ПЕНЕЛОПА

Винсент Старретт

Мой друг Раймонд — очаровательный парень, настоящий кладезь бесполезных и занимательных знаний.

Я не могу представить себе лучшего собеседника для проведения вечера с тем, что древние удачно называли «трубкой и чашей». Когда последняя пустеет, а первая дымит как доменная печь, Раймонд превосходит любого рассказчика под солнцем, луной и звездами. Он действительно отличный парень!

А солнце, луна и звезды — его знакомые. Они для него не более загадочны, чем расписание поездов; на самом деле, гораздо меньше. Иногда он читает лекции, и это его единственный недостаток. Я имею в виду, его беседа постепенно выходит за рамки неформальной непринужденности и приобретает риторический оттенок классной комнаты. Как он умеет говорить! Я никогда не забуду его изложение теории беспроводной связи Абсолюта.

Не важно! Как правило, он здравомыслящий человек, хотя неизменно выходит за рамки приличия. Если бы он захотел, он мог бы еще много лет назад добавить к своему имени несколько степеней; но он презирает подобные атрибуты. Ортодоксальная наука, конечно, не примет его; он слишком много знает. Грейфилд из Университета Анаконды однажды сказал о нем: «Раймонд знает о том, чего нет на самом деле, больше, чем любой другой человек, какого я когда-либо встречал».

Опять же, не важно! Сегодняшняя ересь — это ортодоксия завтрашнего дня; вчерашний радикал — это консерватор сегодняшнего дня. Таким образом, мир развивается, устремляясь — к чему? Возможно, к безумию!

Мы сидели за столом в моей комнате и разговаривали; то есть говорил Раймонд. Я слушал. Не имело значения, что говорилось; все это было занимательно и забавляло, а я не видел его две недели. Когда совершенно неожиданно его голос оборвался, это было похоже на то, как если бы прервался естественный поток воды.

Я посмотрел на него через стол и успел увидеть, как он выжал последнюю золотистую каплю из своего бокала и со вздохом поставил его на стол. Его рука дрожала. Мы оба инстинктивно посмотрели на бутылку. Она была пуста.

— Это великолепно! — воскликнул Раймонд. — Я не чувствовал такого головокружения с тех пор, как Пенелопа была в перигее.

Я подозрительно посмотрел на него. Я всегда утверждал, что Раймонд лучше всего видит звезды через цветную бутылку, используемую в качестве телескопа.

Он поднялся на ноги и, пошатываясь, пересек комнату, чтобы рухнуть на диван. Через мгновение он уже спал и похрапывал. Это было самое короткое выступление этого человека, какое я когда-либо видел, и я был в восторге. Но поскольку моя жена должна была прийти с минуты на минуту, я сдержал свое удивление и встряхнул его, чтобы разбудить. Через некоторое время он сел, пристально глядя на меня.

— Подай нам руку, старина, — пробормотал он и, помолчав, добавил: — Здесь ужасная жара.

Я помог ему подняться на ноги, и мы направились к балкону, на который в передней части комнаты открывались высокие двери. Легкий ветерок приятно обдувал наши чувства. Мы находились на высоте двух этажей, и откуда-то снизу доносились звуки банджо, пианиссимо.

Раймонд обнял меня за плечи длинной рукой и, укрепившись таким образом, закрыл один глаз и посмотрел в небеса. Другая рука описала дугу, палец вытянулся, указывая вверх.

— Смотри! — сказал он. — Это звезда Пенелопа!

Я едва сдержался, чтобы не рассмеяться.

— Которая? — спросил я, хотя было совершенно ясно, что Раймонд пьян.

Он показал, и я позволил убедить себя, что вижу ее. Позже я узнал, что Пенелопа — это небольшая звезда примерно тридцатой звездной величины, которую в ясную ночь и с помощью мощного телескопа можно разглядеть на полпути между Плеядами и созвездием Большой Медведицы. Это совсем незначительная звезда, и я все еще сильно сомневаюсь в том, что Раймонд действительно видел ее.

