Гартунг Андреевич

ЗАВТРА ТЫ ВОЙДЕШЬ В КЛАСС...

Записки сельского учителя

МЫ — ВЕЧНЫЕ АЛЬПИНИСТЫ

Как будто так просто — открыть дверь и войти, как во всякую другую комнату. Широкие окна, стол, парты, электрические лампы, классная доска, кусок мела — предметы, знакомые с детства, от которых, казалось бы, нельзя ждать никаких осложнений. Да, все очень просто, если бы не тридцать пар глаз.

Ты войдешь и увидишь их прежде всего. Какие они разные: карие, серые, голубые, недоверчивые, любопытные, внимательные, изучающие… Нет только безразличных. И все они смотрят на тебя. Ты словно пронизан невидимыми рентгеновскими лучами. Пройдет совсем немного времени, и эти глаза будут знать о тебе все. От них не укроется ни родинка на щеке, ни самый потаенный уголок твоей души.

И, конечно, войдя в класс, ты попытаешься скрыть свое волнение. И будешь следить не столько за детьми, сколько за собой, строго выбирать слова и жесты. Тебе будет казаться, что на каждом шагу тебя подстерегают опасности. Это будут очень долгие и трудные сорок пять минут. Самые долгие в жизни. И когда прозвучит звонок, ты с облегчением закроешь классный журнал. Так пловец, преодолев бурный пролив, с радостью ощущает под ногами твердое дно. Но это не тот страх, которого надо стыдиться. Это непривычное еще чувство ответственности, которое тяжелым грузом легло на твои неокрепшие плечи. И это нужное чувство. Без него невозможен учитель. Со временем оно станет привычным, но нельзя ему дать притупиться.

Может быть, через несколько лет ты с улыбкой вспомнишь свой первый урок, когда каждый ученик казался тебе строгим судьей, окинешь взглядом класс и подумаешь: «Тоже мне судьи нашлись! Разве судья мне вон тот мальчонка с веснушчатым носом, который не знает формул сокращенного умножения? Или вот этот, который не умеет провести высоту в тупоугольном треугольнике? В перемену он с кем-то подрался, у него около уха царапинка…»

Может быть, это самое опасное — поддаться обманчивому впечатлению бесконтрольности, почувствовать себя, так сказать, «над критикой». Пусть дети признали тебя хозяином в классе, пусть они успели полюбить тебя, но и в этом случае нельзя терять над собой контроль. Судьи стали знакомыми и близкими, но каждое твое слово продолжают стенографировать извилины их мозга, по-прежнему сетчатая оболочка тридцати пар глаз продолжает фиксировать каждую твою черточку, каждый жест. И непрерывно у этих усердно занятых делом мальчишек и девчонок незаметно для них самих откладывается то, что сначала является мнением одного, а затем становится мнением класса. И то уважение, которое ты потеряешь в течение минуты, придется восстанавливать, может быть, год.

Завтра ты войдешь в класс… А мне вспоминается свое…

Поздний августовский вечер 1941 года. Просторная комната партбюро Саратовского университета. На стене — карта Советского Союза, развернутая во всю ширь. Зеленое и желтое поле ее перерезано голубыми реками, набухшими, как вены натруженной руки. И на ней красным карандашом — фронты. Родина! На ее защиту ушли все наши студенты, способные держать оружие.

В комнате плавал папиросный дым. Окна в сад открыты настежь, и все-таки душно. Небо покрыто тучами. На горизонте тревожно трепещут молнии.

За столом комиссия. Мы, выпускники, входим по одному. Идет распределение. Нас не уговаривают. Здесь, перед картой Родины, это звучит, как приказ.

Отправлялись без проводов, без тостов и речей. С полупустыми студенческими чемоданчиками уезжали во все концы страны по деревням, учительствовать, почти не имея педагогической практики, весьма смутно представляя себе премудрости всевозможных методик.

На станциях платформы со станками, машинами, товарные вагоны, исклеванные пулями, пропахшие карболкой санитарные поезда, на перронах — первые инвалиды войны на новых скрипучих костылях.

Ехал я не один. В дороге опекал попутчика, моего однокурсника Митю Дергачева. Слепой от рождения, он на «отлично» закончил университет и вместе со слепой женой и годовалой дочкой тоже ехал работать в деревню. Даже ему не пришла в голову мысль остаться в городе с родителями, где легче.

Будущая работа не представлялась мне особенно сложной. В голове хранился еще не растраченный запас университетских знаний. Я считал, что этого вполне достаточно, чтобы стать учителем.

Весь сентябрь работали на уборке картофеля в колхозе, и только в октябре дождался я, наконец, моего первого урока. Открываю дверь в пятый класс и поражаюсь — до чего же мои ученики маленькие! Серьезные, глазастые, милые, но — маленькие. Какие-то птенцы, а не дети.

Ранние сумерки за окном. Единственная керосиновая лампа на учительском столе не в силах полностью разогнать темноту. На стене — старенькая карта Древнего Египта. Я вожу по ней указкой и рассказываю об огненных песках, о вечноголубом небе, о зеленых оазисах, задыхающихся в палящем зное. А за стеной шумит сырой ветер, и от непромазанных окон несет осенним злым холодом.

В классе тихо. Может быть, потому, что дети прислушиваются к тревожным гудкам паровозов на станции, которая почти рядом со школой? Там все пути забиты платформами, на которых под моросящим дождем, молчаливо прижавшись друг к другу, громоздятся станки, машины, трактора. Их не оставят здесь надолго. Их повезут дальше на восток. Сегодня репродуктор над перроном сообщил, что бои идут под самой Москвой. Я тоже слышу эти печальные гудки и вдруг умолкаю, смотрю на детей. У меня мелькает мысль: война еще только началась, а многие из них уже стали сиротами…

Нет, не получился он, мой первый урок. Слишком далеко был Египет и слишком близко война.

А потом пошли трудные годы.

Учителя жили холодно и голодно. Дети писали на старых книгах и газетах. Вместо чернил мы получали какую-то коричневую жидкость. Классы освещались одной-двумя керосиновыми лампешками. После уроков мы вместе с учениками отправлялись с топорами и пилами в лес, увязая по пояс в снегу, добывали дрова, чтобы назавтра в школе было тепло. Но и тогда мы, учителя, не представляли себе, как можно покинуть школу.

С тех пор прошло два с половиной десятилетия и много тысяч уроков, но и теперь, входя в класс, я вспоминаю иногда тот первый урок при керосиновой лампе. Вспомнив, вглядываюсь в знакомые ребячьи глаза, и всего меня захватывает одно желание: чтобы не было в их жизни войны.

Завтра ты войдешь в класс… но увы, во многих сельских школах напрасно будут ждать учительское пополнение из собственных выпускников. Может, я несправедлив и излишне резок, но таких я называю дезертирами. Они говорят в оправдание разное. У одного что-то опасное с поджелудочной железой, у другого горячо любимая жена, которую в деревню и калачом не заманишь, у третьего просто мама «не велит»… Но всех роднит страх и… эгоизм: его-то они и прикрывают словесной шелухой.

Пуще огня они боятся сельской жизни. Им кажется, что деревня — это, прежде всего, комары, скука, унылое мычанье коров, выцветший альбом… Словом — кладбище всех надежд и мечтаний.

Откуда у них такие представления? И неужели они не знают, что старой деревни, нарисованной Чеховым и Буниным, давно уже нет! Теперь деревня иная. Да, комары остались, но нет тишины и скуки. Здесь, как и везде, люди трудятся, волнуются и радуются, читают газеты, слушают радио, смотрят телевизоры, влюбляются, пишут стихи, изобретают, отдаются мечтам и добиваются их исполнения.

Да, в деревне нет асфальта, не везде еще есть широкоэкранное кино и телевидение, нет и кое-чего другого, к чему мы привыкли в городе. Но все это будет. Обязательно будет! Так зачем ждать готового? Разве к лицу молодым выбирать легкие дороги? Ведь счастье — это то, чего добился сам, а не взял в разжеванном виде из чужих рук!

Можно и в городе существовать со скучной, как осенний день, душой, и можно в далекой деревушке жить богатой духовной жизнью, работать творчески и найти то, что зовется счастьем.

Самое главное — школа! В ней жизнь кипит ключом с утра до ночи. Каждый день учителя — это новые победы и поражения. Он вечный искатель, вечный альпинист, идущий к своей вершине. Педагогическое искусство, как и всякое другое, бесконечно сложно и требует от человека больших знаний и большой души. В жизни учителя случаются тяжелые, горькие минуты, но зато и радости неповторимы — таких не бывает ни у кого.

День учителя… Должно быть, в каждой школе собираются в этот день педагоги — и старые, и пожилые, и совсем молоденькие. Звучат остроумные тосты, интересные речи, царит неподдельное веселье. А кое-кому из старых взгрустнется: годы ушли, скоро и со школой прощаться… Но как же тогда жить? Школьный звонок, парты, тетради, ребячьи лица, любознательные, пытливые глаза, напряжение каждый день, каждую минуту — все это вошло в плоть и кровь, стало характером, наложило отпечаток на наш облик. Сколько раз, бывало, в автобусе или в поезде кто-нибудь незнакомый взглянет и спросит с улыбкой:

— Вы учитель?

— Конечно!

Ясное дело — «конечно». Кажется, никем другим и быть невозможно. В этом — жизнь.

Часто я думаю: есть что-то притягательное, неповторимое в нашей профессии. А что именно? Нет у нас аплодисментов, которыми одаривают артиста, и похвалами нас не часто балуют, и книжку новую подчас некогда прочесть, и ученик иногда обидит… И домой придешь — присесть бы к телевизору, да некогда — ждут тетради. И все-таки настоящий учитель никогда не изменит своей профессии. В чем же секрет, в чем особая радость нашего труда? Я думаю, прежде всего, в общении с детьми. Что там ни говорите, а это самая симпатичная часть человечества!

ЗЛОПОЛУЧНАЯ «ГАЛКА»

Еще вчера эта худенькая девушка была для кого-то Верочкой, для кого-то Верой, а сегодня она — «Вера Александровна». Практикантка, завтрашняя учительница. Она идет в класс. В руках у нее классный журнал, линейка и синяя тетрадочка с планом урока. Только что умолк звонок, и школа притихла. Чуть заметное колебание у двери, словно перед прыжком в воду. И вот — класс. Ребята дружно встают, приветствуя нового учителя.

Начало как у всех. А потом? Потом бывает по-разному. Одним природная интуиция и такт помогают быстро найти верный тон в обращении с детьми — тон уважения и требовательности. Другие не сразу, медленно, день за днем, от урока к уроку ищут, думают, учатся и в конце концов тоже осваивают сложное педагогическое искусство. А вот у третьих так ничего и не получается. На второй, на пятый, на седьмой год они спотыкаются о те же камни, ушибаются о те же углы, что и в первые дни работы. Это значит — они не нашли своего призвания, и, возможно, где-то их ждут другие дела, в которых они найдут себя.

А как у Веры Александровны? Она, конечно, волновалась, но ученикам до этого не было дела. Они думали: что за человек новая учительница? Вот она перед ними. Еще совсем юная… Но как будто требовательная. Несколько смущена, но брови хмурятся строго. А как объясняет? Уверенно, громко, но, пожалуй, чуть-чуть заученно. Да, так оно и есть — свой первый урок она выучила почти наизусть.

Вот она рассказала новый материал. Потом вызвала к доске ученика. С задней парты вышел вперевалку второгодник. Оказалось, что он чуть не на голову выше учительницы. Стал писать химическую реакцию и запутался. Вера Александровна стала объяснять ему, а он обернулся к классу и скорчил глупую рожу. Ребята засмеялись. Вера Александровна растерянно оглянулась. «Почему смеются? Неужели ошиблась?» Эта растерянность снова рассмешила ребят. Учительница рассердилась:

— Что за смех?

Все приумолкли и ждали, что будет. Уже без увлечения, кое-как, Вера Александровна закончила объяснение.

А потом кто-то пустил бумажную галку. Она описала над головами ребят изящную кривую и неуклюже приземлилась на раскрытый классный журнал. Как поступить в таком случае? Опытный учитель овладел бы вниманием класса и после галки. Он мог бы, например, пошутить, мог бы подчеркнуто не обратить на галку внимания.

Возможны десятки правильных реакций, и какую учитель выберет, зависит просто от его характера. А вот Вера Александровна отреагировала, как говорят, на полном серьезе.

— Кто пустил? Встать!

Ребята, конечно, знали — кто, но выдавать товарища не собирались. Пусть сам скажет, если не трус.

— Кто? — вопрошала учительница. — Кто?

Возможно, виновник встал бы и сознался, но тут прозвенел звонок. И вдруг Вера Александровна заявила:

— Не уйду из класса, пока не скажете.

Это уже грубая ошибка. До сих пор Вера Александровна была вместе с классом, теперь — одна против всех. И ребята сразу поняли это. Учительница заняла такую позицию, в которой поражение неизбежно.

Перемену ребята просидели в классе, перешептываясь и посмеиваясь, без признаков раскаяния, а потом в класс явился другой учитель. Вере Александровне пришлось уйти ни с чем. Впрочем, это не точно: она унесла в учительскую злополучную галку.

Казалось бы, ничего страшного не произошло, но в отношениях между начинающей учительницей и детьми возникла чуть заметная трещина. К сожалению, Вера Александровна не поняла своей ошибки, и потому трещина эта не исчезла, а все расширялась. К концу четверти учительница уже ничего не могла поделать с классом. Она топала ногами, кричала, но ее никто не слушал.

Первые шаги начинающего учителя… Именно они закладывают основу правильных отношений с детьми. Позже, когда ребята узнают учителя близко, отдельные его промахи они не воспримут так болезненно — дети умеют прощать. Но на первых уроках каждая ошибка грозит стать непоправимой.

Опасно и другое: такие промахи подрывают у молодого учителя веру в свои силы. Неокрепшую любовь к делу овевает холодный ветерок сомнения: «А вдруг ничего не получится?»

И вот Вера Александровна заканчивает год. Она возвращается с урока в учительскую, рассеянно кладет журнал… Ставит на подоконник штатив с пробирками. Потом стоит у окна и смотрит во двор. За окном ничего интересного: падает большими хлопьями снег, над лесом медленно плывет серое небо. В учительской шутки, смех, а она молчит, поглощенная чем-то своим… Но вот учительская пустеет, мы остаемся вдвоем. Я спрашиваю:

— Что случилось?

— Ничего…

Ей не хочется говорить. Ну что ж, можно и помолчать. Но вдруг она оборачивается.

— Только до весны.

— Что?

— Уеду. Очень нужно мне терпеть. Они же надо мной издеваются.

— Вы об учениках?

— Какие это ученики? Хулиганы.

— Все?

— Да, представьте себе — все! Зверинец, а не класс.

— Ну все-таки, кто, например?

— Кандинский, Слюкотин, Макаров… Да что говорить? Как будто сами не знаете?

Нет, я действительно не знаю. Кандинский — мальчишка скромный, легко смущается, иногда не поймешь — почему. Тихий. Даже, может быть, слишком. На уроках его не слышно, если и хорошо знает материал, стесняется поднять руку. Невозможно поверить, что он хулиган. Слюкотин — живой, подвижный, смешливый, но если его заинтересуешь — слова не проронит. Макаров, правда, выдумщик и задира, но, если захочет, вполне может владеть собой.

— А девочки? — спрашиваю я.

— Нисколько не лучше. Басманова весь урок ничего не делала. Ни ручки у нее, ни чернильницы.

Странно. Это очень аккуратная ученица.

— Но на других уроках, — пытаюсь я возразить, — они же ведут себя хорошо. Может быть, вы сами… чего-то не умеете?

— Чего я не умею?

— Возможно, заинтересовать своим предметом?

— Ну уж, извините. Развлекать их я не обязана. Школа не цирк.

— Не развлекать, а увлекать.

Глаза Веры Александровны становятся маленькими и злыми.

— Увлечешь их, пожалуй…

НИ МЫСЛИ, НИ ЧУВСТВА

…И вот я на следующий день сижу в седьмом «а», втиснувшись в маленькую парту. Вера Александровна начинает урок с опроса. Впрочем, это скорее допрос. Вызванные к доске путаются, с мольбой бросают выразительные взгляды товарищам, ожидая подсказки. Учительница задает множество вопросов, «вытягивает» на тройку и никак не вытянет. Ясно, что ребята дома ничего не учили, видимо, только в перемену наспех заглянули в книгу.

Вера Александровна сердится:

— Чушь! Неизвестно, зачем вы только в школу ходите!

Наконец опрос окончен. Три двойки, одна тройка. Затрачено двадцать восемь минут. Ребята облегченно вздыхают. И вот учительница рассказывает новую тему. Точно, как в учебнике: «Существуют три основные группы пород крупного рогатого скота… Очень ценны молочные породы: холмогорская, голландская, ярославская»…

Память у нее завидная, но всем скучно и прежде всего — ей самой. Речь ее звучит монотонно, бесстрастно, словно диктовка. Ученики рассматривают картинки в учебнике, поглядывают на часы: «Сколько минут до звонка?»

Наконец, изложение нового окончено.

— Какие будут вопросы?

Вопросов нет. Да и откуда им взяться? Ничто в уроке не затронуло ни мысли, ни чувства ребят.

После звонка, в учительской, Вера Александровна говорит мне:

— Это они при вас такие паиньки.

— А почему вы не рассказали, например, о нашей ферме? Ведь у нас восемьсот коров! А наши доярки и скотники? В одинаковых условиях они добиваются совершенно разных результатов… Или рассказали бы, что такое сенаж. Тем более это — для нашего совхоза новинка.

Вера Александровна иронически усмехается:

— Кому это интересно?

— Детям. На ферме работают их отцы и матери. Да и многие из ребят будут работать там же. Вы были на ферме?

— Еще чего не хватало!

Весной в 5-м классе повторяли тему «Лист». Вера Александровна развесила таблицы с изображением различных листьев. Круглые, стреловидные, похожие на кружева… Красивые листья. Учительница очень старалась. Она даже привела замечательные слова Тимирязева о великом значении зеленого листа. Только учащиеся чаще посматривали не на таблицы, а в раскрытое окно. Вера Александровна строго нахмурила брови, легонько постучала указкой по столу, и порядок тотчас же был восстановлен. Пятиклассники — народ послушный.

Но, между прочим, смотрели они в окно не напрасно. Со школьного двора заглядывала в окно зеленая ветка клена. Ее чистые свежие листья были освещены весенним солнцем и казались прозрачными. Сквозь них просвечивали те самые жилки, о которых рассказывала учительница.

Дети есть дети. Как только прозвенел звонок, они гурьбой кинулись к окну и принялись разглядывать листья, как будто до этого никогда не видели. Только учительница этого не знала. В кабинете биологии она подбирала наглядные пособия для следующего урока. Так пожелтевшая таблица заслонила окно в жизнь.

Да, теперь ясно: Вера Александровна — человек, равнодушный к своему делу. И, между прочим, она сдержала свое слово. Дождалась весны и отправилась искать хороших учеников. Конечно, она их найдет. Но можно поручиться, что после нескольких ее уроков они тоже станут «плохими». Обязательно станут, и тогда Вера Александровна снова будет ждать весны, чтобы написать заявление: «Прошу уволить меня по собственному желанию».

Есть такие учителя-кочевники. Раскройте их трудовую книжку — в каждой школе по году, иногда по два.

ЛЮБОВЬ ИЛИ СТРАХ?

О таких, как Вера Александровна, иногда говорят: «Она не владеет классом». И подчас не задумываются, а что значит «владеть» и со всяким ли «владением» можно согласиться. В связи с этим вспоминается моя первая учительница математики Раиса Петровна Федорова. Эта невысокая пожилая женщина своей сухостью и строгостью наводила на нас ужас. В ожидании ее кто-нибудь обязательно выглядывал за дверь. Затем раздавался предупреждающий возглас:

— Идет!

Мы опрометью кидались к своим местам. В коридоре слышался стук ее каблуков. Все ближе и ближе. Мы трепетали уже от одного этого равномерного, математически точного по частоте звука… Входя, она не здоровалась, и никогда мы не видели на ее лице улыбки. Учительница внимательно и быстро окидывала нас взглядом, и мы замирали. Страх, безотчетный страх совершенно парализовал наше сознание. Как сейчас звучит в ушах ее резкий, отчетливый голос:

— Докажем теорему о свойствах внешнего угла треугольника!

Ни одного лишнего слова. Логика. Точность. Поджатые губы. И, вероятно, поэтому математика в то время представлялась мне огромным холодным лабиринтом, куда не проникают тепло и звуки жизни. Я бродил по его бесконечным коридорам и чувствовал себя заблудившимся муравьем. И не я один. Мы все были убеждены, что математику познать нормальному человеку невозможно. Поэтому мы зубрили ее, как стихи.

Стою, бывало, у классной доски. Перед глазами какие-то странные буквы и бессмысленные линии. А в голове — ни одной мысли. И страх. Страх перед унижением. Никто, кроме Раисы Петровны, не умел с таким леденящим презрением процедить сквозь зубы:

— Ерунда. Бред…

Тишина на ее уроках стояла кладбищенская. Словно вымерло все живое. Сухой, отчетливый голос резал мертвую тишину:

— Сколько километров прошел второй турист?

Мы, казалось, ловили каждое ее слово, но в действительности нам было глубоко безразлично, сколько прошел турист. Прошел, не прошел… да хоть бы и дома просидел — какое нам дело?

И мы знаками запрашивали Люду Лебедеву, у которой были наручные часики, скоро ли звонок? Она, не оборачиваясь, сигналила нам пальцами: 20…10…5…3… И лишь долгожданный звонок освобождал нас из математического плена.

Может быть, математика так и осталась бы для нас страшным зверем, если бы к нам в восьмой класс не пришел новый учитель Василий Алексеевич Хлыстовский. Это был сутулый, болезненный человек, с усталым смуглым лицом. Он по-своему понимал дисциплину. На его уроках можно было обернуться к товарищу, помочь ему в решении или спросить самому. Он смеялся вместе с нами, если кто-то сморозил глупость, иногда раздражался, сердился, но не долго. Он даже употреблял те же слова; что и Раиса Петровна: «Чушь. Ерунда». Но у него они звучали не страшно, а скорее забавно. Интересно, что он ничего нам не запрещал, никого не принуждал к работе, и все-таки никому в голову не приходило бездельничать или заняться чем-нибудь посторонним.

Кроме знаменитого задачника Шапошникова и Вальцева, Он приносил в класс какие-то пожелтевшие, затрепанные книжки еще гимназических времен, выкапывал из них головоломные задачи, на которые мы набрасывались, как куры на горсть зерна.

Он учил нас искать изящные, остроумные решения, и постепенно математика перестала быть для нас «адской» наукой. На его уроках мы узнали радость творчества, наслаждение маленькими открытиями, поверили в свои силы. И никогда нас не интересовало, сколько минут до звонка. Урок кончался, Василий Алексеевич уходил, а мы все еще толпились у доски, спорили, пробовали разные решения. Я так заинтересовался математикой, что уже в девятом классе самостоятельно изучал по Выгодскому интегральное и дифференциальное исчисления и даже подумывал, не пойти ли после школы на физмат.

Математиком я не стал, но на всю жизнь сохранил любовь к геометрии и алгебре. Василий Алексеевич погиб в самом начале Отечественной войны. Тяжело раненного, его привезли с фронта, и он умер в госпитале в родном городе. Но мы, ученики, никогда его не забудем как человека, как умного, настоящего учителя.

В старших классах мы очень любили уроки физики. Шумной гурьбой мы радостно перекочевывали на два часа в физический кабинет. Здесь все было увлекательно и интересно: длинные искры электрофорной машины пронизывали темноту голубыми молниями, от прикосновения теплой ладони бурлил спирт в кипятильнике Франклина, нервно вздрагивала и потрескивала под током катушка Румкорфа. Нас, семнадцатилетних юношей и девушек, зачаровывал этот особенный мир таинственных явлений и точных расчетов. Но больше всего мы радовались встрече не с приборами, не с задачами, а с нашим физиком — милым, простым Николаем Ивановичем Медведевым. Многое забылось из того, чему он учил нас, но сам он, его улыбка, умные, веселые глаза остались в памяти навсегда.

Николай Иванович был молод, учился на физмате университета и одновременно работал в школе. У него была очень ценная для учителя способность: он умел самые сложные вопросы излагать просто и ясно. Однако он никогда не преподносил нам готовых истин, а предлагал во многом разбираться самим. Это нам особенно нравилось. Разве не приятно в семнадцать лет сознавать, что тебя считают способным мыслить самостоятельно?

Николай Иванович совсем не умел сердиться. Если кто-то из нас удачно шутил, он смеялся вместе с нами. В ту пору мы были порядочными насмешниками, задирами, спорщиками, но его не обижали никогда, не задавали ему каверзных вопросов, не дерзили. Почему? Просто нам и в голову не приходило посмеяться над ним. Только через много лет я понял тайну его обаяния: он был не над нами, а вместе с нами. Это был наш взрослый брат, которого нельзя хлопнуть по плечу, но который не наябедничает на тебя директору, не накричит, не обидит. Его нет теперь, нашего Николая Ивановича. Он тоже погиб на войне. Но и его мы никогда не забудем.

