Василёнок Евгений Петрович

Первый встречный

Евгений ВАСИЛЁНОК

ПЕРВЫЙ ВСТРЕЧНЫЙ

1

Погожим июньским утром по серебристым рельсам мчался голубой экспресс «Москва — Минск».

Вот над паровозом белой птицей вспорхнуло облачко пара, и сразу же над окрестностью взмыл протяжный басовитый гудок. Спустя какое-то время ему отозвалось эхо в далеком лесу.

Впереди показалась небольшая полевая станция. Уже видны огни входного светофора. Машинист Андрей Бережков потянул за привод сигнала, подвинул регулятор на себя и включил тормоза. Слышно стало, как заскрежетал металл,— это тормозные колодки прильнули к бандажам колес.

Помощник машиниста Василь Навроцкий, хлопнув дверцей, закрыл топку и высунулся в окно.

— Вижу желтый! — удовлетворенно бросил он через плечо.

— Верно, желтый! — отозвался Андрей.

Так уж положено на железнодорожном транспорте. Человек всегда может ошибиться, принять один цвет за другой. Поэтому на локомотиве машинист и его помощник постоянно контролируют друг друга. Ничего не поделаешь, вести поезд — пассажирский ли, грузовой ли — штука не простая.

— Нормальненько,— добавил Андрей, хотя это было уже и не обязательно.

Поезд стал замедлять свой стремительный бег. Перед глазами машиниста проплыло название станции: «Славное».

Дышла сделали еще несколько движений и замерли. Паровоз остановился у контрольного столбика.

— Тютелька в тютельку,— спускаясь с тендера, сказал кочегар Микола Хвощ.— Впритирочку.

В самом конце состава, в последнем вагоне, открылась дверь. Показалась фигура бригадира поезда. Позевывая, он оглядел перрон. Там в этот тихий утренний час — ни души. Никто не сошел с поезда, никто не спешит на посадку. Словно все вымерло вокруг.

Но вот ровно через пять минут, предусмотренных расписанием для стоянки поезда, из вокзала показался дежурный по станции в красной фуражке. И в тот же миг дремотную тишину нарушил заливистый свисток главного кондуктора. Ему басовито и степенно ответил гудок паровоза.

Лязгнули буфера вагонов, и поезд плавно тронулся с места, чтобы продолжить свой путь в Минск, в столицу моей Белоруссии.

Стоя на подножке вагона, бригадир поезда внимательно смотрел вдоль состава. Вдруг он увидел, как впереди из-за киоска метнулась к поезду какая-то фигура. Бригадир напряг зрение, но ничего больше увидеть ему не удалось.

«Наверняка — «заяц»,— подумал бригадир.— Ну, задам я ему!»

Когда вагон с бригадиром поравнялся с дежурным по станции, тот крикнул:

— В головном смотри! Сел!

Захлопнув дверь, бригадир пошел по составу. Миновал один вагон, второй, третий. Внимательно приглядывался к пассажирам, но никто не вызывал подозрений. Глаз у бригадира наметанный, и он легко отличал «своего» пассажира от постороннего, только что вошедшего в вагон. Тем более того, у которого нет билета.

Вот и последний на его пути вагон, а в составе — головной. Вагон как вагон, обычный плацкартный. Одни пассажиры еще спят, другие уже проснулись. Кто-то убирает постель, а еще кто-то торопливо дожевывает припасенные еще в Москве бутерброды. В конце вагона заливается плачем ребенок.

Сопровождаемый проводницей бригадир пошел вдоль вагона. Взгляд его еще более настороженно прощупывал лица пассажиров. Временами бригадир даже заглядывал под нижние полки. Пройдя так весь вагон, бригадир вышел в тамбур. Но и здесь нет того, кого он ищет,— тамбур вообще пуст.

Проводница с нескрываемым удовлетворением произнесла:

— У меня, товарищ начальник, завсегда полный ажур. Скажете, не так?

Недовольно глянув на проводницу, словно это она была виновата в исчезновении «зайца», бригадир снова пошел по составу, теперь уже в обратном направлении.

«Что за чертовщина! — злился бригадир.— Не мог же этот окаянный «заяц» испариться. Или вылететь в трубу, как та ведьма во вчерашней картине по телевизору… Ну нет, дудки, я его найду, этого оборотня!»

И он с силой рванул дверь в тамбур следующего, шестого, вагона.

Колеса выстукивали на стыках свою однообразную, вгоняющую в зеленую тоску песню.

2

Шестой вагон — купированный. В одном из купе, а именно во втором, было лишь трое пассажиров. У окна справа сидела Наталья Петровна Рахуба — дородная, но еще далеко не старая женщина. Рядом с нею лежало множество свертков и сверточков. Напротив женщины пристроился за столиком мужчина в полувоенном кителе. Этот пассажир такого же примерно возраста, что и Наталья Петровна. Главная достопримечательность мужчины — его усы. Они у него необыкновенно длинные, а кончики загнуты кверху; такие усы отращивали телеграфисты в конце прошлого столетия. На верхней полке, что над Натальей Петровной, устроилась Лида — молодая, очень красивая девушка. Сейчас она читала книгу.

Мужчина посмотрел в окно, потом перевел взгляд на соседку.

— Мадам, вы заметили? Никакой, извините, гармонии на данном перегоне не наблюдается. Ну просто никакой абсолютно гармонии.

— Да, да, вы совершенно правы,— сразу и охотно отозвалась Наталья Петровна.— В самом деле, ни капельки гармонии.

— А вы как считаете? — обратился усач к Лиде,

Лицо девушки скрыто от усача книгой. И он не видит, что на этом лице веселая и даже немножко озорная улыбка.

— Разве я посмею оспаривать вашу такую интересную и исключительно резонную мысль? — произнесла Лида, по-прежнему пряча лицо за книгой.

Оттого что лицо девушки скрыто от него, усач просто не знает, как ему реагировать на эти слова и как вообще вести себя. Он умолкает, но усы его начинают шевелиться.

Затянувшееся молчание нарушила Наталья Петровна.

— Уважаемый, вы не смогли бы помочь мне снять чемодан? — обворожительно улыбаясь, обратилась она к усачу.

— С чрезвычайным удовольствием,— обрадовался усач.— Но вам не кажется, что еще рановато?

— О нет, в самый раз.

Усач достал из багажника чемодан, поставил его рядом с Натальей Петровной. Та окинула взглядом остальные свои вещи, мысленно пересчитала их и монументально застыла.

Лида чуть не прыснула со смеху, но, закрыв рот ладонью, удержалась. Усач уловил ее движение, заерзал на месте, потом забарабанил пальцами по колену. Молчать дальше было невозможно, и он, осклабившись, снова обратился к Наталье Петровне:

— А вы знаете, вам чрезвычайно идет этот наряд. Особенно кофточка. Голубой цвет так гармонирует… Ну просто совершеннейшая гармония!

— Вы находите? — оживилась Наталья Петровна,

— Простите, вы не в ГУМе ее брали?

— Что вы! Это вещь иностранная.

— Чехословацкая, наверно?

— Из одной капиталистической страны,— подчеркивая каждое слово, произнесла Наталья Петровна.

Усач даже присвистнул.

— Я достала ее совершенно случайно. Представьте себе, мне удалось познакомиться с женой одного московского переводчика. Он абсолютно легко переводит с этого, как его… с новозеландского языка. Абсолютно легко. Согласитесь, что мне страшно повезло. Действительно, этот голубой цвет…

— Гармония, полная гармония!

— Э, а вот у переводчиков со старозеландского языка еще и не то бывает,— с самым серьезным видом сказала Лида.

Опять умолкает усач. Никак не взять ему в толк, что это — всерьез или с насмешкой?

Но тут открылась дверь и в купе заглянул бригадир. За ним стояла проводница.

— Вас тут сколько — четверо? — с пристрастием спросил бригадир.

— Трое. От самой Москвы едут,— ответила за пассажиров проводница.

— И больше никого? — оглядывая купе, еще более строго продолжал бригадир.

— Представьте, никого. К сожалению,— рассмеялась Лида.

Бригадиру явно не понравился ее смех.

— А в Славном никто не садился? — многозначительно спросил он.

— Кажется, никто…— растерянно проговорила Наталья Петровна и оглядела купе.

— Никто? — еще раз переспросил бригадир, обращаясь теперь уже к усачу.

Тот потрогал свои усы.

— Положительно, никто.

— Смотрите! — погрозил ему взглядом бригадир и подался из купе.

— Кого-нибудь ищут, да? — испуганно спросила Наталья Петровна у проводницы,— Шпиона, да?

— Ничего особенного,— с деланным безразличием говорит проводница.— Вам билеты нужны?

— А как же! — засуетился усач.— Мы ведь командировочные, а не какие-нибудь.

Отдав билет усачу, проводница вопросительно посмотрела на Лиду.

— А вам, красавица?

— Не знаю…

— Берите, берите! — убежденно заговорил усач.— И квитанцию постельную возьмите, а как же. Все надо приложить к отчету. Вот товарищ знает,— кивнул он в сторону Натальи Петровны.

— Мне билет не нужен,— заявила Наталья Петровна.

3

Не сбавляя скорости, поезд стремительно летит вперед на яркий и манящий зеленый огонек светофора очередного блок-участка.

На паровозе каждый занят своим делом. За правым крылом — у реверса — машинист Андрей Бережков, за левым — его помощник Василь Навроцкий, а на тендере — кочегар Микола Хвощ.

Между прочим, разрешите вам сказать, граждане пассажиры, что вы совсем не знаете, что это такое —

стоя за правым крылом локомотива и держа руку на реверсе, всем своим существом ощущать, как машина все набирает и набирает скорость, а глазами, устремленными вперед, делать в это время одно открытие за другим: то вдруг обнаружить стройный, весь в червонном золоте сосновый лес, то необъятное, без конца и края, янтарное поле ржи, а то тихое голубое озерцо с вдохновенной фигурой удильщика на берегу, а потом снова полюшко-поле, залитое сплошь щедрым июньским солнцем…

или, находясь за левым крылом, стремительным рывком отворить дверцу топки и, увидев, как в ее пасти беснуется ослепительно-белое пламя, взять в руки лопату и начать ритмично бросать в эту жадную, ненасытную пасть черный поблескивающий уголь, порцию за порцией…

или, наконец, взобравшись на тендер и оглянувшись назад, замереть от восторга и лишь слушать и слушать мелодичный перестук колес вагонов, что длиннющей чередою поспешают за паровозом, стараясь ни за что не отстать от него…

Нет, граждане пассажиры, вы не знаете, что это такое!

А это — сама поэзия!

И любой паровозник скажет вам, что именно так оно и есть.

…Мчится и мчится поезд.

— Вижу зеленый! — восклицает Василь.

— Верно, зеленый! — с удовольствием подтверждает Андрей. Зеленый цвет — самый приятный и желанный для железнодорожника. Он всегда зовет в путь-дорогу, всегда только вперед, и произносить само это слово — зеленый — хочется с какой-то особенной нежностью и теплотой.

Микола снова берется за лопату и начинает перелопачивать уголь. Но что-то заставляет его обернуться и глянуть назад, вдоль состава. И тогда он вдруг к своему немалому удивлению замечает на крыше первого вагона какого-то паренька.

Это Генка. Если судить по его позе, Генка не чувствует никакого неудобства от такого способа передвижения по железным дорогам. Парень лежит на спине, положив руки под голову, и беззаботно, а может даже и мечтательно смотрит в небо.

— Эй, ты! — крикнул Микола,— Откуда ты тут взялся?

Генка приподнял голову. Какое-то время он с любопытством рассматривал Миколу. В глазах парня нельзя было уловить и тени испуга.

— Привет и мое сердечное поздравление славному рабочему классу! — наконец весело произнес Генка и во весь рот улыбнулся.— Надеюсь, будем в Минске своевременно? Мы идем по расписанию? Не опаздываем?

Микола в свою очередь невольно начинает улыбаться.

— Ишь ты его, какой требовательный пассажир,— произнес он. И уже строже добавил: — Я у кого спрашиваю? Ты как тут очутился? Отвечай сей же час!

— Обыкновенно, по лестнице,— невозмутимо проговорил Генка.— Не понимаю, зачем задавать дурацкие вопросы? Это же любому младенцу понятно. В вагоне, сам знаешь, такая духотища, не продохнуть. А тут,— Генка раскинул руки,— ветерок обдувает и почти не пыльно. И мухи опять же не кусают. Благодать! Ей-богу, не брешу!

— Вот я тебе покажу сейчас «благодать»! — начал злиться Микола.— А ну, катись отсюда!

— Это куда же? Прямо под колеса и сигать, да? — с завидным в его положении спокойствием произнес Генка.— Ну, знаешь, не ожидал я такого хамства от тебя. Или ты уже не участвуешь в соревновании за культурное обслуживание пассажиров? Тогда, конечно, другое дело.

— Вот я тебя сейчас обслужу! — запальчиво крикнул Микола и двинулся к краю тендера. Отсюда — один шаг до крыши вагона. Но шаг этот — словно над пропастью; глянешь вниз, и даже голова закружится… Фу, черт!

А Генка приподнялся, встал на крыше и выпрямился во весь рост. И с видом человека, обиженного в своих самых наилучших чувствах, отвернулся от Миколы.

Поезд летит и летит вперед.

И не знает Генка, что впереди, за его спиной — мост. Тем железнодорожную магистраль пересекает автострада. Через несколько секунд поезд будет под этим мостом…

Но про то знает Микола. Он оглянулся, и лицо его побледнело.

— Ложись! — не своим голосом крикнул он Генке.

Однако Гонка не обращает на этот крик ни малейшего внимания.

Тогда Микола, не раздумывая, оттолкнулся от края тендера и прыгнул на вагон. Мгновение — и он уже возле Генки. Схватив его за плечи, Микола вместе с парнем падает на крышу.

И в тот же миг над ними проносятся бетонные балки моста.

Только теперь начал понимать Генка, от какой опасности спас его Микола. Все еще лежа рядом с Миколой, он с каким-то новым выражением на лице всматривается в кочегара.

С паровоза до них долетел голос машиниста Бережкова:

— Что там такое, Микола?

— Да вот… «зайца» поймал…— тяжело дыша, проговорил Микола.

Он тут же быстро поднялся. Поднялся и Генка. Первым его желанием было соскочить с вагона, исчезнуть. Но поезд мчится со страшной скоростью…

Какое-то время Микола и Генка стояли, не двигаясь, и смотрели друг другу в глаза. Почему-то стало необыкновенно тихо. Только выстукивали что-то свое колеса, но и эти звуки доносились словно издалека.

— Давай этого «зайца» сюда,— крикнул Андрей Бережков.— Поглядим, из какого он леса.

Микола и Генка спустились в паровозную будку.

Андрей только на миг оторвался от смотрового окна. Пристально взглянув на Генку, он опять устремляет взгляд вперед, на путь.

— Вижу желтый,— произнес Василь. Он даже не обернулся.

— Правильно, желтый,— подтвердил Андрей и положил руку на регулятор.

— Теперь будет Борисов? — как ни в чем не бывало спросил Генка.

— А тебе именно Борисов и нужен ? — бросил через плечо Андрей.

— Э, нет. Мне нужна столица нашей державы.