Но это зрелище, реальное или воображаемое, подействовало на него тонизирующе. Казалось, далекая огненная точка вдохнула в него жизнь. Он выпрямился, протрезвел, стал серьезным. Указующий перст исчез.

— Диккон, — сказал он, назвав меня знакомым и ласковым псевдонимом, — я никогда не рассказывал тебе о своей связи со звездой Пенелопой. Об этом знают немногие. Те, кому я рассказывал, смотрели на меня как на сумасшедшего. Если я скрыл от тебя это мое самое странное приключение, ты должен поверить, я сделал это потому, что ценил твое мнение о моем здравомыслии. Сегодня вечером…

Он снова перевел взгляд вверх, и я притворился, будто вижу ту далекую звезду. Его голос стал задумчивым.

— Пенелопа, — прошептал он, — Пенелопа! Кажется, только вчера ты была у меня под ногами!

Он внезапно обернулся.

— Пойдем, — скомандовал он. — Пойдем в дом. Я чувствую, что должен рассказать тебе сегодня вечером…

— Хасвелл, — начал мой друг Раймонд, — я не буду просить тебя поверить, тебе эта история покажется невероятной. Я попрошу только твоего внимания и сочувствия.

Звезда Пенелопа — моя натальная звезда. Родившись под ее пагубным влиянием, я с тех пор подвержен ему. Ты, наверное, помнишь, что мой отец глубоко интересовался астрономией, настолько глубоко, что его исследования вызвали к нему ревнивую неприязнь величайших ученых мира — они называли его «Безумный Раймонд».

Ты, наверное, помнишь, что он умер в психиатрической лечебнице. Мой дорогой Хасвелл, он был не более безумен, чем я. Но нельзя отрицать, что его поразительные знания и не менее поразительные умозаключения, к которым он пришел, сделали его заметной личностью в свое время. Опасно опережать своих собратьев на сто лет.

Мой отец открыл звезду Пенелопу, и, — как будто на его отцовство оказало странное влияние то, что произошло внутриутробно, — это была моя натальная звезда. Этого обстоятельства было достаточно, чтобы после моего рождения он полностью сосредоточился на звезде Пенелопе. Он подсчитал, ее орбита настолько велика, что потребуется пятьдесят лет, чтобы она совершила полный оборот. Я находился рядом со своим отцом, когда он умер, и его последними словами, обращенными ко мне, были:

— Остерегайся Пенелопы, когда она будет в перигелии.

Вскоре после этого он умер, и мне почти ничего не удалось узнать о его мыслях; но из его предсмертного шепота я понял, что, когда Пенелопа окажется в перигелии, на мою жизнь будет оказано зловещее влияние. Тогда звезда обретет свою наибольшую власть надо мной, направленную на зло. Я думаю, он сам не мог предсказать или даже предположить точную природу этого эффекта, но опасался существенных изменений, которые повлияли бы не только на мое психическое, но и на физическое состояние.

Предупреждение моего отца прозвучало десять лет назад, и я никогда его не забывал. Долгими тихими ночами, следуя по его стопам, я наблюдал за неумолимым приближением звезды, которой суждено было оказать столь судьбоносное влияние на мою судьбу.

Три года назад я незаметно для себя почувствовал его близость. По мере того, как оно приближалось, казалось, вперед были посланы маленькие вестники, чтобы возвестить о его приходе. Как тень, отброшенная ранее, я узнал — я почувствовал — признаки его силы. Слабые слухи о его влиянии преодолели расстояния и достигли меня еще до того, как я ощутил весь ужас его разума.

Я боролся с этим, как человек, отчаянно пытающийся вырваться из извивающихся щупалец чудовища, неудержимо притягивающего его все ближе. Если бы я знал, что совершу какое-нибудь ужасное преступление или сойду с ума, знание того и другого принесло бы мне облегчение. Не было никого, с кем я мог бы поделиться своими ужасными предчувствиями. Малейший намек на мою ситуацию заклеймил бы меня как сумасшедшего.