КОГДА ПАДАЕТ ПЕНСНЕ…

Давно, еще во времена Яна Амоса Коменского, между педагогами шел горячий спор, что важнее: наполнить сосуд или зажечь огонь? Обогатить память ребенка или пробудить в нем страсть к познанию?

Теперь об этом уже не спорят. Ясно: нужно то и другое. Но ясно и то, что первая задача намного легче. Она требует от педагога просто знаний и терпения. Вторая же — подчас всей жизни. Ведь чтобы зажечь кого-то, надо гореть самому. А кто горит, тот нередко и быстро сгорает. На это способен не каждый.

Бывают люди, которые не умеют и не хотят гореть. Это и есть ремесленники.

Они — люди бескрылые, без мечты, без порыва. На уроках у них царит скука. И странная закономерность: чем скучнее у них на уроках, тем важнее и неприступнее они сами. Смотришь и диву даешься: «Откуда столько апломба?» Они входят в класс так важно и сурово, словно намереваются прочесть судебный приговор. Они не улыбнутся детям, не пошутят с ними, и уж, конечно, ни на йоту не отступят от учебника. Они-то чаще всего и убивают у ребят интерес к учению.

Отвращение к личности учителя переносится на предмет. Ученики зубрят, получают оценки и… благополучно забывают выученное. Сосуд пустеет, и огонь не горит.

Откуда же эта важность, сухость? Где источник ее? Я убежден: прежде всего в духовной бедности. Человек, по-настоящему духовно богатый, обычно приветлив, добр, справедлив, он не боится уронить свое достоинство улыбкой или шуткой.

Да, наша профессия особенная. Напустил, скажем, продавец или кондуктор на себя монументальную важность — это только забавно. Но у нас манера говорить, держаться с людьми приобретает общественное значение. Почему, например, дети так любили Гайдара-человека? Да потому, что он был прост, остроумен, весел, потому, что в нем всегда жила какая-то доля его детства… Именно поэтому он был близок детям, умел увлечь их, повести за собой.

Скучный педагог — это что-то вроде отсыревшей спички, которая от силы пошипит, начадит, но никого не зажжет.

Вспомните себя в то время, когда вы сидели за партой.

Вас считали маленьким, но вы многое понимали и чутко различали тех учителей, которые «давали уроки», и тех, кто самозабвенно любил свое дело и главное — любил вас, ребятишек. Вы жадно знакомились с жизнью. Все вокруг было ново и интересно. Вы с восторгом наблюдали то, мимо чего взрослые проходили равнодушно, и, конечно, вы не были исключением. Таковы все дети. И, я думаю, нет на свете ленивых ребят. Просто не всех еще мы, педагоги, сумели заинтересовать. И чтобы понять детей, надо постоянно помнить свое детство. Забывшие его не способны ни учить, ни воспитывать.

Помню, в шестом-седьмом классах у нас была учительница химии. Худощавая, с жесткими грубыми волосами, она носила пенсне с очень толстыми стеклами, и глаза ее смотрели сквозь них настороженно и недовольно. Едва войдя в класс, она уже начинала сердиться.

Это смешило нас. Раздраженный человек всегда несколько смешон, к тому же если у него часто падает пенсне.

На ее уроках мы, помнится, больше всего писали, и весь смысл химии представлялся нам в том, чтобы уметь переставлять латинские буквы с одного места на другое. Это было невыносимо скучно. Видимо, учительнице и самой иногда надоедало писать, и тогда она приносила в класс реактивы и приборы. Вот тут и начиналось веселое представление. Должно быть, постоянные неудачи приучили нашу учительницу относиться к приборам с глубоким недоверием. Когда она брала в руки колбу с жидкостью и подносила ее к пламени спиртовки, мы видели в ее глазах неподдельный страх. И мы были в восторге, когда что-нибудь лопалось или взрывалось, лилось на стол или на руки учительницы. А лопалось и проливалось каждый раз. Потом она присыпала ожоги на своих пальцах содой и уносила приборы в кабинет. Представление было окончено.

Мы снова начинали писать.

Как ее звали, уже не помню. За глаза мы называли ее Керосиной Бензиновной. А она нас в глаза — лоботрясами. Мы не обижались и не жаловались. Мы платили ей смехом.

Так и осталось бы у нас представление о химии, как о толпе бесполезных формул, которые невозможно запомнить.

Но, к счастью, не мы одни заметили, что с химией у нас не ладно. К нам пришла другая учительница, Фанни Иосифовна Вергер. Маленькая, в сером аккуратном халатике, гладко причесанная, с внимательными карими глазами. Теперь мы занимались химией не в классе, а в кабинете. Пробирки и реторты беспрекословно подчинялись ее тонким пальцам. Трубки послушно изгибались над пламенем спиртовки. Реактивы давали те самые осадки, какие им полагалось давать. Ничто не лопалось и не взрывалось. И рассказывала учительница изящно и просто.

Спустя три года химия предстала перед нами во всей своей красоте и романтике. Да, именно романтике.

Мы находили что-то музыкальное в названиях солей и кислот и чувствовали себя испытателями, открывающими сокровенные тайны материи.

И дело не только в том, что уроки Фанни Иосифовны были интересными. В конце концов, дать интересный урок не так уж трудно. Она сумела сделать нечто куда более ценное — привила нам интерес к химии. Дома у меня появились пробирки и реторты. Я ходил по магазинам, покупал книги по химии, держал в памяти сотни формул.

Между прочим, Фанни Иосифовна не боялась выходить за пределы учебника. Нам, восьмиклассникам, она давала читать «Диалектику природы» Энгельса и помогала понять ее.

С какой благодарностью я вспоминал этих моих учителей, когда в военные годы мне пришлось вести предметы, далекие от моей специальности: физику, химию, математику!

Да, школа не находится в вакууме. Она в гуще жизни, которая, как известно, не стоит на месте, а стремительно движется вперед. Не проходит дня, чтобы ученик не сталкивался с новой техникой, с новыми явлениями, и, естественно, он ищет им объяснения. Где его найти? Конечно, в школе. Вот почему учитель обязан знать гораздо больше, чем написано в учебнике.

Что такое учебник? Для ремесленника — икона. Для хорошего учителя — взлетная площадка для устремления к фактам окружающей жизни. Хороший учитель знает, что всякий учащийся, особенно ребенок, хочет не просто выучить и запомнить. Ему нужно самому участвовать в процессе познания. Ему интересно искать истину, переживать неповторимое волнение открытий и разочарований. Человек — по натуре творец, и в каждом ребенке живет мыслитель и исследователь.

Погибнет в нем эта черта или разовьется? Вот в чем вопрос. И решающую роль играет здесь учитель.

А как досадно видеть такие уроки, на которых учитель «вещает» от лица истины, а дети пассивно внимают. Запоминать готовое скучно даже взрослому, не говоря уже о ребенке. Интерес является как бы катализатором памяти. То, что в детстве воспринято было с интересом, до чего человек дошел сам, то крепко усваивается на всю жизнь. И, напротив, то, что он выучил по обязанностям, память отторгает, как нечто ненужное.

Учителям-ремесленникам нет до всего этого никакого дела. Из года в год они нудным голосом и с одними и теми же интонациями пересказывают одно и то же. Они с недоверием и с насмешкой относятся к выдумкам учеников. Они не любят, когда им задают вопросы. Сами неспособные к творчеству, не терпят самостоятельной мысли.

Вот пример. Ученик, решая системы уравнений, нечаянно наткнулся на способ сравнения и подумал, что сделал настоящее открытие в математике. Как же! Ведь этого нет в учебнике, этого не объясняли на уроках. Взволнованный и радостный, он прибежал с тетрадкой к учителю. Тот посмотрел и засмеялся:

— Ну, Макаров, чудак же ты!

— Почему?

— Эк, Америку открыл! Это давно всем известно!

Обидно засмеялся, с чувством собственного превосходства. А почему? Потому что он — ремесленник, потому, что он-то в детстве не «делал открытий» и даже не мечтал о них. Ему было некогда — он зарабатывал оценки.

Кстати, об оценках. В некоторых школах они приобретают какое-то самодовлеющее значение. Успехи ученика измеряются только количеством четверок и пятерок. Отличников сажают в президиум, их фотографии — на Доске почета. Какого-нибудь прилежного мальчонку хвалят из года в год, и он начинает верить, что он действительно личность замечательная, на голову выше остальных.

И никто не задумается, а что это за отличник? А любит ли он книги? Умеет ли мыслить самостоятельно? Почему учится на пятерки? Любознателен? Умен? Или просто честолюбив? Ведь все это — разные вещи, и цена пятеркам разная.

Погоня за оценками заслоняет от некоторых педагогов основные воспитательные задачи. Важна не оценка сама по себе, а чтобы отличник и в жизни остался отличником, вырос в умного, инициативного, честного работника, чтобы стал человеком. Конечно, прилежание — вещь похвальная, но нужно видеть не только тех, у кого кругом пятерки.

Нужно не меньшее внимание и к тем, у кого тройки. Нередко за тройками скрывается увлечение, иногда — талант. Угадать, заметить интерес ученика к какой-то области знаний, не дать погаснуть искре призвания — в этом трудная, но едва ли не основная задача учителя.

Каменщик имеет дело с кирпичом и раствором. Столяр — с деревом. Токарь — со сталью, чугуном, бронзой.

Испортили кусок дерева или болванку, взяли другую. За брак вычтут из зарплаты.

А мы, учителя, имеем дело не с деревом, не с камнем, не с металлом, а с самым тонким, капризным, текучим и подвижным материалом — с живым сознанием ребенка.

С какой осторожностью нужно воздействовать на него! Его свойства не записаны в таблицах и справочниках, и поведение ребенка не вычислишь на логарифмической линейке. Характер, взгляды, способности — все это сливается в удивительно сложный сплав. И все развивается.

В каком направлении? В этом и вопрос. Надо работать для завтрашнего дня. Воспитывать, в детях страсть к познанию, прививать интерес к определенной полезной работе. Тогда ученик, выйдя из стен школы, уверенно пойдет дальше. Тогда и без вас он не собьется с пути.

НЕ ПРИЗНАЮ РАЯ БЕЗ ДЕТЕЙ

Несколько вечеров подряд учитель и двое деревенских мальчишек — Ваня Макаров и Вася Морозов — писали рассказ. Они увлеклись и, засиживаясь допоздна, не чувствовали ни голода, ни усталости. Учитель писал, а мальчишки диктовали ему и сердились, если рука его не поспевала за их мыслями. Работали сперва в классе, а потом в кабинете учителя, сидели за его письменным столом, шептались и писали. А в двенадцать часов ночи, примостившись у шкафчика, поужинали картошкой с квасом, потом устроились спать, постелив на пол шубы, и долго еще не могли угомониться, смеялись, сами не зная чему. Написанное ребятами поразило учителя глубоким пониманием жизни, умением подметить тонкие художественные детали. И учитель написал статью «Кому у кого учиться писать: крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят?»

Происходило это лет сто назад в Ясной Поляне, а учителем был Лев Николаевич Толстой — гениальный писатель, будущий автор «Войны и мира» и «Анны Карениной». И сейчас, перечитывая его замечательную статью, изумляешься не тому, что у деревенских ребят обнаружился литературный талант. Поражает искренняя дружба величайшего мыслителя и художника, богатого помещика, графа с простыми крестьянскими мальчишками. Он сумел так поставить себя, что они нисколько не стеснялись его, иногда даже называли на «ты», и вся их детская душа доверчиво и свободно раскрылась перед любимым учителем. Летом они вместе ходили в лес, купались в пруду, бегали взапуски, вечерами бродили под звездами и говорили об искусстве.

Как нашел он путь к такому сближению? Ведь оно не приходит само собой. Действительно, почему один учитель умеет подружиться с детьми, а другой вроде и всегда с ними, а все-таки одинок? Почему одному они откроют самое сокровенное, а другому не скажут и того, что непременно должны бы сказать? Одному приносят цветы, а другому подставляют стул со сломанной ножкой? Как преодолеть этот барьер, который воздвигают между учителем и учеником возраст, положение, разница в знаниях?

Однажды Л. Толстой сказал, что если бы ему предложили жить в таком раю, где нет детей, то он отказался бы. Итак, не любовь ли к детям и есть волшебный ключ, открывающий учителю их души?

Да, конечно. Но любовь — это не все, а лишь необходимое условие для чего-то большего. Но для чего?

К сближению с детьми инстинктивно или сознательно стремится каждый учитель. Но иногда он пытается достигнуть его кустарными способами, так сказать, «по сокращенной методе». Защищает свой класс, даже когда ребята явно неправы, скрывает их плохие поступки, хлопочет, суетится, всячески старается показаться добреньким, подчеркнуть свою чуткость и фактически перестает быть воспитателем и руководителем, идет на поводу у детей.

Да, есть сближение внешнее и есть внутреннее. Если учитель танцует с учениками на школьном вечере — это хорошо, но это еще не все. Сближение внутреннее возникает медленно, но зато остается долгим и прочным. Вспомним Илью Семеновича Мельникова из фильма «Доживем до понедельника». Мельников суховат, сдержан, не навязывается детям в друзья, не заискивает перед ними. В любых обстоятельствах он остается требовательным, даже строгим. И все-таки дети любят его таким, каков он есть. Он близок и понятен им. Почему? Прежде всего потому, что он содержательный и умный человек и в нем постоянно совершается большая моральная работа, в которую он умеет вовлечь и детей. Не словами, а всем поведением он учит их честности, принципиальности. Они знают, что он не струсит, не обманет, на него можно положиться. Значит, мало любить детей: надо еще самому быть достойным их любви и уважения.

Однажды я видел, как учительница нашей школы З. М. Ветрова оформляла стенгазету. Да, не редколлегия, не класс, не активисты, а одна — сама и автор, и редактор, и художник. И мне было от души жаль ее. Я помню, с каким увлечением мы, школьники, выпускали стенгазеты. Мы все что-то предлагали и спорили, как сделать лучше, выбирали самое интересное из вороха заметок и статей. А у Ветровой — ни одной заметки. Стихотворение из «Пионерской правды», две-три картинки из журнала и ничего — о жизни класса, пионеров, комсомольцев. Кому нужна такая газета? Педагогическое одиночество — таков печальный итог почти двухлетней работы Ветровой в нашей школе.

А ведь это не случайность. Началось с того, что Зинаида Михайловна, по образованию — учительница начальных классов, вдруг взялась преподавать немецкий язык, о котором имела весьма смутное представление. Естественно, ничего не получилось. На ее уроках было шумно, ребята занимались чем вздумается. Ветрова сердилась, кричала на них и даже оскорбляла. Но ее гнев и крики вызывали только смех. Дисциплину нарушали уже намеренно. Директор школы и завуч пытались помочь Ветровой, но разве поможешь человеку, считающему, что в классе можно лишь командовать, распекать, карать? Ветрова ушла, но, увы, все с тем же убеждением, что корень зла в самих детях: ленивые, распущенные, не уважают старших и т. п.

Вот такие взгляды — настоящая трагедия некоторых (к счастью, немногих) учителей. Ибо если идешь в класс с тяжелым сердцем, зная, что тебя не станут слушать, и ты будешь еле сдерживать слезы, а в итоге убедишься, что никого ничему не научил, тут не только уроки, сама жизнь покажется бесполезной.

Или еще случай.

Молодая учительница, работавшая первый год, знающая, старательная, сделала выговор перед классом одному мальчику, разумеется, не старательному и не знающему — «трудному». В заключение она (как его классный руководитель) сказала:

— Знаешь что, приведи-ка ты лучше мать!

Мальчишка, стоявший перед классом, понурил голову и молчал… «Ведь не скажет, — подумала учительница. — Напишу ей записку».

— Как звать твою маму?

Мальчишка молчал. Учительница заглянула в журнал, где записаны сведения о родителях, написала: «Уважаемая Валентина Захаровна! Прошу Вас явиться в школу» и т. д.

Она вручила записку мальчишке и добавила:

— Вот так. Без матери не приходи.

Но мальчишка вертел записку в руках, на место не шел, а в глазах у него были слезы. И класс как-то особенно затих.

— В чем дело? — спросила учительница.

И тут из класса ответили:

— Мать-то у него умерла…

— Что ж ты сразу не сказал? — растерялась учительница. — Садись на место…

Нетрудно представить себе, что чувствовал мальчишка, когда писали записку его умершей матери… А молчал он потому, что мать умерла недавно и горе было еще настолько сильно, что о нем невозможно было говорить вслух.

Почему произошел такой нелепый и постыдный случай? Принимая классное руководство, учительница переписала сведения о родителях из старого журнала, и этим ее знакомство с ними ограничилось. Мальчик плохо учился, был нервным, часто опаздывал, и все-таки учительница за три четверти ни разу не побывала у него дома, не узнала, что недавно он стал сиротой. А ведь именно он нуждался в особенном внимании, заботе, человеческом участии.

НАШ МАТЕМАТИК

Конечно, такие случаи в нашей школе — редкость. У нас опытные педагоги, они любят детей и умеют установить с ними отношения взаимопонимания и уважения. Вот, например, наш математик Георгий Сергеевич Петров. Работает он у нас недавно. Он спокоен, трудолюбив, энергичен без суеты и спешки, требователен и прям без грубости. Как математик он работает своеобразно, но это не сразу заметишь. Георгий Сергеевич не многословен и ничего не делает напоказ.

Многого он добился и как классный руководитель. У него выпускной восьмой класс, в начале года обещавший быть нелегким. Собранный из двух бывших седьмых, пестрый по составу, он не имел ни слаженного коллектива, ни привычки к порядку и дисциплине. А сейчас класс не узнать. В нем приятно работать, и жалко с ним расставаться. Во всем порядок, ребята и девочки помогают друг другу. Они как-то удивительно быстро поумнели за этот год, переменился их внешний вид, манеры. Нет, они не просто повзрослели. Георгий Сергеевич создал в классе совсем другую атмосферу, и главное — без крика, без шума и оскорблений. Полистаешь его планы воспитательной работы — вроде ничего особенного. То же, что и у всех. В чем же секрет? Как он сблизился с детьми? На эти вопросы Георгий Сергеевич отвечает не сразу.

— Трудно назвать что-то одно…

И он прав. Одним словом это не выразишь. Говорят, для сближения двоих нужно сходство характеров. А если их не двое, а тридцать? Что нужно? Откровенность? Участие? Быть всегда с детьми?

Да, Георгий Сергеевич всегда и везде со своим классом. И на совхозных полях, и в военной игре, и на клубной сцене при выступлении хора, и при посадке деревьев. Он знает, что у ребят в семьях, кто из них пишет стихи и почему мальчишка стал носить в кармане зеркальце и заинтересовался своей прической.

А как радостна была совместная поездка учителя и ребят по сибирским городам в весенние каникулы! Сияющий новой отделкой купированный вагон, тревожная и радостная обстановка, бывающая только на вокзалах и в поездах, стук колес, ночные огни станций, грохот встречных составов, заснеженные перелески, мачты высоковольтных линий, гудящие сталью мосты… В поезде и аппетит хороший, и поется особенно звонко, и день заполнен до краев: домино, состязания КВН, знакомства с ребятами из соседних вагонов. И главное — ощущение уже не детской, а юношеской дружбы, слитности коллектива.

В Новосибирске они побывали в оперном театре, прошлись по Красному проспекту, который «пахнет Москвой», съездили в храм сибирской науки — Академгородок. В Новокузнецке познакомились с большим современным заводом «Карболит», в Кемерово сходили в цирк, посетили краеведческий музей и выставку московских художников.

Как быстро пролетела эта неделя! Каким маленьким показался при возвращении родной, привычный Калтай! Другая жизнь, более сильная, масштабная, могучая, приоткрылась перед ребятами. Любопытно, что учитель был в поездке вовсе не заботливой, суетливой клушкой, опасливо прячущей своих питомцев под теплое крыло, а просто старшим товарищем. Он смотрел на часы и говорил: «Хотите побродить по городу? Даю вам два часа, во столько-то соберетесь здесь». Волновался он за них? Конечно. Мало ли что придет в голову четырнадцатилетнему человеку в незнакомом огромном городе? Но не было случая, чтобы ребята подвели его.

И еще одна «мелочь» (с виду). Георгий Сергеевич посоветовал ребятам купить подарки своим мамам. Пусть самые небольшие. Мало того, он сам показал пример. Однажды он отправился в магазин не один, а пригласил девочек, и этот «консилиум» помог ему выбрать хороший подарок жене — красивый цветной платок. Казалось бы, незначительная деталь, мелочь, но девочки убедились, что учитель уважает их вкус, доверяет им. Да и сам заботится о своей жене. А наглядный пример, как известно, действеннее любой лекции.

Словом, многое, очень многое необходимо для настоящего сближения с детьми, и все-таки прежде всего людей соединяет общее дело, совместная трудовая деятельность. Добивайся как угодно, чтобы дети любили тебя, будь участливым, ласковым, но если ты не умеешь работать, если ты не мастер своего дела, тебе ничто не поможет. В труде и только в труде наиболее сильно и ярко проявляется человек. Восьмиклассникам и в этом отношении есть за что уважать своего классного руководителя. Они видят: изо дня в день учитель трудится не жалея времени, не для похвалы, не для «помпы», отказывает себе в отдыхе, отрывает время от семьи. И все для того, чтобы они, его ученики, хорошо знали математику. А это нельзя не ценить. Такое трудолюбие дает учителю и моральное право быть требовательным. Ленивый учитель никогда не заставит работать ребят, а вызовет у них лишь насмешку.

Да, сегодняшняя наша школа живет иначе, чем десяток лет назад. И методические приемы, и техническая оснащенность шагнули далеко вперед. Все это отрадно. И все-таки я не могу припомнить случая, чтобы на педсовете или на методическом объединении серьезно обсуждалось, как строить отношения с детьми и почему одного учителя дети любят, а к другому равнодушны. Подразумевается, что и так все понятно.

А ведь это, как мы убедились, очень важно. Неизмеримо важнее и сложнее, чем, например, интересно рассказать о Второй Пунической войне или научить пользоваться логарифмической линейкой.

«НЕ ОРИ НА МАМУ!»

Знаете, кто это сказал? Человек, которому не исполнилось и трех лет. И кому? Собственному отцу. Я не знаю, каков он, этот малыш, смуглый или розовощекий, голубоглазый или с глазами, как спелые сливы, бойкий или задумчивый. Знаю только, что он очень маленький, и верю, что из него вырастет настоящий мужчина, первое качество которого — не позволять никому, даже собственному отцу, обидеть женщину. Узнал же я об этом из письма, которое мне переслали из газеты: «Уважаемая редакция! У меня четверо детей. Самая старшая — школьница. Учится неровно. Муж грубо обращается с ребятами… Напишите в газете, что это совершенно недопустимо…»

Сколько пережила и передумала эта женщина, прежде чем вот так написать! Все письмо пронизано той человеческой нестерпимой болью, когда уже невозможно молчать. И примечательно — почти ни слова о себе. Ни о профессии, ни о том, где работает муж, ни о достатке, ни о квартирных условиях. Видимо, муж груб не только с детьми, но и с ней, но и об этом упомянуто как-то вскользь. Она слишком горда или скромна, чтобы говорить о себе. Но дети? Нет, с этим она не хочет мириться. Им нельзя портить жизнь. Общество должно их защитить. И она, конечно, права. «Ребенок тоже кричит на младшего брата и хлопает его, подражая отцу… Дети отвечают на грубость отца тем же. Они начинают грубить и мне».

Как верно поняла эта никогда не изучавшая педагогику женщина цепную реакцию зла! Оскорбленный ребенок срывает обиду на младшем, а тот — на еще более маленьком и беззащитном. И матери страшно за детей: а вдруг они вырастут злыми, раздражительными, грубыми? Ведь так оно и бывает…

Как умеет, она старается нейтрализовать дурное влияние отца. «Я внушаю им взаимоуважение. И, когда мужа нет дома, мне легко с детьми. У нас тишина, взаимопонимание… Но у мужа два выходных. Для меня и детей это два черных дня. У нас шумно. То один, то другой плачет. То между собой раздерутся, то муж кого-нибудь обидит».

«И еще, — просит женщина, — напишите, откуда берутся трудные ученики… Взять мою Галю. Муж спрашивает: „Галя, ты сделала уроки?“ — „Нет еще“. — „Садись сейчас же!“ Она берет портфель, вертит его и — ни с места. „Чего стоишь?“ Она подходит к столу, но отвлекается с ребятишками. Муж кричит, берется за ремень. Она садится за стол и читает кое-как. Черкает на газете, на книге. Наедине я пытаюсь объяснить мужу, что он неправ, не надо постоянно понукать ребенка, он отвыкнет от самостоятельности».

Интересно, что зла на мужа у женщины нет. «Он груб, но не потому, что не любит детей. Просто он сам не воспитан». Да, она еще раз права. Невоспитанность самих родителей — вот в чем часто корень зла.