— Нашей? А сам же ты из какой такой державы будешь?

Будто но расслышан вопроса, Генка вдруг восторженно говорит;

— А арматуру, братцы, вы здорово надраили! Так и сверкает! А реверс-то, реверс! Как игрушечка!

— Ха, он даже о реверсе знает! — удивился Василь,

— Ты что ж, не паровозник ли, случаем? — спросил Микола.

— Да нет... не совсем...— неопределенно буркнул Генка и отвернулся.

Андрей снова бросил быстрый взгляд на Генку.

— Так говоришь, тебе нужна наша столица? — притормаживая, спросил он,— И что ж — издалека ты добираешься до нее?

— Еще из какого издалека! Хотя в художественной литературе те места называются почему-то «местами не столь отдаленными». Брешет художественная литература, как и всегда.

Микола и Василь уставились на Генку. Снова взглянул на парня и Андрей.

— Из тюрьмы, значит? — выдохнул Василь.

— Зачем же — из тюрьмы? Из итэка.

— А это что ж еще такое?

— Расшифровываю, если вы такие отсталые люди. Итэка — это исправительно-трудовая колония, только и всего.

Паровозники уже совсем откровенно разглядывают Генку.

А он хоть бы что!

— Так…— протянул Василь и машинально потрогал рукой карман кителя,— Ну и... исправили тебя там?

— По-моему, нет. Хотя должен вам по правде сказать — они здорово старались. Мне временами даже жалко их становилось. Не брешу!

Поезд прогрохотал на стрелках и, замедляя ход, стал приближаться к станции.

— Чего ж ты «зайцем» едешь? — опять спросил Василь.— Денег ведь, небось, на дорогу дали?

Генка усмехнулся.

— Разве это деньги?! Не знаете вы, товарищ помощник, что такое деньги!

— А ты — знаешь?

— Я — знаю! — выразительно заверил Генка.

— Почему же ты маршрут переменил? — в свою очередь спросил Андрей.— Разве в Славном работы нет?

— Работы хватает. Да все не для меня. Не по моей специальности,— опять выразительно подчеркнул последние слова Генка.

— Думаешь, в Минске легче будет… это самое?..— пошевелил пальцами Василь.

— Не в том дело. Надо там один вопросик провернуть.

— Вопросик? — переспросил Андрей.

— Человека одного разыскать надо. Должок за ним имеется.

— И много он тебе задолжал?

— Немало. Целую жизнь.

Паровоз последний раз вздохнул паром и замер.

— Ну, кто из вас поведет меня? — безразлично и даже как-то отрешенно спросил Генка. Поочередно взглянул на Бережкова, Навроцкого, Хвоща.

— Почему — поведет? — пожал плечами Андрей.— И куда?

— Известно, куда. В линейную милицию. Наверно, ты, да? — ткнул Генка пальцем в Миколу.— Давай, охотник на «зайцев», потопаем, чего уж.

Вдруг Андрей повернулся к своему кочегару.

Микола молчал. Молчали и остальные. И глаза у всех невольно отворачивались от Генки.

— Микола, ты не знаешь, сколько отсюда стоит билет до столицы нашей державы?

— Пустяк, один рубль и сорок копеек, — ответил за Миколу Генка.

Андрей вытащил из кармана кошелек, заглянул в него.

— Вот, рубль у меня есть. А ну, хлопцы, у кого еще что найдется?

Василь поспешил ответить:

— У меня, поверите, ни копейки. Перед зарплатой.

— А у тебя, Микола?

— Что-то должно быть. Ага, вот как раз хватит.

Андрей протянул рубль Миколе, но обращается к Генке:

— Разбогатеешь — вернешь.

Генка подозрительно глянул на Андрея, хотел было что-то сказать, но, опередив его, Андрей уже приказывает Миколе:

— Одна нога тут, другая там. Быстренько!

Микола сразу понял Андрея — он мигом слетел с паровоза.

Андрей и Василь тоже сошли: один — на правую сторону, второй — на левую.

Генка остался в кабине один. Растерявшись, он некоторое время стоял неподвижно, не зная, как ему быть дальше. Постояв так, выглянул в правое окно. У колес возился с гаечным ключом машинист. Генка перешел на левую сторону кабины и снова выглянул в окно. Внизу помощник машиниста заправлял бегунковую буксу. О нем, о Генке, все словно забыли.

Тогда он принялся осматривать кабину. Потрогал рукой манометр, скоростемер, взялся за инжектор. Потом сел в кресло машиниста. Положил руку на реверс, совсем так, как это делал Андрей Бережков.

В таком положении и застал его Андрей, когда вернулся в кабину. Почувствовав взгляд Андрея, Генка вскочил и принял прежний свой беззаботный вид.

Вернулся запыхавшийся Микола.

— У нас шестой вагон, двенадцатое место. Верхнее. Пошли, а то опоздаем, скоро отправление.

— Пошли так пошли,— не совсем охотно согласился Генка и сделал ручкой Андрею.— Покудова.

Спрыгнув на перрон, он сделал ручкой и Василю.

— Говоришь, скоро зарплата? Тогда жди, я приду в гости.

Но Микола уже тащит Генку за рукав.

— Идем, идем, пассажир! Между прочим, я Микола. А ты кто?

— А я Геннадий Максимович,— как можно более солидно произнес парень. И, скосив глаза на Миколу, добавил снисходительно: — Но ты, в случае чего, можешь звать меня Генкой.

— Благодарствую,— иронически кивнул Микола.

Навстречу им шел бригадир поезда. Еще издали он крикнул Миколе:

— Откуда ты его снял, этого хлюста? Давай его сюда, я с ним живо…

Не останавливаясь, Микола показал бригадиру билет:

— У моего друга шестой вагон, двенадцатое место. Вагон, кажется, купированный? Удобно будет ехать.— И Микола потащил Генку дальше.

Бригадир недовольно бросил вдогонку:

— А еще дружинники…

До шестого вагона уже несколько шагов. Но Гепка вдруг остановился.

— Послушай, Микола, чего ради вы взялись командовать мной? Я ж не член вашей бригады. И не дружинник. Так что, уважаемый, оставил бы ты меня в покое.

— Идем, идем, Геннадий Максимович. Шевели ногами,— добродушно говорит Микола.

— Подумаешь, проявили чуткость! Благодетели нашлись! А я, может, плевать хотел на вашу чуткость, ясно? Моя требуха, может, не переваривает благодетелей, ясно?

Тогда остановился и Микола. И возмущенно бросает:

— Ну вот что, шпана проклятая! Фокусы свои ты лучше брось. Они тут ни к чему. Хочешь ехать по-человечески — поезжай. Не хочешь — катись к чертовой матери!

Вдруг Микола заметил, что из окна вагона за ними наблюдает девушка. Она, конечно, слышит их разговор. Микола опешил.

В свою очередь, Генка тоже обратил внимание на девушку. И тоже будто немножко растерялся. Махнув рукой, он примирительно говорит:

— Если тебе так уж хочется… Ладно, давай билет. Какой, говоришь, вагон? Шестой? Так вот же он, а ты ищешь. Будь здоров и не влети в топку вместе с лопатой. На похороны у меня денег нету.

И Генка вскочил в тамбур.

В третьем купе, где находится его двенадцатое место, он застал двоих: Лиду, которую уже видел в окне вагона, и усача. Натальи Петровны не было — она вышла пройтись по перрону.

Еще раз заглянув в билет, Генка отыскал глазами свое место — оно в самом деле оказалось на верхней полке, напротив Лидиной. Генка принял театральную позу и напал держать речь.

— Я рад приветствовать вас, граждане пассажиры, по случаю того, что мы благополучно прикатили в Борисов. Вообще, доложу я вам, наш поезд идет точненько по графику. И дальше будет идти в том же плане, Я не брешу, мне только что пришлось иметь разговор на эту тему с паровозной бригадой. И даже с самим машинистом.

— Очень приятно,— в тон ему ответила Лида.— А то мы тут извелись уж в неизвестности. От лица всех пассажиров сердечно благодарю вас за ценную информацию.

— Не стоит благодарности.

Генка взобрался на свою полку и растянулся на ней в той же позе, что и на крыше вагона.

Усач беспокойно заерзал на своем месте. Хотел что-то сказать, но глянул на Лиду и промолчал. Только на всякий случай прижал ногу к чемодану, что стоял под столиком.

— Приятно ехать в приятной компании,— продолжал между тем Генка.— Есть хоть с кем обменяться парочкой-другой мыслишек. А это, сами понимаете, очень важно, особенно в дороге. Что, вы не согласны?

— Вполне и целиком согласна! — охотно включается в эту игру Лида. Ей чем-то нравится этот озорной, бесшабашный, как она определила, парень.

— Вы москвичка?

— Ага. А вы минчанин?

— Я из Славного.

— Не слыхала.

— Есть такое местечко на земле. Правда, не очень чтоб уж славное…

— Почему же?

— В отпуск чешете? — не ответив Лиде, опять спросил Генка.

— Нет, на работу.

— Не завидую. На вашем месте знаете куда бы я подался сейчас? На Кавказ! Туда, где Лермонтов чуть не укокошил этого фраера Мартынова.

— Лермонтов даже не успел выстрелить.

Генка вытащил из кармана пачку «Беломора». Задумчиво произнес:

— То-то и оно, что не успел… А успевать в таких случаях надо… Вы разрешите закурить?

— Пожалуйста.

Генка закурил, глубоко затянулся. Но, не выдохнув дыма, вдруг изменился в лице и закашлялся. Проследив за его взглядом, Лида обнаружила, что парень во все глава смотрит на Наталью Петровну, которая только что открыла дверь в купе. Взгляд парня какой-то странный, словно бы растерянный, а скорее всего - злобный. Или, пожалуй, ненавидящий.

Наталья Петровна тоже взглянула на нового пассажира. И она заметила его странный взгляд. Пожав плечами, Наталья Петровна прошла на свое место. Похоже было, что она впервые видит Генку.

— Здесь продают совершенно великолепные огурцы,— сказала Наталья Петровна, обращаясь главным образом к усачу.— Нет, вы только попробуйте! Это же сказка, а не огурцы. От них ведь нет никакой возможности оторваться. Вот этот, вот этот возьмите!

Усач приподнялся и двумя пальцами, отставив остальные, взялся за огурец, на который ему указала Наталья Петровна.

— С удовольствием, Наталья Петровна, с огромным удовольствием откушаю! — галантно проговорил он, демонстративно заслоняя от Генки столик, на котором Наталья Петровна раскладывала свои покупки.— У нас с вами абсолютно схожие вкусы, в этом у меня нет никакого сомнения. Полнейшая гармония.

А Генка в это время уже слезал со своей полки. Да, лицо его пылало ненавистью, в этом теперь Лида нисколько не сомневалась. И голос, когда Генка заговорил, был у него уже совсем иной — какой-то холодный, с металлическими нотками.

— Курить все же надо в коридоре. Некоторые дамы, говорят, терпеть не могут дыма.

Сильно двинув дверью, Генка вышел.

4

Снова мчится поезд по серебристым рельсам в сотканную из солнечных лучей даль.

На паровозе — все на своих местах. У реверса, как и обычно, Андрей. Слева от него — Василь. А рядом с Василем стоит Микола. Опершись на лопату, он смотрит в раскрытую дверь паровозной кабины и чему-то улыбается,— тому, что известно только одному ему.

Промелькнул домик путевого обходчика. Проскочил высоченный раскидистый дуб. Показалась и сразу исчезла старая, почерневшая от времени ветряная мельница. А вот приблизился и стремительно побежал назад редкий невысокий кустарник... Андрей Бережков дал гудок,— навстречу поезду уже летел город-легенда, город-песня, город-сказка — Минск.

Добрый день тебе, родной и любимый мой приют! Слышишь, как сердечно приветствует тебя заливистый паровозный гудок?..

— До-о-об-ры-ы-ый де-е-ень!..

И колеса выстукивают то же самое:

— Добрый день! Добрый день! Добрый день!

Городу нравится встречать возвращающихся под его кров. Расставаться с теми, кто покидает его, он не любит.

И люди так же. Им по душе встречать друг друга. Это совсем не то, что провожать.

И счастлив тот, кому есть кого встречать!

На перроне в Минске было людно. Пестрели женские платья, их было куда больше, чем мужских костюмов. Мелькали над головами цветы, их больше всего в руках молодых людей. Плыли в воздухе шляпы, кепки, косынки. И над всем этим стоял невообразимый шум, как и везде на вокзалах. Люди что-то выкрикивали, кого-то звали, с кем-то спорили.

Вдоль толпы медленно проплыл паровоз. Затем проползли вагоны с пассажирами в окнах и проводницами в тамбурах.

На подножке шестого вагона рядом с молоденькой проводницей стоял Генка. Встречать его в Минске некому, и Генка, отстранив проводницу и не дожидаясь, когда поезд остановится, соскакивает на ходу.

Но вот поезд остановился, и к тамбурам сразу же устремились люди. На перроне среди встречающих выделяется высокий и очень тучный человек в белом чесучовом костюме. Человек кого-то ищет в окнах вагонов. Находит нужного ему пассажира в окне шестого вагона и, переваливаясь с ноги на ногу, устремляется к двери.

Из вагона тем временем вышла Наталья Петровна. Ее сопровождает мужчина со своими неповторимыми усами. На ходу он торопливо говорит ей:

— Я очень советую вам прочесть Монтескье. Шарля Монтескье. Вы будете иметь непередаваемое наслаждение. Просто непередаваемое! Очень советую!

— Обязательно прочитаю, какой может быть разговор.

Но к ним уже подошел тучный лысый мужчина. Усач мгновенно ретируется.

— Мамусик, видишь, я догадался, что ты приедешь именно сегодня,— сказал толстяк и поцеловал Наталью Петровну в щеку.

Это муж Натальи Петровны — Иван Харитонович Рахуба.

— А как же. Сегодня. Потому что у меня всегда во всем абсолютная гармония,— заявила Наталья Петровна.

Она нагружает Ивана Харитоновича чемоданами и свертками и, ни на кого не глядя, устремляется к выходу в город.

Как-то незаметно, с легкой грустинкой в глазах — вероятно, от того, что в этой шумной оживленной толпе нет у нее ни единого не только родного, но просто знакомого человека — вышла из вагона Лида. В руке — легкий чемоданчик да еще изящная сумочка через плечо. Лида сделала несколько шагов и вдруг чуть не столкнулась с Генкой. И тогда Лида замечает, что Генка во все глаза смотрит на Наталью Петровну, а точнее — на ее супруга. Взгляд у Генки такой же странный, как и тогда, в вагоне. Кажется, парень вот-вот бросится на Рахубу.

Лиду охватывает любопытство, и она уже не отстает от четы Рахубов и преследующего их Генки.

Между тем по первому пути, уже отцепившись от поезда и направляясь теперь в депо, медленно прошел паровоз Андрея Бережкова. Вглядываясь в толпу, Микола вдруг увидел Генку и почему-то обрадовался.

— А вон наш пассажир!

Поколебавшись, он нерешительно сказал Андрею:

— Я сбегаю к нему на минутку, можно? Я быстро, а?

Андрей кивнул головой.

Микола соскочил с паровоза и исчез в толпе.