Два года назад я поставил перед собой задачу рассчитать точное время, когда звезда Пенелопа достигнет своего перигелия по отношению к нашему солнцу, и длинная серия вычислений убедила меня, что двадцать шестого октября Пенелопа будет в зените.

Это было год назад, в октябре прошлого года. Возможно, ты помнишь, что в течение недели я отсутствовал в своих обычных местах. Когда ты увидел меня позже, то спросил, где я был, и отметил, что я выглядел измотанным. Я ответил, что меня не было в городе, но я солгал. Я прятался в своих комнатах — не то чтобы я верил, будто четыре стены смогут предотвратить надвигающуюся катастрофу, какой бы она ни была, но, чтобы оградить моих друзей и общественность от возможных последствий моих поступков.

Я заперся в своем кабинете, запер дверь и выбросил ключ в окно. Затем, один, оставшись без посторонней помощи, я сел и стал ждать наступления катастрофы.

Чтобы отвлечься, я занялся проблемой, которая всегда меня беспокоила и которая, по сути, до сих пор остается нерешенной. В разгар моих вычислений, измученный усталостью и недосыпом, я погрузился в глубокий сон.

Сны мне снились ужасные. Затем, внезапно, я проснулся с головокружительным ощущением падения. Как мне рассказать, что я увидел? Мне показалось, будто, пока я спал, в комнату кто-то вошел и убрал из нее мебель. Не осталось и следа каких-либо предметов. Даже ковер исчез, и я лежал, вытянувшись во весь рост, на полу, доски которого были заменены штукатуркой и побелкой.

В комнате было душно, и, вспомнив, что я оставил окно слегка приоткрытым для проветривания, я подполз к нему. Окно располагалось почти вплотную к полу, — невероятное расстояние, — и тот, кто опустошал комнату, также закрыл окно вверху и открыл его внизу. Мне пришлось встать на колени, чтобы перегнуться через подоконник.

Я рассказываю все это спокойно. Однако, возможно, ты представляешь себе мое душевное состояние. На самом деле я был далек от спокойствия. Нет слов, чтобы выразить мое недоумение. Но если я и был поражен состоянием комнаты, то, выглянув в ночь, пришел в полное замешательство. Я был буквально так напуган, что не мог издать ни звука.

Я посмотрел вниз, ожидая увидеть улицу, но подо мной, за миллионы миль отсюда, сияли звезды. И все же уличный шум отчетливо доносился до моих ушей. Земля, казалось, растаяла под моим жилищем, казалось, висевшим в небе вверх ногами; но звуки уличного движения и человеческие голоса были повсюду вокруг меня.

Ужас, от которого кружилась голова, охватил меня, но, схватившись обеими руками за узкий подоконник, я в страхе задрал голову вверх. И тут с моих губ впервые сорвался крик.

Надо мной, не далее, чем в тридцати футах, была улица, наполненная привычным гулом, заполненная людьми и движением транспорта — все вверх тормашками.

Мужчины и женщины ходили по тротуару, опустив головы, как мухи по потолку. Мимо бешеной вереницей катились автомобили, повернутые верхами ко мне, их колеса чудесным образом цеплялись за нависающую мостовую.

К этому времени ты уже понимаешь, что произошло. Я тогда не понимал ничего. Испуганный, сбитый с толку, полубезумный, я втянул голову и упал навзничь на побеленный пол; а потом, лежа на спине, увидел то, чего не видел раньше. На потолке комнаты, прильнув к нему, как прилепились к улице автомобили, висела мебель, исчезнувшая из моего кабинета.

Она была расставлена точно так, как когда я ложился спать, за исключением того, что стояла вверх ногами. Тяжелый письменный стол, за которым я сидел, навис прямо надо мной, и я, вскрикнув от ужаса, отскочил в сторону; я подумал, что он упадет и раздавит меня. Отсутствующий ковер был расстелен на потолке, и на нем стояли столы и стулья; книги на столе и книжном шкафу легко свисали с нижней поверхности, и ни одна из них не упала.

Я вытащил свои часы, они выскользнули у меня из руки и полетели вверх по цепочке. Когда я поднял их, и посмотрел на время, все стало ясно.