Известно, что плох военачальник, не заботящийся о своем тыле. Семья — тыл школы. Все семейные трагедии обязательно дают отклик в классе. Вспомните Л. Толстого: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Учитель обязан знать, как живут его ученики. Тактично и ненавязчиво он должен вмешиваться в жизнь семьи с тем, чтобы предотвратить родителей от ошибок воспитания.

И тут невольно хочется обратиться к мужу этой женщины:

«Дорогой товарищ! Два выходных дня — это великое достояние трудящегося человека. Это не только широкие двери к сокровищам человеческой мысли, к книгам, искусству, к спорту. Это и счастливая возможность больше быть с детьми. Так сделайте же так, чтобы дети с нетерпением ждали ваших выходных. Разве не настоящее это счастье почитать что-нибудь малышам, поиграть с ними в шашки, смастерить им игрушку, взять на прогулку или просто дойти до угла и купить им мороженого? Маленькие детские радости! Как легко доставить их! Вспомните свое детство, и вы поймете, в чем нуждаются ваши дети. Ведь как приятно ребенку идти по улице именно с отцом, держа его большую, шершавую и сильную руку. Старайтесь заслужить уважение и любовь своих детей, стать их старшим другом. Сделать это потом будет все труднее и труднее. Годы идут быстро, и может наступить момент, когда вы вдруг обнаружите, что дети ваши не любят и не понимают вас. Кого ж тогда винить?

И никогда не позволяйте себе поднять руку на ребенка. Это не что иное, как признак вашей распущенности. Ведь не „хлопаете“ же вы при малейшем недовольстве начальника цеха, где работаете, или соседа по квартире. Умеете же вы сдержаться. Почему же это можно позволить себе по отношению к ребенку, который бесконечно слабее вас? Только потому, что за это „ничего не будет“? Или вы считаете, что если вы кормилец семьи, то вам все позволено?

Подзатыльник, шлепок, ремень — это остатки какой-то пещерной педагогики. Впрочем, и в те далекие и дикие времена она вряд ли приносила добрые плоды. Тем более неразумно и стыдно в наше время прибегать к ее помощи. Берясь за ремень, мужчина тем самым признается перед ребенком в бессилии своего ума и в слабости своего характера. Но раз это так, то воспитание вам нужно начинать с самого себя. Спокойно продумайте свое поведение и постарайтесь избавиться от неприятных и вредных сторон своего характера. Поймите, что ваша вспыльчивость и несдержанность калечит жизнь близких вам людей».

УКРОЩЕНИЕ ШЛЫНДИ

Давно была та ночь, но она не исчезла из памяти учительницы. Может быть, потому, что история эта имела свое продолжение…

Ночь была темная, осенняя. Утомленная работой, деревня рано погасила огни. Только из двух или трех окон на всей улице сочился желтый свет. Учительница сидела за столом, перед ней лежали книги и тетради — ей, как всегда, не хватало дня.

Хлопнула калитка. Послышались шаги на крыльце, и тут же стук в дверь, торопливый, тревожный. Учительница откинула крючок и увидела на пороге женщину. Лицо ее было в крови, руками она крепко прижимала к себе мальчонку лет двух, а за подол ее цеплялись две девчушки. Женщина, задыхаясь, еле сдерживая рыдания, заговорила:

— Лидия Николаевна… Мужик мой… Да как же это терпеть?

— Пьяный?

— А когда он трезвый-то бывает?

Учительница сделала для этой женщины что могла. Ее с сынишкой уложила на свою кровать, девочкам постелила на русской печи, себе — на стульях. Ночь почти не спали. Женщина долго рассказывала о своей жизни.

— Мальчонку-то вашего как звать? — спросила учительница.

— Петюшкой.

Этот Петюшка первый успокоился, прижался к матери, пригрелся и уснул.

Учительница знала мужа этой женщины. Неказистый мужичонка, молчаливый, слабосильный, ничем не примечательный. За глаза его звали уличным прозвищем — Шлындя…

С того дня прошло без малого шестнадцать лет. Была похожая ночь, только улица уже изменилась. Ярко горели фонари, из клуба неслась музыка. А Лидия Николаевна так же сидела за книгами и тетрадками. Так же поздним часом загремела калитка. Но учительница не удивилась. За эти годы она успела привыкнуть, что в деревне к ней идут в любое время, по любому поводу.

Лидия Николаевна накинула платок и вышла во двор. У крыльца стоял Шлындя. Но мало он был похож на прежнего: седой, сутулый, с дрожащими руками. Пьянство и годы сделали свое дело. А сейчас вид у него был и вовсе жалкий — рубаха разорвана от ворота до пояса, волосы растрепаны.

— Лидия Николаевна… я п-прошу вас… извините… те…

По этому «извините» сразу стало ясно, что он пьян. Трезвый, он никаких «вежливых» слов не употреблял.

— Я к вам. Заступитесь. Меня Петька убивает. Не поверите — на родителя руку поднял… Разве можно отца родного? Нет такого закона… Советская власть нас чему учит? Его привлечь надо. Вы напишите, куда надо.

«Ага, — подумала Лидия Николаевна, — вспомнил теперь и законы, и Советскую власть». Очень ей хотелось напомнить ему ту ночь, шестнадцать лет назад, и как потом, через несколько лет, изрубил он топором новый Петюшкин ранец, купленный матерью на свои деньги, и как он вечерами свет выключал, чтобы не давать сыну готовить уроки, и многое другое. Но бесполезно было говорить с пьяным. Сказала только:

— Вы придете ко мне завтра — трезвый. Тогда и поговорим.

А через минуту появился Петр. Рослый, широкоплечий парень.

— Отец приходил? На меня жаловался?

— Говорил, ты убиваешь его.

— Скажет тоже. Вы его не слушайте. Убивать мне его ни к чему. А мать в обиду я не дам.

— Дрались?

— Какая драка! Куда ему против меня? Ему только с бабами воевать. Раньше я, правда, боялся его. А теперь отошла его власть. Точка.

Да, точка. Растерянный Шлындя ищет себе защиты и поддержки, но где найдет он их? В итоге бестолково прожитой жизни остались ему лишь ненависть и презрение самых близких ему людей. Что страшнее этого? Да, отец — хулиган, самодур — обуздан, но в том заслуга только сына. Неужели же, пока, не подрос сын, ничего нельзя было сделать? Конечно, родственники, соседи, товарищи по работе, та же Лидия Николаевна не были равнодушными наблюдателями семейной трагедии. Они уговаривали самодура, стыдили, увещевали. А ему было на все наплевать. И никто не настоял на применении других, более жестких мер. Шестнадцать лет он безнаказанно запугивал жену, издевался над сыном, «крыл матом» подрастающих дочерей. Разве осталось это бесследным для детей?

ХОЧУ ИМЕТЬ ПАПУ

Как-то на уроке арифметики я подсел к одному мальчонке и помог ему решить задачу. Как только ответ сошелся, Коля поднял руку. Он по-детски наивно радовался, что первый в классе решил задачу. Учительница улыбнулась понимающе, похвалила его, и он прямо-таки расцвел от радости. Несколько раз он оборачивался ко мне и бросал лукавый взгляд, который означал: «Здорово мы с вами решаем!» А когда урок закончился, он, чуть смущаясь, спросил меня: «А вы еще будете сидеть или уйдете?» Я увидел на его лице настоящее огорчение, что я больше сидеть не буду. И я понял, что у него нет отца.

А вечером его место в кино оказалось впереди моего, он обернулся ко мне и предложил дружелюбно, как старому знакомому:

— Давайте сыграем в билетики.

— А как?

— А так: вы покажете мне ваш номер. Если у меня больше, вы выиграли.

— И что тогда?

— А тогда я вас буду щелкать по носу.

Он сложил пальцы и показал, как он это сделает. От столь заманчивого предложения мне пришлось отказаться под тем предлогом, что щелчки у нас будут слишком неравноценными. За этой его общительностью я отчетливо ощутил тоску именно по мужскому вниманию и ласке. И я не ошибся: классный руководитель рассказала мне его печальную историю. Родители мальчика разошлись. Мать уехала куда-то с дочерью. Сын остался с отцом. Вскоре отец женился, и мальчик стал ему мешать. Он оставил его бабушке, а сам тоже уехал. Так восьмилетний Коля остался сиротой при живых родителях. Брошен, как ненужная вещь. Пусть он, в общем-то, сыт, обут, одет, но разве это все, что нужно мальчишке?

Первые шаги подростка на самостоятельном пути… Он еще нетвердо стоит на ногах. Как нужен ему рядом отец, готовый вовремя поддержать, помочь!

Но бывает, правда, что пример отца действует на мальчишку губительно.

Вспоминается такой случай. Сын поступал в техникум. Провалил вступительные экзамены. Пристыженный, вернулся в родное село. Отец его, неплохой тракторист, корить сына особенно не стал, рассудил правильно — парню нечего бездельничать, надо получать специальность. Одел его в старенькую рубаху и брючишки и посадил рядом с собой на трактор. Парень был смышленый, машину освоил быстро и уже через год работал самостоятельно. Принес в семью первые трудовые деньги. Теперь отец гордился им:

— Не хуже меня в машине понимает! Верткий такой. Работник что надо…

Что ж, это приятно слышать. Но неожиданно отец прибавлял:

— А сядем за стол — и тут не отстанет. Пьет как большой!

Короче, он учит сына не только у трактора, но и за столом. И еще радуется. Не дико ли это? Я не удивлюсь, если через несколько лет тот же «заботливый» отец схватится за голову:

— И когда испортился парень? Опять ни копейки домой не принес. Пропил все…

Есть отцы, которые угощают маленького сынишку из своего кисета, играют в карты при детях, не ведут и ухом, когда у ребенка невзначай срывается «крепкое» словцо…

В воспитании же некоторые отцы ограничиваются, как правило, «программой минимум»: раз в четверть зайдут в школу, иногда заглянут в дневник сына, купят ему лыжи, дают деньги на кино, спрашивают нехотя, не отрываясь от газеты:

«Ну, как дела?» А душа сына так и остается для них «белым пятном».

А ведь именно мужчина должен вводить подростка в мир здоровых мужских интересов, который очень сложен и многообразен. Это и современная техника, и ночь у костра на рыбалке, и утренние зори охотника, и смелость, выносливость, сила физическая и сила характера.

И путь ко всему этому один — настоящая близость отца с сыном. Если она есть, мальчишке не страшна улица с ее опасными иногда развлечениями. Доброе влияние отца, авторитет которого очень силен для мальчишки, станет сильнейшим противоядием против любых соблазнов.

ПРЕОДОЛЕНИЕ ОДИНОЧЕСТВА

Был один из тех предпоследних зимних дней, когда к полудню уже явственно ощущается солнечное тепло и противоположные стороны улицы словно лежат на разных широтах: на теневой — похрустывает под ногами снежный наст, на солнечной — капает с крыш, и поднимается пар над черными проталинами мокрого асфальта.

Кто-то окликнул меня. Я оглянулся. Ко мне с улыбкой подходил Володя К. Я его сразу узнал, хотя он очень изменился. В прошлом это был маленький, бледный парнишка. Когда, подходя к его парте, я клал руку ему на плечо, то ощущал ладонью острые, хрупкие ключицы.

Носил он полинялую рубашку защитного цвета и брюки с пузырями на коленях…

Теперь это был высокий, широкоплечий, хорошо одетый мужчина. Да, все изменилось в нем, даже глаза стали светлее. Или, может быть, другим стало их выражение — исчезла какая-то настороженность и затравленность?

Владимир катил детскую колясочку, где из розового конверта выглядывало нечто розовенькое, курносое, со спокойно сомкнутыми во сне ресницами.

— Твой? — спросил я, пожимая сильную руку Владимира.

— У соседей одолжил, — засмеялся он.

— Мальчик? Девочка?

— Наследник.

Владимир рассказал, что он «токарит» на заводе по шестому разряду, окончил школу рабочей молодежи, недавно получил «благоустроенную хату». Охотно показал три окна своей квартиры на пятом этаже. Жена работает учительницей. Приходится ей трудновато. Ребенок и школа. Вот и сегодня воскресенье, а она сидит за тетрадками. Да и школьники сейчас, сами знаете…

Я невольно улыбнулся. Он заметил это и смутился.

— А вообще-то и мы вам досаждали. Было ведь дело?

— Было, — подтвердил я.

Впрочем, «досаждали» — это слишком мягко сказано, если говорить о самом Вовке. Казалось, он задался целью систематически нарушать все школьные порядки. В класс он приходил без учебников и ручки. Вытаскивал из кармана перегнутую пополам тетрадку и огрызок карандаша, забивался в угол на заднюю парту, иногда писал или решал, иногда укладывал голову на крышку парты и делал вид, что спит. Или вдруг просыпался, отковыривал от оконного стекла кусочек намерзшего льда, деловито совал его за шиворот сидевшей впереди девочке и, не обращая внимания на ее визг, снова укладывался спать.

Однажды он принес мышь, и она прогуливалась у него на парте, привязанная за хвост ниткой… Однажды он остриг наголо школьного кота. Однажды… Но стоит ли перечислять? Некоторые его поступки трудно было объяснить только живостью темперамента или детской шалостью. В них проглядывала какая-то недетская злость, и даже, я бы сказал, ненависть к окружающим. Я пробовал говорить с ним наедине. Он обычно молчал, иногда на его тонких бледных губах появлялась еле заметная пренебрежительная усмешка. Мне он был непонятен, хотя одно я видел ясно: мальчик очень одинок. Но почему?

Его мать я встречал чуть ли не каждый день. Она работала в совхозе, специальности, видимо, не имела. Я видел ее то с вилами, то с лопатой. Иногда я пробовал поговорить с ней о сыне.

Она испуганно поднимала серые, как и у сына, глаза, опушенные густыми ресницами, и, казалось, готова была заплакать.

— Я поговорю, поговорю… Он больше не будет. — И спешила уйти.

Видно было, что живет она трудно. Помощи от нее, понятно, ждать не приходилось.

И вот весной Володя перестал ходить в школу. Я пришел к нему домой. Конечно, это следовало сделать раньше, но в то время я еще не знал, как много может сказать о человеке его квартира, его вещи, его быт. Да и разговор дома совсем не тот, что на улице или в классе.

Они жили на берегу Ушайки, недалеко от каменного карьера, в большой, старой избе, вокруг которой — ни двора, ни изгороди, ни поленницы дров. Лишь охапка хвороста у порога, видимо, только что принесенная из леса. В просторной грязной комнате — койка с погнутыми прутьями, табурет, голый стол, рваный сапог посреди пола. Две незнакомые детские мордочки глянули на меня с русской печки. Мать шила, а Вовка толок что-то в большой черной ступке.

Я уселся на табурет и не знал, с чего начать. Слова о пользе учения, приготовленные для Вовки и его матери, застряли у меня в горле. Я не понимал ничего. Почему мать Вовки, молодая женщина, выглядит почти старухой? Что убило в ней волю к жизни, к уюту, к чистоте? Откуда в этом доме такая бедность, угнетенность, такое безразличие?

Я вспомнил свое отношение к Вовке, и мне стало мучительно стыдно. Вовке тоже было не по себе. Он взял удочку и ушел. Лишь тогда я смог поговорить с матерью. Она плакала. По ее отдельным обрывочным фразам я понял, как живет их семья.

Вовка — сын от первого брака. Теперешний муж терпеть его не может. Когда напивается, берет его за шиворот, как щенка, и выбрасывает на улицу. Звереет. Рубит топором вещи, бьет окна. Мать и сын спасаются у соседей. Пропивает и свою, и ее зарплату, если она не успевает истратить или спрятать ее. Неделями не работает. Подолгу они нигде не живут. Полгода, в лучшем случае год. «Так и катимся по земле, словно ветер гонит»…

— И все-таки Володе надо учиться, — сказал я.

— А чем его кормить? — снова заплакала женщина. — Их три рта, да нас двое. Хорошо еще соседи помогают…

— Почему вы не пожалуетесь? Ведь можно обуздать мужа…

Она только жалобно взглянула. «Видимо, любит его», — подумал я.

Теперь я удивлялся не тому, что Вовка, имея нормальные способности, плохо учится, а тому, что он вообще приходит в школу, дотянул до весны, хоть как-то отвечал на уроках и даже иногда готовил домашние задания. Было ясно: ему и его матери нужны не убеждения, не слова, а конкретная помощь.

Судьбой Володи заинтересовался родительский комитет. Его семье помогли продуктами, мальчику купили ботинки и костюм. Участковый милиционер весьма внушительно поговорил с отчимом. Володя кончил школу, поступил в ремесленное училище. Опасный рубеж в его жизни был благополучно пройден. И вот теперь я встретил его в Томске…

Иногда нам, учителям, кажется, что наши воспитательные усилия не приносят пользы. Мы беседуем с учеником, даем ему хорошую книгу, возбуждаем в нем добрые мысли и стремления, а вот отдачи как будто нет. Смотришь: утром ученик читал стихотворение о вежливости, а вечером подрался с товарищем. Или на классном собрании громил отстающего, а назавтра сам получил двойку. Бьешься, бьешься с каким-нибудь Володей или Петей, и даже руки опускаются. Неужели так ничего и не получится?

Это, конечно, неверно. Отдача обязательно есть, только видна далеко не сразу. Ведь взгляды и привычки иного школьника формировались в течение долгих лет под влиянием семьи, дурных приятелей, улицы, и их не вытравишь двумя-тремя душеспасительными беседами. Нужен долгий и последовательный труд не одного, а многих воспитателей и всего школьного коллектива. Взять хоть этого же Владимира. Ведь именно школа спасла его для нормальной человеческой жизни. Геометрия и алгебра воспитывали его мышление, физика и химия раскрывали смысл окружающих явлений, география манила в далекие страны, рассказы учителя о Родине укрепляли любовь к родной земле. Вся обстановка школы, манеры учителей в обращении друг с другом, их человечность и внимательность к детям формировали изо дня в день его характер, служили противоядием в борьбе с дурным влиянием семьи. И хотя очень сильна была у мальчика обида на отчима, хотя постоянные моральные потрясения угнетали детскую психику, отделяли Вовку от обычных ребячьих игр и интересов (вот откуда та угрюмость и замкнутость), все же школа не позволила мальчику озлобиться окончательно, хотя и пришла на помощь с большим опозданием. А потом наше доброе дело продолжили ремесленное училище, завод, рабочий коллектив, комсомол — и в результате передо мной совсем другой человек.

Прощаясь, Владимир сказал откровенно:

— Учиться надо. Вот Петр подрастет, — он кивнул в сторону розового конверта, — Зинаиде посвободней станет, и буду готовиться в политехнический. Ведь не поздно еще?

— Нет, конечно.

В это время к нам подошла молодая женщина.

— Это моя Зина, — сказал Владимир.

— Очень приятно.

— А вы, наверное, учитель Володи? Я так и думала. Почему? Да есть в вас что-то такое… Зайдемте к нам.

— Нет, спасибо, — отказался я. — Как-нибудь в другой раз.

Вовка пожал мне руку. Зина кивнула, и они пошли — мужчина, женщина и наследник своей дорогой, солнечной стороной улицы.

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

В девятый класс пришла новенькая — Нина К. Она приехала откуда-то из Средней Азии. На лице ее и руках лежал крепкий загар; все в ней, казалось, даже голос, было пропитано южным горячим солнцем и запахом спелых плодов. Коротко остриженные волосы придавали ее круглому лицу что-то мальчишеское.

Вначале она держалась несколько особняком, дичилась, но потом освоилась. Оказалось, что она умеет и громко, заразительно смеяться, и танцевать в большую перемену с мальчишками, и даже поспорила на уроке с географом Юрием Захаровичем относительно континентального дрейфа.

Миша Р. не умел танцевать и потому ни разу к ней не подошел, а только издали следил за тем, как Нина кружится то с одним, то с другим мальчишкой. После уроков он пошел следом за ней и незаметно проводил до самого дома. Долго потом стоял перед освещенными окнами, надеясь, что, может быть, она выйдет на улицу. Но она не вышла. Возвращался домой продрогший, мокрый от дождя, но с радостной мыслью, что завтра в школе снова увидит ее. С тех пор он часто думал о ней. Не только она сама, но даже все, к чему она прикасалась, казалось ему полным странного очарования. В классе она уронила листок с решением задачи. Он как будто невзначай поднял его и, воровски оглянувшись, спрятал в карман. У нее и почерк был какой-то совершенно особенный — детский, но твердый. Другие мальчишки разговаривали с Ниной, шутили, а Миша не смел. Он удивлялся: «Неужели они не видят, что она совсем не такая, как другие девчонки?» Когда взгляд ее случайно падал на него, он опускал глаза и чувствовал, как сердце в груди начинает биться смятенно и сильно.

Через месяц он написал ей записку, и Нина пришла к нему в сельскую библиотеку. Посидели рядом, перелистывая «Огонек». Потом она шепнула: «Пойдем отсюда». Стояли на самом краю села под тихо падающим снегом. Перед ними была дорога в лес. Чуть слышно шелестели хвоей сосны.

— Хочешь, мы будем друзьями? — спросила девочка.

— Хочу, — отвечал он.

— Навсегда?

— Навсегда.

Говорили о школе, об алгебре, о Юрии Захаровиче, о Ташкенте, о книгах, которые читали, и никак не могли расстаться. Прощаясь, Нина попросила:

— Поцелуй меня. — И протянула ему пахнущие первым снегом губы.

Прошел еще месяц. Они вместе катались на лыжах, решали задачи, ходили в кино. Он носил в записной книжке ее фотографию. Правда, фотография эта была старой, еще до того времени, когда Нина училась в шестом классе, но зато на ней она была без сестренки, без папы и мамы.

А в учительской перед педсоветом шел разговор:

— Анна Петровна, вы не находите, что ваш Миша стал хуже учиться?

Анна Петровна, классный руководитель, задумалась.

— Нет, не нахожу.

— Ну, как же? Вчера по сочинению он получил тройку. Никогда этого не было. И на уроках рассеян. Вы заметили, что он пересел к Нине К.? Вы ему позволили?

— А почему бы и нет? Пусть сидит, где хочет.

— Напрасно. У них с Ниной что-то есть.

— Да?

— Я не знаю, что именно, но, во всяком случае, он стал хуже учиться. И она тоже. Не мешало бы поставить в известность родителей. Странная дружба… Да и дружба ли? Девочка уже не маленькая. И он… Смотрите, Анна Петровна… Вы думаете, это просто детская дружба?

— Нет, я так не думаю.

— Значит, надо побеседовать с ними.

— О чем?

— Предостеречь.

— Это легко сказать…

— Что же, делать вид, что ничего не замечаешь?

— А надо ли вмешиваться? Ведь первая любовь в этом возрасте овеяна романтикой и чистотой. Это убережет их от ненужного лучше всех наших бесед.

— Романтика? Красивое слово… Но ненадежное. Я знаю случай, когда ученица восьмого класса забеременела, сама себе сделала аборт и чуть не погибла…

— А я знаю, что нет такой девушки или мальчика, которые не пережили первой любви. И не нам вмешиваться. Интимное должно быть интимным…

Кто же прав из этих двух учительниц? Ведь обе они желают влюбленным добра. Обе тревожатся…

Да и как не тревожиться, когда впервые сквозь детскую дружбу и товарищество пробиваются ростки взрослого?

Мальчишки довольно рано замечают, что девочки, с которыми они вместе учатся и вместе играют, все же существа какие-то особенные. И дело не только в косичках, кружевных воротничках и юбочках, а и в том, что, когда девочки становятся взрослыми, у них появляются дети. Девочки становятся мамами. Но зачем тогда существуют мальчишки?!

Проходит еще какое-то время, и мальчишки начинают понимать, что появление на свет новых мальчиков и девочек связано с какой-то тайной, что тут взрослые что-то тщательно скрывают от детей. К половым отношениям возникает интерес, пока что лишенный какой-либо чувственности. Сознание продолжает интенсивно работать, и наступает день, когда тайна перестает быть тайной. Чаще всего они узнают это от старших товарищей и зачастую — в самой циничной форме. И то, что они узнали, кажется им неправдоподобным и странным.

И все-таки до поры до времени это знание не затрагивает чувств. Но вот пробуждается чувство любви. Я хочу сказать не о той игре, когда мальчики в пятом классе пишут нежные записочки своим сверстницам, а о первых проблесках действительного чувства, когда одна из девочек, прежде ничем вроде не примечательная, вдруг оказывается существом самым красивым и привлекательным.

В течение многих тысяч лет инстинкт размножения, унаследованный нами от животных предков, очеловечился. Поэтому как бы грубо и цинично ни открыли ребенку суть отношений между мужчиной и женщиной, все равно рано или поздно к нему приходит романтическое представление о любимой.

Но тут же возникают и такие переживания, которыми ни с кем не поделишься. Это трудный период в жизни подростка — впервые пришли взрослые желания, которые кажутся ему грубыми и постыдными. Две стороны любви — духовная и физиологическая, слитые у взрослого человека в одно здоровое и цельное чувство, в сознании подростка раздваиваются и борются друг с другом. Он многого не понимает, многое хочет узнать. Но как помочь ему? Как объяснить сложный процесс, так болезненно протекающий в нем? Может быть, нужны беседы? Или брошюры?