Иван Харитонович еле тащился под тяжестью чемоданов и свертков. И Генка не отставал ни на шаг. Похоже на то, что им овладела какая-то отчаянная решимость.

Тяжело дыша, Рахуба сказал жене:

— Ты очень кстати приехала, мамусик. У нас завтра вылазка на озеро.

— Опять с твоими паровозниками? — поморщилась Наталья Петровна.

— У нас будет своя компания. Я пригласил Павла Артемовича. Ты не возражаешь? Мы расчудесно проведем время. И погоду обещают.

Лида уже заметила Миколу и сразу догадалась, кого он ищет.

— Вы, наверно, этого… ищете?.. Ну, того…— Она смутилась, что не знает, как ей назвать Генку.

— А? — Микола повернулся на голос Лиды. Он узнал Лиду и, в свою очередь, тоже смутился, пораженный ее столичным видом и красотой. Пробормотал не совсем вразумительно:— Того самого, да… Он где-то тут был, я видел его с паровоза.

Потом спросил уже несколько смелее:

— А вы, выходит, тоже с нашего поезда? Из Москвы, конечно?

— Он вон туда пошел, к выходу в город,— не отвечая на вопрос Миколы, сказала Лида.— Странный он у вас какой-то. С ним что-нибудь произошло? Случилось что-нибудь, да?

— Как вам сказать…— помялся Микола.— А в общем, я сам ничего не знаю.

— Ладно, прощайте.— Лида тронулась, но снова приостановилась.— Кстати, вы должны, конечно, знать, как пройти в управление железной дороги. Это где-то недалеко отсюда, да? Мне говорили, но я запамятовала.

— Так вам в управление? Ну, это совсем недалеко. Пойдемте, я вам покажу.

— Как же вы пойдете? А паровоз?

— Да, да, паровоз! — спохватился Микола.— В общем, так. Вот выйдете на площадь, перейдете ее напрямик, а там…

— Может, мне такси взять?

— Какое такси? Да тут два шага. Перейдете, значит, площадь, потом прямиком по улице Кирова пару кварталов… ну, может, три, одним словом, вам надо дойти до улицы Ленина, а там на углу, аккурат с правой стороны… простите, с левой… да, с левой как раз и будет управление. Знаете, такое крыльцо, а над ним вывеска.

Лида рассмеялась.

— Пожалуй, я все же возьму такси. Так будет вернее.

— Да тут два шага, зачем вам такси? Пройдетесь за милую душу.

— Благодарю вас.

— Правда, сегодня немного жарковато. И чемоданчик опять же у вас. Ладно, берите такси.

Он по натуре не очень разговорчивый человек, этот Микола, а тут словно прорвало его. Все стоял бы и говорил, говорил…

— Прощайте,— сказала Лида.— Машинист давно заждался вас.

— Бегу! А вы, может, работать к нам на дорогу приехали?

— Да, работать.

— Почему же вас никто не встретил?

— Будем считать, что вы и встретили,— опять улыбнулась Лида.— Однако своего приятеля потеряли.

— Потерял, правда. Но ничего, я его найду.

— Желаю удачи.

Лида вышла на привокзальную площадь. Генку она, конечно, тоже потеряла из виду.

Но Генка неотступно следил за Иваном Харитоновичем и его супругой.

Вот Рахуба и Наталья Петровна подошли к бежевому «Москвичу», что стоял у самого вокзального подъезда. Генка насторожился. А когда Рахуба с женой садились в машину, Генка совсем разволновался. И подойти к машине ему нельзя было, и стоять на месте — тоже не резон. Между тем дверца машины хлопнула, и «Москвич» покатил прочь.

Генка рванулся было за ним, но, спохватившись, остановился и весь как-то обмяк…

Потом он оглянулся вокруг, растерянно и беспомощно. Никто не обращал на него внимания, никто вообще будто и не заметил его,— есть ли Генка на свете или нет его…

А Микола в это время вскочил уже на паровоз, и тот сразу двинулся в депо.

— Долго, брат, долго…— недовольно пробурчал Андрей.

— Да, задержался немножко,— стараясь сохранить непринужденный вид, ответил Микола.

— А где же твой пассажир?

— Пропал куда-то.

— Как же это получилось?

— Да вот так и получилось. Сам не знаю как.

Потом Микола повернулся к Василю.

— А знаешь, философ, кого мы привезли, между прочим, в Минск?

— Знаю,— флегматично ответил Василь.— Пассажиров.

— Ни черта ты, браток, не знаешь,— проговорил Микола и загадочно подмигнул Василю.

— Я даже скажу тебе сколько. Пятьсот сорок шесть душ. Ровно столько билетов продают на наш поезд. Если не считать, конечно, твоего «зайца».

— Эх, Вася, Вася!.. А ведь мы привезли сокровище, вот что мы привезли!..— Микола улыбнулся сам себе, каким-то своим мыслям.— Какое это сокровище, Вася! Если бы ты только знал! Если бы ты только видел!

Андрей, не поворачиваясь, стал внимательно прислушиваться к тому, что говорил Микола.

— Ясно,— заключил Василь.— Я теряю одного из лучших друзей, а железная дорога — далеко не последнего кочегара. Он меняет профессию — переквалифицируется в искателя сокровищ. Тех самых сокровищ, которые с ямочками на щечках.

Поглощенный своими мыслями, Микола оставил без надлежащего ответа тираду Василя.

Помолчал немного.

Потом задумчиво заговорил опять:

— Вот же ведь бывает так… Встретишь случайно человека, совсем случайно… а западет он тебе в сердце почему-то накрепко… может, даже навсегда. Вроде и никто он тебе, просто так, первый встречный, а почему-то забыть его не можешь. Так и понесешь его в своей памяти.

Андрей начал еще более внимательно прислушиваться к словам Миколы. И словно даже напрягся весь.

— Встретишь, значит, а его уже и нет…— продолжал Микола.— Исчез он, пропал, улетучился. И никто не знает, никто не скажет тебе, встретишь ли его еще когда-нибудь…

— Чаще всего — нет…— вмешался вдруг в разговор Андрей. Похоже на то, что слова Миколы получили отзвук в душе машиниста.— Не встретишь…

Через минуту он опять сказал, словно убеждая в чем-то себя:

— Нет, уже не встретишь.

Василь понял, что разговор идет совсем не о том парне, которого они привезли в Минск. Он грубо бросил:

— Жулик он, вот он кто.

Андрей встрепенулся.

— А по-моему, он славный.

— Славные в тюрьмах не сидят. Туда известно кого сажают.

— В жизни чего не случается. Бывает, что и хороший человек споткнется. А бывает, что не разберутся да и запекут за решетку. Что, разве мало про такие случаи в газетах пишут?

— В милицию его надо было сдать, там бы проверили, как и что. А то какие же мы дружинники.

В разговор снова включился Микола. Резко сказал:

— А если дружинники, так что — хватай и не пускай, да?

— Хватай, а как же. Потому что мы помощники милиции,— не без самоуверенности произнес Василь.— Мы должны предупреждать преступления.

— Оно, конечно, легче всего каждого подозрительного — за решетку. Так оно поспокойнее… для определенных людей.

— А, не будем ссориться из-за каждого встречного,— махнул рукой Василь.

Когда паровоз оказался уже в депо, Андрей вдруг зло сказал Василю:

— Вот что, Василь, ты лучше уходи из дружины. Работа эта совсем не для тебя.

И Андрей первым оставил паровоз и пошел к нарядной.

Василь, судя по всему, совсем не ожидал такого поворота. Спускаясь уже с паровоза, он приостановился и пожал плечами:

— Какая муха его укусила…

— Так ты же вздор несешь,— сказал Микола.

— Нет, тут что-то не то, ты мне не говори,— убежденно заявил Василь.— Не поверю я, что Бережков из-за этого щенка вскипел. Ты заметь, он вообще после того, как съездил нынче в отпуск, какой-то другой стал. Будто его подменили. Все думает о чем-то. А может, о ком-то.

5

Лето выдалось на редкость жаркое, и минчане не засиживались в городе. Многие уезжали на искусственное озеро, которое появилось перед самой войной за Сторожовкой и теперь стало уже обжитым и привычным местом отдыха. Кое-кто выбирался на Нарочь, в это благословенное, овеянное легендами царство красоты, где уже начали появляться дома отдыха и пансионаты, а еще больше было просто крестьянских и рыбацких хат, которые местными жителями охотно сдавались жаждущим дачных удовольствий горожанам. Но большинство отдавало предпочтение Ждановичам, за которыми недавно разлилось живописное искусственное море.

Особенно людно здесь бывает по воскресеньям. Берега моря, получившего название Минского, в этот день с самого утра до позднего вечера сплошь усеяны отдыхающими. А в это воскресенье будто весь Минск съехался сюда. Так, во всяком случае, представляется Генке.

Кажется, он только тем и занят, что безо всякой цели слоняется среди людей. Медленной походкой вразвалочку, потягивая папиросу и лениво сплевывая по сторонам, ходит он по берегу, безразличный ко всем и ко всему.

Но вот взгляд его остановился на ком-то. Это у самой воды, растянувшись, лежит грузный, с животом-горой, мужчина. Лицо его прикрыто газетой. Генка, все так же не торопясь, подошел и присел неподалеку. Время от времени бросает взгляды на мужчину,— словно так, от нечего делать. Через несколько минут мужчина отбросил газету и повернулся на другой бок, спиной к солнцу и лицом к Генке.

Нет, это не тот человек, который ему нужен и ради которого он притащился сюда.

Невдалеке от берега, в тени берез, устроился Андрей Бережков с семьей: женой Верой и сынишкой Витей. С ними был и Микола. Они приехали уже давно, успели выкупаться и позагорать и теперь, проголодавшись, решили закусить. На траве перед ними была разостлана скатерть, на ней стояли бутылки — с пивом и фруктовой водой — и еда: бутерброды, вареные яйца, треугольник крестьянского сыра, открытая банка консервов.

Генка не стал подходить к Бережковым, он обошел их компанию сторонкой. Облюбовав местечко, разделся и полез в воду. Плавал он неплохо и через минуту был уже далеко от берега. Вначале поплыл в одну сторону, потом в другую, затем снова назад. И все присматривался к людям вокруг.

Порядком озябнув, он наконец выбрался из воды, побегал по берегу, пока не согрелся, и лег на песок, заложив руки за голову.

Так лежал он довольно долго. Солнце припекало все сильнее, и Генку стало клонить ко сну. Он, вероятно, и уснул бы, но вдруг встрепенулся, почувствовав на себе чей-то взгляд. Подхватившись, Генка увидел вблизи мальчика. Тот стоял босой, в одних трусиках и смотрел на Генку.

Успокоившись, Генка подмигнул ему и сказал:

— Ну, человече, докладывай. Ты кто?

— Витя,— охотно ответил мальчик.

— Витя? — переспросил Генка.— Не может быть. Ты совсем не похож на Витю, я Витей знаю. Скорее всего ты Джек. Тот самый Джек, который построил дом. Тот самый дом, в котором живет…

— Нет, я Витя, не выдумывай,— прервал Генку мальчик. И в свою очередь спросил: — А ты кто?

— А я Маныш-курбыш-оглы-моглы. Вот я кто. Понятно? Не брешу.

Витя подумал и сказал:

— Вот ты как раз и не похож.

Генка пошел к воде и быстро сполоснул с себя песок. Теперь мальчик смотрел на Генку, даже рот раскрыв. От распиравшего его любопытства он, казалось, и дышать перестал.

Основания для такого любопытства были, и еще какие! Потому что все Генкино тело было сплошь в татуировке. Всюду, куда ни глянешь,— рисунки и надписи.

С этих никогда не виданных чудес Витя просто глаз не сводил.

— Видишь, я не брехал,— сказал Генка.— Я как раз и есть Гладыш-урчишь-бежишь-молчишь. Самый всамделишный, а не какой-нибудь там из книжки или кино. Вот я тебе сейчас фокус-мокус покажу. Смотри сюда.

Генка повернулся к Вите спиной. И она, конечно же, была в рисунках. Но именно здесь, пожалуй, и находилось наивысшее достижение вдохновенной фантазии не известного еще человечеству художника. На левой Генкиной лопатке был выколот мышонок, а на правой — пестрый, с огромными усищами, кот. Вот Генка каким-то особенным манером повел плечами, и картина сразу ожила. Побежал сломя голову ошалевший от страха мышонок, а за ним вскачь понесся свирепый кот. Вот он уже почти настиг свою жертву, ему осталось только схватить ее, но Генка вдруг ловко шевельнул левым плечом — и мышонок уже вне досягаемости. Снова началась погоня, снова помчался усатый кот догонять бедного мышонка.

Так повторялось несколько раз. Кот то почти настигал мышонка, то упускал его.

Не переставая артистично шевелить лопатками, Генка сделал поворот туловищем, и мышонок вдруг исчез с Витиных глаз. Остался один кот — он будто застыл от неожиданности и удивления.

— Еще! Еще! — закричал Витя.— Покажи еще!

Довольный произведенным эффектом, Генка повернулся к Вите. И тогда вдруг у Генки у самого широко раскрылись глаза. Вдали, под тремя соснами, он увидел бежевый «Москвич». Генка сразу забыл о мальчике. Быстро оглядевшись вокруг, двинулся к машине. Подошел совсем близко, заглянул внутрь. Там — никого. Генка поискал глазами вокруг и обнаружил хозяев на берегу. Они все вместе — Иван Харитонович, Наталья Петровна и еще кто-то третий. Генка вспомнил, что на вокзале Рахуба говорил о каком-то Павле Артемовиче. Наверно, он и есть. Тоже, видно, начальничек. Одна осанка чего стоит.

Энергично жестикулируя, Павел Артемович что-то доказывал остальным. Потом степенно направился к воде. Поколебавшись, пошла за ним и Наталья Петровна. Тогда и Иван Харитонович засеменил вслед. Ага, они решили искупаться, Павел Артемович уговорил.

Чтобы занять более удобную позицию для наблюдения, Генка пошел в сторону от машины. Заметив будку, где обычно переодеваются купальщики, юркнул за нее.

Отсюда ему все отлично видно, каждого из троицы. Но главное Генкино внимание — на Иване Харитоновиче. А тот, войдя по грудь в воду, нырнул. Что-то долго не показывался. Наконец вынырнул, отфыркался и поплыл, забирая вправо. Наталья Петровна и Павел Артемович подались в противоположном направлении.

К Генке снова подошел Витя.

— Покажи еще! Покажи, покажи кошку-мышку! — умоляюще попросил он.

— Отстань! — зашипел на него Генка.— Тебя давно уже ищут. Давай, давай отсюда!

Однако Витя и не думает уходить, наоборот, он еще ближе подходит к Генке.

— Вот пристал…

Генка не закончил — как раз в этот момент из воды вылез Рахуба. Отдышался, понаблюдал за Натальей Петровной и Павлом Артемовичем, все еще барахтавшимися в воде, и направился к своей машине.

Ему надо пройти мимо той самой будки, у которой притаился Генка. Чтобы не быть замеченным, Генка обогнул будку и заскочил в нее. Однако Рахуба вместо того, чтобы пройти мимо, на что и рассчитывал Генка, неожиданно тоже зашел в будку.

