, зачем — не нашего ума дело.

Телевидение погасло. То есть везде и совсем. Без объяснений.

Радиостанции ФМ передают сплошную музыку и рекламу.

Газеты центральные не выходят, а местные — ни о чем.

Власть безмолвствует. Более того, радиолюбитель с позывным — ну, неважно, с каким, — сам не последний человек на уровне губернии, говорит, что наверху определенных ответов не дают. Большие люди куда-то подевались, а люди малые повторяют одно — сидите на попе ровно.

Полиция, впрочем, службу служит. В Москве совместно с полицией патрулируют и военные. Стрельбы не слышно, комендантский час не объявляли.

1. В общем, еду расходуем экономно, и ждём, ждём, ждём.

Ну, хоть не слышно, уже хорошо.

На очередном собрании я доложил ситуацию — как её представляю.

— Что же это значит? — спросил дед Афанасий

— Могу предположить, что произошел системный сбой.

— Что это за зверь такой? — не унимался дед.

— Интернет перестал работать. Завис. Не только интернет, вся компьютерная связь. Как, почему, по какой причине — не знаю.

— Всегда говорила — компьютеры — это чёртов дар — сказала Пырьева. — Что там внутри, никто ведь не знает, на веру приняли, мол, у всех есть, пусть и у нас будет. А там, в Америке, или ещё где, рубильник повернули — и нету интернета. А своими мозгами работать разучились. Таблицу умножения не знают!

— Да ладно компьютеры. Наладят компьютеры, а не наладят — будем без компьютеров жить, как прежде. Власть-то, что со властью? — дед Афанасий спросил главное. То, что пугало всех.

— Ждём официальных сообщений, — ответил я. — Но, уверен, всё будет хорошо. Власть думает о нас.

А что ещё я мог сказать?

Конец первой книги

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Предсказатель

Content

Предсказатель

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Nota bene