Я, как учитель, не могу представить себе абсолютно безвредным ни того, ни другого. Читать лекции? Но кому, о чем и когда? Мальчишки узнают тайну деторождения во втором, третьем классе, иногда, как уже говорилось, в грязной и циничной форме. Значит, чтобы избежать этого, надо беседовать с детьми уже в первом классе.

Но это — явная нелепость.

Ну хорошо, не в первом. А когда же? Пусть в седьмом, когда появляются первые половые влечения. Но о чем говорить с детьми? В общих чертах им уже все известно. О гигиене половой жизни? Рано. Это только усилит нездоровый интерес к физиологии, ускорит половое развитие, которое сейчас и без того наступает слишком рано.

Учебник физиологии, анатомии и гигиены для восьмиклассников тоже помогает мало. В нем говорится буквально: «…один из сперматозоидов внедряется в яйцевую клетку. Ядра обеих половых клеток сливаются в одно, и образуется оплодотворенное яйцо». Вот и все. Но ведь подростка интересует совсем не это, а все то сложное и таинственное, что происходит между мужчиной и женщиной до того, как сперматозоид внедрился в яйцеклетку.

Но большего в школьном учебнике и не скажешь. Ведь даже в таком научно-целомудренном виде глава о размножении вызывает иногда ненужные переживания, и преподаватель должен обладать достаточным тактом, чтобы не ставить учащихся в унизительное положение.

Иду однажды по коридору и вижу — ученика восьмого класса, который с удивительным вниманием читает стенгазету месячной давности.

— Ты почему не на уроке?

— Выгнали.

— С какого урока?

— С анатомии.

— Баловался?

— Ничего я не баловался. Мне такой вопрос достался.

— Какой?

— Про размножение… Я говорил ей, что напишу, а она выгнала.

Мальчишка не из робких, но сейчас он смущен, виновато улыбается… Вот пример учительской бестактности. Разве не видела учительница, что мальчишка не из хулиганства, не из пустого упрямства не хочет рассказывать о сперматозоидах, что причиной тому застенчивость, которую в некоторых случаях невозможно перебороть? Ведь в классе девочки и среди них, возможно, та, которая ему нравится. Почему бы не разрешить ему написать ответ на заданный вопрос?

А иногда бестактность проявляют родители. В некоторых случаях чувство первой любви наталкивается на решительное противодействие отца и матери. Над мальчишкой, над его чувствами, смеются, за ним начинают следить, запрещают встречаться с подругой. Все это только подливает масла в огонь. Влюбленные все равно будут встречаться, невзирая на все препятствия, но им придется лгать, изворачиваться, и хорошее чувство постепенно будет отравлено.

И, видимо, прав Макаренко, когда он говорит, что учителям и воспитателям нет надобности проводить какое-либо специальное половое воспитание. Нельзя регулировать чувства, как милиционер регулирует уличное движение, хотя это не значит, что в области чувств надо бросать подростка «на волю волн».

Два очень мощных фактора могут влиять на воспитание чувств подростка без непосредственного вмешательства педагогов.

Это семья и искусство.

Да, родители, конечно, откровеннее и естественнее, чем учитель, могут поговорить со своими детьми на интимные темы. Отец — с сыном. Мать — с дочерью. Но и здесь, в первую очередь, важны не разговоры, а общий стиль отношений между самими родителями. Если ребенок каждый день видит глубокую и непритворную нежность отца к матери, его мужскую заботу о ней, его уважение к ее материнской судьбе, то он рано поймет, что любовь — это вовсе не то, о чем ему грубо поведали товарищи, а светлое, чистое человеческое чувство. И невольно сын или дочь будут соизмерять свои смутные желания с тем, что они видят в своей семье; именно это сильнее всего предохранит их от всего плохого, что внушает улица или дурные товарищи.

И если сын или дочь переживают первую любовь, родители не должны делать из этого исключительного события. Пусть они ничего не выспрашивают, не запрещают встречаться, не подсмеиваются.

Нужно, чтобы ребенок нашел в семье устойчивый противовес тому, что может встретиться ему плохого вне семьи.

Искусство. У нас нет порнографической литературы. Дети у нас растут в морально чистой среде. Но есть книги и фильмы, которые рисуют половые отношения с ненужной откровенностью. Особенно фильмы. Правда, в таких случаях на афишах пишут: «Дети до 16 лет не допускаются». Иногда этот возраст снижается до 14 лет.

Но практически на этих сеансах видишь и двенадцатилетних, тех, которые ростом повыше своих сверстников.

И потом, что такое 16 или 14 лет? Это как раз возраст, когда возникает реальная половая потребность. Естественным образом она удовлетворена быть не может. Это приносит подростку настоящие мучения. И такой мальчишка смотрит фильм, где мужчина и женщина, опьяненные чувственностью, полуобнаженные, обнимаются в постели. Фильмов, где есть такие сцены, очень много, и все они ранят психику подростка, долго тревожат его сознание. Зачем такие сцены? Ведь, кроме всего прочего, они, как правило, антихудожественны. В каждом искусстве есть определенные границы морального. Обнаженная фигура целомудренна и прекрасна в скульптуре, но невозможна в театре или кино. Поцелуй в книге целомудреннее поцелуя в кино.

В самой жизни достаточно впечатлений, которые возбуждают раннюю чувственность. Зачем же здесь еще искусство?

А какова роль школы? По выражению Макаренко, школа должна укреплять тормоза. Важно, какого духовного развития успел достичь ребенок к моменту половой зрелости. Воспитывая в нем гражданина и человека, мы тем самым воспитываем его чувства, учим его любить.

Духовно развитый человек всегда найдет в себе силу подавить случайные половые влечения, и наоборот — духовно бедный зачастую становится рабом своих инстинктов и, бросаясь от одного наслаждения к другому, в конце концов начинает презирать и свои чувства, и тех, на кого они направлены.

ДОМОРОЩЕННЫЕ ВОРИШКИ

Широко распахиваются двери школы. Летят снежки, кто-то барахтается с товарищем в снегу, звенят голоса и смех. Полдень. Впереди у ребят часы полной свободы. Чем же заняться?

И вот, когда на село ложатся ранние зимние сумерки, мальчишка выходит на улицу. Фуфайка расстегнута, шапчонка на затылке. Он стоит и размышляет: «Куда податься? На лыжах в лес? Уже темно. В школу? На дверях ее замок. В клуб? В настольный теннис поиграть? Там взрослые парни уже, конечно, захватили ракетки и мячик — к столу не подступишься. За книжку сесть? Ну, нет, дудки. Шесть часов отсидел за партой. Книжка потом, перед сном. А сейчас хочется чего-то другого, интересного, веселого… И главное, чтобы не быть одному».

Эта неосознанная тяга к необычному у подростков очень сильна. Мальчишка не терпит ни минуты безделья. Ему хочется не только познавать окружающий мир, но проявлять себя в нем. Дайте дело его рукам и мысли, он проявит массу энергии, оставьте его скучать — может случиться плохое. И не только может. Случается…

Произошло это осенью. Почему-то мне кажется, что их было двое. Я представляю себе, как они стояли позади школы в темном закоулке между кинобудкой и стеной пристройки.

Стояли, прислушиваясь к затихающим звукам села.

От совхозной сушилки отъехала последняя машина, где-то прощально всхлипнула и умолкла гармонь, где-то тявкнула спросонок собака.

Им, пожалуй, и не особенно хотелось делать то, что они задумали. Может быть, и совсем не хотелось, но одному из них пришла в голову шальная мысль, а другой не хотел показаться трусом. Вздрагивая и озираясь, они отковыряли замазку, вынули стекло из оконной рамы и полезли в темноту. Они прокрались мимо класса, где, возможно, учились еще сегодня днем, на ощупь бестолково порылись в шкафах учительской. Не найдя ничего интересного, попробовали открыть кабинет директора, но на дверях висел замок. Попытались сорвать его ручкой от швабры, не удалось. И замок-то плохонький, но ручка сломалась, а ничего более прочного они с собой не захватили. В школе ночью было тихо и скучно, не то что днем. Оба поняли, что делать здесь, собственно, нечего…

А на другой день мы изучали следы преступления. Их было более, чем достаточно. Сломанная швабра, узорные следы пыльных подошв на свежевыкрашенном полу, ясные отпечатки пальцев на вынутом оконном стекле. Все это так и лезло в глаза. Судя по всему, преступники были неопытны.

Об этом говорила бессмысленная неумелость всего, что они делали.

Мы были возмущены. Сгоряча даже позвонили в милицию. Но прошло время, и мы поостыли. Чувство возмущения сменилось другим — чувством острого стыда за школу и за себя. Нам стало вдруг ясно, что не из города же к нам прибыли взломщики, что воришки-то свои, доморощенные. Понятно, что если двое мальчишек лезут в окно родной школы, то виновата, прежде всего, она сама. Она не воспитала, не внушила, не заинтересовала, не… не… Но одна ли она? Разве больше никому нет дела до наших детей?

И еще вопрос: чего они искали? Я почти уверен, что они и сами этого не знали. И не было никакого обдуманного плана. До этого долго бродили по улице без мысли и цели. Потом улица опустела, а спать еще не хотелось, и скука подсказала им… Да, скука, но все-таки не одна она.

Большинство ребят, как бы им скучно ни было, в окно не полезут. Нет, это нечто более серьезное. Это заброшенность.

КТО ТАКОЙ ДОН-КИХОТ?

Вот и наш мальчишка стоит и мучительно размышляет: «Куда податься? А может, двинуть в кино? Правда, и оно уже надоело. И вчера был, и позавчера. Да куда денешься? Какой фильм? Неважно, лишь бы не „До шестнадцати…“»

Раньше, когда не было нового клуба, кино было не часто. Раз или два в месяц, а иногда и того реже.

И когда приезжал киномеханик со всей своей аппаратурой, это было событием. Его машину, как мухи сладкое, облепляли мальчишки, помогали снять передвижку, тащили в старенький клуб жестяные банки с кинолентами. А вечером все, от мала до велика, валили в кино. Матери шли с грудными младенцами, старики плелись, опираясь на палочки. Народу в тесный зал набивалось столько, что керосиновая лампа задыхалась без кислорода и пускала длинные языки копоти.

А сейчас в новом клубе кино ежедневно. И некоторые родители с гордостью сообщают:

— Мой-то каждый вечер ходит! Ни одной картины не пропускает!

И нетрудно понять эту гордость. Детство многих родителей падает на военные и трудные послевоенные годы. Мало радостей выпало на их долю в то время. И теперь они стремятся в избытке дать детям то, чего сами были лишены. И мало кто понимает, что кино может принести ребенку не только пользу.

Любовь детей к кино мне очень понятна. Я сам в мальчишеские годы готов был пешком пройти через весь город, чтобы увидеть на экране смешных Пата и Паташона или глуповатого Монти Бенкса. И я готов был смотреть фильмы хоть каждый день, но удовольствие это было довольно дорогое и редкое: раз, иногда — два раза в месяц. А теперь детский билет стоит пятачок, который всегда найдется. И ребята смотрят все подряд. У них развивается верхоглядство. Простое приедается. Хочется видеть все более острые приключения, и, если в фильме не стреляют, не ловят, не взрывают, то ребята зевают, а, выходя на улицу, бросают разочарованно: «Барахло». Это результат пресыщенности, своего рода «киноотравление». От каждодневности удовольствия чувства притупились. Тонкое, умное в фильме не улавливается, не ощущается, не заставляет задуматься.

К сожалению, то же бывает и с книгами. Многие родители жалуются:

— Мой читает — сладу нет. И спать ложится с книгой.

А что читает и как? Однажды я спросил в седьмом классе:

— Кто из вас читал «Дон-Кихота»?

— Кого? Кого?

На меня смотрели с явным недоумением. О «Дон-Кихоте» ребята ничего и не слышали. Во всем классе поднялась одна-единственная рука. Мне стало странно и больно: неужели же бессмертному рыцарю печального образа, которым восхищаются вот уже триста лет люди разных эпох и наций, нет места в сердцах современных ребят?

И еще тревожнее, когда малыш, едва достающий носом до библиотечного стола, пищит совсем детским голоском:

— Мне что-нибудь про шпионов…

Конечно, интерес ребят к приключениям неистребим. В некотором возрасте так же остро хочется читать о приключениях, как несколько позже про любовь. Каждому возрасту свое. Но обидно, когда в большинстве своем низкосортная детективная литература заслоняет от ребят нужные, как хлеб, книги о сильных и интересных людях: выдающихся революционерах, ученых, путешественниках.

МУЖСКОЕ ВЛИЯНИЕ

Хочется несколько слов сказать о пионерской и внеклассной воспитательной работе. Ведется она у нас как-то «вообще». Не учитывается, что мальчишки старших классов живут уже другой жизнью, отличной от девчоночьей. С возрастом эти различия становятся резче.

Одно время существовало раздельное обучение. Считалось, что девочки мешают мальчикам стать мужественными, а мальчики девочкам — женственными. Ничего хорошего из раздельности не получилось, да и не могло получиться. И все же особенности развития мальчиков надо учитывать.

Как правило, пионервожатая окружена девочками. Заметно, что только им она по-настоящему близка. И в пионерской и в классной работе именно девочки заправляют всеми делами. Пишут заметки в стенгазету, готовят самодеятельность, делают доклады, украшают класс. А мальчишки обычно остаются в стороне.

Часто слышишь, как пионервожатая говорит:

— Он пассивный, ничем не интересуется.

А он вовсе не пассивный — вечерами с товарищем он монтирует приемник на полупроводниках. Вертится возле радиста и киномеханика, советуется с ними, проявляет максимум энергии и находчивости, чтобы раздобыть нужные детали. Только пионервожатая об этом не знает. Он ей о своей работе не говорит — ей же наверняка не интересно, да и чем она поможет ему?

А увлечь мальчишку, который и сам-то себя еще не понял и много времени проводит на улице, пионервожатой еще труднее. Книжку ему почитать вслух? Поиграть с ним в литературную викторину? Читать он сам умеет, а викторина… Ох, уж эти викторины — тоска зеленая!

К сожалению, большинство пионервожатых у нас — сами вчерашние школьницы и не знают, как подойти к подросткам, потому что сами еще мало умеют, слабо разбираются в технике. А посмотрите, как тянутся ребята (те же «пассивные» и «трудные») к преподавателю труда, физкультуры, с какой жадностью делают любую «мужскую» работу: налаживают физические приборы, монтируют электропроводку, слесарничают, выпиливают и строгают! Мужская работа — вот ключик, с помощью которого можно проникнуть в души многих «трудных». Их распекают, прорабатывают, к ним «прикрепляют» пай-девочек, а может, достаточно было бы просто дать им интересные дела. Именно мужского влияния не хватает в школах. А ведь оно важно и еще с одной стороны. Ни для кого не секрет, что выпускники наших восьмилетних и средних школ теряются, какую специальность выбрать. Почему? Да потому, что они учили и сдавали, а ни с одной мужской работой толком не знакомы. И, конечно, мы облегчим им этот ответственный шаг, если усилим в школах мужское влияние.

ПОМОГИТЕ НАМ, ЛЮДИ

Время от времени в школу приходят обиженные. И обычно начинают стандартным:

— Ваши школьники…

И далее следует перечисление бед. Один курил, другой окно разбил, третий нагрубил билетеру в кино… Мы, конечно, соглашаемся и обещаем принять меры. И принимаем, но всегда нас коробит и обижает это: «Ваши школьники…»

Да, спору нет, школьники наши. Все наши — от курносенького малыша до выпускника, который на голову выше учителя. Да, мы первые за них отвечаем, но разве — только мы? И разве только школа призвана воспитывать подрастающее поколение?

Ведь учителя, в подавляющем большинстве, работают много и добросовестно. Их трудовой день вовсе не кончается со звонком. Придя домой, учитель готовится к завтрашнему уроку. А его на скорую руку не спланируешь. Нужно спокойное, неторопливое размышление, иногда пересматриваешь множество книг, прежде чем придет удачная мысль. Учитель должен проверить тетради, выставить оценки, проанализировать ошибки, допущенные учениками, продумать, как провести работу, чтобы эти ошибки не повторялись. Надо подготовиться и к беседе в классе, к докладу или родительскому собранию или отправиться в библиотеку и поискать что-нибудь для самодеятельности. Кроме того, еще обязательно прочесть свежие газеты, новую книгу. Ведь если не читать, не впитывать новые знания, то какой же ты учитель? А еще почти у каждого есть семья, и нужно о ней позаботиться, присмотреть за собственными детьми. Нет, неправда, что учителя работают мало. В зимние месяцы их время рассчитано по минутам.

Наши недостатки вовсе не оттого, что мы мало работаем, а оттого, что мы зачастую оторваны от тех, кто призван быть нашими верными помощниками.

Перед школой стоит задача огромной важности — стать организующим центром всей воспитательной работы с детьми. И этого трудно добиться без помощи извне.

Нелегко, например, в сельских школах организовывать выезды ребят в театр, в музеи, на заводы города. Вот тут и должны помогать нам партийные, комсомольские, профсоюзные, спортивные и другие организации.

Большую помощь сельской школе могут оказать библиотеки, клубы. Мы привыкли к тому, что клуб в основном — для взрослой молодежи. Но разве это правильно? А старшие школьники? Шахматные турниры, музыкальные и технические кружки обязательно увлекут ребят. Например, киномеханик нашего клуба собрал кружок мальчишек, обучил их работе с киноаппаратом. Они помотали проверять билеты, следить за порядком в клубе.

К этим делам относились с увлечением даже самые недисциплинированные.

А участие старшеклассников в клубном духовом оркестре? Было у нас и это, но потом заглохло. А напрасно. Как приятно взрослым перед торжественным собранием увидеть, что Гимн Советского Союза исполняют их сыновья и дочери!

А с какой радостью ребята помогали в организации выборных кампаний!

По-моему, следует привлекать детей к нашим взрослым делам, но не в качестве примитивной рабочей силы, а как активных, сознательных участников.

Сколько в каждом рабочем поселке, селе, совхозе людей замечательных, с интересным жизненным опытом! Это участники гражданской и Великой Отечественной войн, первые комсомольцы, организаторы колхозов, замечательные труженики, специалисты своего дела. Именно они помогут нам влить в духовную жизнь детворы свежую струю, увлечь их интересными делами, помочь в выборе будущей профессии.

ГДЕ У МАЛЬЧИКА УХО?

Были времена, когда отношения между учителем и учеником выглядели просто. «Где у мальчика ухо?» — спрашивал древнеегипетский учитель и сам себе отвечал: «Ухо мальчика на его спине, и он слушает, если его бьют». Полуистлевший папирус даже точно пояснял, чем бьют — гиппопотамовой плетью.

Когда я в классе читаю эти строки из хрестоматии Струве, и мне и детям всегда становится жалко этого древнего мальчика из Фив или Мемфиса. Он представляется нам исхудавшим от голода и непосильных занятий, на смуглых плечах его — незажившие раны от побоев… Не повезло ему родиться в то жестокое время.

Да и потом еще целые тысячелетия над головой ученика висели если не плеть, то палка или розга. Жестокость школы была отражением жестокости классовых антагонизмов. Человек вырастал с детства искалеченный страхом и болью. Ведь еще во времена Ломоносова в углу класса, так сказать, официально стояла скамья, на которой наказывали нерадивых.

А позже? Розог не стало, но долго еще в ходу была линейка. Не так давно я беседовал с одним стариком. Он рассказывал, как возникла в нашем селе церковноприходская школа. И до сих пор вспоминает, как бил его молодой учитель. Шестьдесят лет прошло, а обида не забылась.

К сожалению, у некоторых, хотя и немногих родителей, все еще жива мысль, что без ремня при воспитании детей не обойдешься. Был даже случай — мать советовала учителю:

— Вы уж не стесняйтесь с моим Витькой. Если нужно — за ухо его! Шибко вольный стал. Без отца растет, а меня нисколь не слушает.

Видно, и она считала, что уши ее сына — на его спине.

Советская педагогика с первых шагов без колебания отбросила методику страха и боли. В нашей школе отношения учителя с учеником строятся на совершенно иной основе — на взаимоуважении. Но дается оно очень нелегко. Нужно иметь большой педагогический и жизненный опыт, чтобы его добиться. Ведь в школе постоянно что-то случается — плохое или хорошее. Дети — народ живой, инициативный, они только учатся жить и, естественно, не могут не ошибаться. Задача учителя — понять, чем вызван тот или другой поступок, и правильно к нему отнестись.

Возраст, положение, жизненный опыт дают учителю большую власть над школьником. Но нужен ум и осторожность, чтобы пользоваться этой властью. Самое опасное здесь — грубое командование и подавление личности ученика. Подавлять можно не только розгой.

Злая насмешка, высокомерие, пренебрежение наносят ученику не меньшую боль. Иногда детскую душу сравнивают с куском сырой глины, из которой можно вылепить что угодно, и если воспитатель нетактичен, резок, то на этой глине навсегда останутся грубые следы его неумелых пальцев.

Помню, однажды молодой инженер с некоторым оттенком шутливости, но в общем-то почти всерьез доказывал мне, что в недалеком будущем моя профессия исчезнет. Вместо учителя в класс будет являться невозмутимый всезнающий робот. Кибернетические устройства уже сейчас сочиняют музыку, стихи, планируют производство, экзаменуют студентов и даже помогают в выборе спутника жизни. А трудно ли запрограммировать урок? Робот отлично объяснит новый материал, опросит учащихся, выставит оценки и даже побеседует по телефону с родителями тех, кто получил двойки. Робот может стать педагогом самой высшей квалификации: он всегда беспристрастен, логичен, его не выведешь из себя, ему не надо оплачивать бюллетень, он даст шесть уроков подряд и не охрипнет. Наконец, он один может преподавать все предметы с одинаковым успехом. Не правда ли — блестящая перспектива?

Блестящая? Вряд ли. В лучшем случае это тема для юмористического рассказа. Да, робот способен и объяснить, и опросить, и оценить, но он никогда не станет учителем. Ничто, никогда не заменит детям живого педагога. Дети есть дети, и воспитывают их в первую очередь не теоремы и формулы, а живая личность учителя — его увлеченность наукой, его любовь к людям, его взгляды, привычки, мечты.

Я верю, что учитель вечен, как солнце, как звезды. Я верю, что и через сто тысяч лет в класс на двухсотом этаже войдет несколько чудаковатый учитель, поправит очки, лукаво взглянет в лица ребят и скажет:

— А вот угадайте, что я для вас достал?

И вынет из кармана лягушку — настоящую, не кибернетическую, холодную и важную. И какая-нибудь девчушка обязательно взвизгнет, а мальчишки засмеются и сделают вид, что им вовсе не страшно.

ПОИСК ИСТИНЫ

Работая в сельской школе уже более двадцати пяти лет, я с радостью отмечаю, что меняется к лучшему не только село, но и его люди. Особенно это заметно на детях. И главное не в том, что они лучше одеты, в школу приезжают на велосипедах, у многих старшеклассников часы, а у малышей — шелковые пионерские галстуки. Радует другое.

За это время в быт сельских ребят прочно вошли электричество, радио, телевидение, кино, книги, газеты и многое другое. Дети современного села знают неизмеримо больше, чем их сверстники десять лет назад.

Вот это должен учитывать учитель. Теперь ему надо постоянно расширять свой кругозор. Но если попытаться на протяжении нескольких лет проанализировать успеваемость, откроется печальный факт — убывающая прогрессия. Получается, что от класса к классу понижается интерес к учению, все меньше детей учится на 4 и 5. Этот факт говорит о том, что современный уровень преподавания отстает от развития школьника.

Известны и другие тревожные явления. Учителя прилагают немало сил для подготовки к урокам, стараются улучшить воспитательную работу. И все-таки почти в каждой школе есть ребята, не желающие учиться, хотя ни одного из них не назовешь ребенком «с замедленным развитием». Просто школа не сумела их заинтересовать.

Не секрет также, что некоторые наши лучшие ученики, даже выпускники не умеют мыслить самостоятельно.

В лучшем случае они знают пройденный материал, но зачастую теряются, когда надо что-то сообразить, придумать, обобщить. Дайте учащимся не очень сложную, но незнакомую теорему или задачу, каких они не решали, и многие из них спасуют перед этими трудностями.

Предложите высказать свое мнение о литературном произведении, которого они не изучали в классе, и вы увидите, что всерьез анализировать содержание они не умеют.

На уроках наблюдаешь и еще одно тревожное явление. Ребята очень мало задают вопросов, а, разговаривая со школьным библиотекарем, убеждаешься, что они почти не читают научно-популярной литературы. Все это доказывает одно: мы не приучаем детей мыслить самостоятельно, мало их заинтересовываем, редко приобщаем к той радости, которую доставляет человеку познание мира. Мы не закладываем в их сознании того, что можно назвать интеллигентностью.

Учителя справедливо жалуются на нехватку учебников, интересных задачников, нужных приборов, реактивов, учебных карт. Да и сами школьные помещения зачастую не отвечают современным требованиям.

Но важно не только иметь современное оборудование, но и владеть передовой методикой, которую сейчас все чаще называют «проблемой». В чем ее суть? В ее основу положен поиск истины. Класс превращается в небольшую научную лабораторию, каждый ученик — в исследователя, учитель — в руководителя этой исследовательской работы.