Была полночь, и Пенелопа находилась в перигелии!

Влияние моей натальной звезды победило жалкое притяжение Земли, и я освободился от ее влияния. Теперь меня удерживало притяжение звезды Пенелопы. Земля осталась такой, какой была; дом не был перевернут вверх дном; только я! Я думал, что упал со стула! О Господи, я поднялся с него — как вы понимаете — и ударился о потолок своей комнаты!

Я сидел там, перевернутый с земной точки зрения, на потолке своего кабинета, и обдумывал свое положение. Затем встал и принялся расхаживать взад-вперед по потолку, и по мере того, как я двигался, монеты и ключи выпадали из моих карманов и падали вниз — вверх — как вам будет угодно — на пол комнаты.

Одно было ясно. Я предотвратил очень серьезную катастрофу, когда, выглянув наружу, уцепился за оконную раму. При таком устрашающем воздействии малейшая потеря равновесия могла бы опрокинуть меня за край, и я был бы низвергнут в ужасные глубины космоса, которые сверкали, как океан, под моим окном.

Я задумался о том, сколько времени потребуется для моего полета, подобного полету кометы, к берегам звезды Пенелопа. Я увидел себя, несущимся подобно метеору через эти огромные расстояния, чтобы, наконец, погрузиться в сердце бесконечной тайны. Даже когда я содрогнулся от тошнотворного ужаса при этой мысли, она была не лишена привлекательности.

В комнате было очень жарко, потому что температура поднималась, а я был на потолке. Мной овладело обычное для человека желание покинуть помещение и выйти на улицу, и, хотя я понимал, что это рискованно, я решил попробовать.

Я подошел к двери своей комнаты, но она оказалась так высоко у меня над головой, что я не мог ухватиться за ручку. Я также вспомнил, что запер дверь и выбросил ключ. К счастью, фрамуга была открыта, и, поскольку она была ближе ко мне, я подпрыгнул и ухватился за ее раму. Затем, превозмогая боль, я подтянулся и сумел пролезть внутрь, спрыгнув на потолок с другой стороны.

В коридоре было темно, и, когда я пересекал потолок, то услышал шаги, поднимающиеся по лестнице, которая находилась выше и сбоку от меня. Затем за поворотом мелькнула свеча, и в поле зрения появился мой домовладелец, который шел, опустив голову, как и весь остальной мир.

В руке он сжимал предмет, который, когда он подошел ближе, я принял за револьвер. Очевидно, он услышал странные звуки, доносившиеся из моей части дома, и намеревался выяснить их причину. Я задрожал, потому что знал, если он увидит меня, висящего вниз головой, как он подумал бы, на потолке, то немедленно пристрелит — если, конечно, не умрет от страха.

Но он меня не заметил и, побродив по дому минут двадцать, ушел довольный, а я был предоставлен самому себе выбираться из дома, как только мог.

Я чувствовал себя на удивление легким, как будто сбросил много фунтов веса, что, должно быть, так и было; и я почти бесшумно пробирался по потолку к задней части дома, где, как я знал, имелась пожарная лестница, ведущая на улицу. Дверь в заднюю комнату была открыта, я перелез через препятствие в виде верхней части косяка, вошел в комнату и бесшумно подошел к окну.

Я не осмеливался посмотреть вниз, когда пролезал в проем, но, ухватившись за железные перила пожарной лестницы, почувствовал себя спокойнее; затем я осторожно начал странный подъем к нависающей улице. Любому, кто посмотрел бы снизу вверх, я мог бы показаться причудливым акробатом, перебирающим руками металлические детали, и, полагаю, я бы произвел фурор.

Внизу начались мои трудности, потому что я не мог надеяться удержаться на земле; ходьба на руках не разрешила бы загадку. Притяжение Пенелопы было в точности таким же, как притяжение Земли, когда человек висит на руках на высоте. Со страхом в сердце я начал свое необычное путешествие к улице, используя в своих интересах каждую неровность фундамента дома; часто я отчаянно цеплялся за единственную маленькую кирпичную полку, потому что, хотя казалось, будто я иду на руках, на самом деле я висел на страшной высоте, подвергаясь мгновенной опасности упасть в неизмеримую бездну неба подо мной.