Генка мигом отвернулся и стал напяливать на себя рубаху. Рядом, тяжело сопя, принялся выжимать трусы Рахуба.

— Подвиньтесь немножко, молодой человек,— сказал Рахуба. Он обернулся и неожиданно очутился лицом к лицу с Генкой.

Какое-то время он оторопело смотрел на парня.

— Сбежал?..— строго спросил он затем.

— Освободили,— хмуро ответил Генка.— Досрочно, по чистой.

Они помолчали.

— Та-ак…— промолвил Рахуба и, посапывая, подался из будки. Но тут же спохватился, что он без трусов, и тотчас вернулся назад. Не глядя на Генку, стал натягивать трусы. Натягивал долго, все никак не попадая ногами в штанины и оттого прыгая то на одной, то на другой ноге.

Справившись наконец с трусами, сказал, по-прежнему не глядя на Генку:

— Будем надеяться, что ты теперь понял, в какое время мы живем. Строительство коммунизма… и вообще. Надо включаться, значит…

С каким-то новым, жестким и вместе с тем настороженным выражением на лице Рахуба вышел из будки.

Прислонясь к стене, Генка какое-то время стоит, словно оцепенев, не в силах тронуться с места. Губы его дрожат, а веки часто-часто моргают. И всего его начинает колотить озноб.

— Ну покажи, покажи еще! — умоляет Витя.

От Витиного голоса Генка встрепенулся и с самым решительным видом подался из будки.

А навстречу ему идет Микола, посланный Верой на поиски запропастившегося Вити. Генка, занятый своим, вначале даже не замечает его.

— Жалко тебе, что ли,— хнычет Витя.— Покажи еще!

Обрадованный неожиданной встречей, Микола бросается к Генке и Вите.

- Здорово тебя размалевали! — захохотал Микола.— Вот диво так диво! Наверно, очень больно было, а?

— Не твое дело! — отрезал Генка.— Чего цепляешься? Хочешь, чтоб я деньги за билет отдал?

— От тебя дождешься.

— Ну и катись тогда!

Натянув штаны и заправив в них рубаху, Генка с издевкой спросил у Миколы:

— А может, хочешь провести среди меня разъяснительную работу?

— Этого я не умею,— признался Микола.

Ничего не сказав больше, Генка зашагал прочь. Микола взял Витю за руку и пошел рядом.

— Знаешь, Генка, на твоем месте я поехал бы домой,— начал Микола.— Ей-богу, Генка, пропадешь ты тут, в Минске.

— Ага, вот и началась разъяснительная баланда,— поморщился Генка.

— Никакая это не баланда. Я тебе добра желаю.

— Нечего мне делать дома. Да и дома у меня нет. Собственно, дом есть, да пустой он.

— У тебя что ж — вообще никого нет?

— Никого.

— Ясно. У меня, если хочешь знать, тоже никого нет. В детдоме я вырос. Погибли все мои в войну. Твои тоже?

— Мои не в войну…— грустно сказал Генка.

Генка приостановился и уселся на пенек. Оказывается, отсюда ему очень удобно наблюдать за Рахубами.

А те уже быстро укладывают вещи в машину. Особенно торопится Иван Харитонович.

Микола посмотрел на «Москвича», на Рахубу и крикнул:

— Иван Харитонович, чего так рано собираетесь? В самый раз еще покупаться.

— Хватит,— отозвался Рахуба.— Надо во всем знать меру.

— Наш доктор,— объяснил Микола Генке.

— Из железнодорожной поликлиники? — живо переспросил Генка.

— Ага. Хороший доктор.

Генка удовлетворенно потер руки. Потом достал папиросы, широким жестом протянул пачку Миколе.

— Угощайся.

— Я не курю,— сказал Микола.— Мы всей бригадой бросили. Благодать!

Генка закурил сам, пустил дым струйкой. На лице его — полный покой и блаженство.

— Почему ж ты подался именно в Минск? — опять стал допытываться Микола.— Думаешь, тут легче… это самое?..

— Иди ты!..— незлобиво процедил Генка.

А бежевый «Москвич» уже заурчал и тронулся с места. Минуту спустя он скрылся из виду.

Генка докурил папиросу, зажал окурок в пальцах и как-то особенно щелкнул ими. Окурок взвился вверх и, описав дугу, упал далеко в песок. Проследив за его полетом, Генка встал и молча пошел к дороге.

— Куда ты, Генка? — бросил ему вдогонку Микола.— Давай поедем в город вместе. Слышишь?

— Знаешь что, интерес свой ты оставь,— повернув голову и скривив губы, проговорил Генка.— Все равно ни черта у тебя не выйдет. Понял?

Микола с сожалением посмотрел ему вслед. Потом взял Витю за руку и побрел разыскивать Бережковых.

Те еще не собирались уезжать. В теньке под деревьями, которые обступили облюбованное ими местечко, было хорошо, покойно и даже как-то уютно. Вера, вытянув ноги, сидела на маленькой, вышитой зеленым и красным подушечке и вязала что-то из белой шерсти. Андрей, подперев голову рукой, лежал рядом и читал толстый журнал.

— Знаешь, я взяла на среду билеты в кино, имей в виду,— сказала Вера.— На восемь двадцать, в «Центральный». Идет «Песня первой любви».

— «Песня первой любви»? — оторвавшись от журнала, переспросил Андрей. Он задумался на минуту, потом продолжал, то ли спрашивая у Веры, то ли у себя самого: — Интересно, а вот вторая любовь — с песней бывает или чаще со слезами?..

Вера бросила быстрый взгляд на мужа.

— Тебя это очень волнует?

— С чисто теоретической точки зрения.

— Проконсультируйся у кого-нибудь сведущего. Или, еще лучше, влюбись во второй раз. Проверь собственном опыте.

— Ты разрешаешь?

— Разрешаю. Но с одним условием. Разрешаю влюбиться только в одного человека. В меня.

Не меняя позы, Андрей скосил глаза на жену. Она вся была поглощена работой. Быстро мелькали спицы в ее ловких, привычных к этому занятию руках. Руки у Веры маленькие, с тонкими и нежными пальцами, без заметных следов от домашней работы, хотя она с раннего утра и до позднего вечера только и занята домом.

«Влюбись во второй раз»,— сказала Вера. Гм!.. А если и первого не было?..

Андрей продолжал незаметно наблюдать за женой.

Она и здесь нашла себе работу. Она вообще не может без работы, всегда должна что-то делать. И, кажется, она совсем не знает, что такое отдых. И сюда приехала, конечно же, ради него, сама ни за что не поехала бы…

В самом деле, неужели и первого не было?..

Вот сидит она рядышком, жена и мать его сына. Любит ли он ее? Странный и неуместный вроде бы вопрос…

Ну а если вдуматься? Взять вот и вдуматься, тем более, что никогда раньше, кажется, этот вопрос не приходил почему-то в голову?..

Когда они познакомились, она работала у них в деповской столовой. Это он после уже узнал, что она окончила десятилетку, поступала в медицинский, но не прошла по конкурсу. А тогда он знал лишь, что она — рядовая официантка. Правда, довольно смазливая. Возвращаясь из поездки, он обычно сразу шел в столовую. Тогда он был еще помощником машиниста, а машинист и кочегар из его бригады были люди женатые, и он шел один. Иногда это было днем, иногда ночью. В тот раз он пришел под утро. Рейс выдался трудный (он работал тогда на товарном паровозе), их сборный поезд подолгу задерживали на станциях и разъездах, и все тело ломило от усталости, а в ушах стоял глухой шум. Как известно, деповские столовые работают круглые сутки. Так вот, он пришел уже в пятом часу утра. Столовая была почти пуста, только за одним столиком сидели двое незнакомых людей явно не железнодорожного вида. Что ж, вход в столовую, даже в деповскую, никому не заказан. Он уселся за столик в противоположном углу и заказал подошедшей Вере гуляш и сто граммов водки,— в то время в столовых, даже в деповских, еще продавали спиртное.

— Сегодня мой кочегар, заправляя буксы, обмишурился, и всю порцию смазки влил не в бегунковую буксу, а в мою башку,— сказал он Вере.— Я подозреваю, что смазка была с песочком. Вот мои мозги и трутся, как жернова. Шум стоит, как на мельнице. Может, сто граммчиков помогут, а?

Она молча приняла заказ, молча принесла заказанное и так же молча ушла. Он выпил водку и стал есть. Но через минуту снова подозвал ее.

— А почему вы молчите? — спросил он.

— Ешьте, ешьте,— сказала она.— Разговоры вашей голове не помогут.

— Тогда принесите еще пятьдесят.

Она принесла. Когда она ставила стакан на стол, он обратил внимание на ее руки, а вернее на пальцы,— тонкие, бледно-розовые, они показались ему очень красивыми.

— Я хотел бы,— сказал он,— чтобы такие пальцы были у моей жены. Она гладила бы ими меня по голове, и вся боль сразу проходила бы.

— За чем же остановка? — улыбнулась она тогда.— Берите меня замуж, и дело с концом.

— Заклепано,— сказал он.— Когда мы идем в загс?

— Завтра, зачем же откладывать.

— Завтра мы ставим машину на промывку, не могу,

— Тогда послезавтра.

— А что у нас послезавтра? Какой день?

— Воскресенье.

— Великолепно,— сказал он.— В воскресенье была свадьба у моих стариков. Не гоже их сыну жениться в какой-то другой день. За это я и выпью. Да, а вы свободны в воскресенье?

— Я отпрошусь,

— Порядок!

Она ушла, он допил свою водку и, поев, вышел из столовой. На дворе почувствовал, что захмелел, но голове его легче не стало. Постоял, подумал и вернулся назад.

— Наверно, вы решили, что я пошутил? — сказал он ей.

— Нет, почему же, это я пошутила,— сказала она.

— А я подобных шуток не терплю! — заявил он.

— Как ваша голова? — мягко спросила она.

Он признался:

— Трещит, окаянная.

И попросил:

— Дайте еще сто.

Она дотронулась пальцами — своими тонкими нежными пальцами — до его лба. Задержала их на мгновение. Потом негромко, как-то по-особенному тепло сказала:

— Вам не надо больше пить. Идите домой, усните, и все пройдет.

— Вы так считаете?

— Да,— кивнула она.

— Тогда — до воскресенья! — твердо заявил он.— Вот они будут свидетелями,— указал он на тех двоих, что все еще сидели за столиком и ели уже по второй порции винегрета.

Одним из тех двоих был Микола. Он и в самом деле не имел тогда никакого отношения к железнодорожному транспорту. Просто он, студент финансового техникума, подрабатывал в ту ночь с одним из своих сокурсников на выгрузке вагонов и, закончив работу, зашел с ним сюда подкрепиться. Винегрет оказался им как раз по карману. Впоследствии, уже став машинистом, Андрей убедил Миколу пойти работать на паровоз, в его бригаду. Так Микола, совершенно неожиданно для себя, стал паровозником.

— До воскресенья,— сказала она тогда, наверно, просто для того, чтобы он побыстрее ушел домой.

Но он в воскресенье пришел…

Так они стали мужем и женой,— правда, не в то воскресенье.

Что же было тогда? Любовь? Смешно.

А все же?..

Андрей продолжал наблюдать за Верой. Знает ли она об этом? Наверно, знает. Андрею иногда начинало казаться, что она всегда все знает о нем — и чем занят, когда находится даже в другой комнате, и чего хочет в каждую данную минуту, и даже о чем думает.

Но по-прежнему быстро мелькали спицы в ее тонких и таких нежных, теперь постоянно чем-то занятых пальцах. Она вся ушла в работу, дает ему возможность хорошенько отдохнуть на берегу этого чудесного моря. Напомнила вот только, что взяла билеты в кино, и опять не мешает ему отдыхать. Да, она заботливая жена. Во всем, даже в билетах, ведь он постоянно занят.

И все же…

Неужели не было и первого раза?..

Но почему ему хорошо с ней,— всегда было хорошо, начиная с того воскресенья и по сей день? Кстати, сегодня тоже воскресенье…

Постой, постой, а было ли ему хорошо всегда? Именно всегда?.. И счастлив ли он? Да, счастлив ли?..

А, чепуха какая-то лезет в голову!.. Надо ли, в самом деле, задавать себе подобные вопросы! Потому что кто знает совершенно определенно, что такое счастье?.. В чем оно?..

— Снова я дал маху, Андрей Степанович,— сказал Микола.

— А?..— встрепенулся Андрей.

— Встретил я было нашего «зайца»…

— Генку? Здесь?

— Да он опять, чертов сын, убежал от меня.

— У него кошка с мышкой, вот! — поспешил вставить Витя.

— Доктором нашим почему-то интересовался,— сказал Микола.

Андрей задумался.

6

За рулем бежевого «Москвича» сидел Рахуба. Рядом с ним Наталья Петровна. На заднем сиденье развалился Павел Артемович.

Машина мчалась по ровному, недавно залитому асфальтом шоссе в Минск. Позади остались Ждановичи, Масюковщина, проносятся корпуса радиаторного завода.

Павел Артемович только что рассказал очередной пикантный анекдот, и они с Натальей Петровной долго и заразительно смеялись. Рахуба молчал, сосредоточенно ведя машину. Когда смех наконец утих, Рахуба глухо сказал:

— Послушай, юридическая консультация, дай мне справочку.

— Все на дармовщинку хочешь,— опять засмеялся Павел Артемович; обращение Рахубы чем-то перекликалось с только что рассказанным анекдотом.— Давай лучше баш на баш. Я тебе справочку, ты мне язвочку.

Довольный своей шуткой, Павел Артемович загоготал пуще прежнего.

Но Рахубе не до шуток и тем более не до смеха.

— Например, так. Освободили, скажем, человека из тюрьмы. А потом что с ним делают?

— Как это что? Содействуют. Прописывают. Устраивают, если окажется в этом необходимость.

— Куда устраивают?

— Чудак, не в тюрьму же опять. На работу, конечно.

— А профилактика где? В смысле, как бы чего не случилось?

— Законом не предусмотрено.

— Напрасно. Выходит, не нужно оберегать общество от возможных рецидивов?

— Освобожден — значит, свободный. И все тут. А тебя, собственно, почему это интересует?

— Да так, между прочим.

— Тогда слушай лучше еще один свеженький анекдотик. Пальчики оближешь.

Павел Артемович принялся рассказывать, но Рахуба совсем не слушал его, тем более что машина запетляла по улицам города и надо было быть очень внимательным,— Иван Харитонович водитель не ахти какой, недаром на переднем и заднем стеклах его машины стоит по жирному восклицательному знаку.

На следующий день, прежде чем идти в поликлинику, Рахуба направился в милицию. К начальнику отделения его пропустили без очереди — Ивана Харитоновича знали и здесь.

У начальника был очередной посетитель, да в сторонке сидел мрачного вида участковый уполномоченный, которого Рахуба частенько встречал на своей улице. Дождавшись, когда уйдет посетитель, Иван Харитонович приступил к своему делу. Вначале его несколько смущало присутствие участкового, но потом он решил, что это даже к лучшему.