Главный упор делается не на память ученика, а на сознательное усвоение материала в процессе поиска истины. Основная цель — развитие творческих способностей ребенка.

Если раньше учитель только излагал учебный материал, то теперь он должен тонко и умело направлять мысль учащихся, не опережая ее выводов и не подсказывая их.

При этой методике в подготовке учителя к уроку на первый план выступает тщательная разработка тех логических ступенек, которые проходит мышление ребенка в процессе самостоятельного решения проблем.

Изменяется и роль наглядных пособий — они не столько иллюстрируют мысль учителя, сколько дают импульс для самостоятельного мышления.

Изменяется на таком уроке и роль ученика. Прежде он был пассивной деталью, которую умело или неумело обрабатывали руки учителя. Теперь он — активный мыслитель, творец, он познает радость открытий, он напрягает свою мысль не потому, что обязан, а потому, что это интересно. Он начинает верить в свои силы и в процессе учения познает свои способности и склонности.

Методика эта называется проблемной потому, что краеугольным камнем ее является постановка перед учащимися какой-либо проблемы. Сама по себе проблема должна точно соответствовать программному материалу, но от учителя зависит поставить эту проблему интересно, в тесной связи с жизнью.

Проблемная методика — это не открытие сегодняшнего дня. Она применялась и раньше, но системой не стала, и вот пришло время, когда она должна ею стать.

Случается, правда, что и эта методика как будто «не срабатывает». Но это бывает, когда учитель не сумел сделать проблему интересной для детей. Например, он предлагает учащимся: «Найдем наименьшее число, которое делится на все данные числа». Ребятам неясно, зачем его искать, кому нужно такое число. Надо, чтобы поиски его стали необходимыми, а стало быть, и интересными.

Методика может «не сработать» и когда проблема непосильна детям, когда их мышление еще не подготовлено к ее решению: нет нужных знаний и навыков.

Или когда проблема слишком абстрактна. Не у каждого ученика достаточно развито отвлеченное мышление. Тут учителю поможет наглядность: чертеж, таблица, прибор.

Не всегда, конечно, мышление учащихся пойдет по верному пути. Неизбежно будут и ошибки.

Как же на них реагировать? Самое легкое, но и самое бесполезное — сказать ученику: «Ты ошибся», — и подсказать ответ. Труднее и полезнее привести ученика к осознанию своей ошибки. Этого можно добиться, поставив дополнительные вопросы, обнаруживающие неполноту мысли ученика, показав, что заключение ученика противоречит ранее высказанным, безусловно верным положениям, предложив произвести опыт, доказывающий ошибочность вывода, и т. д.

Проблемный метод обучения изменяет и критерии оценки знаний учащихся. Высоко оцениваются прежде всего ответы, обнаруживающие самостоятельность мышления, глубокую осознанность знаний.

Не ко всем школьным предметам проблемная методика применима в равной степени. Науки опытные, точные и развивающиеся логически выходят здесь на первое место. Но, независимо от этого, в процессе преподавания любого предмета педагог должен учить детей мыслить самостоятельно, на первое место ставить не память, а понимание, сообщать детям факты, возбуждающие интерес к предмету.

Не следует понимать проблемность пошло. «Даешь проблемность и никаких гвоздей!» Нельзя, например, повесить в классе картину, изображающую орла, и поставить перед детьми «проблему», как называется эта птица: «Арел» или «орел»? Но можно и нужно приучить учащихся наблюдать явления языка, интересоваться происхождением слов, их взаимной связью.

Необходимо при изучении всех предметов вводить и занимательный материал.

Огромную роль в повышении интереса к предмету могут сыграть экскурсии, которые должны иметь ясную и осознанную учащимися цель. Экскурсии необходима тщательная подготовка. Учащиеся должны идти на экскурсию для решения каких-то определенных вопросов и не просто «глазеть», а выполнять какую-то часть общего плана работы.

Нельзя думать, что учитель достигнет успеха в проблемной методике без помощи других учителей. Один в поле не воин. Здесь все мы связаны друг с другом.

Методика проблемного обучения бессильна и если ее применять без увлечения. Душа не лежит, а применяй, потому что завуч или директор требует. Ведь это не мода, а сложная и трудная система обучения, и переходить на нее надо осторожно, сначала давая новым методом лишь отдельные темы. Нужно и самому учителю внутренне перестроиться.

Следует отметить, что и наши школьные учебники, за редким исключением, далеки еще от проблемного обучения — в них много описательности, догматизма. Поэтому проблемная методика требует от учителя смелости, инициативы, творческого мышления, требует постоянной работы над собой.

Если мысль ученика будет плодотворно работать, он не будет подсчитывать, сколько минут до звонка. Исчезнет тогда и печальная для нас убывающая прогрессия.

«СЕМЬ С ПОЛОВИНОЙ МАЛЬЧИКОВ…»

Говорят, на ошибках учатся. В известном смысле это, конечно, так. Но, во-первых, учиться желательно все-таки не на ошибках, а, во-вторых, этот афоризм не дает права ошибаться. Плохо, если вы ошибаетесь в классе, и еще хуже, если ученики замечают ошибки раньше вас.

Помню такой случай. Урок в пятом классе ведет учительница Нина Петровна. На последней свободной парте сидит завуч. Он, по неписаному закону школьной жизни, в урок не вмешивается. Учитель — хозяин урока, художник воспитания и обучения.

Впрочем, сейчас молодая учительница совсем не похожа ни на хозяина, ни на художника. Лицо ее в красных пятнах, на глазах — слезы. Кажется, она вот-вот расплачется и убежит из класса. Но ни плакать, ни убегать ей не полагается.

А случилось вот что. Ребята решали задачу. Один — на доске, другие — в тетрадях. Обыкновенную задачу о девочках и мальчиках, которые сажали деревья. Столько-то учеников. Столько-то посадили. Сколько было девочек и сколько мальчиков? Решали, Все шло как по маслу. И вдруг неожиданный ответ: восемь девочек и семь с половиной мальчиков. Семь с половиной!

— Как же так? — удивилась учительница. — Давайте проверим.

Проверили — опять семь с половиной. Ребятам стало весело. Действительно: все мальчики как мальчики, а один — половинка!

— Нет, так не бывает, — справедливо заметила учительница. — Должно быть, в задачнике опечатка.

Так бы все и прошло, и забылось. Опечатка, так опечатка. Как вдруг поднялась рука.

— А у меня сошлось… — с недоумением, словно бы даже виновато, произнес мальчонка с первой парты.

— А ну, покажи!

Учительница взяла тетрадку. Десять мальчиков. Точно по ответу. Никаких половинок и опечаток.

Тридцать пар ребячьих глаз смотрят на учительницу насмешливо. А Нина Петровна глядит на часы — скоро ли спасительный звонок?

— Решим эту задачу еще раз, — говорит она упавшим голосом…

А через двадцать минут она сидит на диване в учительской и плачет.

— Плохо? Да? — спрашивает она завуча.

Ей хочется услышать что-нибудь извиняющее, вроде: «С кем не случается…» Но завуч обязан сказать правду.

— Вы плохо подготовились к уроку, — говорит он. — Почему вы заранее не решили задачу?

— Но ведь она такая простая… Я думала…

Да, задача была несложная. И все-таки учительница ошиблась. Сказалась ее неопытность, неумение одновременно и следить за классом, и учитывать время, и проверять ход решения. Наконец, сказалось и то, как мало решали в институте обыкновенных арифметических задач. Причин много, а факт остается фактом: правильно решил задачу ученик, а не она. И правы будут ребята, если подумают с обидой: «Сама не умеет, а с нас требует».

Иногда, чтобы не уронить свой авторитет, учитель настаивает на своем, хотя уже понял, что ошибся. Желая оправдаться, он становится смешным в глазах учеников. Опытный педагог так никогда не поступит.

Однажды я был на уроке математики, который давала опытная и знающая учительница. Десятый класс решал задачу по стереометрии. Задача была нелегкая, и потому учительница разобрала с классом основные этапы решения. Все затихло. И вдруг поднимается рука.

— Ты что, Смирнов? Не понял?

— Я решил.

— Так быстро?

На лице подростка и радость, и смущение. Но откуда смущение?

— Только я не так, как вы объясняли.

Учительница подходит к его парте, берет в руки тетрадь. Да, вспомогательные линии он провел совсем иначе, рассмотрел другие треугольники.

— Молодец! — похвалила учительница и обратилась к классу: — Послушайте, ребята, Смирнов нашел более интересное и простое решение.

Она подает Смирнову мел, и он быстро на доске объясняет, как решал.

— Да тут и решать нечего! — удивляется кто-то.

— Вот именно! — радостно подтверждает учительница и ставит ученику пятерку.

И она нисколько не смущена. Радость ее непритворна, хотя в душе ей, может быть, досадно, что мальчишка, а не она нашла остроумное решение. Но она не подает вида. И это совершенно правильно. Ученики сделают вывод: «Справедливый человек наша учительница».

Так в классе крепнут отношения взаимного уважения.

Конечно, признать ошибку больно и стыдно. Это заслуженное наказание за рассеянность, невнимание или самонадеянность. На следующий раз ты тщательнее подготовишься к уроку, прорешаешь и не раз проверишь каждую задачу, убедишься, в исправности ли приборы, которые ты собираешься принести в класс. Честное признание сегодняшней ошибки поможет тебе избежать ее завтра.

ЛЕНТЯЙ ИЛИ ТАЛАНТ?

Где-то я слышал такую мысль: «Ты входишь в класс, и перед тобою черновики будущих характеров». Черновики? Не слишком ли неуважительно к детям?

Нет, дети — это, скорее, побеги будущих растений. Где-то впереди запрограммированы колосья. Но как еще далеко до них!

Недавно я получил тревожное письмо от старой знакомой: «Маринка совсем обленилась… В дневнике одни тройки. Это с ее-то способностями. И целыми днями ее нет дома — то в школе, то в своей студии (в детской хроникальной), то бродит с друзьями по улицам. А когда приходит, мы ссоримся и обе плачем… Неужели из нее так ничего и не выйдет?»

Я постарался вспомнить Маринку. Долговязенькая, с пытливыми серыми глазами, непоседа, полная жизни и неистраченной энергии. Обленилась? Не должно быть! А может, это вовсе и не лень? И вообще — существуют ли на свете ленивые дети?

— Позвольте, — возражает мне коллега. — А Кудрин! Ну разве не лентяй! Вы помните его?

Как не помнить! На голову выше самых рослых одноклассников, Кудрин был второгодником и сидел на задней парте, где ему было уже тесно. Иногда он подремывал, а чаще старательно рисовал в тетради военные корабли. Если его вызывали, он недовольно поднимался, бросал краткое: «Не учил», — и снова садился на место. Учитель, в зависимости от настроения, ставил в журнал единицу или двойку, а Кудрин невозмутимо подрисовывал линкору флаг. Его не интересовали ни круги кровообращения, о которых вдохновенно рассказывал учитель, ни модальные глаголы, ни неутомимые туристы, выходящие из пунктов А. и В. Он учил только то, что ему нравилось. А нравилась ему одна физика. В учительских нотациях он служил примером классического бездельника:

— Ты что, на Кудрина хочешь походить?!

Все знали, что Кудрин только и дожидался, когда ему «стукнет» шестнадцать, чтобы навсегда покинуть класс. Он не любил школу, и школа отвечала ему тем же. Учителя отзывались о нем с возмущением. В самом доме: ты готовишься к уроку, продумываешь каждую мелочь, бьешься, как бы интереснее рассказать о пищеварении кролика или о тех самых проклятых туристах, и, вдруг, вместо внимания — равнодушные глаза, подавленный зевок, кораблики… Разве не обидно?

Весной, когда береза под окнами класса распустила почки, задняя парта опустела — Кудрина не допустили к экзаменам. А тут и долгожданные шестнадцать «стукнули», и он как-то незаметно исчез с нашего горизонта. И все-таки даже он вряд ли был лентяем. Его мать рассказывала, что он целыми ночами иногда просиживал за книгой — значит, искала же его мысль пищи… Он самостоятельно собрал многоламповый приемник, а это очень нелегкое и кропотливое дело. И когда мы сами электрифицировали школу, он работал, как взрослый, не покладая рук. А ведь таких Кудриных немало. Их неизменно считают лентяями, а потом через два-три года вдруг узнают, что классический лентяй стал хорошим трактористом, шофером или токарем, и вовсе не сбился с пути, а учится в вечерней школе… И, более того, даже посылает свой привет учителям, которые удовлетворенно произносят: «Ага, подрос, за ум взялся…»

В каждой школе есть такие вот ребята, своевременно не понятые и заброшенные. И почти все они «подрастают и берутся за ум». Это жизнь делает то, перед чем отступили мы, учителя. И, к сожалению, нередко нам бывает стыдно за свою близорукость…

Есть у нас вообще одна профессиональная слабость — любим мы учеников, у которых все в порядке. Они — наша радость. Они подтянуты, внимательны, вежливы, всегда готовы к ответу. Они даже не ждут, когда их вызовут к доске, а сами тянут руку и отвечают на «отлично». Да и как не радоваться? Выйдет к доске этакая Кнопка с капроновыми бантиками на куцых косичках, сама чуть повыше учительского стола, а заговорит — от зубов отскакивает! Тетрадочки у нее чистенькие, поля отчеркнуты, платьице форменное всегда наглажено, на уроке она — само внимание, и что бы ни поручил — все выполнит, даже с отстающими занимается. И мы ставим эту Кнопку в пример другим, помещаем ее фотографию на Доске почета и пишем восторженные открытки родителям.

А Кудрин? Какая к нему может быть симпатия? С ним трудно. Прическа — черт знает что. На уроке думает о чем-то своем. Что у него на душе — неясно. По одному предмету у него пять, а по другому — два. Чем-то там увлекается, но явно во вред успеваемости. Лучше бы поменьше увлекался да побольше уроки учил. Начнешь укорять — может и нагрубить. Одно горе с ним. А родителей в школу не дозовешься.

И само собой получается, что Кнопкам почет и уважение, а Кудрины где-то в тени, предоставлены сами себе, и учителя облегченно вздыхают, когда они покидают школу. Между тем, не секрет, что талантливое, самобытное чаще получается не из симпатичных и милых Кнопок, а из нескладных, ершистых Кудриных. Талант ведь рождается из пристрастия к чему-то одному. Бывает даже, что между таким вот Кудриным и учителем возникает настоящий антагонизм. Учитель, не умея найти к нему подход, идет на конфликт, оскорбляет в мальчишке человеческое достоинство и считает его чуть ли не своим личным врагом. Конечно, учитель уже по самому своему положению гораздо сильнее Кудрина, и мы знаем немало случаев, когда такой «нарушитель» вынужден под тем или иным предлогом покинуть школу.

А ведь есть и другой путь. Он труднее для учителя. Это — человеческое внимание, уважение к личности даже тех, кто имеет много недостатков. И не обязательно «выяснять отношения». Ты, мол, такой и сякой, но я верю, что ты исправишься, и т. д. Надо действительно верить. Неисправимая тупость и испорченность, вызванные зачастую просто болезненной наследственностью, встречаются очень редко. Учителю вообще следует исходить из положения, что подавляющее большинство детей способно к нормальному развитию.

И этот же Кудрин, конечно, никому не хотел насолить. Просто он считал, что, кроме радио, ничто ему в жизни не понадобится — ни литература, ни анатомия, ни история. И некому было помочь ему, убедительно показать взаимосвязь наук, заинтересовать другими предметами. Вместо этого мы его «прорабатывали», помещали на него карикатуры в школьной стенгазете, распекали и высмеивали. Только что с песком не драили. Он ушел из школы, убежденный, что его не поняли. Да и что скрывать — правда, не поняли…

Трудный это возраст. Трудный… Мы привыкли так говорить, это стало почти поговоркой, но это действительно так. Вспомним десятиклассницу Маринку. Пропадает в своей студии, бродит по улицам. Дома — упреки и слезы… Не сладко ей живется. Мать — самый близкий человек, и та не может понять, что, может быть, вовсе это не лень, не безалаберность, а увлечение сложным и живым делом — киносъемкой; что шатание по улицам — это вовсе не шатание, а беседы и споры с товарищами о людях, о книгах, о фильмах. И что все это вместе взятое — не бездействие, а напряженная работа души.

Может быть, никогда потом Маринка не будет жить такой насыщенной и содержательной жизнью, какой жила в семнадцать. А тройки? Да пусть пока и тройки. От них не умирают. Наступит время, и все придет в равновесие.

Вот об этом я и написал своей знакомой. Может быть, она обидится на то, что не нашла у меня сочувствия, а может, и задумается. А задуматься есть над чем. Ведь развитие человека идет вовсе не по прямой, а, скорее, по спирали, в которой есть все: увлечения, пробы, поиски, а порой и жестокие разочарования.

Так растет живая душа. И никто за нее не исполнит ее работы.

Страшно не это мнимое безделье, не этот беспорядок стройки, который рано или поздно сменится порядком. Страшно безделье подлинное. То безделье, которое питается равнодушием и вялостью души, когда нет любимого дела, когда складывающийся характер не ощущает перед собой цели, когда подросток лишь покорно исполняет то, что требуют от него взрослые. В таких случаях получается бледный характер, похожий на растение, не видевшее солнца. Посмотришь на такого — и вежлив, и воспитан, и трудится вроде неплохо, а вот не хватает в человеке чего-то… А чего? Не сразу поймешь. А не хватает самого характера — призвания, пристрастия к одному любимому делу. Такой человек всю жизнь томится или за бухгалтерскими счетами, или за станком, а где-то рядом есть работа, которую он мог бы полюбить и стать счастливым.

Он не нашел ее, потому что не искал.

Плохо это, но есть и куда худший вариант. Если нет любимого труда, увлечения, то легко и поскользнуться. Руки, глаза, мысль в молодом существе жаждут полезной работы. Если ее нет, они найдут себе пустое или вредное занятие. Отсюда наши потери — подростки на скамье подсудимых, глупые и дикие забавы, ранние выпивки, страсть к развлечениям, зубоскальству и многое другое. Тогда уже не школе и не одними педагогическими мерами приходится исправлять тех, кто сошел с верного пути.

А всего этого можно миновать. Нужно только умное внимание к ребенку. И не запоздалое, а проявленное вовремя, то есть с того самого момента, когда малыш переступает порог школы. Не нужно ждать трудного возраста. Я не верю, чтоб человек рождался без искры. Надобно только уметь увидеть ее. И уметь сохранить ее от дождя и снега, чтобы она не погасла, потому что нет несчастнее человека, который живет без нее. И не только сохранить искру, но дать ей горючее, раздуть в пламя. А мы порой небрежны, поверхностны, профессионально ограничены, видим характер только через призму пятибалльной системы. И когда мы говорим о ребенке, что он ленив, не есть ли это следствие нашей собственной педагогической лени?

Нет, ни в коем случае не следует наклеивать ярлыки: «лентяй», «талант», «так себе», «серенький». Только будущее покажет, кто чего стоит. Сейчас мы судим о школе по ее успеваемости и воспитательным мероприятиям, а разве не вернее было бы судить по тому, кем стали в жизни ее выпускники!

Между прочим, Кудрин недавно зашел к нам в школу. Приехал в отпуск. Парень что надо. Залюбуешься. Раздался в плечах и окреп. У него обветренное лицо и сильные рабочие руки. Он служит на Тихоокеанском флоте. Думает остаться на сверхсрочную. Но это еще не решено. Может быть, перейдет в торговый флот. Хочется посмотреть мир. Он отличный радист и имеет благодарности от командования. О школе он часто вспоминает. И учителям он благодарен. Как-никак они хотели сделать из него человека. Это он теперь понимает…

И ни капли обиды на нас. Это видно по его добродушной, открытой улыбке. Он попрощался и вышел во двор, и малыши тотчас облепили его, стараясь потрогать ленточки бескозырки, такие необыкновенные и манящие.

О «ФУЛЮГАНАХ», «РЕАКЦИОННЫХ СТАРИЧКАХ» И САМОВОСПИТАНИИ

Как-то соседом моим по автобусу оказался словоохотливый старичок. Узнав, что я учитель, он нашел нужным посочувствовать:

— Нервенная работа. Упаси боже…

Я попытался возразить ему, но он не захотел слушать и даже разгневался.

— Разве теперь дети пошли?! Фулюганы! Вот, помню, я еще мальчонкой был…

Через полчаса я уже знал несложную его систему взглядов, всю его незамысловатую «педагогику». Он был убежден, что дети теперь не в пример хуже прежних. В основе его пространных рассуждений были три главных «пункта». Первый — нынешние дети много знать стали. Им слово — они тебе десять. Второй — старших не уважают. Третий — помогать по хозяйству не хотят. Одно «фулюганство» на уме. И все беды от того, что не стало в детях страха божьего. Последнее старичка особенно огорчало.

Конечно, ему легко было возразить. Страха божьего не стало — значит, наша атеистическая работа дает плоды. Дети много знают и не боятся спорить с такими вот реакционными старичками — это же прекрасно! Уважение к старшим? Но его надо заслужить. Лицемерить дети не умеют. По хозяйству не помогают? Неправда, во многих семьях очень даже помогают. А насчет «фулюганства», так зачастую ворчуны преклонного возраста, начисто забыв собственные ребячьи проделки, расценивают обыкновенные шалости детей чуть ли не как уголовные преступления.

Словом, разбить старичка по всем пунктам было нетрудно. И все-таки разговор этот заставил задуматься. Сердитый старичок говорил нечто знакомое, слышанное и от некоторых родителей, и даже от учителей.

Дети, мол, теперь «не те», избаловались, все труднее поддерживать дисциплину. Значит, это была не просто воркотня, а в самой жизни есть что-то, порождающее такие мнения.

Что касается меня, то, работая с детьми третий десяток лет, я не заметил, чтобы они стали сколько-нибудь хуже. Как и тридцать лет назад, они инстинктивно убеждены, что появились на свет для счастья, они так же не злопамятны, отзывчивы на добро, с веселым изумлением вглядываются в мир и спешат испробовать в нем свои силы. Энергия по-прежнему плещет у них через край, они искренне радуются, глубоко огорчаются, сильнее, чем взрослые, ощущают прелесть природы, по-прежнему любят животных и растения.

Разумеется, это уже не те дети, какие были когда-то. Радио, кино, книги, телевидение, развитие средств сообщения ускорили их приобщение к интересам взрослой жизни. Разумеется, нынешние дети раньше узнают недетскую сложность жизни, быстрее развиваются физически и умственно. Раньше расстаются со сказками, ребяческой доверчивостью и наивностью.

Вот это раннее повзросление и создает известные воспитательные трудности. В первую очередь их ощущают те учителя, которые, подчиняясь психологической инерции, продолжают считать детей примитивнее, проще, чем они есть на самом деле. Методические приемы таких учителей, уровень их воспитательной работы отстают от развития их воспитанников. И, как результат, — те самые срывы поведения, о которых мы слышим на педсоветах: разбито оконное стекло, у кого-то сорван урок, кто-то неуважительно разговаривал с учителем и т. п. А бывает и хуже — кое-что о наших детях мы узнаем и от работников милиции.

Да, бесконечно сложна наша работа. И наибольшие трудности испытывают на первых порах именно молодые учителя. Сколько раз приходилось наблюдать, как, погрузившись в мелочи школьной жизни, они упускают из вида самое главное. Им кажется: чтобы работать хорошо, нужно не так уж много — знать предмет, освоить общую и частные методики, быть построже с учениками. Они хорошо запомнили, что надо не только обучать, но и воспитывать. Как это делать — их тоже учили. Кроме того, есть и примерный план воспитательной работы. Словом, все как будто ясно… пока они не оказываются с глазу на глаз с детьми. Вот тут-то и обнаруживается, что и в учебниках педагогики, и в плане написано далеко не все. Первым подводным камнем, на который обычно наталкивается молодой педагог, является слабая дисциплина учащихся.

Он нервничает, наказывает, снижает оценки за поведение, но ничто не помогает. Немало времени, бессонных ночей пройдет, прежде чем поймет он, что секрет дисциплины совсем в другом, что воспитание надо начинать с самого себя.

Ведь в процессе воспитания на первый план выступает личность самого учителя: его убеждения, характер, его отношение к людям, все мелочи его повседневного поведения.

Из всего мира взрослых родители и учителя — это первые люди, поведение которых дети наблюдают близко, во всех подробностях. Из этих наблюдений и возникают первые собственные оценки, первые взгляды на жизнь. Вот почему личность учителя оставляет неизгладимый след в душе ребенка. Кончается детство и юность, человек выходит на большой трудовой путь, но навсегда запоминаются ему первые воспитатели.

Вспомните, с каким уважением и любовью говорят о своих учителях герои-космонавты, с каким теплым человеческим чувством вспоминают о Макаренко его воспитанники!

А Аркадий Гайдар? Дети любили не только его книги, но и его самого. Будучи замечательным писателем, он был прекрасным педагогом. Он, как никто, умел понять ребят, заинтересовать их хорошим делом, увлечь полезной игрой. Подчас он сам становился ребенком, а к детям относился со взрослым уважением. Собственным примером он учил их жить по-коммунистически. Не словом, а именно примером, делом.