Дом окружала железная ограда, и в какой-то момент я оказался достаточно близко, чтобы протянуть руку и ухватиться за нее. Затем, вздрогнув, я перебрался через железные прутья, где через некоторое время почувствовал себя в большей безопасности.

Забор стал настоящей опорой, так как железная рама на его вершине обеспечила узкую, но прочную опору для моих ног. Но забор был не особенно высоким, и по мере того, как я продвигался вперед, земля из-за неровностей часто оказывалась всего в нескольких дюймах над моей головой. Любой, кто остановился бы, чтобы посмотреть, увидел бы человека, — сумасшедшего, как он предположил бы, — стоящего, прислонившись головой к железной ограде, и время от времени двигающегося вперед конвульсивными движениями окоченевших рук.

Поток машин поредел, и на моей стороне улицы, казалось, было мало пешеходов. Меня осенила безумная идея — преодолеть расстояние до твоего дома, Хасвелл, цепляясь за заборы по пути. Я думал, это возможно, и ты был единственным человеком, которому, как мне казалось, я мог бы рассказать свою странную историю с надеждой на доверие.

Если бы я предпринял это путешествие, то, без сомнения, заблудился бы; где-то по пути суставы моих рук взбунтовались бы, моя хватка ослабла, и я погрузился бы в глубины усыпанного звездами космоса, стал бы странником в пустоте, несущимся навстречу невообразимой судьбе. Но случилось так, что этому не суждено было произойти.

Я дошел до конца боковой ограды и как раз начал пробираться к фасаду, когда меня увидела женщина — молодая женщина, в этот момент проходившая по улице. Я ничего не знал о ее присутствии, пока до моих ушей не донесся ее приглушенный крик. Увидев меня, стоящего, по-видимому, на голове, она подумала, что я маньяк.

Мне она показалась женщиной, перевернутой с ног на голову, и я вгляделся в ее лицо, как смотрят на отражение в глубине пруда. Уличный фонарь висел на тротуаре надо мной, недалеко от того места, где я находился в тот момент, и в его свете я увидел, что лицо у нее молодое и милое. Интересно, Хасвелл, может ли быть какая-нибудь ситуация, какой бы невероятной она ни была, в которой лицо красивой женщины не привлечет внимания? Думаю, что нет.

Что ж, это было милое личико — и она больше не кричала. Я сказал ей: «Пожалуйста, не пугайтесь. Я не сумасшедший, хотя и не удивляюсь, что вы так думаете. Каким бы нелепым это ни казалось, в данный момент я нахожусь в нормальном положении; если бы я стоял на земле, как вы, я бы…»

Я собирался сказать, что исчез бы с ее глаз, но понял, это было бы для нее слишком.

— Я бы задохнулся, — закончил я. — Кровь бросилась бы мне в голову, и я бы умер.

Затем она заговорила, и голос ее был полон нежности. Было легко понять, что она считала меня сумасшедшим, но она не боялась меня.

— Вы больны, — сказала она. — Вам нужна помощь. Могу ли я вам ее оказать? Нет ли кого-нибудь, кого вы хотели бы позвать?

И снова, Хасвелл, я подумал о тебе. Но передаст ли она сообщение? Не обратится ли она вместо этого в полицию? Не обдумывала ли она даже сейчас уловку, с помощью которой меня можно было бы схватить, прежде чем я нанесу себе вред? Но теперь я знал, что не смогу продолжать в одиночку. Рано или поздно мне придется вернуться, или я непременно встречу не красивую молодую женщину, а полицейского. Я быстро принял решение. Я сказал ей:

— Спасибо за ваше предложение, но сейчас мне никто не может помочь, а возможно, и никогда не сможет. Здесь, позади, мой дом, и, вместо того чтобы пугать людей, я вернусь туда, откуда пришел, и останусь дома. Но я ценю вашу доброту и рад, что вы не считаете меня сумасшедшим и не боитесь меня. Возможно, когда-нибудь я излечусь от этого странного недуга, и, если этот день настанет, я хотел бы встретиться с вами снова и поблагодарить вас. Вы скажете мне, как вас зовут?