Иван Харитонович обстоятельно рассказал, что вчера он с женой и другом дома,— прекрасным, между прочим, человеком, великолепным рассказчиком и тонким специалистом в своем деле,— так вот, вчера он был на Минском море с целью отдохновения от трудов праведных и вообще наилучшего времяпрепровождения. Все было бы хорошо, да вот беда — встретил он там подозрительного человека, о чем и считает необходимым, в качестве своего прямого долга, просигнализировать.

— Сигнал, стало быть? — изучающе посмотрел на Рахубу начальник милиции.

— Да, да, я в смысле сигнала.

— Приметы? Какая на нем одежда?

Рахуба замялся.

— Я его… понимаете, голым видел.

Открылась дверь, и в кабинет вошел Андрей Бережков. Поздоровался со всеми.

— По делам дружины, конечно? Присаживайся пока,— сказал ему начальник милиции. И снова обратился к Рахубе: — Так какие же приметы? Например, рост?

Рахуба поднялся. Показал себе на грудь.

— Вот так примерно. По селезенку.

Начальник милиции тоже притронулся рукой у себя к этому месту.

— А я думаю, что это у меня тут побаливает. Выходит, селезенка. Отлично. Цвет волос?

Рахуба потрогал себя за лысую голову,

— На себе иллюстрировать не имею возможности. Цвет, как бы вам поточнее выразиться, примерно спелой ржи.

— Глаза?

— Кажется, голубые.

— Небесного, так сказать, цвета? Так это ж херувим какой-то, а не преступник. На медвежатника не похож. На домушника тоже. Номенклатура не та.

— Нет, он вообще-то не вор,— поспешно заявил Рахуба.

— Откуда вы знаете?

— Нет, я, конечно, не утверждаю,— еще более поспешно сказал Рахуба.

— Чем же он вас напугал?

— Нет, нет, вы поймите меня правильно. Я ведь в смысле сигнала. В смысле профилактики. Зная, что товарищ, так сказать, сидел. По статье… Одним словом, за поджог.

— Хорошо, товарищ Рахуба, будем иметь в виду. До свидания, товарищ Рахуба.

— Всего доброго. Счастливо оставаться.

Рахуба раскланялся со всеми и направился к выходу.

— Простите, а адресок ваш какой будет, на всякий случай?

Рахуба сказал.

— А, это тот дом с флюгером, особнячок? Знаю, знаю. Твой участок,— обратился начальник милиции к участковому.— Ну, еще раз до свидания. Заходите, если что такое.

— Спасибо…

Когда дверь за Рахубой закрылась, начальник милиции спросил у Андрея:

— Лечился у него?

— Пока не приходилось.

— Пугливый у вас лекарь. Пациент его какой-то беспокоит. То ли недолечил он его, то ли залечил. Одним словом, появился в городе с претензией. А этот хочет, чтоб мы его оградили… Ты чего задумался? Давай, выкладывай, что там у тебя.

7

День этот был уже не такой жаркий, как вчерашний. Небо окутали облака, сделалось пасмурно.

Может, поэтому полумрак стоял и в длинном коридоре железнодорожной поликлиники, хотя все здесь — и потолок, и стены, и двери — окрашено в белый цвет.

— Как вы сказали, молодой человек? Рахуба? — переспросил у Генки высокий статный мужчина в белом халате.

— Да, да, Рахуба,— повторил Генка.— Он здесь?

— Один здесь, а второго нет. Вы какого Рахубу имеете в виду? По уху, горлу, носу?

Генка пожал плечами.

— Нужно, дорогой, точно знать, у кого следует лечиться,— назидательно отчеканил мужчина.

— Он Иван Харитонович.

— А-а, тогда это терапевт. Но его-то сейчас как раз и нет.

— Нет? —опечалился Генка.

— Он на визитах.

— Жаль…— Генка посмотрел на потолок и снова спросил: — А вы, может, его домашний адрес знаете?

— Неужели он дома практикует? Вот шельмец, я и не знал.

— Что вы! — постарался успокоить его Генка.— Иван Харитонович мне совсем по другому делу нужен. Так не знаете?

— Как же, знаю. Сейчас я вам скажу.— Он достал записную книжку, полистал ее.— Вот, здесь у меня записано. Рахуба, 200.

— Чего — двести? — не понял Генка.

— Тьфу, черт, не двести. Это я ему столько в преферанс должен. На старые деньги, конечно. А адресочек его будет такой…

Словоохотливый человек в белом халате не только сообщил Генке адрес Рахубы, но и подробно разъяснил, как до него добраться.

— Запомнили, молодой человек?

— Запомнил, большущее, вот такое, вам спасибочко,— от души поблагодарил его Генка.— Всего вам доброго!

— Прощайте… А может, простите, вы тоже в преферансик балуетесь!

— Нет, я по другому делу.

— Жаль, жаль. А то, знаете, всегда приходится четвертого искать…

Найти по указанному адресу дом Рахубы, да еще имея такие подробные объяснения, не представило особого труда. Вскоре Генка очутился на тихой окраинной улочке с деревянными тротуарами по обеим сторонам, с небольшими, почти одинаковыми, домишками. Только один дом выглядел несколько побольше и повыше других. Это и был, как оказалось, дом Ивана Харитоновича Рахубы. Приятный такой, новенький, чистенький. Он стоял за невысоким, но плотным забором. Во дворе росли молодые, недавно посаженные деревца. Над крышей лениво поворачивался флюгер.

Генка прошел по улице дальше. На скамеечке у совсем крохотного домика сидела древняя старушка. Перед ней стояло эмалированное ведро, до краев наполненное семечками. Сверху вдавлен был граненый стакан, тоже наполненный «с коптуром».

— Как идет торговля, бабушка? — спросил Генка, присаживаясь подле.

— Ат, какая тут торговля…— махнула рукой старушка.

— Чего ж тогда ты сидишь тут?

— А что будешь делать? Невестка загадывает, вот и сижу. А тут и людей вроде бы нет никого. А который и пройдет, так на мои семечки и не глянет.

— Да, невеселая жизнь,— согласился Генка.— Взвоешь от такой жизни.

— Я и то уже чуть не вою. А что будешь делать? Невестка велит, вот и сижу.

— А ты обратно ей повели, иди, мол, разлюбезная, сама бизнес делай.

— Повелишь ей, как же. Такого ирода и свет не видывал. Перед этим, правда, мы на Кубани жили, так том ничего, посидишь, бывало, денек, глянь — а ведерко и пустое, А тут не берут, никак не берут. Не знают, видать, тутошние люди и вкуса этих семок.

— Не знают, бабушка, не знают. Где уж им знать,

— А ты сам-то кто будешь? Тутошний али откуда?

— На квартиру хочу определиться. Не знаешь, часом, кто тут поблизости сдает комнатенку?

— Я вот и смотрю, не видала я тебя что-то прежде. Откуда же будешь, может, с Кубани?

— Нет, из других краев. Так как же насчет комнатенки, бабушка? Сдает кто или нет?

— Может, кто и сдает. Разве я знаю?

— А вон в том доме,— Генка показал на дом с флюгером,— ничего не сдается?

— Может, и сдается. Почем мне знать.

— А живет там кто, тоже не знаешь? — допытывался Генка.

— Как же, знаю. Доктор, сказывают, живет.

— С женой?

— Понятно, с женой, а как же. Сказывают, тоже из больших людей. С министром самим знакома, вот только запамятовала с каким. И служит с ним рядышком. Вот так, значит, его кабинет, а вот так — ее. Он, этот министр, даже сперва в ее кабинет заходит, поздоровается с ней, а потом уже в свой идет.

— Секретарша она, выходит, у того министра?

— Может, и секретарша. Большой человек.

— А еще у них кто есть?

— А больше никого и нету. Вдвоем только живут. Да я, сказать, никогда и не видала их. Утречком уезжают на автомобиле, вечером приезжают,

— Выходит, их сейчас дома нет?

— А как же им быть. Укатили, и нету их.

— Что ж, тогда я в другое время загляну. Вечерком, когда они дома будут.

— Загляни, загляни. Может, и возьмут они тебя, кто ж их знает. Я так думаю: а почему бы и не взять им? Вдвоем только и живут, вольно у них, просторно. Ты загляни, а как же.

— Обязательно загляну! — пообещал Генка, уходя.

Семечек он у старушки не купил. Впрочем, она и не предлагала.

Уходил он с этой тихой окраинной улицы в отличнейшем настроении. И даже напевал по дороге старую блатную песню, в которой были слова:

С каждым разом все туже и туже

В отношении как бы прожить.

Наша жизнь хороша лишь снаружи,

А внутри это тайна кулис…

Обычно эта песня исполнялась с надрывом, но Генка распевал ее на веселый лад.

Вечером, однако, он не пошел на эту улицу, не посетил дом четы Рахубов. Вместо этого Генка очутился на вокзале.

Было уже довольно поздно. Московский экспресс отправился, и в помещении вокзала было не так уж людно. Генка еще послонялся туда-сюда. Забрел в зал для транзитных пассажиров. Присматривается, где бы присесть. Все скамьи заняты. Но на одной место все же нашлось. Генка сел, но женщина, оказавшаяся рядом, в тот же миг опасливо схватилась за свой узелок и очень недвусмысленно уставилась на Генку. Он встал и пошел из зала.

Подошел к буфету, за прилавком которого дремала продавщица. Достал из кармана деньги, пересчитал их и, вздохнув, положил обратно. Громко сказал:

— Два «Беломора». Быстренько!

Полусонная продавщица лениво подала ему папиросы. Положив их в карман, Генка вопросительно уставился на продавщицу. Та, в свою очередь, смотрит на него.

— А сдачу? — сказал Генка.

— Разве вы давали деньги? — удивилась продавщица и проснулась окончательно.

— А кто же вам давал?! Шарль Монтескье, что ли? Вон тот полтинник решкой — это же мой!

Продавщица растерялась. Она взяла из коробочки монету, на которую указал Генка, повертела ее в руках и положила обратно. Снова взяла и снова положила.

— Давайте сдачу, какого же вы черта!..— повышая голос, сказал Генка.

— Извините… пожалуйста…

Генка взял сдачу и степенно, вразвалку подался от буфета.

Но тут его глаза встретились с глазами девушки. Девушка сидела в окошке, над которым была надпись «Справочное бюро». Глаза у девушки удивленные. Кажется, ее так и подмывает сказать что-то. Значит, она все видела, все знает,— и как он считал свои деньги, и как положил их обратно в карман…

А монеты, которые он получил в качестве сдачи, все еще у него в руках. Генка остановился, посмотрел на монеты, переложил их с одной руки в другую и вдруг быстро пошел обратно к буфету. Вежливо сказал продавщице:

— Знаете, уважаемая, а я вспомнил! Отошел и вдруг вспомнил: не уплатил. Выходит, вышла ошибочка. Так что вот, возьмите, пожалуйста.

Когда Генка, отдав деньги, отошел от буфета, продавщица растроганно сказала кому-то из пассажиров:

— Вы только подумайте, какой благородный молодой человек!

Генка не спеша достал из пачки папиросу, закурил и подошел к справочному бюро.

— Прошу дать справочку! — пустив дым в окошко, сказал он.

Виктория — так звали девушку — смущенно проговорила:

— Пожалуйста...

— Скажите, почему в вашем городе разрешают проживать сукиным сынам?

— Что-о?..— растерялась от неожиданности Виктория.

— Ага, этого вы не знаете. Я так и думал, что вы здесь только для мебели сидите. И вам за это, наверно, еще и деньги платят?

Виктория в сердцах захлопнула окошко, но тут же снова открыла его.

— Справку я вам могу дать,— скороговоркой выпалила она.— Вот, пожалуйста: вы элементарный хулиган.

Окошко снова захлопнулось.

Генка постучал, но ему больше не открыли.

Тогда он стал прогуливаться неподалеку от окошка. Туда-назад, туда-назад.

Какое-то время спусти из двери справочного бюро вышла Виктория. Почти не удивилась, увидев Генку снова. Только сказала:

— Вы все еще здесь!..

— Но ведь я не получил справку.

— Ничем не могу помочь. Мое дежурство окончилось, Прощайте.

— Какое приятное совпадение! — воскликнул Гонка.— Мое дежурство, представьте себе, тоже окончилось.

— Это меня не касается! — надменно бросила Виктория и застучала каблучками к выходу,

Генка устремился за ней. Опередил, распахнул перед ней двери, пропустил вперед, потом пошел рядом.

На площади Виктория повернула налево, пошла вдоль сквера. Генка не отставал от нее ни на шаг.

— Послушайте, что вам надо? — недовольно произнесла Виктория.— Или хотите, чтобы я милиционера позвала?

— Хочу, чтоб позвали.

— Могу и позвать.

— Можете. Но не будете звать.

— Почему не буду?

— А с какой стати? Разве я к вам пристаю? Я же молчу, как рыба. Вы сами первая со мной заговариваете.

— Все равно позову.

— Зовите. Вон он как раз идет.

В самом деле, навстречу им вышагивал высоченный милиционер. Вот он поравнялся с ними. Окинул их взглядом и прошел дальше. Виктория не промолвила ни слова.

Так они шли и шли — рядом и молча. Сворачивали в какие-то улицы и переулки. Вдруг Генка затянул:

Наша жизнь хороша лишь снаружи,

А внутри это тайна кулис…

— Перестаньте,— сказала Виктория.

— Пожалуйста,— сказал Генка.

Потом они очутились на совсем глухой и безлюдной улице. Виктории, наверно, стало страшновато. Но она спросила еще довольно бодрым голосом:

— Может, вы все же объясните, что вам надо? Если набиваетесь в кавалеры, так хоть не молчите. Терпеть не могу молчунов.

— Задача у меня другая: ограбить вас,— сказал Генка.— Вот выберу удобный момент и — цоп! Вы и пикнуть не успеете.

Виктория окинула взглядом довольно щуплую Генкину фигуру.

— Ничего у вас не выйдет. У меня второй спортивный разряд.

И все же Виктория ускорила шаг. Она едва не бежала. Но и Генка сделал то же самое.

Вдруг дорогу Виктории перегородили двое здоровенных верзил. Судя по всему, они в подпитии. Один из них осипшим голосом сказал:

— Крошка, вы к нам торопитесь? В таком случае…

В темном небе низко-низко пронесся самолет. Чувствуется, что где-то поблизости находится аэропорт.

Виктория шарахнулась назад, но тут перед ней оказался второй верзила. Его язык с трудом ворочается во рту:

— Кр-расотка, вы м-можете нас по-полюбить…

Виктория обернулась к Генке. Она решила, что это одна шайка.

— Часов у меня нет. И денег тоже.— Она дрожащей рукой протянула ему сумочку.— Какая-то мелочь только...

Генка машинально взял сумочку и сделал решительный шаг к тем двоим.

— Эй вы, будущие жмурики! А ну, мечите атанду, ясно?!

И — странное дело — двое здоровенных мужчин неожиданно отступают перед этим щуплым мальчишкой. Они покорно признают его превосходство над ними, «кустарными» хулиганами, сразу решив, что это бывалый человек и шутки с ним плохи.

Но они еще пытаются наигранной бравадой прикрыть свой страх.

— Чего раскричался… Мы же ничего такого…

— По-подумаешь…

Генка сделал еще шаг к ним и поднял лакированную сумочку. Блеснул ее никелированный ободок.

— Брысь!