К сожалению, огромное воспитательное значение личного примера некоторые педагоги явно недооценивают. Обидно бывает видеть, как учитель сам подрывает собственный авторитет. Я не говорю о тех случаях, когда он грубо нарушает правила социалистического общежития. Это большая редкость. Хочется сказать снова о «мелочах».

Вот пример. В школе пусто. Только в одном классе собрались ученики. Ожидают консультации. Она должна бы уже начаться. Ребята посматривают в окно — не идет ли учитель. А его все нет. Кто-то выстукивает на парте барабанную дробь, кто-то от скуки рисует на доске карикатуру. Наконец, педагог появляется. Он не смущен и не извиняется за опоздание. Он чувствует себя хозяином положения.

— Ну что ж? Начнем?

И принимается объяснять задачу. Но вот скрипнула дверь. На пороге виновато появляется ученик. Учитель гневно поднимает брови.

— Во сколько назначена консультация?

Опоздавший что-то лепечет, но учитель его не слушает.

— Нет, я спрашиваю: во сколько?

На лицах ребят тонкая, еле заметная усмешка. Кто-кто, а дети очень четко улавливают щекотливость положения. А педагог? Он продолжает разъяснять задачу и не замечает, что ученики выставили ему двойку по поведению. Невидимую, но большую и жирную двойку.

И еще картинка. Было это давно. В ясный осенний день на поля колхоза вышли школьники. Как муравьи, рассыпались они по свежей стерне, подбирая колосья ржи. Им нравится работа, нравится солнце, ветер и голубое небо. Слышен их смех, щебет звонких голосов. Вместе с ними — учительница. На ней новое пальто и красивая косыночка. У нее тоже хорошее настроение, но ребячье увлечение работой не затронуло ее. Она стоит поодаль. Ей сейчас некогда. Она занята беседой с молодым шофером. Веселый, славный паренек приехал к реке мыть машину и нечаянно отвлекся от дела, заметив красивую цветную косыночку. Они перебрасываются шутками, кажется, он приглашает учительницу прийти вечером в клуб на танцы. А дети то и дело посматривают в их сторону. Им странно, что любимая учительница не работает вместе с ними.

Я хорошо знал Марию Николаевну — ее никак не назовешь белоручкой, она умеет и любит работать, но вот случилось же сегодня такое… Пустяк это? Нет, не пустяк. Возможно, завтра она вполне искренно и горячо будет наставлять своих учеников: «Любите труд!», а они невольно вспомнят ржаное поле, ее разговор с симпатичным шофером и ее руки, засунутые в карманы нового голубого пальто…

НЕ МЕЩАНИНА, НО БОЙЦА

Мы часто совершаем серьезную ошибку, когда вместо воспитания сознательной дисциплины требуем элементарного послушания. Сами того не замечая, мы опускаемся до мещанского взгляда на дисциплину, сводя ее к многочисленным «не… не… не…».

Вот и случаются подчас странные неожиданности, о которых мы стыдливо умалчиваем. Так, из газет мы узнаем, что бывший «нарушитель», которого мы со вздохом облегчения проводили из школы, отличился при защите границы и в многочасовом бою не отступил ни на шаг… А бывший «тихий мальчик», на которого мы не нарадовались, став мужчиной, вдруг гнусно обманул девушку, цинично отказался от собственного ребенка.

Я думаю, надо прежде всего четко себе представлять, кого мы хотим воспитать. Послушным ведь бывает и махровый мещанин. Ему удобно для собственного удовольствия жить тихо, никого не задевать, никому не возражать, для всех быть хорошим. Многочисленные «не» его вполне устраивают.

А наша цель — воспитать активного строителя коммунизма, ставящего общественные интересы выше собственных. И, значит, дисциплина его должна быть не пассивной, а дисциплиной бойца, который сражается в едином строю с товарищами и готов не только выполнять приказы и подчиняться, но и сам проявлять смелость и инициативу.

Ясно, что воспитание такой дисциплины у детей — процесс длительный и сложный, подразумевающий в первую очередь выработку правильных взглядов, цельного коммунистического мировоззрения.

Какова же роль учителя в этом процессе? С чего он должен начинать? Конечно, не с лекции. Еще раз повторяю: с живого примера. С самого себя. Тут можно обойтись и без учебников педагогики. Пусть учитель скажет себе: «Я сам должен стать таким, каким хочу видеть своих воспитанников». Все в поведении учителя должно быть образцом подтянутости и самообладания. Плохо, если учитель требует от учащихся порядка, а сам на уроке суетливо ищет в шкафу нужную карту или прибор. Или учит их быть точными, а сам, не рассчитав время, объясняет материал после звонка на перемену.

Точность вообще должна стать неотъемлемым качеством учителя. Сейчас не прадедовские времена, когда крестьянин вставал с петухами, а ложился с закатом солнца. Тогда большего и не требовалось. Работал крестьянин на единоличной полосе, и никто от него не зависел. Но мы живем в мире развитого общественного производства, когда неточность одного нарушает слаженную работу целого коллектива. И это надо объяснять детям, чтоб они знали, что требование точности — не прихоть учителя, а необходимость, продиктованная интересами дела.

А вспомните, как у нас иногда бывает. Пора начинать, например, праздничный вечер, а все еще кого-то нет, кого-то ждут, за кем-то посылают, что-то ищут и не могут найти, кто-то закапризничал и отказывается от роли, а ребята в нетерпении приподнимают занавес и от скуки начинают озоровать.

Не менее важно чувство ответственности, возникающее отнюдь не стихийно. Его надо воспитывать. Полезно ввести строгое правило: «Выполнил поручение — отчитайся». И желательно, чтобы поручения чаще исходили не от учителя лично, а от класса, отряда, комсомольской организации. А бывает у нас и так, что мы поручаем, потом сами забываем, кому что поручили. Так и возникает безответственность.

А наказания? В разумной дозировке они, конечно, укрепляют дисциплину. Но у иных учителей они сыплются, как из рога изобилия. За пустяковую шалость требуют извинений перед классом, унижают ученика словесно, посылают за родителями, ведут «на расправу» к директору и т. д. Бывает, что дело и не в шалости. Я, например, знаю случай, когда ученик был удален из класса только за то, что указал учительнице на ее ошибку. Она прикрикнула, потребовала, чтоб он замолчал, но он настаивал на своем и в результате оказался в коридоре. И, между прочим, я не заметил у него ни обиды, ни возмущения. Он смеялся — слишком уж нелепым казалось ему поведение учительницы.

Такие наказания только вредят учителю. Если наказание необходимо, оно должно быть справедливым и вызвать у школьника глубокие переживания и размышления.

Есть дисциплина страха, но она недорого стоит. Не вечно же жить человеку под строгим взглядом учителя!

Есть дисциплина интереса. Учитель рассказывает так, что дети слушают, боясь пропустить слово. Шалости забыты. Это, конечно, неплохо, и все-таки подобная дисциплина пассивна. Она не требует от ребенка работы над собой.

И есть, наконец, дисциплина сознательная. Ее можно выработать только в коллективе. При этом важно, чтобы в школе были единые требования. Какими бы качествами и талантами учитель ни обладал, — если он действует в одиночку, в отрыве от своих коллег, настоящей дисциплины ему не добиться. В лучшем случае он установит порядок на своих уроках. Если один учитель правильно требует, чтобы дети поднимали руку, а другой позволяет выкрикивать с места, ясно, что второй сводит на нет все усилия первого. А мало ли случаев, когда один учитель справедливо строг, а другой, напротив, подчеркивает свою «доброту», чтобы понравиться детям? Они ведь — народ смышленый, наблюдательный. И на ходу учатся «подлаживаться» к разным учителям. Так воспитываем мы не дисциплину, а приспособленчество.

Учитель подчас устал, чем-то расстроен, нездоров, но при любых условиях он обязан владеть собой. Это не значит, однако, что ему следует быть таким «добреньким дядей».

Помню, однажды, в первый год работы, ко мне на урок пришла завуч школы, очень хороший педагог и добрый человек, Мария Петровна Медведевская. Мне, вообще говоря, повезло, что я начинал работать под ее руководством. Тема урока была довольно скучная, а я по неопытности не сумел сделать ее интересней. На задней парте сидели трое мальчишек и мешали мне — разговаривали, толкались локтями, смеялись. Меня сердили их выходки, но я, сдерживая себя, изредка оборачивался к ним и просил:

— Тише.

Именно просил, а мальчишки не обращали на мои просьбы никакого внимания. «Хотите сорвать урок? — думал я. — Нет, это вам не удастся».

После звонка, в учительской, Мария Петровна с возмущением спросила меня:

— Послушайте, почему вы все это терпели?

— А что я мог сделать? Удалить их из класса?

— Не обязательно. Вы должны были рассердиться, а не изображать из себя человека, которому все на свете безразлично! Педагогический гнев — это тоже средство воспитания. Да, нужно было разгневаться и со всею страстью высказать свое отношение к их проделкам. Ваш гнев должен быть целенаправленным, управляемым. Нельзя, конечно, терять над собой контроль. Ваш гнев должен словно ярким пламенем осветить ученикам все безобразие того, над чем они не задумывались. Он должен морально возвысить вас и морально разбить тех, против кого направлен.

Я не поручусь, конечно, что Мария Петровна высказалась именно так, но смысл я запомнил совершенно точно. Я понял, что не всегда надо сдерживать себя. Причем надо уметь требовать не от своего имени, а от имени всего класса или даже школы. Чтобы ребята знали, что их личная расхлябанность, шалость на уроках нарушают ритмичную работу всех.

Чтобы дети усвоили не отдельные правила поведения, а выработали в себе привычку к дисциплине, чтобы она вошла, так сказать, в их плоть и кровь, нужна и отличная организованность всего, что делается в школе. Именно всего — без исключения. Уже ступая на крыльцо школы, ребенок должен ощущать атмосферу порядка, чистоты, продуманного удобства, которые возымеют еще большее воспитывающее значение, если в создании их будут участвовать сами дети. Тогда ученика покоробит плакат или объявление, криво висящее на одной кнопке, возмутит лужа у бачка с питьевой водой, разбитое окно, исчерченная парта.

Сознательная дисциплина бывает не тогда, когда дети правильно ведут себя при учителе, а когда они действуют дружно и организованно, добиваются поставленной цели без него, самостоятельно.

Но в требованиях порядка и организованности не следует перегибать палку, чтобы не превратить их в муштру. В школьной жизни необходимы и смех, и шутка, и танцы, и веселая музыка. Чтобы школьные годы запомнились как светлое, радостное и красивое время.

Антон Семенович Макаренко — замечательный советский педагог — правильно утверждал, что дисциплина в нашем обществе — это явление и нравственное, и политическое. Да, сознательная дисциплина — это не только неотъемлемое качество советского гражданина, но и важнейшее условие силы и единства нашего социалистического общества.

В том-то и состоит трудность учительского дела, что ни диплом, ни твердое знание методики, ни даже долгая практика не делают нас учителями. Только постоянная моральная работа, самовоспитание ставят нас на ту высоту, которая отличает настоящих педагогов. Невозможно выучить роль учителя. Им надо стать. Легко ли это? Трудно. Очень трудно. Это задание на всю жизнь. Нужно неустанно совершенствовать себя, набираться знаний, выковывать свой характер, волю, быть всегда отзывчивым, чутким, внимательным и гуманным. Мы должны стать детям самыми близкими, самыми уважаемыми людьми, чтобы они стремились стать такими, как мы. Вместе с тем никто из нас не должен становиться ходячей добродетелью. Мы не должны допускать ни малейшей фальши в нашем поведении, никакой нарочитости, казенной, сухой благонамеренности. Прежде всего учитель должен быть активным борцом за коммунизм. Борцом! Вот тот моральный фундамент, на котором должен строиться его характер и поведение. Вот в чем залог успеха всех воспитательных действий учителя.

Моральный кодекс строителя коммунизма, записанный в программе коммунистической партии — это компас, который указывает учителю верный путь в его повседневной работе. «Человек человеку — друг, товарищ и брат». Пусть этот девиз станет законом нашей педагогики, нашего поведения. Кто как не мы, советские учителя, призваны одними из первых осуществить этот великий принцип.

КОГДА РОЖДАЕТСЯ ГРАЖДАНИН

Да, действительно, когда? Может быть, когда к ножке жалобно попискивающего новорожденного медсестра привязывает номерок — первое его удостоверение личности? Или когда в ЗАГСе заполняют хрустящий бланк свидетельства о рождении и в книге актов гражданского состояния появляется еще один Юрий или Татьяна? Или это происходит шестнадцать лет спустя, когда юноша или девушка с волнением и гордостью рассматривает первый свой паспорт?

Понятие гражданин означает связь человека со своей Родиной. Связь кровную и духовную. Ты можешь сменить профессию, жениться, достичь в жизни многого или потерпеть неудачу, быть в почете или наоборот, но у тебя всегда остается самое дорогое — имя гражданина своего социалистического отечества. И каждый знает множество примеров, когда гражданское чувство вело человека к подвигу, когда он, выбирая между жизнью и смертью, между личным благополучием и долгом, предпочитал трудную долю, иногда физическую гибель, но исполнял свой гражданский долг. Их не счесть, наших великих граждан. И тех, кому воздвигнуты памятники, и тех, о величии которых никто еще не узнал.

Но великое вырастает из малого. И могучий дуб начинается с желудя. Гражданское сознание формируется и в детском саду, когда малыш поет песню о Москве или слушает народную русскую сказку, и в семье, когда отец, вернувшись с работы, рассказывает о делах на заводе, и на улице, которая меняет старые обветшалые дома на новые, светлые. И в кино, когда мальчишка плачет над смертью Чапаева. И в школе… В школе — особенно. Не только потому, что это второй дом ребенка, где он проводит едва ли не половину времени, но, прежде всего, потому, что здесь у него вторые родители — учителя. За годы школьной учебы сколько впитает он их мыслей и чувств!

Не так давно я побывал в Рыбаловском совхозе Томской области. Заглянул в замечательный Дом культуры, сквозь наступающие сумерки полюбовался на белые корпуса новых современных зданий и строек совхоза. Но главные впечатления ожидали на читательской конференции в здешней школе. Ораторам было по 16–17 лет. Разные были выступления: и более продуманные, и несколько наивные. Но главное — это атмосфера правдивости, неподдельной юношеской искренности, которая царила в зале.

Читательская конференция стала настоящей и искренней борьбой мнений. Во многом это результат продуманной воспитательной работы и преподавателей литературы В. Я. Дорохова и Н. С. Бревновой, и завуча по воспитательной работе Н. А. Зеленского, и, конечно, всего коллектива. Несмотря на поздний час, нашел время заглянуть к ребятам и секретарь партбюро совхоза Алексей Иванович Бревнов. Значит, интересуется жизнью школы, вникает в ее дела.

Но не всегда и не везде бывает так. Не раз бывал я на читательских конференциях, где ребята, заикаясь и путаясь, читали по шпаргалке, написанной учителем. А сколько случаев, когда намечалось провести в классе обсуждение книги, фильма или какого-либо школьного события. Намечалось и… Учитель тщетно выбивался из сил, пытаясь расшевелить аудиторию. Ребята молчали. Безусловно, каждый имел свое мнение, но предпочитал отмалчиваться. Почему? Из осторожности или безразличия? Не зачатки ли это того душевного равнодушия, которое вытекает из взгляда: «Моя хата с краю»? Той страшной мещанской холодности, которая позволяет человеку безучастно пройти мимо, когда рядом кто-то обидел слабого или совершилась несправедливость? Откуда это равнодушие в детях, которым вообще-то свойственно откликаться на все очень живо? Ответить на такой вопрос не просто. Неверно обвинять в этом одну школу. Хотя есть и ее вина.

В связи с этим расскажу один случай. Шел урок. Совершенно обычный, можно сказать, рядовой. И вдруг что-то случилось. Не помню сейчас, что именно, но дисциплина была нарушена, нормальный ход урока прерван. Учительница, выпрямившись, поправила очки и не очень громко, но твердо произнесла:

— Семенов, выйди!

Семенов поднялся с некоторым сомнением. Он был даже несколько удивлен. Стоял за партой и не двигался с места.

— Ну, кому я сказала? Ты что, оглох?

Голос учительницы прозвучал уже громче, с угрозой.

Семенов вздохнул, закрыл тетрадку, пожал плечами и направился к двери. Не успел он дойти до порога, как в классе поднялась рука его товарища.

— Ты что? — обернулась к нему учительница.

— Мария Парамоновна, это не он…

— Что значит «не он»?

— Семенов не виноват… он…

Сначала брови учительницы, а затем и весь ее облик выразили высшую степень возмущения.

— А тебя, Михайлов, кто спрашивает? Тебе-то какое дело? Ты сиди и помалкивай! — И рассмеялась язвительно: — Ишь, адвокат нашелся!

Я знал Михайлова как мальчишку по натуре не робкого, но резкий окрик учительницы даже его привел в замешательство. Он покраснел, опустился на место. Класс подавленно притих. Это грозное «сиди и помалкивай» словно кнутом хлестнуло по сознанию детей.

Иногда можно понять нервность учителя — сами ребята прощают ее, если она проявляется не часто. Простительны и отдельные ошибки. Но в иной ошибке проглянут вдруг резко и крупно такие качества характера, что сразу ясно — человек не на своем месте. Нет никакого оправдания этому «сиди и помалкивай». Когда мальчишка, пусть сам порядочный озорник, вступился за товарища, им руководила справедливость — чувство гражданское, ценное. Его бы похвалить, а вместо этого, как ушат холодной воды: «Сиди и помалкивай». Знай, мол, сверчок, свой шесток.

Печальный факт, но есть у нас еще учителя, которым нравится командовать, доставляет наслаждение проявлять властность. Они требуют от детей слепого подчинения, и наплевать им на мнение какого-то там Михайлова. А ведь оно — не только его личное мнение, это частица большой силы, именуемой общественным мнением класса. Как правило, оно справедливо, и с ним нельзя не считаться. Ведь перед тобой сидят не просто курносые и смешливые ребятишки, а будущие граждане, которых надо учить не «помалкивать», а смело отстаивать правое дело, каким бы маленьким оно ни казалось с нашей взрослой точки зрения. Гражданское чувство — это чувство нераздельности личного и общественного, слитности со своим народом и с самой близкой его частью — своим коллективом. Эта слитность с товарищами, друзьями, классом у детей не слабее, а, пожалуй, даже сильнее, чем у взрослых. Об этом обязан помнить любой педагог.

А когда мы об этом забываем, можно наблюдать такую картину. Ученик, понурив голову, стоит перед классным руководителем.

— Кто разбил окно?

— Не знаю.

Это, конечно, неправда. Он был в классе, когда зазвенели осколки, и веселый шум внезапно сменился виноватой тишиной. Ученик знает, весь его вид выдает растерянность и душевную борьбу. Разбей стекло он, все было бы проще — сознался да и только. Но разбил не он, а выдавать товарища нельзя. Это знают все, в том числе и классный руководитель, и все же он упрямо настаивает «Кто разбил окно?»

Зачем заставлять ребенка идти против детской морали, которая совершенно справедливо награждает презрением ябед? Бестактно и жестоко ставить ученика перед морально неразрешимой дилеммой: или солгать учителю, или предать товарища.

Бывает, классный руководитель или директор вызывает одного из учеников и наедине предлагает: «Скажи — кто? Все останется между нами». Обычно это кончается неудачей, но не всегда. А стоит ли разбитое стекло разбитой совести? А есть и другой путь для выяснения истины, которым идет умный, принципиальный учитель: открытое обсуждение проступка, собственное признание виновника перед классом. И это, конечно, труднее: учитель должен пользоваться большим авторитетом у школьников. Но только в этом случае разбор дела воспитывает честность и ответственность за свои действия.

Воспитание непримиримости к своим и чужим недостаткам — это еще полдела. Человек, только отмечающий плохое, в конце концов теряет уважение коллектива, на него смотрят как на ворчуна или склочника. Не менее важно воспитывать другое ценное качество гражданина — хозяйское отношение к жизни, сознание того, что вокруг нет ничего чужого, потребность участвовать в повседневном созидательном труде. Очень важно, чтобы дети ясно поняли, что не кто-то, а сами они завтра будут строить ту жизнь, о которой мечтают. Что общество ждет от них не только добросовестного труда, но собственной инициативы и творчества.

Воспитанию этих качеств нередко вредит излишняя опека детей, порождающая потребительскую психологию. Даже продиктованная самыми благими намерениями, эта опека часто просто не нужна. Гайдар в 16 лет командовал полком, пионер Павлик Морозов не побоялся разоблачить группу врагов, школьница Лара Михеенко работала разведчицей в партизанском отряде, тринадцатилетний Петя Клыпа героически защищал Брестскую крепость.

А у нас иные учителя не решаются доверить даже старшеклассникам самостоятельно выпустить стенгазету, выбрать президиум, подвести итоги соревнования, подготовить школьный вечер. Им кажется, что получится что-то не так, они отстраняют детей от дела, и, засучив рукава, сами принимаются за работу: клеят, рисуют, придумывают и даже, кряхтя, карабкаются на стремянку, чтобы прибить на стене лозунг. А ведь дети по своей природе не любят исполнять чужие замыслы. У них самих предостаточно фантазии и выдумки.

Я учился в тридцатые годы. Школа была тогда несравненно беднее, чем теперь. Не хватало учителей. Не было хороших учебников, приборов, киноаппарата, магнитофонов, радио. Но мы все равно любили свою школу. И были в ней полноправными хозяевами. Привезут ли в школу дрова — мы без приглашения таскали их и укладывали в дровяник, украшать школу к празднику — опять мы тут как тут. Сами организовывали кружки, приглашали писателей и артистов. И не представляли, что может быть иначе. Безусловно, контроль учителей был, но осуществлялся он так незаметно и тактично, что даже не запомнился. А возьмите замечательный педагогический эксперимент Антона Семеновича Макаренко! Не на показ, не в качестве занимательной игры, а всерьез заправляли делами коммуны ее воспитанники, бывшие беспризорники.

Ценные качества гражданина-общественника рождаются прежде всего в практической, активной работе на общее благо, и мы призваны учить детей не только алгебре, русскому языку или истории, но, прежде всего, гражданскому поведению. А для этого нужно уважать детей и не бояться доверять им серьезные дела.

ПРИЧИНА РАННЕГО СКЕПСИСА

Погожий сентябрьский день… Еще совсем тепло, и небо над селом чистое и высокое, поверить невозможно, что на нем бывают тучи. И кажется, что этому небу должна сопутствовать тишина. Но ее-то как раз и нет. Сельскую улицу сотрясают лязг, грохот, позвякивание. Мальчишки и девчонки на тележках, на носилках и просто в руках везут, несут, волокут, тащат железный лом. Вот проплыл отслуживший век самовар, вот катят круглую железную печку, вот какой-то веселый малыш, прицепив за проволоку несколько дырявых ведер, бежит во весь дух, травмируя слух прохожих. И все это движется к школе.

Особенно забавно наблюдать первоклассников. Они успели уже выпачкаться, и на лицах их поблескивают росинки честного трудового пота. Сколько раз они равнодушно проходили мимо ржавого ведра, а тут оказалось, что и оно кому-то нужно.

Если собрать много-много таких ведер, из них можно сделать настоящий трактор. Так говорила учительница, и дети верят, что из их ведер сделают именно трактор.

Металлолом дети аккуратно складывают на школьном дворе отдельными кучами — по классам. Выделены дежурные. Они записывают, кто сколько собрал, и бдительно следят, чтобы соседи не перетащили себе какую-нибудь особенно весомую железяку.

В детях всегда восхищает великая готовность к хорошему, доброму, к труду на общую пользу. Посмотришь на них и, право же, самому хочется побежать домой, найти некую железную штуковину и отнести в школу.

Но, присмотревшись внимательно, я замечаю, что малыши стараются изо всех сил, у пятиклассников уже нет того энтузиазма, а старшие работают совсем с прохладцей.

Рядом со мной мальчишка из седьмого класса. Руки у него в карманах. Со скептической улыбкой он следит за суетой малышей.

— Ты почему не работаешь?

— А что делать-то?

— Ты принес уже лом?

Он усмехается.

— А кому он нужен? Вон прошлогодний еще валяется!

Так вот откуда у него этот недетский скепсис! Просто он уже накопил некоторый печальный опыт. И его можно понять. Если сегодня я, обливаясь потом, выковыриваю из земли тяжелую железяку, волоку ее в школу, а завтра вижу, что она никому не нужна и ее снова втаптывают в землю, я оскорблен. Во мне унижено человеческое достоинство. И хотя мы не раз звонили во «Вторчермет», чтобы старый металлолом увезли, все же это именно наша, «взрослая», вина, что у детей накапливается подобный печальный опыт.

* * *

…Дул хороший весенний ветер. Набухали почки. Из потеплевшей земли поднимались к солнцу иголочки новой травы. Мы с ребятами сажали деревья. Кто тащил из леса березки и тополя, кто копал ямки, кто носил ведрами воду. Веселое дело — сажать деревья!