Она, трепеща, назвала мне свое имя, и… я снова чуть не закричал.

Ее звали Пенелопа, Хасвелл! Пенелопа Поллард!

Я чуть не выпустила перила, которые поддерживали меня, а, когда пошатнулся и, казалось, вот-вот упаду, она тихо вскрикнула и, повернувшись, убежала в темноту.

Она пошла за помощью. Я знал это, и вскоре понял, что окажусь в центре насмехающейся толпы. Поэтому я повернулся и пошел обратно. Обратный путь был еще тяжелее, но после мучительной боли в конечностях и напряжения в сухожилиях я вернулся в свою комнату и там, совершенно измученный, упал ничком на пол — или на потолок — в углу и мгновенно заснул.

Несколько часов спустя, когда я проснулся, то обнаружил, что лежу на покрытом ковром полу своей комнаты, а в окно, как и в прошлые годы, лились солнечные лучи. Я снова был подчинен законам земного притяжения. Мне кажется, по мере того, как воздействие проходило, я постепенно сползал по стене, пока без толчка не достиг пола.

Мой домовладелец колотил в мою дверь, и после нескольких секунд оцепенения я поднялся и попытался впустить его. Но поскольку я выбросил ключ, мне пришлось притвориться, будто я его потерял и случайно оказался взаперти. Когда он освободил меня, я спросил его, не было ли каких-либо вопросов в отношении меня, и он ответил, что не было. Итак, оказалось, что моя прекрасная подруга прошлой ночью не вернулась с отрядом полицейских в синих мундирах. Я был благодарен и решил при первой же возможности навестить ее.

С того дня я искал ее — Пенелопу Поллард. Я искал Поллард до тех пор, пока не возненавидел это имя. Я находил Сильвию, и Грацию, и Сару, и Джейн, и еще тысячу и одну, но нигде не было Пенелопы, Хасвелл, до прошлой недели.

Пенелопа!

На прошлой неделе я нашел ее. И где же? Хасвелл, она живет в трех шагах от моего дома. Она жила там все это время. Она видела меня много раз до моей роковой ночи и десять раз после — я ходил по земле как обычный человек, за исключением того единственного поразительного вечера. Она была готова поговорить и рада обсудить мой случай; я могу сказать, что она очень умная девушка. Позже она рассказала мне, что в тот вечер ей показалось, будто я был пьян. Это ее позабавило, но не испугало. Именно поэтому она не обратилась за помощью; она считала, что это была моя пьяная прихоть — ходить на руках, и что это пройдет в свое время.

Вот, Хасвелл, история моей удивительной связи со звездой Пенелопой. Ты поймешь, что должно пройти почти пятьдесят лет, прежде чем она снова окажется в перигелии, и к тому времени, вероятно, я буду уже мертв.

Я очень рад этому; одного такого опыта достаточно.

— Я думаю, твоя подруга была права, — заметил я после долгого молчания. — Ты, конечно, был пьян, Раймонд. Так же, как ты пьян сегодня вечером.

— Пьян? — повторил он. — Да, я пьян, Хасвелл, пьян божественным нектаром, какого никогда не сварит человек. Пьян вином Пенелопы — звездной Пенелопы. Я приберег лучшую часть истории к концу. На следующей неделе мы с Пенелопой поженимся. Я здесь сегодня с ее разрешения, чтобы в последний раз встретиться со своим старым другом Хасвеллом. Это моя последняя вечеринка. Поздравь меня, Диккон!

Конечно, я поздравил его и сделал это искренне, но вся эта история до сих пор ставит меня в тупик. Миссис Раймонд — очаровательная женщина, и ее, несомненно, зовут Пенелопа. Но доказывает ли это что-нибудь?

Content

ПЕНЕЛОПА
Винсент Старретт