Пьяные ринулись на другую сторону улицы и, обнявшись, поспешно ретировались.

Генка тихо засмеялся. Отдал сумочку Виктории. И тогда она тоже захохотала.

— А я ведь почти дома,— сказала Виктория.— Вон там у одной бабуси квартирую.

Она показала рукой на небольшой домик, утопавший в зелени,

Генка с шутливой галантностью раскланялся ж повернулся, чтобы уйти.

— Подождите,— сказала Виктория.— Одну минуточку. Кто же вы такой? Почему вы… ну, заступились за меня?

— Очень просто,— сказал Генка.— Я видел, как это делается в кино. И мне самому захотелось попробовать. Кажется, получилось, а?

— Еще как получилось!

— Прощайте.

— Всего вам доброго.

Виктория исчезла за калиткой.

Генка постоял, закурил. Огляделся вокруг. Улица чем-то напоминала ту, на которой он уже был сегодня и на которой стоит особняк с флюгером… Но это, конечно, совсем другой район города. Может быть, он даже находится в противоположной стороне. Нет, не в противоположной, конечно, но все же очень далеко от него. И как теперь добраться отсюда до вокзала, как не заплутать?..

А зачем, собственно, добираться? Вокзал ему нужен был лишь для того, чтобы убить время, как-то скоротать ночь. Но ведь скоротать ее можно и здесь, кто ему запретит это? Вон у калитки, за которой исчезла та симпатичная девчонка из справочного бюро, стоит лавочка, да еще и со спинкой. Чем не ложе для непредубежденного и ничуть не обремененного предрассудками и условностями жизни человека?..

Он присел на лавочку. Выкурил папиросу, достал вторую, прикурил от первой.

Тихо скрипнуло окно. Но Генка, занятый своими думами, даже не услышал этого. Докурив вторую папиросу, лег на скамейку, подложив кулак под голову.

— Как вас зовут? — донесся до него сквозь листву дикого винограда голос Виктории.

Не поднимаясь, Генка глухо ответил:

— Геннадий Максимович.

— Вы студент?

— Учитель,— так же глухо и даже с какой-то угрозой в голосе проговорил Генка.— Завтра как раз буду давать урок кое-кому.

Спустя минуту снова послышался шепот Виктории:

— Нате.

Из окна сквозь листву просунулся угол подушки.

Генка приподнялся, раздвинул листву, взял дедушку, Сдержанно промолвил:

— Будет цела.

Окно захлопнулось.

Теперь и вовсе благодать. Подушка — это просто здорово. Блаженство, да и только. Эх, не понимают люди, что это такое — подушка под головой.

Она у них под головой каждую ночь, потому и не понимают…

Заложив руки за голову и блаженно вытянувшись, он долго лежал с раскрытыми глазами. Его надежно прикрывал от всех бед высокий звездный купол неба. Изредка где-то неподалеку взмывали ввысь тяжелые самолеты, держа путь в далекие неведомые края. Они дружески подмигивали ему зелеными и красными огоньками.

…На рассвете Викторию разбудил осторожный стук в окно. Когда она выглянула, на лавочке уже никого не было. Сиротливо лежала только одна подушка, да на земле валялось несколько окурков. Она вышла, присела на лавочку, взяла подушку и прижала ее к себе. И еще долго сидела так, задумавшись о чем-то.

8

И вот снова день, и опять солнечный, улыбчивый. Да, лето в этом году не обижало минчан, оно щедро ласкало их. За последнее время вот только вчера спряталось было за облака,— надо же и светиле взять отдых хоть на денек, тем более что был понедельник,— а сегодня опять засияло во всю свою силу.

Было еще рано, но Андрей вдруг проснулся, словно от толчка. Он отдыхал после поездки, и время вставать вроде еще не подошло, а вот что-то подняло его. Глянул на часы — да, еще рано, он спал всего четыре часа. Тогда в чем же дело, почему он проснулся?

И вдруг вспомнил: возвратясь из поездки, он забыл записать у дежурного, чтобы на паровозе сменили клапан инжектора, тот что-то пошаливал. Ах, черт, как же это он так оплошал?..

Ничего не поделаешь, надо бежать в депо. Досыпать придется потом.

Наскоро умывшись и даже не позавтракав, только бросив Вере, что скоро вернется, Андрей вышел из дому.

Он шел по одной из улиц Грушевского поселка, знакомой, тысячу раз хоженой. Здесь целый квартал занимали домики стандартного типа, в которых жили преимущественно паровозники. А дальше шли уже дома так называемой индивидуальной застройки, и каждый из них был на свой лад. Возле одного из таких особняков Андрею повстречался высокий человек в темном двубортном костюме с широченными брюками, с плащом, перекинутым через руку, в шляпе явно не по размеру. Из-под брюк виднелись старательно начищенные сапоги.

- Здравия желаю, товарищ Бережков! — простуженным голосом сказал человек.

Андрей узнал в нем участкового милиционера и едва но расхохотался.

- А милицейская форма вам больше идет,— заметил он.— Дежурите?

- Визуально наблюдаю.

— За кем?

— В соответствии с сигналом,— таинственно сообщил участковый.

— А-а…— Андрей вспомнил разговор в кабинете начальника милиции.— Давайте, давайте.

— Но, по-моему, здесь все в порядке пока что. Пойду пройдусь по участку.

Андрей взглянул на особняк, который был как раз напротив, увидел на нем флюгер и сразу узнал жилище Ивана Харитоновича Рахубы. Ничего не сказав больше, он пошел своей дорогой.

Участковый повернул в другую сторону.

Вскоре Андрей уже подходил к депо.

Привычная картина территории паровозного депо сразу настроила Андрея на веселый лад. По тракционным путям сновали паровозы — пассажирские, товарные, маневровые. Далеко разносились их гудки — то басовитые, то тонкие, то длинные, то короткие. Спешили по своим делам люди — кто в форменном костюме, кто в промазученной до черноты спецовке.

По направлению к конторе депо шла девушка. Она была в светлом платье, в легких белых туфлях, поэтому старательно выбирала дорогу. Андрей невольно залюбовался девушкой, подумав в то же время, что она, конечно же, не из деповских, иначе с чего бы это она так вырядилась. Но вот она подошла ближе, и Андрей остановился как вкопанный.

— Лида!..— тихо сказал он.

Девушка встрепенулась, быстро повернулась на голос. На лице ее сначала появилось удивление, потом оно сменилось радостью.

— Андрей!..— Но тут же, спохватившись, Лида поправилась: — Андрей Степанович!..

Она подбежала к Андрею, уже не разбирая дороги.

— Вот я и в Минске! — объявила она.— Видите?

— Видеть-то вижу. Но как? Почему?

— Буду у вас работать.

— В депо?

— Да. Иду как раз представляться начальству. Вы не возражаете? — игриво спросила Лида.

— Ничего не понимаю. Вы ведь должны были из Москвы поехать прямо в Алма-Ату.

— Начальству всегда виднее, где больше нужны разные выдающиеся личности,— засмеялась Лида.

По пути, на котором стояли Андрей и Лида, медленно полз маневровый паровоз. Андрей и Лида не видели его, они смотрели только друг на друга. Машинист вдруг решил созорничать: он дал оглушительный гудок. Лида чуть не упала от неожиданности. Андрей подхватил ее и отвел в сторону.

Паровоз протащился мимо. Улыбающийся машинист шутливо погрозил Андрею пальцем. В ответ Андрей показал ему кулак.

Лида успокоилась, и они пошли рядом.

— Вы необыкновенная… вы удивительная девушка,— сказал Андрей.— Так мне кажется. Хотя я почти не знаю вас.

— Так же, как и я вас.

— Та наша встреча… случайная и невероятная… бывают ли вообще такие встречи?..

— Но она ведь была.

— Я никогда не забуду ее. Двое совершенно незнакомых до этого людей сидели в пустой московской квартире и праздновали неизвестно чей день рождения. Нет, так бывает только в кино.

— А вы и до сих пор не догадались, чей это был день рождения?

Андрей пристально посмотрел на Лиду.

— Неужели?..

— Вот мы и снова встретились,— не давая ему договорить, промолвила Лида.

— Да, снова. Кто бы мог предположить...

На них надвигался, но уже с другой стороны, еще один паровоз. Теперь уже Лида предостерегла Андрея.

— У нас вам понравится,— сказал Андрей.— И депо хорошее, и коллектив дружный. Я вас познакомлю со своей бригадой. И вообще предлагаю себя в качестве гида по Минску и его окрестностям, если не возражаете. Даже с сегодняшнего дня.

— Вот как? Даже с сегодняшнего?

— Значит, так. Сразу после работы… хотя нет, сегодня у меня лекция для первозимников. Ладно, перенесем на завтра. Ночью я буду в поездке, вернусь утром, отдохну немного и вечером… вечером…— Андрей вдруг смутился.— Вот незадача, и завтра вечер занят… В кино иду…— Он покраснел.— Понимаете, всей бригадой идем. На восемь двадцать, в «Центральный»,— все больше и больше смущаясь, стал выкладывать он совсем ненужные ей подробности.— Тогда знаете когда?

— Впереди еще много дней,— прервала Андрея Лида.— Извините, мне надо идти. Сами знаете, начальство не любит ждать.

Похоже было, что последние слова Андрея если не обидели Лиду, то во всяком случае огорчили. По ее лицу пробежала еле заметная тень.

— До свидания, Андрей Степанович.

— До свидания, Лида. До свидания. Всяческих вам успехов на новом поприще.

Она пошла в контору.

Он повернул к нарядной.

И что-то новое появилось у него на лице, то, чего не было до сих пор.

Нет, оно появилось было однажды и раньше — тогда, когда Микола разглагольствовал на паровозе о встречах и о расставаниях.

В нарядной Андрей долго не задерживался. Он сделал нужную запись в журнале, поговорил с дежурным и отправился домой.

По дороге вдруг стало его мучить то, что солгал Лиде, зачем-то сказав, что идет завтра в кино с бригадой. Надо было прямо сказать, что идет с женой, и все тут. Так нет, словно кто за язык его дернул. Черт его знает, как это получилось…

За переездом, чуть в сторонке, стояла автоцистерна с керосином. К ней направлялись две женщины с бидонами. Третья уже подала свой бидон продавцу.

К своему удивлению Андрей вдруг увидел, что к цистерне шагает Генка. Под мышкой у него был какой-то сверток.

Заинтересованный, Андрей остановился неподалеку и стал наблюдать.

— Почем сегодня керосин? — спросил Генка у продавца.

— Почем вчера был, потом и сегодня,— флегматично ответил продавец.

— Не подешевел?

— Два литра за тринадцать копеек — это и так, считайте, даром, молодой человек.

Видно, что Генка не имеет никакого представления о ценах на керосин. Выведав таким образом цену, он развернул свой сверток. В руках у него оказалась литровая бутылка.

— Раз не подешевел, возьму один литр.

— Гражданин, придерживайтесь очереди,— сказала Генке старушка, хотя вся очередь и состояла теперь из ее одной.— Горит, что ли?

— Будет гореть! — мрачно пообещал Генка.

Взяв наполненную керосином бутылку, Генка снова старательно завернул ее в газету и пошел прямо по дороге.

Тогда Андрей, стараясь оставаться незамеченным, двинулся вслед за ним.

Так они — Генка впереди, Андрей на некотором расстоянии от него — пришли на улицу, хорошо знакомую Андрею. Генка приостановился у какого-то дома. Присмотревшись, Андрей чуть не свистнул…

Это был дом с флюгером.

9

В светлой, сплошь залитой солнцем комнате деповского общежития Микола в одних трусах делал под радио гимнастику.

Прямо перед ним было открытое настежь окно. С высоты третьего этажа, когда поднимаешься после приседания, виден почти весь железнодорожный узел. Какая в самом деле красотища! Рядовой гражданин города, скажем, с Ленинского проспекта или с улицы Долгобродской, даже и не догадывается, наверно, что это за великолепие такое — железнодорожный узел! Одна товарная станция чего стоит! А о депо уж и говорить не приходится! Нет, здорово все-таки, что Бережков сагитировал его тогда пойти на транспорт. Теперь все: железка — это на всю жизнь!

— Хватит дрыхнуть! — крикнул Микола Василю, который спал, накрывшись с головой простыней.— Все царство железнодорожное проспишь. Слышишь, соня? А ну, вставай!

— Сейчас, сейчас,— сквозь сон пробормотал Василь и перевернулся на другой бок.

Микола рывком стянул с него простыню.

— Поспать человеку не дают…— недовольно поморщился Василь.— То в поездке, то на лекции, то в дружине, то готовься к переходу на тепловозную тягу, зубри двигатели. Хоть караул кричи.

— Ему кругозор расширяют, а он казанскую сироту из себя строит. Подъем!

Василь наконец встал, потянулся к полотенцу.

— Горячую воду опять, небось, всю вылили.

— А ты спи подольше. Погоди, вопрос к тебе есть.

— Ну?

— Мы после поездки что делали — помнишь?

— Ясно, что. Сдали маршрут, как всегда.

— А потом что?

— Потрепались в нарядной. Как всегда.

— А потом?

— Потом пошли домой. Чего ты ко мне пристаешь?

— Погоди, погоди. Мы все вместе пошли?

— А то как же.

— А ты не помнишь, не брал Бережков в руки книгу записи ремонта?

— Вроде не брал.

— Точно помнишь?

— Отстань!

— Вот и мне сдается — не брал. А помнишь, он говорил, когда мы подъезжали к Минску, о клапане? Что клапан, дескать, барахлит? Помнишь?

— Точно. Говорил. Надо, говорил, чтоб подремонтировали.

Микола схватил брюки.

— Все. Я бегу в депо.

— За каким чертом?

— Не соображаешь? Надо запись сделать.

— Тю-ю!.. А может, Бережков все же сделал?

— Сделал не сделал, а надо посмотреть.

— И потом — это ведь его забота. У нас с тобой другие обязанности. В инструкции все определено, что кому положено делать.

— Эх ты… инструкция!..

Микола быстро оделся и побежал по лестнице вниз.

К дежурному он вошел взъерошенный и запыхавшийся. Самого дежурного на месте не оказалось, но Микола и без него отыскал книгу. Словно гора свалилась у него с плеч, когда он увидел соответствующую запись.

«Да!..— восхищенно сказал он сам себе.— Бережков — это тебе не абы кто! Понял?»

Насвистывая что-то бравурное, он вышел в коридор.

И тут едва не столкнулся с Лидой.

Он обалдело уставился на нее, вдруг начисто онемев.

— Здравствуйте,— сказала Лида.— Как вы поживаете?

— Вы меня помните? — обрадовался Микола и весь расплылся в улыбке.— Здравствуйте, здравствуйте!

— Нашли вы тогда своего приятеля?

— Нашел, а как же. Правда, не в тот раз, в другой. Но только он опять исчез. И кроме того, он… ну, как бы это вам сказать… он мне и не приятель вовсе. Честное слово!

— Однако для чего-то он вам нужен.

— Нужен,— сказал Микола.— Хотя кто он мне? Вроде бы и никто. Так, первый встречный, как говорит наш помощник Навроцкий. А вот зато машинист Бережков считает…

— Вы в бригаде Бережкова? — быстро спросила Лида.