«Как приятно будет, когда возле клуба зазеленеет скверик! Это будет ваш подарок взрослым. Им ведь сейчас некогда — у них посевная», — так говорила учительница.

И там, где был пустырь, поднялись ровные ряды деревьев. Они, словно не понимая, что произошло, пугливо дрожали под ветром, будто страшно и непривычно было им на новом месте. Но пройдет время, и — ребята были уверены — корни деревьев пойдут в рост, распустятся листья и счастливо зашумят под солнцем. В тени красивого сквера люди будут отдыхать после трудового дня, играть в шахматы, читать газеты, прогуливаться с детьми.

…Ребята расходились довольными, с приятной усталостью в теле, и оглядывались на посаженные деревья: каждый оставил здесь хоть маленькую, но частицу своей души.

Потом было лето и каждый занимался своим делом: кто работал на сенокосе, кто уехал к родным, кто целыми днями сидел на берегу реки с удочкой. А осенью ребята снова собрались в школу, и, я думаю, каждый заглянул в сторону клуба. Но что это? Осенний ветер уныло шевелил сухие листья. Не те — красивые, пожелтевшие в осенних нарядных красках, а просто — сухие, мертвые. Что же случилось?

Было жаркое лето. В июне и июле — ни одного настоящего дождя. Молодые березки и тополя почти все погибли от жажды… Кто же виноват? Прежде всего мы, взрослые. Надо было поливать деревья. Учителя уехали в отпуск, но каждый вечер в клуб приходили десятки юношей и девушек. И никто не догадался полить… Надо было… Но факт остается фактом. Сквер на этот раз не получился.

Как я теперь понимаю, директор школы, где я учился, была женщиной практичной. Она удачно находила шефов. В трудные годы первой пятилетки шефом нашей школы была кондитерская фабрика. Позже, когда конфеты и мармелад потеряли свою дефицитную прелесть, нашим шефом стал Театр юного зрителя.

Тюзовцы — народ молодой, веселый, приветливый — приглашали нас участвовать в массовках. Мы обычно появлялись в последнем действии, все как один в красных галстуках, белых рубашках и синих трусах. Шагали под звуки горна и барабана, и публика (такие же, как мы, пионеры) неизменно встречала нас бурными аплодисментами. Суфлерская будка, свет рампы, кулисы и вся эта особенная, не похожая ни на что жизнь сцены кружили нам головы; некоторые из нас всерьез подумывали, не стать ли артистами.

Шефы охотно приходили и на наши школьные вечера. Помню, один из таких вечеров близился к концу, когда на сцене появились две наши девятиклассницы. Одна — в кофточке и юбке, другая — в пиджаке с чужого плеча и узких брючках. На головах лихо нахлобученные фуражки. Из-за кулис послышались хриплые звуки заигранной пластинки. Девчонки начали выламываться и извиваться, тесно прижимаясь друг к другу. Такого мы еще не видели и смотрели на них широко открытыми от изумления глазами.

И тогда поднялся один из артистов. Это был красивый парень, высокий, широкоплечий. На сцене он всегда играл положительных героев: умирал, смертельно раненный кулаками, бряцал длинной саблей, арестовывая белогвардейцев, спасал в последний момент хорошеньких, гордых, но беспомощных комсомолочек. Я помню его в матросской бескозырке, с грудью, перекрещенной пулеметными лентами. Все мы, мальчишки, были без ума влюблены в него. Даже странно было видеть его здесь, на вечере, в новом светло-кофейном костюме с галстуком. Явись он сюда с пулеметными лентами, это никого не удивило бы.

Он поднялся, властным жестом остановил патефон, и голос его обрушился на наши детские головы, как раскат грома:

— Какая пошлость! Какое разложение!

Он вышел на сцену, отстранил растерявшихся девчат и, бледнея от возмущения, разъяснил нам, что танец этот называется фокстротом и есть не что иное, как гнилой продукт буржуазной цивилизации. И пусть буржуазия разлагается, сколько ей угодно: чем скорее окончательно разложится, тем для нас лучше, а нам, детям рабочих и крестьян, разлагаться не к лицу.

Когда он кончил, из-за кулис послышались всхлипывания наших горе-артисток, но мы их нисколько не жалели. С тюзовцем мы были согласны на все сто процентов. Мы дружно хлопали ему в ладоши.

А через несколько дней я встретил артиста на улице. Он медленно брел мне навстречу. На нем был тот же светло-кофейный костюм, но галстук неряшливо сбился набок. Глаза тюзовца скользнули по мне, не узнавая. И я не поздоровался с ним, слишком неожиданно было видеть, что он… пьян. Он едва держался на ногах… Он прошел и смешался с уличной толпой, а я остановился и смотрел ему вслед, не веря своим глазам. Мне было больно, словно меня ударили…

Или еще случай. Шел последний урок в пятом классе, и учительница посоветовала детям:

— На каникулах заведите дневники. Записывайте все интересное. А осенью мы по дневникам напишем сочинение «Мое лето».

Мысль ребятам понравилась. Зоя пришла домой и сказала:

— Мама, купи мне общую тетрадь.

И мама купила. Так появился Зоин дневник. На первой его странице девочка старательно нарисовала цветы, отходящий поезд и написала: «Запись интересных происшествий Зои Созыкиной». Летом она побывала в Академгородке, затем в деревне у бабушки. Видела Обское море, впервые летала на самолете, научилась плавать. Она загорела и подросла. Каждый вечер, как бы она ни устала, Зоя открывала дневник. «Налетела гроза, и деревья пригибались, как трава, и сильно пахло молнией»; «Сегодня помогала грести сено. Под ним — земляника, теплая от солнца»; «У самолета ноги, как у птицы, только внизу не когти, а маленькие колеса»; «Обское море в одну сторону совсем как море». Зоя старалась писать разборчиво, выводила каждую буковку. Как же иначе? Дневник будет читать учительница!

Но вот наступило первое сентября. Зоя положила дневник в новый портфельчик и отправилась в школу. И весь день ждала — вот учительница спросит дневник. Но та не спросила. «Завтра», — решила Зоя. Но учительница не спросила ни завтра, ни послезавтра…

А потом Зоина мама нашла дневник на полу за диваном.

— Почему же ты его не отдала?

— А она не спросила, — с обидой ответила Зоя и подумала: «Знала бы, не старалась». В другой раз попросит учительница собрать гербарий или сделать вырезки из газет, а Зоя подумает равнодушно: «А зачем? Кому это надо?»

Или еще. Урок только что кончился. Ребята окружили учительницу литературы.

— Мария Николаевна, а Климов у нас стихи пишет!

Мария Николаевна отрывает взгляд от классного журнала.

— А ну, покажи.

Климов конфузится и прячется за спины товарищей, но его выталкивают вперед. Им даже гордятся, как классной знаменитостью. А Марии Николаевне некогда. Ей нужно выставить оценки, поговорить с завучем, который был на уроке, перекусить в буфете. Она бегло читает крупные строки на тетрадном листике.

— Сам сочинял?

— Сам, — заливается краской Климов.

Он с удовольствием сбежал бы, но товарищи бдительно охраняют его.

— Гм, — кисло морщится Мария Николаевна. — Какая же это рифма: «Окно — далеко?» Плохо. А не рано ли тебе браться за стихи? Ведь нужен талант, знания. Ты бы лучше в стенгазету что-нибудь… Заметку или карикатурку…

«Карикатурку!»… На губах Климова блуждает еще застенчивая улыбка, но рука уже нервно тянется к листку.

«Зачем показал? Не надо было». Он расталкивает товарищей, рвет листок и бросает в урну. Ему уже не хочется писать стихи.

Как будто все это мелочи. Но как ни странно, именно мелочи приобретают подчас большую силу отрицательного воздействия.

Дети легко прощают отдельные срывы и ошибки своих воспитателей, но никогда не прощают несправедливости, пренебрежения к себе. И в этом они, конечно, правы.

Случай с артистом интересен не сам по себе. По отдельному случаю нельзя судить о человеке. Интересно другое — случай этот не забылся, хотя с того времени прошел не год и не два, а несколько десятилетий. И до сих пор помню боль той минуты, обиду и какую-то не детскую тоску оттого, что человек оказался не таким, каким я его себе представлял.

Но беда в том, что мы в сутолоке ежедневных забот часто не замечаем своих ошибок. Мы-то не замечаем, а дети все замечают, оценивают и над всем размышляют. Мир взрослых всегда у них перед глазами, и никакая несправедливость, небрежность, ложь не ускользнет от их внимания, будь то куски железного лома, которые мы не позаботились вывезти, детский дневник, который мы не посмотрели, или увлечение стихами, которое мы не оценили. Мы сами иногда походя разрушаем то хорошее, чему открывается душа ребенка, а потом недоумеваем, почему он груб, насмешлив, равнодушен, относится к нам без должного уважения.

БЕРЕГИ ЧЕСТЬ СМОЛОДУ

С вами бывало такое? Появился новый человек. С ним интересно говорить. Он умен. Как будто неплохо работает. Вы радуетесь, что в ваш коллектив пришел хороший товарищ. Все идет как нельзя лучше, но однажды вы замечаете, что товарищ этот солгал. Пусть даже по пустяку, однако вся его привлекательность сразу тускнеет. Словно невидимая стена возникает между вами. Эта стена — недоверие. Теперь уже вам кажется, что все в этом человеке фальшиво. И вы перестаете его уважать.

Ложь отвратительна. Лев Толстой говорил, что с человеком лживым невозможно иметь человеческие отношения. Издавна в людях ценится соответствие их слов и мыслей их поступкам. Теперь эти качества личности стали неотъемлемыми нравственными принципами советских людей.

Правдивость и честность вырабатываются вместе с накоплением жизненного опыта, начиная с раннего детства. Недаром говорят: «Береги честь смолоду». Вот почему учителей и родителей так тревожит лживость в детях. Но мало тревожиться. Надо знать причины детской лживости, а они, если вдуматься глубоко, индивидуальны у каждого ребенка.

…Начало сентября. Урок в первом классе. Малыши уселись за парты. Все они одинаково чистенькие и умилительно серьезные. Вчера еще — детсад, мишки и матрешки, а сегодня — школа, парты, большая загадочная классная доска.

Молодая учительница начинает знакомство с беседы. Петя, голубоглазый белобрысый мальчуган, рассказывает, как ходил с отцом на рыбалку. Отец смастерил ему настоящую удочку с леской, поплавком и крючком.

— Я сперва маленькую рыбку поймал, а потом в-о-от такую!..

Мальчонка широко разводит руки. Учительница сдерживает улыбку. Смеяться нельзя. Ложь есть, а обманщика нет. Стоит только взглянуть на Петины оживленные глазенки, на его горящее лицо. Он, конечно, видал эту огромную рыбу… в магазине. Но с тех пор, идя на рыбалку, каждый раз мечтал поймать такую же. Он так явственно рисовал ее в своем воображении, что она стала его реальностью.

И все же как быть? Ложь есть ложь, и не реагировать на нее нельзя. Малыши слушают Петю, раскрыв рты. Можно засмеяться и сказать:

— Это ты выдумал. Ребята, не верьте ему. В нашей речке такие рыбы вообще не водятся.

Но это глубоко оскорбит мальчугана. Он замкнется. Едва приоткрывшийся перед учительницей духовный мир маленького человека надолго закроется. Учительница осторожно останавливает Петю:

— Обожди, ты вспомни-ка. Может, рыба была поменьше?

Мальчуган слегка озадачен. Он размышляет. На лице его не стыд, а скорее огорчение. Ему жалко, что рыба все-таки не была такой, как ему хотелось. И странно — как об этом узнала учительница?

— Да, поменьше, — соглашается он, и лицо его вновь расцветает улыбкой. — А еще меня папа плавать учил…

— И ты научился? — спрашивает учительница.

Пете хочется сказать, что он переплыл речку туда и сюда без отдыха, как сам папа, но, видимо, вспомнив про рыбу, он говорит сдержанно:

— Немножко… с резиновым кругом.

На этот раз в словах его чистая правда.

Прекрасна та бережность, с какой учительница поправила малыша! Она поняла, что столкнулась с непреднамеренной ложью. Источник ее — не желание похвастать, а просто фантазия. В этом случае нужно только поправить увлекшегося рассказчика. Постепенно ребенок привыкнет отдавать отчет своим словам, контролировать свою фантазию, согласовать ее с действительностью.

А вот другой случай. В классе приятная рабочая тишина. Сосредоточенно поскрипывают перья. Учительница бесшумно двигается между партами, наблюдая за самостоятельной работой учеников. И вдруг — выстрел. Все вздрагивают и оборачиваются на звук, к задней парте, где сидит Витя Семенов.

— Витя, это ты выстрелил? — спрашивает учительница. Вопрос задан машинально. На задней парте, кроме Семенова, никого нет. Вокруг его головы еще не рассеялся голубоватый дымок.

Витя подымается из-за парты, красный, как рак, и, ко всеобщему удивлению, произносит:

— Я не стрелял.

В классе проносится легкий ветерок смеха.

— А кто же? — удивляется учительница.

— Не знаю.

Учительница приближается к задней парте.

— А это что у тебя?

Из Витиного кармана торчит ручка игрушечного пистолета.

— Я не стрелял.

И вот после уроков она остается с Витей с глазу на глаз. Ее интересует не сам проступок, а мотивы лжи. Семенов не хулиган и даже не озорник. Выстрел, вероятно, произошел случайно. Но почему мальчик лжет? Лжет нелепо, вопреки явной очевидности?

— Что же все-таки произошло?

— Я не стрелял, — хмурится Витя.

На его глазах слезы.

— Раньше ты меня не обманывал… Ладно, не расстраивайся. Ты ведь никого не ранил и не убил…

Мальчишка улыбнулся. Постепенно он успокоился и рассказал правду. Он и сам не знает, как спустился курок. Он даже не помнит, был ли пистолет заряжен… А не сознавался потому, что боится отца. Сегодня суббота. Классный руководитель подписывает дневник. Если отец узнает, он побьет мальчика. Когда выпьет, он всегда требует дневник. А сегодня он уже с утра опохмелялся…

Вот и разгадка «странного поведения». Это случай сознательной лжи, которая тяжело переживается самим ребенком. Ему стыдно и больно лгать уважаемой учительнице и товарищам. И страшно сказать правду. Здесь ясно проглядывает одна старая педагогическая истина — в воспитании одно зло порождает другое. Жестокость отца порождает ложь сына. Случай помог учительнице узнать о неблагополучии в семье Семенова. Оказалось, что не сын, а отец нуждается в срочных воспитательных мерах.

Но иной раз педагог сталкивается с заранее продуманным обманом, расчетливой хитростью, которые действительно опасны, так как впоследствии могут вырасти в нравственный порок.

…Рабочий день в школе окончен. Тишина. В классах потух свет. В учительской двое — педагог и ученица.

Посмотреть издали — мирная, душевная беседа. Но в действительности здесь нечто вроде следствия. От непривычности положения оба несколько смущены.

На столе — классный журнал, раскрытый на странице «Физика». Указательный палец учителя двигается вдоль строчки, где стоят две двойки, минует их и останавливается на двух аккуратных пятерках. Глаза девочки настороженно следят за движением пальца.

— Что это? — спрашивает учитель.

— Оценки, — отвечает она, и легкий румянец покрывает ее пухлые щеки и шею.

— Гм-гм… — многозначительно покашливает учитель, — что-то я не помню, когда их ставил. А ты, Нина, помнишь?

— Нет, — еле слышно отвечает Нина.

— Странно… — продолжает учитель. — И у твоей подруги Клавы Захаровой — тоже две лишних пятерки…

Учитель не спешит. Ему хочется, чтобы девочка заговорила сама. Собственно, ему все давно ясно: каким-то образом классный журнал попал в руки двух подружек, и они не устояли перед соблазном легко и быстро расправиться с двойками. Но как в этом случае поступить?

Явиться с разоблачением в класс, обсудить, вынести порицание? Высмеять в стенгазете? Вызвать родителей? Или улыбнуться и сказать:

— Ну чудачки! Неужели вы думаете, что я своих оценок не помню?

Да, сделать можно все, но верны ли эти варианты?

Нина тем временем думает о другом. Ее смущает не столько своя вина, сколько непонятное поведение педагога. Направляясь в учительскую, она уже догадывалась, что проделка с пятерками не удалась. Готовилась к шуму, возмущению, угрозам. А вместо этого спокойный, даже как будто доброжелательный тон учителя. Что он задумал?

— Ну, вот что, — вздыхает учитель, — не будем терять времени. Когда ты ставила эти пятерки, Клава была с тобой?

— Была, — кивает Нина.

— А ты знаешь, что в журнале ничего нельзя зачеркивать или стирать? И оставить пятерки нельзя — они ведь фальшивые. Как же быть?

— Не знаю…

На лице девочки растерянность и недоумение.

— Ну-ка бери карандаш и бумагу.

Учитель пододвигает классный журнал поближе.

— Первая пятерка у тебя за какую тему? Ага, за скорость света. Так, запиши. Вторая? За сферическое зеркало. Тоже запиши. Так вот: к понедельнику ты выучишь эти темы и ответишь мне. И не меньше, чем на пять… Понятно? Только на пять.

Именно этого Нина никак не ожидала. Думала: или оценку по поведению снизят, или мать вызовут…

— Мне не ответить на пять, — умоляюще шепчет она.

— Должна ответить. Ты же сама оценила свои знания… И Клаве скажи, пусть тоже учит.

Расстроенная, Нина уходит. А через несколько дней «нарушительницы» все же подготовились, и пятерки в журнале перестали быть фальшивыми. Правда, Клава оказалась поспособней и справилась легко, а Нине отвечать пришлось трижды.

Случай этот был в нашей школе несколько лет назад, и мне тогда думалось, что учитель нашел удачное и, пожалуй, единственное решение нелегкой педагогической задачи. Он не читал нотаций о честности, а заставил девочек самих исправить последствия своего проступка. Но недавно я перечитал некоторые статьи Макаренко и снова задумался: правильно ли поступил учитель?

Было в этой истории еще одно обстоятельство, о котором я не сказал: Нина и Клава поставили фальшивые оценки не только себе, но и двум мальчишкам своего класса. Мальчишкам из «хулиганишек», как мы иногда их называем. Девочки рассчитывали, что в случае неудачи «хулиганишки» станут козлами отпущения. Это-то придало поступку антиобщественный характер. Значит, не просто забавная проделка, не просто ветер в голове… Учитель, между тем, не понял этого и свел все к некому рядовому конфликту между собой и девочками. И единолично вынес решение. А почему бы все это не обсудить в классе? Разве не полезно было девочкам выслушать, что скажут о их поступке те же самые «хулиганишки»? И еще кое-что подтверждает, что учитель нашел в данном случае не самую действенную меру. Одна из подружек, окончив школу, поступила ученицей продавца в магазин. Но работала недолго: ее уволили за мелкие кражи. Значит, нечестность ее была не случайна, а имела глубокие корни.

Учитель обязан воспитывать в детях правдивость, значит, мысли и дела его должны пробуждать в воспитанниках стремление к правде. Искренность и простота, точность в исполнении обещанного, осторожное обращение со словом, полное отсутствие хвастовства и лицемерия — вот важнейшие качества воспитателя, призванные развивать в детях честность.

Ложь инстинктивно отвратительна детям. И задача воспитателя в том, чтобы это неосознанное отвращение превратить в убеждение: как ни тяжела подчас правда, она не унижает, а возвышает человека. Любая ложь оскорбляет человеческое достоинство.

Неоценимую роль в этом может сыграть знакомство ребят с историей революционного движения в России. Радищев, Рылеев и Пестель, Чернышевский и Желябов, Дзержинский и Киров были людьми, бесстрашно служившими правде.

Нужно, чтобы в жизнь каждого школьника вошел Ленин, став для него высшим идеалом моральной красоты человека. Владимир Ильич вырос в семье, где честность и правдивость были правилом поведения. Илья Николаевич, отец Ленина, в провинциальном Симбирске, в обстановке чиновной лжи и пресмыкательства перед власть имущими был известен всем как человек прямой, справедливый и принципиальный. Мать Ленина, Мария Александровна, была женщиной удивительной душевной твердости и смелости. Брат Владимира Ильича, Александр, был в 1887 году приговорен к смерти. Марии Александровне, приехавшей в Петербург, разрешили свидание с сыном. Надежда Константиновна Крупская рассказывает в своих воспоминаниях: «Она стала, было, уговаривать сына подать прошение о помиловании, но сын сказал ей: „Мама, я не могу этого сделать, это было бы неискренне“. И она не стала его уговаривать, лишь, прощаясь, сказала: „Мужайся!“»

Необходимо, чтобы дети знакомились не только с ленинскими идеями, а и с Лениным — человеком, чтобы они стремились стать такими, как он, росли и мужали в обстановке большевистской требовательности к себе, учились ненавидеть ложь и нечестность в любых проявлениях.

УЧИШЬ — УЧИСЬ!

Окончен институт. Миновали тосты, прощальные песни. Поспешной рукой записаны в блокнот новые адреса друзей. Вчерашний студент, сегодня ты едешь к месту своей первой работы. Вместо старенького чемоданишки в руках у тебя солидный новый саквояж, а главное — небольшая красивая книжечка с золотым тиснением — диплом.

Проносятся ли за окном вагона поля, проплывает ли низкий берег Оби, сверкает ли под крылом самолете река-ручеек — на душе молодого учителя тишина, ощущение отдыха и немножко печали. Грустно расставание с друзьями, с любимыми преподавателями, но сквозь это чувство пробивается уже и другое — наконец-то можно приложить свои силы и знания в практической работе, показать себе и другим, на что ты способен, отдать долг тем людям, которые работали, чтобы ты учился эти пятнадцать лет.

И, выходя покурить в тамбур, ты не забываешь надеть пиджак, на лацкане которого пединститутский значок.

Что ж, это законная гордость. За этим значком — десятки экзаменов, сотни контрольных и зачетов, целые вороха прочитанных книг.

Твои мысли о том, что впереди. Какова будет нагрузка? И новая школа — какая она? Кто будут твои новые товарищи? Как встретят ученики? И вот ты выходишь где-то на тихой станции, прислушиваешься к стуку колес уходящего поезда и делаешь первые шаги по той земле, где тебе суждено, может быть, остаться навсегда.

Будем верить, что встретят тебя по-доброму, что быстро и легко ты освоишься в новом коллективе, что дети скоро оценят твои способности и знания, что со временем ты станешь опытным учителем и никогда не разлюбишь своей профессии.

Но ведь бывает и по-другому. Сойдет молодой учитель на тихой станции, встретят его в школе с радостью и «преподнесут» нагрузочку этак часов в тридцать или тридцать пять. И закрутится свежеиспеченный специалист, как белка в колесе: подготовка к урокам, проверка тетрадей, консультации, беседы с родителями, кружок, экскурсии…

Вначале все это покажется непосильным, потом освоится.

Пройдет год, другой, третий… Учителей в школе становится больше, нагрузку можно бы уменьшить, но теперь наш учитель стал мужем, отцом и заинтересован в более высокой оплате. В результате — вновь те же тридцать пять часов, проверка тетрадей, кружок, подготовка к урокам… Но человек есть человек, он изнашивается от чрезмерной нагрузки; и вот однажды учителю не хочется пойти в кино, хотя фильм замечательный; все реже пишет он товарищам, бреется уже не каждый день, а от случая к случаю. И складка на брюках давно не проглажена, новый журнал остается непрочитанным, а книга — нераскрытой.

Так в тридцать лет наступает старость. Нет, не та, которую видно в зеркало, — не морщины и седина, а другая, называемая старостью души.

Вы, может быть, улыбнетесь: слишком, мол, мрачно и не типично. Согласен. И это счастье наше, что не типично. Но мне хочется предостеречь того учителя, который, зарывшись с головой в практическую работу, утратил молодую страсть к познанию, к совершенствованию.

Как ни странно, но именно школьная работа с ее непрерывным напряжением сил, с каждодневными мелкими заботами способствует тому, что люди с недостаточно сильным характером замыкаются в узкошкольных делах, отстраняются от научных интересов и становятся умственно пассивными, несмотря на видимость беспрестанной деятельности. Наступает духовное обеднение, которое неминуемо сказывается и на непосредственной работе.

В нашем деле есть любопытное психологическое явление. На учеников воздействует не только то, что сообщает им учитель, но и то, о чем он не говорит. По едва заметным признакам они оценивают его общую эрудицию. Если учитель не интересуется наукой, которую он преподает, его уроки кажутся скучными и утомительными.

И, напротив, если он много знает о своем предмете, если эти знания не лежат мертвым грузом в его памяти, а находятся в состоянии роста, расширения — это сразу чувствуют ученики. Такой учитель умеет непринужденно выйти за рамки учебника, он находчив в примерах и доводах, способен образно выразить свою мысль.

Чем разнообразнее и шире знания учителя, тем интереснее он не только как специалист, но и как личность.

Тогда его влияние на детей наиболее сильно и плодотворно.

Методические рекомендации, которые будущий специалист почерпнул из книг, написаны для всех. На практике же оказывается: что отлично удается одному, не получается у другого. Поэтому прежде, чем применять полученные знания, надо их проверить на практике, отбросить то, что тебе не годится, взять самое необходимое. Со временем вырабатывается свой стиль работы, свои собственные приемы, наиболее соответствующие твоему характеру, всем особенностям твоей индивидуальности.