— А как же! — не без гордости подтвердил Микола.— Уже слыхали о нем? Первый машинист в депо! Работать с ним — это, знаете ли…

— Наверно, у вас очень дружная бригада?

— Бережков, он, знаете ли, такой… такой…

— В кино даже, говорят, ходите вместе.

— Бывает, что и в кино…— проговорил не совсем уверенно Микола.

— И завтра, говорят, пойдете.

— Завтра? Кто вам сказал? Первый раз слышу… А-а, это он с женой идет,— вдруг вспомнил Микола.— На «Песню первой любви». Мура, говорят.

Лида вдруг как-то вся изменилась. Нахмурилась, что ли. Но Микола ничего этого не заметил. Он бойко продолжал:

— В этом месяце мы уже ходили бригадой, план по кино выполнили. А вообще, откровенно говоря, ну какой интерес ходить в кино одним мужикам. Никакого интереса. Вот если, скажем, у тебя имеется маршрутик с представителем иного пола… тогда, конечно, совсем другое дело…

И того, что Лида уже совершенно не слушает Миколу, он тоже не замечает. Однако продолжает уже не так бойко:

— Да, тогда совсем другое дело. А знаете…— Он на мгновение замялся. Потом, набравшись смелости, выпалил: — Знаете что? А почему б нам, например, не сходить в кино, а?

— С вами? — грустно улыбнулась Лида.

— Завтра, а? — даже перестал дышать Микола.

— А то сегодня у вас лекция...— насмешливо сказала Лида.

— Да, Бережков читает,— не понимая ее насмешки, серьезно уточнил Микола.— Для первозимников. Это значит для тех, кто будет работать на паровозе первую зиму.

И тогда Лида вдруг решительно заявила:

— Хорошо. Завтра. На восемь двадцать, в «Центральный».

— Спасибо!.. Спасибо!..— выпалил Микола.— Все будет точно по графику!

10

Малюсеньким, просто никчемным показался сам себе Генка в царстве диковинных вещей, со всех сторон окруживших его в квартире Рахубы. Массивная старинная мебель, отсвечивающие всевозможными цветами люстры, ковры какой-то фантастической разрисовки, яркие картины в золоченных рамах, рога невиданных зверей на стенах… Чего здесь только нет!

Но пялить глаза на все эти чудеса у Генки нет ни охоты, ни времени. Он торопливо разворачивает газету и достает бутылку с керосином…

И в этом момент в дом ворвался Андрей.

Не выпуская бутылки, Генка бросился к окну. Но Андрей настиг его и схватил за руку.

— Стой! Стой, говорю!

Генка пытается вырваться, но напрасно.

— Сукин сын! — злобно проговорил Андрей.— Террорист проклятый!

— Все равно я его спалю! — скрипя зубами от бешенства и весь трясясь, зарычал Генка.— Все равно! Он от меня никуда не денется! Я его на краю света найду!

— Да ты понимаешь, что надумал?! — выходит из себя Андрей.— Это же форменный поджог! Это же преступление!

Генка уже обмяк.

— Почище вас знаю. Статья восемьдесят седьмая,— сказал он.— Ладно, ведите, куда надо.

— «Ведите»! — передразнил его Андрей.— Разве в этом дело?

Андрей пристально и долго смотрел на Генку. Тот выдержал взгляд.

— Ну и характерец!..— сказал Андрей.— Что ж, пойдем.

— Бутылку с собой брать?

— Бери.

Они вышли во двор.

— Я думал, вы в самом деле машинист. А вы легавый. Давно там служите?

Не обращая внимания на колкие Генкины слова, Андрей спросил:

— Когда доктор должен вернуться?

— После шести.

— А жена?

— Они вместе приезжают.

— Все, значит, учел. Чтоб только один пепел остался.

— Как в крематории.

Андрей огляделся вокруг. Увидел в саду летний душ, огороженный досками, и направился туда. Генка покорно поплелся за ним. Андрей зашел за дощатую дверь, вымыл руки, вышел.

— Иди помойся. Разит от тебя, как от керосинной бочки.

— Я уж лучше там, в санпропускнике.

— Давай, давай!

Генка пошел за дверь, прикрыл ее за собой. Андрей присел на камень, который остался здесь, наверно, со времени строительства дома.

Послышался шум струящейся воды. Только один этот легкий шум и нарушал сонливую тишину обширной усадьбы.

Переждав какое-то время, Андрей проговорил:

— Неудачный, по-моему, ты выбрал объект. Это же доктор. И, насколько мне известно, хороший доктор.

Журчала вода за дощатой стеной. И сквозь это журчание донесся — опять глуховато злой — голос Генки:

— Ни черта вы не знаете…

— Почему же, моя жена лечилась у него.

— Убийца он, а не доктор.

— Убийца? — переспросил Андрей.— Тогда ты выбрал не лучший способ борьбы с преступником. Проще было б пойти и заявить куда следует.

— А как докажешь?.. Да и статьи такой нету, по которой его можно судить. Вот в чем штука.

— А ты уверен, что он убил?

— Убил! Хотя и не из пистолета. И даже не ножом.

— Ничего не понимаю.

— Он просто не пришел к больному. А так надо было, чтоб он пришел. И даже не дал лекарства.

— И тот больной… умер?

Только однообразный шум воды вместо ответа доносился из-за стены.

— Кто это был? — после паузы снова спросил Андрей.

Не сразу долетел Генкин ответ:

— Моя мама…

Громче, кажется, зажурчала вода за стеной, и деревца вокруг тоже, кажется, зашелестели листьями…

— Мы жили тогда в деревне,— опять донесся до Андрея голос Генки — теперь уже еле различимый, будто приглушенный расстоянием прошедших годов.— Мама и я… Отец нас бросил… давно уже… А мама заболела. А потом случился этот приступ. Я побежал на станцию, к нему, к этому… Потому что у нас своего доктора не было. А он говорит — я не обязан, говорит, вы чужие, не наши, я только железнодорожников лечу…

— И не пришел?

— Нет…

Андрей обернулся в сторону особняка Рахубы. На крыше вдруг сделал несколько резких поворотов флюгер.

— Когда маму похоронили, я решил: буду мстить ему всю жизнь. А он как раз переехал в город. Но я нашел его. Подкараулил и поджег. Да только неудачно, успели погасить. А меня в тюрьму, потом в колонию. Вот я и отбухал срок. Теперь вернулся, а он, оказывается, и оттуда ужо переехал, в Минск перебрался. Ну, я его и тут застукал. Он от меня никуда не сбежит. Я его и на том свете найду.

Журчала и журчала вода. Андрей молчал. Не слышно было больше и Генкиного голоса.

— Это правда, Гена? — спросил наконец Андрей.

Открылась дверь душевой, показался Генка — с такими же грязными руками, как и до этого. А вода лилась и лилась.

— Ну, ведите, что ли.

— Руки ты все же вымой. Давай, давай, быстренько.

Генка снова покорно подался в душевую.

Андрей подошел к калитке, осторожно выглянул. Невдалеке прохаживался участковый в своих широченных брюках. Андрей вернулся, сказал уже умывшемуся Генке:

— Вот что, Генка, давай сигани через тот забор. Встретимся возле продовольственного магазина, это за квартал отсюда. Ладно?

— Ладно,— согласился Генка.

Андрей вышел на улицу. Впереди степенно шагал участковый. Котда Андрей, догнав, поравнялся с ним, участковый приподнял шляпу:

— Здравия желаю, товарищ Бережков!

— Здравствуйте. Но мы уже, по-моему, виделись сегодня.

— Так точно!

— Все в порядке?

— Так точно!

— Будьте здоровы.

— Чего и вам желаю, товарищ Бережков!

Свернув за угол и дойдя до магазина, Андрей огляделся по сторонам. Генки нигде не было.

Из магазина и в магазин шли люди. Андрей тоже заглянул туда — нет, и там Генки не оказалось.

Андрей забеспокоился. Взглянул на часы, спустя мгновение — еще.

Наконец из-за киоска-фургона выглянул Генка. Убедившись, что Андрей один, Генка неторопливо пошел к нему.

Андрей улыбнулся про себя и, кивнув Генке, свернул на другую улицу. Генка догнал его и поплелся рядом.

Они молча вышагивают всю улицу, сворачивают в переулок, переходят пути и через некоторое время оказываются перед большим трехэтажным зданием.

Андрей приостановился. Машинально остановился и Генка. Глянул на здание, потом на Андрея. Кажется, на милицию это здание не похоже.

— Это… что здесь такое?

— Зайдем посмотрим,— сказал Андрей.

— Наверно, файная хавира.

— Идем, идем.

Генка вдруг опять напустил на себя прежнюю развязность.

— А меня там не обворуют?

— Вот поэтому я тебя и приглашаю,— улыбнулся Андреи.— Кстати, где твои папиросы?

Генка достал из кармана пачку «Беломора». Андрей взял ее, смял и бросил в урну.

— Здесь, братец, не курят. Имей это в виду.

— Фыо-ю!..— присвистнул Генка.— Монастырь, что ли?

— И кроме того, это самое…— Андрей щелкнул себя пальцем по горлу,— тоже ни-ни.

— Я непьющий,— сказал Генка и пощупал рукой карман — на месте ли вторая пачка. Она оказалась на месте, и Генка хитровато усмехнулся.

Они вошли в здание, поднялись на третий этаж, прошли коридором в самый конец и остановились перед одной из дверей. Постучав, Андрей толкнул дверь.

Первое, что увидел Генка, переступив порог комнаты, был человек, который почему-то стоял на руках, вверх ногами. Однако Андрея это не удивило.

— Физкульт-привет! — сказал он.

— Физкульт-привет! — ответил странный человек и в знак приветствия постучал в воздухе одной ногой о другую.

Потом он двинулся на руках к Генке и, оставшись стоять на одной руке, подал ему вторую.

Генка нерешительно пожал эту руку.

— А на ногах ты совсем не умеешь ходить? — спросил Генка.

Андрей и странный человек расхохотались.

Тогда странный человек сделал подскок и очутился на ногах. И сразу выяснилось, что это Микола.

Микола удивлен не меньше Генки. Вот уж не ожидал он, что тот пожалует к ним в общежитие, да еще вместе с Андреем Бережковым!

— Вот я и пришел к тебе в гости, ты ведь звал меня? — как ни в чем не бывало сказал Генка.— Принимаешь? Или — от ворот поворот?

— С дорогой душой, Геннадий Максимович! — воскликнул Микола.

— Садись, Гена,— проговорил Андрей и сам первый присел на стул у окна.

Генка уселся в кресло, что стояло у входа. Полез было в карман за папиросами, но, вспомнив предупреждение Андрея, посчитал за лучшее пока воздержаться.

Он с любопытством осмотрел комнату. Комната как комната. Две кровати — возле одной стены и возле другой. У входа, с правой стороны, платяной шкаф. Посредине — круглый стол с простыней вместо скатерти. В углу — этажерка с книгами; книг, правда, не очень много. На тумбочке — телефон. Поблескивал недавно вымытый пол, окрашенный зеленой краской.

С полотенцем через плечо и бритвенными принадлежностями в руках вошел в комнату Василь. Левая щека у него залеплена кусочком бумаги.

— Только в одном месте порезался? — удивился Микола.— Как это тебе удалось?

— Смейся, смейся,—- пробурчал Василь.— Вот выиграю по лотерее электрическую бритву, тогда…— Он уставился на Генку, потом на Андрея.— Признаться, не ожидал…

— Сколько ж ты билетов взял? — поинтересовался Андрей.

— Лотерейных? Пять,— показал Василь на этажерку, где лежали его билеты.

— И хочешь выиграть обязательно бритву?

— Только бритву! Чтобы не давать больше пищи этому зубоскалу.

— В прошлый раз я тоже брал пять,— сказал Микола.— И шиш выиграл. Теперь думаю взять с получки десять. А то подумаешь — пять.

— Вот что, ребята,— подвигая стул поближе к столу, сказал Андрей.— Разговор у меня к вам есть.

— Насчет билетов? — насторожился Василь.— Так я могу, если что такое, и больше взять. Не отстану.

— А что — прорыв у нас на этом фронте? — поинтересовался Микола.

— Прорыв. Но не на этом.

Андрей окинул взглядом комнату.

— У вас тут, конечно, не шибко просторно. Но третью кровать, пожалуй, все же можно поставить. Например, вот здесь.

— А зачем? — опять насторожился Василь.

Зато Микола сразу сообразил, куда клонит Андрей.

— Как пить дать, Андрей Степанович! — заявил он, скосив глаза на Генку.— Третья кровать нам тут просто необходима!

— А ты как считаешь? — Андрей взглянул на Василя.

Василь тоже уже понял, о чем идет разговор. Он бросил взгляд на Генку. Тот сидел, развалясь в кресле, и весь его вид свидетельствовал о том, что этот разговор его совершенно не интересует.

— А что?..— недовольно поморщился Василь.— Как Микола, так и я.— И вдруг заторопился.— Чуть не забыл, мне ведь на курсы шоферов надо бежать. Ай-а-ай, чуть не забыл!..

— Так ты не против? — допытывается Андрей.

— Как Микола. Пусть он решает,— уже за дверью ворчит Василь.

— Значит, договорились,— заключил Андрей.— Ты как с комендантом? Ладишь? — спросил он у Миколы.

— По принципу мирного сосуществования.

— Тогда договорись с ним. Хорошо?

И хлопнул Генку по колену:

— Тебе здесь нравится?

Генка еще раз скептически окинул взглядом комнату.

— У нас в колонии примерно так же было. Только простыни часто пропадали.

Андрей и Микола рассмеялись. Потом Андрей сказал:

— А теперь пошли. Надо еще решить один очень важный вопрос. По дороге все обмозгуем.

11

Начальник отдела кадров дороги обвел поочередно взглядом Андрея, Миколу, Генку, сидевших рядышком на стульях у левой стены его кабинета. Потом мельком взглянул на начальника милиции, устроившегося отдельно у противоположной стены. Помолчал. Уставившись в лежавшую перед ним на столе бумагу, проговорил:

— Так, преподнес ты мне, Бережков, пилюлю!

Вдруг он спохватился, посмотрел на часы. Достал из ящика стола коробочку, взял оттуда пилюлю. Проглотив, запил водой. Поморщившись, сказал:

— Начальник депо прав. Бесперспективно!

— Но ведь случай какой, Кузьма Кузьмич! — воскликнул Андрей.— Неужели пройдем мимо?

— С вами превращаешься в какого-то комсомольско-пионерского работника.

— Кузьма Кузьмич, но ведь будущее! — вмешался в разговор Микола.

— Вот у меня где это будущее сидит! — похлопал себя по затылку начальник отдела кадров.

— И потом, вот еще что надо иметь в виду,— настойчиво продолжал Андрей.— Навроцкий нашу бригаду оставляет, он получил права управления локомотивом, пойдет на другую машину. Товарищ Хвощ,— Андрей указал на Миколу,— займет его место, опыт у него есть, справится. Ну, а его,— Андрей повернулся к Генке,— вполне можно поставить на место товарища Хвоща. У него тоже кой-какой опыт есть. Парень работал на узкоколейке.

— Зачем нам увеличивать число кочегаров, если мы вот-вот будем переходить на тепловозную тягу? Зачем, товарищ Бережков?