Этот кропотливый труд по отбору и накоплению полезного опыта особенно необходим теперь, когда советская школа завершает переход на новые учебные программы.

Очень важно следить за последними научными данными. Ведь изученное всего несколько лет назад сегодня значительно пополняется, уточняется, а иногда и вовсе отбрасывается. Научно-техническая революция все шире и глубже охватывает все отрасли человеческих знаний.

Но никакой специалист не будет гарантирован от ошибок, если он не знает в совершенстве марксистско-ленинскую теорию развития природы и человеческого общества. Именно она поможет учителю подняться от узкоспециального взгляда на вещи до глубоких философских обобщений, правильно понять закономерности науки, основы которой он преподает, выработать подлинно научные, коммунистические взгляды на жизнь. Владея марксистской теорией, учитель не только дает своим воспитанникам определенную сумму знаний, но и вооружает их правильным научным мировоззрением.

Учиться нужно и у своих товарищей, опытных и знающих учителей. Посещение их уроков, дружеские беседы с ними всегда обогатят вас чем-то новым. Один из них отлично владеет методикой решения задач, другой умеет изготовлять ценные наглядные пособия, третий — талантливый организатор детского коллектива. Учиться нужно и у родителей тех детей, которые сидят перед вами на парте.

Отцы и матери смогут сообщить вам массу интересного, которое вы потом с успехом используете в своей работе. Разве можно проходить мимо их огромного человеческого опыта, не опубликованного ни в одной книге?

Пусть, наконец, учитель попал в маленькую школу. Их, к сожалению, у нас еще много. Пусть не нашлось пока в коллективе товарища, с которым можно было бы отвести душу в разговоре о любимом фильме или сообща решить заковыристую задачу. Все равно рядом с учителем его верные и неизменные друзья — книги. Городскому преподавателю в этом смысле легче. В его распоряжении богатые фонды многих библиотек, но сельским учителям, на мой взгляд, совершенно необходимо иметь личные библиотеки. Этим путем пошли многие передовые учителя Томской области. Они не пожалели усилий и средств на приобретение книг. Заместитель заведующего облоно З. П. Колюшина рассказала мне о замечательных личных библиотеках многих учителей. В Бакчарском районе такие библиотеки имеют бывшая учительница начальных классов, а ныне председатель райкома профсоюзов М. Н. Соловьева, супруги Зотовы, у которых на книжной полке — труды по геологии, химии, истории и много художественной литературы. В Молчановском районе прекрасную библиотеку собрала математик, заслуженная учительница РСФСР И. Ф. Коркина. Она — человек большой научной эрудиции и разносторонних знаний. Родители считают счастьем, если дети попадут учиться к ней.

Настоящие учителя не жалуются на отсутствие интересной интеллектуальной среды — они являются просветителями в самом благородном смысле этого слова.

Вспомним хотя бы нашего замечательного педагога В. А. Сухомлинского. Он не только сам был культурнейшим, начитанным человеком, не только оказывал сильнейшее влияние на учащихся своей школы и на учителей. Он заботился и о том, чтобы все село, где он работал, стало культурнее, чтобы в каждом доме была личная библиотека. И он знал не только, что читают его школьники, но и что читают их родители.

Огромную пользу могут принести учителю и путешествия. Досадно, если географ, рассказывающий о великой русской реке Волге, никогда не видел ее собственными глазами, или физик, объясняющий устройство гидроэлектростанции, не побывал ни на одной из них; если биолог не видел чайных плантаций, а о бамбуке имеет представление только по лыжным палкам.

Учитель не имеет права быть домоседом. Ему надо много ездить. Благо, для этого он может использовать свой большой летний отпуск. То, что увидит, узнает в таких путешествиях учитель, рано или поздно пригодится ему на уроке или в беседах с детьми. Если вы, например, историк и вам предстоит рассказать учащимся о ярком эпизоде северной войны — взятии русскими войсками крепости Орешек, то результат от вашего рассказа будет намного выше, если вы познакомитесь лично со Шлиссельбургом. Если вы расскажете ученикам, что сами побывали на Ореховом острове у истоков Невы, стояли рядом с обветшалыми стенами Светличной башни, где когда-то томился Николай Новиков, ощутили своими ладонями холод ржавых решеток этой государевой темницы, стояли в раздумьи на том самом узком каменном дворе, где был казнен Александр Ульянов и его товарищи, положили цветы на братскую могилу защитников этой крепости в Великую Отечественную войну — это запомнится детям на всю жизнь. Пусть это будет отступление от программы, но сама жизнь явится к вам на урок и поможет детям почувствовать живое дыхание истории.

БУДЬТЕ ПРОСТЫМИ И МУДРЫМИ

Помните всегда — ваша задача шире и сложнее, чем научить ребят алгебре или русскому языку. Вы должны научить их прежде всего тому предмету, которого нет в школьном расписании. Этот предмет — человеческое поведение. И научиться ему дети должны от вас. Вы должны стать для них самым лучшим, образцовым человеком.

Нередко наблюдается любопытный факт: старые учителя ближе к детям. Может быть, молодые инстинктивно создают дистанцию, чтобы казаться взрослее, солиднее? Или глубокое понимание детской психики приходит с возрастом? Во всяком случае, молодым учителям чувство дистанции должен подсказывать педагогический инстинкт.

И вообще — хотелось бы дать молодым несколько советов. Будьте проще, не спешите казаться солидными и опытными — это придет в свое время. Будьте ближе к детям. Не стесняйтесь поиграть с ними, спеть песню, пройтись на лыжах, поговорить по душам. Работают дети — возьмите лопату и встаньте рядом с ними. На прогулке сядьте с ними перекусить, станут угощать — не откажитесь. Пошутите, посмейтесь с детьми. Обидели они вас — не храните обиду долго. Будьте во всем простыми и мудрыми, и они оценят вас. Постарайтесь узнать хорошо их родителей. Иногда семья поможет вам, а иногда придется выступить против семьи в защиту ребенка (особенно там, где пьяница-отец).

Будьте внимательны к детям. Не забудьте посадить девочку, которая плохо видит, на первую парту или одолжить учебник мальчишке, который его потерял. Но никогда не подчеркивайте своей доброты, не делайте из заботливости события. Не старайтесь быть чрезмерно строгими. Нелегко ребенку 5–6 часов просидеть за партой. Если учитель к тому же сух и, официален, то это просто невыносимо. На уроке нужна и улыбка, и шутка, и смех, как разрядка, но без балагурства. Не углубляйте столкновений с учащимися, не превращайте их в конфликты. Умейте уступить, если оказались в чем-то неправы. Не настаивайте на своем из самолюбия. В детях глубоко заложено стремление к добру и справедливости — берегите в них эти ценнейшие качества.

Но, стремясь к близости с детьми, не противопоставляйте себя другим учителям. Не старайтесь стать самым добрым учителем в школе, чтобы ваш авторитет и влияние не наносили ущерба остальным педагогам. Совершив добро, не подчеркивайте свою личную в этом заслугу. И еще — помните, что всякое сближение имеет предел. Необходимо все время сохранять некоторую дистанцию. Но где должна пролегать граница? Тут не установишь пограничных столбов. Каждый должен инстинктивно почувствовать ее. Можно, например, поиграть с детьми в теннис или баскетбол, но нельзя играть в «третий лишний» — здесь вы поставите себя в такое положение, когда ученик будет бегать за вами с ремнем. Или можно одолжить ученику карандаш, но нельзя одолжить папиросу, даже если это десятиклассник.

(Был у нас когда-то преподаватель физики М. Совсем еще молодой человек, он держался с учащимися за панибрата. Дисциплина на его уроках хромала, но, в общем, все шло более или менее нормально. Так было до первого снега. А когда он выпал, обильный и сырой, в большую перемену вся школа кинулась играть в снежки. И наш физик — тоже. Он кинул снежком в одного мальчишку, в другого. Ему со смехом ответили… и вдруг все, кто был во дворе, обратили свои удары против него. Через несколько мгновений он был обращен в позорное бегство. Без шапки, без очков, мокрый с головы до ног, он влетел в учительскую. После этого его уже никто не принимал всерьез. При нем остались все его знания, но в глазах учащихся он перестал быть учителем. Вскоре он уже не мог вести уроки, и весной ему пришлось уйти).

Присмотритесь беспристрастным взглядом к самому себе, и вы увидите, что от многого привычного придется отказаться. И от нескромных бачков, которые делают вас слегка похожим на Пушкина, и от медного перстня с аляповатым зеленым стеклышком, и от привычки утром поваляться в постели, и от мимоходом выпитой кружки пива, и от многого другого, чего вы не хотите передать детям.

Но не пугайтесь, никто не хочет сделать вас сухой страницей учебника. Оставайтесь самим собой. Отбросьте только мелкое и случайное.

Не торопитесь с заключениями. Немало времени нужно, чтобы понять ребенка вполне. Даже когда вы узнаете о нем как будто все, и тогда нельзя быть уверенным, что завтра или послезавтра он не изменится. Только смерть подводит окончательную черту под человеческими поступками. Пока человек жив, он постоянно что-то теряет и что-то находит.

Старайтесь чаще быть с детьми. Вы должны знать о них больше, чем отец и мать. Вот перед вами трое как будто ничем не примечательных ребят: Петров, Смирнова, Иванов. Что вы о них знаете? У Петрова неплохая память, но он весьма неусидчив. Смирнова малоразвита, очень застенчива. А Иванов рассеян на уроке. И все? Это слишком мало для учителя.

А ну загляните под парту к Петрову. Там у него модель мотора совершенно необыкновенной, но зато собственной конструкции. Все в нем неплохо продумано, но он почему-то еще не работает. Вот об этом и размышляет Петров с самого начала урока и не слушает того, что вы объясняете.

А знаете, почему рассеяна Смирнова? У нее тяжело больна мать. Рано утром девочка с попутной машиной успела съездить к матери в больницу, и сейчас на уроке перед ее мысленным взором белая палата и измученное лицо матери…

А у Иванова между страниц учебника — неоконченное стихотворение. Его он собирается послать в московский журнал. И сейчас никак не может подобрать рифму к слову «дисциплина».

Теперь понимаете, почему вам так трудно вести урок? И оригинальный мотор, который пока не работает, и болезнь матери, и стихотворение — это ведь не пустяки. Это части той серьезной и глубокой жизни, которая протекает у каждого ребенка вне школы. Вы должны дать урок так, чтобы Петров забыл о своем замечательном изобретении, Смирнова сумела победить свое горе, а Иванов перестал подыскивать рифму.

Старайтесь быть простыми в одежде, в манерах, в своей речи. Класс — не сцена. Вы не должны изображать кого-то. Не стесняйтесь быть самим собой.

Приучите себя к скромности. Пусть дети сами заметят ваши достоинства. Не хвастайтесь ни своей ловкостью, ни модным галстуком, ни часами, которые имеют изумительно точный ход. Когда взрослый человек старается привстать на цыпочки, это всегда выглядит смешно.

Не сердитесь по пустякам. Не выходите из себя, если пятиклассников не увлек ваш рассказ о наименьшем общем кратном. Только вчера они играли в куклы. Придет время, и они поймут, что наименьшее кратное — тоже очень полезная штука., Не считайте личным оскорблением, если увидите во время урока бумажную галку, летящую через класс. Это означает лишь то, что у ваших учеников куда больше энергии, чем требуется для усвоения материала.

Не торопитесь наказывать. Может быть, вы потеряете больше, чем приобретете. Не читайте нотаций. Нервной энергии они отнимают много, а КПД у них меньше, чем у первой паровой машины. Чаще всего дети, слушая ваши поучения, думают только об одном: «Скорей бы кончил». И вообще избегайте говорить много. Утомителен учитель, который трещит, как сорока.

Никогда не считайте, что знаете слишком много. Вы задумывались, что такое мастерство? Никакие прекрасные качества не завоюют вам любви и уважения детей, если вы будете кое-как делать свое учительское дело. Вспомните скрипача, который поразил вас в детстве. Вам показались изумительными его пальцы. Сколько труда надо было затратить, чтобы они обрели эту легкость, неутомимость, изящество движений? Тысячи часов упражнений предшествовали минутам совершенства. Или черновики великого Пушкина — сколько раз каждое слово зачеркнуто, перемарано! Для чего? Чтобы найти самое совершенное выражение мысли. Или лыжник, птицей летящий с трамплина? Разве не красив он? А легко ли стать похожим на птицу?

Каждому подлинному мастерству сопутствует своя неповторимая красота. Она не приходит сама. Она рождается из повседневной упорной работы. Так будьте же требовательны к себе. Никогда не говорите: «И так ладно!», если видите хоть малейшую возможность улучшить что-то. Педагогические удачи рождаются чаще всего не экспромтом в классе, а накануне, за письменным столом. Даже у опытного учителя уходит час подготовки на час урока. А вы ведь начинающий.

Вы не имеете права ошибаться и путаться. О реформах Петра Первого вы должны рассказать, словно сами жили в то время. Об изобретении радио так, словно вместе с Поповым монтировали его первый грозоотметчик.

Тренируйте не только свои мозги, но и руки. Нужно подчинить вещи себе. Как растерян и жалок учитель, когда приборы на уроке ему не повинуются:

лампочки в цепи не горят, а строптивый водород взрывается, когда этого никто не ждет. Даже детям стыдно за человека, который учит тому, чего сам не умеет. Пусть им никогда не будет стыдно за вас.

Не уставайте искать. Совершенствуйте себя, и со временем придет все: и прозрачная тишина в классе, и ребята, смотрящие в ваши глаза, как в увлекательную книгу, и готовность детей во всем помочь вам, и детская любовь, в которой вам никто не признается, но которую вы уведите в их глазах, тех самых, что когда-то, в далекий первый день, смотрели на вас недоверчиво, насмешливо, изучающе.

Внешне все как будто останется прежним — так же вы войдете в класс, так же ребята встанут и притихнут, но все будет уже иным. Вы росли вместе с ними, теперь вы и они — одно целое, один живой организм.

Академик И. П. Павлов говорил, обращаясь к молодежи: «Никогда не думайте, что вы уже знаете все, и как бы высоко ни ценили вас, всегда имейте мужество сказать себе: „Я невежда“». Это вполне может быть адресовано учителям. Настоящий педагог — это вечный ученик, не знающий покоя, не расстающийся с любознательностью, презирающий усталость и равнодушие, постоянно духовно растущий.

«ПОД ЗВУКИ ВАЛЬСА ПЛАВНЫЕ…»

Уже миновало все официальное и полуофициальное. Директор, вручая документ об окончании школы, пожал каждому выпускнику руку. Классный руководитель произнес прощально-напутственную речь. Старая учительница подарила выпускникам тетради, в которых они писали в первом классе. В моих руках одна из них. На пожелтевшей странице старательно выведено: 2+3=7; рядом след маленького пальца, испачканного чернилами, а цифра 7 размыта капнувшей слезой.

Миновал и торжественный ужин, где на столе было много цветов и конфет, где и без вина всем было так опьяняюще весело.

А теперь — танцы. Новые легкие платья, запах духов, музыка…

Почему же так волнует всегда выпускной вечер? Почему мы, учителя, испытываем странное ощущение печали и радости? Или потому, что у каждого был когда-то свой выпускной вечер, которого больше никогда не будет? Или потому, что, прощаясь с ребятами, мы сохраняем тревогу за каждого?..

Через зал, пересекая его по диагонали, небрежной походкой идет паренек. Неумело завязанный галстук сбился на сторону, лицо раскраснелось. Сколько учительского труда затрачено на этого мальчишку, сколько огорчений доставил он каждому из нас! Это он в третьем классе, получив двойку за таблицу умножения, заявил учительнице:

— А я вот уйду в лес и заблужусь, а вам попадет!

Тогда он ушел в лес и не заблудился, и таблица умножения была благополучно усвоена. А теперь? Сумеет ли он в жизни найти верную дорогу?

Сегодня ребята чувствуют себя взрослыми, даже в походке их можно заметить некоторую новую уверенность и независимость. Но мы-то понимаем, как далеко еще им до настоящей взрослости и независимости. Мы отлично знаем недостатки каждого. Не все успела сделать школа. Процесс воспитания далеко не закончен. Да и возможно ли вообще когда-либо считать его законченным?

И вот смотришь на них и думаешь: как сложатся их судьбы? Жизнь многогранна, и не только с добром им придется столкнуться. Хватит ли у них твердости, чтобы не только не поддаться злу, но и вступить с ним в борьбу? Не растеряются ли в непривычных, а подчас и суровых условиях? Сумеют ли самостоятельно продолжить свое воспитание без повседневной помощи семьи и школы?

Школьные знания, не относящиеся к избранной профессии, постепенно улетучиваются, забываются наставления родителей и учителей, но если человек еще в школе выработал привычку анализировать свое поведение, сознательно подавлять в себе плохие и развивать хорошие черты, если он научился воспитывать себя сам, за него можно быть спокойным. В любых условиях из него сформируется полезный член общества.

И невольно думаешь: мы много говорим о воспитательном значении школы, семьи, коллектива и мало используем тот запас потенциальной энергии, который заложен в характере самого ребенка, редко ставим перед ним задачи самовоспитания, самосовершенствования. А может быть, выработать в человеке сознательную потребность к самосовершенствованию и есть высшая цель школы?

Я, конечно, имею в виду не толстовское учение о самосовершенствовании, в котором писатель видел решение всех социальных проблем. Я говорю о том естественном стремлении стать лучше, которое заложено во всяком здоровом ребенке. Сама жизнь все время зовет его вперед. Видит он по телевизору, как тренируются космонавты, — ему хочется быть сильным и выносливым. Следит за тем, как учитель доказывает теорему, — ему хочется уметь так же строго логически мыслить. Слушает песню о Чапаеве — у него возникает стремление совершить подвиг.

И любой учитель может вспомнить немало примеров из своей практики, когда самовоспитание, часто вопреки неблагоприятным бытовым и семейным условиям, сыграло решающую роль в судьбе ребенка.

Вот танцует в красивом «выпускном» платье высокая девочка. Это Валя Пашкина. Их семью я знаю давно, еще с трудных послевоенных лет. Отец их долго болел, а затем умер. Всем в доме заправляла мать — Мария Федоровна. Мать-Героиня, она никогда не теряла душевной бодрости. Действительно, какой нужен героизм, чтобы вырастить не двух, не трех, а десятерых детей! И всегда ребята приходили в школу чистенькими, умытыми, аккуратно одетыми. Конечно, у женщины не хватало физических сил и времени, чтобы воспитывать каждого ребенка в отдельности. А ведь выросли все, и стали неплохими людьми. Младшие еще учатся в нашей школе, старшие получили специальности, работают, никто не сбился с доброго пути.

Не зря говорят: хорошая семья — хорошие дети.

Или взять семью Вагиных. Здесь тоже много детей, и тоже в доме всем заправляет трудолюбивая, заботливая мать. Мария Михайловна Вагина не обладает специальными педагогическими знаниями. Есть только неиссякаемый запас любви к детям. И все они тоже выросли хорошими людьми. Один сын сейчас — мастер маслозавода, другой — художник, девочки тоже получили образование и работают.

Вот, скажем, Вера: еще в младших классах она выделялась особой аккуратностью, вниманием на уроках, скромностью и исключительным трудолюбием. Ученье давалось ей нелегко, но она успешно закончила школу, а затем учетно-кредитный техникум. Стала работать в банке, потом вышла замуж, родился сын. В связи с работой мужа много лет ей пришлось жить за границей. Хорошая материальная обеспеченность, любящий супруг, сынишка Олег… Казалось бы, чего еще надо молодой женщине? И все-таки Вера поступает на заочное отделение Иркутского финансово-экономического института. Ездит на сессии, обогнув чуть не половину земного шара. За границу возвращается с чемоданом учебников. И вот через несколько лет упорного труда она сдает государственные экзамены и получает диплом. Ее характеру можно позавидовать. Сколько силы воли, твердости, трудолюбия нужно иметь, чтобы не отступить!

И опять вопрос: почему у одного есть это стремление вперед, а у другого нет? Почему, например, один школьник живет насыщенно, дорожит каждой минутой, требователен к себе, читает, тянется к интересным людям, а другой слоняется без дела, учится кое-как, списывает с чужих тетрадей, и спать заваливается в девять часов вечера? Может быть, сама природа в одного вложила некую пружину, двигающую его вперед, а в другого нет? Конечно, дело не в природе и даже не в количестве серого мозгового вещества. Дело, по-моему, в том, чтобы у каждого ребенка была какая-то ясно осознанная мечта. Только она может служить стимулом самовоспитания. Пусть к одному эта мечта пришла из книжки, к другому — от товарища, к третьему — от учителя или отца. Важно, чтоб у маленького человека перед глазами всегда горел яркий огонек, звал его вперед.

Но самовоспитание не исключает, а, напротив, предполагает умное вмешательство старших. Это они должны натолкнуть ребенка на мысль, что важно не только «кем быть», но и — «каким быть», направить его к правильной цели. В детстве способность подражать возникает раньше способности мыслить критически, иногда ребенок начинает подражать старшему товарищу, вовсе не достойному этого. Так привлекает иногда «смелость» хулигана или «красота» раскрашенной модницы. Задача школы и родителей — сделать самовоспитание как можно более сознательным, привить детям серьезный взгляд на жизнь.

А ведь бывает, к сожалению, что родители не помогают, а препятствуют самовоспитанию. Мальчишка начинает делать утреннюю зарядку, а отец высмеивает его: «Опять Витька, как мельница, замахал руками!» Девочка пытается уступить место в трамвае, а мать тянет ее за рукав: «Сиди, нам далеко ехать!»

И особенно острой становится проблема самовоспитания, когда юноша или девушка кончают школу и уходят из-под опеки родителей. Жизнь словно спрашивает их: «Научились ли вы воспитывать себя сами или привыкли к нянькам?» Трудно приходится тем, кто с детства не управляет своими желаниями и поступками. Именно они, оторвавшись от привычного коллектива, нередко сворачивают на опасную дорогу.

В нашей стране нет непреодолимых препятствий для развития личности. Все делается, чтобы любой человек мог максимально развивать свои способности, найти свое дело, жить счастливой, честной жизнью. И надо больше спрашивать с самого человека, требовать ответственности за его поступки. Когда мы видим подростка, срезавшего телефонную трубку или запустившего камнем в окно проходящего трамвая, мы в первую очередь должны винить в этом его самого, а не школу, не родителей. Мы вправе спросить его:

— А что ты сам за шестнадцать лет сделал для своего воспитания?..

…В который раз уже звучит «Школьный вальс»… К раскрытым окнам склонились молодые листья тополя. Они сохраняют горьковатый запах весны и ту хрупкую нежность, которой у них больше никогда не будет. И как в одну теплую ночь распускаются почки, так что-то происходит с нашими мальчишками и девчонками на выпускном вечере. В каждом из них навстречу новой жизни раскрывается что-то незнакомое нам, и мы внезапно замечаем, что наши девочки — почти уже девушки, а мальчишки не без успеха стараются походить на молодых людей.

Content

Гартунг Андреевич
ЗАВТРА ТЫ ВОЙДЕШЬ В КЛАСС...
Записки сельского учителя

МЫ — ВЕЧНЫЕ АЛЬПИНИСТЫ

ЗЛОПОЛУЧНАЯ «ГАЛКА»

НИ МЫСЛИ, НИ ЧУВСТВА

ЛЮБОВЬ ИЛИ СТРАХ?

КОГДА ПАДАЕТ ПЕНСНЕ…

НЕ ПРИЗНАЮ РАЯ БЕЗ ДЕТЕЙ

НАШ МАТЕМАТИК

«НЕ ОРИ НА МАМУ!»

УКРОЩЕНИЕ ШЛЫНДИ

ХОЧУ ИМЕТЬ ПАПУ

ПРЕОДОЛЕНИЕ ОДИНОЧЕСТВА

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

ДОМОРОЩЕННЫЕ ВОРИШКИ

КТО ТАКОЙ ДОН-КИХОТ?

МУЖСКОЕ ВЛИЯНИЕ

ПОМОГИТЕ НАМ, ЛЮДИ

ГДЕ У МАЛЬЧИКА УХО?

ПОИСК ИСТИНЫ

«СЕМЬ С ПОЛОВИНОЙ МАЛЬЧИКОВ…»

ЛЕНТЯЙ ИЛИ ТАЛАНТ?

О «ФУЛЮГАНАХ», «РЕАКЦИОННЫХ СТАРИЧКАХ» И САМОВОСПИТАНИИ

НЕ МЕЩАНИНА, НО БОЙЦА

КОГДА РОЖДАЕТСЯ ГРАЖДАНИН

ПРИЧИНА РАННЕГО СКЕПСИСА

БЕРЕГИ ЧЕСТЬ СМОЛОДУ

УЧИШЬ — УЧИСЬ!

БУДЬТЕ ПРОСТЫМИ И МУДРЫМИ

«ПОД ЗВУКИ ВАЛЬСА ПЛАВНЫЕ…»