— Так я ведь к тому и веду, что за это время мы и его подготовим на тепловозника,— не сдается Андрей.

— Ха, на тепловозника! Это тебе не кочегарить! Образование, сам знаешь, нужно.— Кузьма Кузьмич уставился на Генку: — Где учился?

— Сем классов,— подсказал Андрей.

— Вот видишь, маловато. Я считаю, целесообразнее всего — в ремесленное.

— В вечернюю пойдет, он парень способный.

— А ты сам почему молчишь? — обратился Кузьма Кузьмич к Генке.— Я даже твоего голоса не слышал. У тебя есть какой-нибудь голос?

— Могу спеть! — вдруг сказал Генка.— «Гоп со смыком», «Чубарики-чубчики». А еще — «Наша жизнь хороша лишь снаружи…»

— Генка! — цыкнул на него Андрей.

Кузьма Кузьмич развел руками.

— Ну вот видишь…

В кабинете наступила тишина.

И тогда заговорил начальник милиции, до этого не проронивший ни слова:

— Я вот вспомнил… Давненько это, правда, было, году в двадцать втором, кажется. Служил я тогда в Сибири, в ЧК. Раскрыли мы большую шайку фальшивомонетчиков. Мужики все здоровые, как па подбор. А рисовальщиком, так сказать центральной фигурой, оказался щуплый паренек лет пятнадцати. Вот он и мастерил червонцы. Ну, приговор суровый был, вплоть до высшей меры… Доходит, значит, очередь до этого паренька. Притих зал. А мальчишка стоит, губы у него синие, самого всего трясет. И объявляет судья: «Гражданина такого-то направить в город Ленина, в Академию художеств…»

Передохнув, начальник милиции добавил:

— А ЧК руководил тогда, как известно, товарищ Дзержинский.

В кабинете снова воцарилась тишина.

Потом начальник отдела кадров молча протянул руку к чернильному прибору, взял из стаканчика толстый красный карандаш и что-то размашисто написал на лежавшей перед ним бумажке.

Написав, так же молча протянул бумажку Генке.

Тот взял ее, взглянул. Там крупными буквами была выведено наискосок только одно слово: «Оформить».

Как и пришли, они вышли из управления дороги все вместе. Начальник милиции козырнул и пошел своей дорогой. Андрей, глянув на часы, сказал Миколе и Генке:

— Значит, так. Шуруйте в депо, еще можете застать начальника. А пока Микола утрясет с общежитием, поживешь у меня. Приходи к восьми часам. Я тебе вот здесь адрес запишу.

Когда Андрей ушел, Генка еще раз посмотрел на бумажку, которую все еще держал в руках. Перечитал одними губами резолюцию. Потом осторожно сложил бумажку вчетверо и так же осторожно положил в карман.

— Оформили, одним словом…— еле слышно проговорил он.

К начальнику депо они успели. Прочитав резолюцию, тот крякнул и наложил чуть пониже свою, уже синим карандашом. На последней букве карандаш сломался, и расписываться начальнику пришлось обыкновенной авторучкой.

— Видишь, и начальник депо шелковым стал,— сказал Микола, когда они вышли из конторы.— У нас на транспорте, брат, дисциплинка.

— Ну и Бережков этот ваш!..— удивленно проговорил Генка.— Вот дает!

— А теперь — айда на проспект! — заявил Микола.

— Еще чего оформлять надо?

— Надо, брат, надо! Давай за мной!

Автобусом они опять вернулись в город. Когда Генка вслед за Миколой выскочил из автобуса, он с удивлением обнаружил, что они находятся возле кинотеатра «Центральный».

— В киношку решил сводить меня? Просветить, так сказать?

— Что ты!..— сказал Микола и смутился.— Обещал, понимаешь, одному человеку…

— А-а…

Микола направился к кассе, но она оказалась закрытой. Он постучал в окошко. Никакого ответа.

— Черт знает что! — начал кипятиться Микола.— Если б мы так работали, нас бы пассажиры живьем проглотили!

Генка заметил над кассой вывеску: «На сегодня все билеты проданы». Толкнул локтем Миколу: смотри!

Микола совсем упал духом.

— Вот тебе и на!.. А мне ведь билеты позарез нужны… Без них я просто пропал.

— Раз нужны, значит будут,— заявил Генка.— Ты постой тут, я сейчас.

Возле кинотеатра довольно много людей. Генка шмыгнул в толпу, высматривает кого-то.

Вот он заметил возле газетного киоска невысокого широколицего парня в низко надвинутой кепочке и без раздумий направился к нему.

— Реализуешь?

— Ага,— кивнул парень.

— Получается?

— Не очень.

— Не хотят брать, пижоны?

— Наценка, говорят, большая. Да и картина…

— Давай сюда.

— Все?

— Два. На восемь двадцать. Гроши — через две секунды.

— А где гарантия?

Генка сплюнул своим особым манером.

— Это мне-то не доверяешь? Да я таких, как ты, группами и в одиночку!.. Понял?

Микола не без удивления посмотрел на протянутые ему Генкой билеты. Повертел их в руках.

— Гони рубль,— весело сказал Генка.— Самые лучшие места!

— Где ты их взял? — подозрительно спросил Микола.

Генка набычился, но ответить не успел — к ним уже подошел парень в кепочке.

— Реализовал? — спросил он у Генки.

— На, бери,— выхватил Генка у Миколы из рук рубль.

— Это ж номинал! — возмутился спекулянт.

— Приходится без наценки, сам видишь. Чтоб у тебя не пропали зазря. Картина ж неважная, сам говорил.

— Какой же тогда мне интерес?

— А тебе обязательно, чтоб интерес был? Тогда послушай одну байку на эту тему. Один человек покупал яйца, варил их и продавал за ту же цену. Когда у него спросили, какой ему смысл в такой торговле, он ответил: «Зато я при деле». Ну, будь здоров, неоформленный элемент!

Микола хохотал от души. И в автобусе, когда они ехали обратно, он тоже никак не мог успокоиться.

Они вернулись в общежитие.

— С кем ты все же потопаешь в киношку? — вдруг погрустнев, спросил Генка.

— Да так, с одним человеком…— уклонился от ответа Микола.— Обещал, понимаешь…

Он стал примерять перед зеркалом галстук.

— Ну как — хорош?

— Хорош,— не глядя, ответил Генка. Он подошел к окну и окинул взглядом раскинувшуюся перед ним панораму железнодорожного узла. Узел жил своей, непонятной для Генки, чужой жизнью. Да, чужой. Никто ведь никому не нужен — ни он тем людям, что копошатся там, ни они ему. И Микола вот тоже уходит. Повозился зачем-то с ним, как с игрушкой, и бросает…

Нет, никому он не нужен…

— А может, этот лучше? — насвистывая какой-то неопределенный мотив, спросил Микола.

— Этот лучше,— процедил Генка.

— Тогда порядок! — Микола еще раз осмотрел себя в зеркале.— Ну, пожелай мне ни пуха ни пера. Ага, вот что. Можешь почитать мою книгу. Романчик — что надо! Про шпионов! Я вот сделаю закладку, чтоб не искать потом, где остановился.

Микола берет с тумбочки книгу, секунду раздумывает, потом хватает с этажерки лотерейный билет, кладет его между страниц и протягивает книгу Генке.

— Мои вам наилучшие пожелания! — говорит Микола.— И мне ваши также.

И, насвистывая все тот же мотив и пританцовывая, он выходит из комнаты.

Генка остается один.

Он посмотрел на закрывшуюся за Миколой дверь, пожал плечами. Постоял, подумал. Прошелся по комнате. Взял книгу Миколы, развернул ее. Нет, ему сейчас совсем не до чтения!..

Он швырнул книгу на этажерку.

Ему захотелось курить. Достал папиросу. Похлопал по карманам — спичек не оказалось. Поискал глазами по комнате,— нет, здесь спичек тоже нигде не видно.

Генка подался из комнаты.

Перед ним был длинный коридор со множеством дверей. Одна из них была приоткрыта. Генка заглянул в нее. За дверью была такая же комната, только побольше и без кроватей. Зато много было столов и стульев. За одним столом какой-то парень что-то писал, а за другим уткнулись в одну книгу сразу двое.

Генка прошел еще по коридору. Остановился перед следующей дверью. Прислушался,— ни звука. Осторожно постучал. Никто не ответил. Генка взялся за ручку, и дверь легко открылась.

В комнате не было ни души. Взгляд Генки задержался на платяном шкафу, скользнул по чемодану, видневшемуся под кроватью. Из репродуктора лилась песня. Кто-то обещал кому-то жизнь, которую можно увидеть только во сне.

Генка плотно закрыл за собою дверь. Подошел к шкафу, распахнул его. Там висела всякая всячина. Генка снял с плечиков пиджак, набросил на себя. Пиджак ему в самый раз, будто на него и шит. Полюбовавшись собою в зеркале, Генка вздохнул, снял пиджак и повесил его на место.

Он снова вышел в коридор. На его стук в дверь напротив тоже никто не ответил. Генка уже смело вошел в комнату. И здесь почему-то никого не было. А на столе, прижатая вазой с цветами, лежала десятирублевая ассигнация…

Кто н для чего оставил ее здесь?..

— Чудаки какие-то тут живут…— пробормотал Генка и поспешно вышел из комнаты.

Не заходя больше в комнату Миколы и Василя, он сбежал по лестнице вниз.

И отправился разыскивать дом машиниста Андрея Бережкова.

Нашел он его довольно быстро и очень удивился, что тот во многом напоминал дом Рахубы. Такой же особняк, с такой же застекленной верандой. Вот только разве что флюгера нет на крыше…

На его звонок дверь открыл Витя. Он сразу узнал Генку. И как приветливый хозяин, сдержанно произнес:

— Заходите, пожалуйста!

Генка пошаркал подошвами своих видавших виды ботинок по половичку и степенно вошел.

— Вот наша вешалка,— сказал Витя.— У вас есть пальто?

— Нет.

— Ничего, считайте, что вы повесили. Теперь идемте за мной.

Они пришли на кухню.

— Папы и мамы нет, они в кино. Картину эту до шестнадцати лет смотреть нельзя, поэтому они меня не взяли. Но это ничего, это даже лучше, потому что тогда вы не пришли бы. Вот наша кухня. Здесь мама заставляет меня есть. Но у меня никогда нет аппетита. А у вас есть аппетит?

— Пожаловаться не могу.

Они прошли в комнату.

— А здесь живут папа и мама,— сообщил Витя.— Хотите, я вам что-то покажу?

Витя подбежал к комоду, выдвинул ящик, достал свисток и подул в него.

В ящике комода, в приоткрытой шкатулке, лежала пачка денег. Генка быстро отвел глаза от денег и стал разглядывать потолок.

Поняв, что свисток не произвел па Генку никакого впечатления, Витя положил его на место и сказал:

- Пойдемте тогда ко мне. Я живу вот здесь.

В Витиной комнате было очень много игрушек. А посредине красовалось чудесное сооружение — железная дорога. Генка сразу пошел к ней.

— Ее купили, когда мне было три годика,— объяснил Витя.— Бабушка говорила, что рановато покупать, а папа все равно купил.

Витя уселся на пол и включил какой-то рычаг. И тотчас железная дорога ожила. Быстро побежал по рельсам паровозик, за ним потянулись вагончики.

Генка тоже усаживается на полу и восхищенными глазами смотрит на поезд, который совершает по рельсам один круг за другим.

— Я думал, ты уже взрослый,— сказал Витя.— А ты такой же, как и я. Тебе тоже нравится?

— Очень,— признался Генка.

Потом гостеприимный Витя снова повел Генку на кухню и стал угощать ужином.

— Ты ешь, ешь. Это гречневая каша. Она очень полезная. В ней чего-то очень много, кажется, меди. Нет, железа. А в киселе много витаминов. Без витаминов человек вообще жить не может. А кошку-мышку ты мне покажешь?

— В другой раз,— уплетая за обе щеки рассыпчатую кашу с маслом, сказал Генка.— А то тебе, наверно, уже надо кимарить.

— Что ото такое — кимарить?

— Ну, спать.

— А по какому это?

— По какому?.. По-английски.

12

В фойе кинотеатра было еще мало народа. На эстрадной площадке устраивались музыканты. Ходила взад-вперед продавщица мороженого.

Вошли Лида и Микола. Лида не стала садиться, а прошла к правой стене. Микола последовал за ней.

— Здесь очень вкусное мороженое,— сказал Микола.

Лида кивнула в знак согласия, и Микола устремился к продавщице.

Тем временем в фойе появились Андреи и Вера. Лида сразу заметила их. Вместе с Верой Андрей направился в ее сторону. И только очутившись рядом с Лидой, он увидел ее. И опешил. Это не прошло мимо внимания Веры. Она удивленно глянула на мужа.

Вернулся Микола с мороженым в руках. И в свою очередь немного смутился, даже мороженое спрятал за спину.

— Добрый вечер…— проговорил он. Подумав, добавил: — Знакомьтесь, пожалуйста. Это мой машинист. С супругой. А это… это Лида.

— Мы знакомы с Андреем Степановичем,— сказала Лида.

— Да, да…— заторопился Андрей.— Мы в самом деле знакомы. Вера, это наш новый теплотехник, товарищ Бокова.

Вера и Лида сдержанно раскланялись.

— Вы тоже работаете в депо? — спросила Лида.

Вера покраснела.

— Нет, я занимаюсь домашним хозяйством.

Грянул оркестр.

Вера и Андрей подошли поближе к эстраде. Микола и Лида остались на месте. Он наконец протянул девушке мороженое, порядком уже растаявшее.

На эстрадную площадку вышла певица и затянула что-то грустное-грустное.

Концерт длился долго, Андрей еле дождался конца. Наконец публика устремилась в зал. Андрей не оглядывался, старался не смотреть по сторонам и вообще чувствовал себя как провинившийся школьник. «Вот ведь дурак!..— ругал он себя.— Чего это я, а?..»

Фильм начался, как только погасили свет,— журнала сегодня почему-то не было. Начался с того, что двое пожилых людей, ехавших в автомашине — он и она,— вдруг наклонились друг к другу и стали целоваться. Находившийся впереди шофер ничего, конечно, не замечал.

— Ты давно ее знаешь? — тихо спросила Вера.

Андрей ответил не сразу.

— Ее?.. Не очень…

И после паузы торопливо добавил:

— Она поступила работать к нам в депо, я же говорил. А что?

Вера промолчала. Чувствовалось, что она потеряла всякий интерес к картине.

Впрочем, Андрей тоже картину уже не смотрел — с той самой минуты, как на экране появилась автомашина. Она напомнила ему другую машину, другие события. Было это сравнительно недавно, еще и месяца не прошло с тех пор; он тогда возвращался из отпуска и сделал остановку в Москве.

…Андрей сдал вещи в камеру хранения на Белорусском вокзале, а сам отправился бродить по Москве, потому что закомпостировать билет на Минск удалось только на вечерний поезд.

Он не заметил, как наступил вечер. В районе Песчаной улицы Андрей спохватился — до отправления поезда осталось не так уж много времени. Он взял такси и попросил отвезти его на Белорусский вокзал.

Шофер оказался не из расторопных. Он позволял обгонять свою машину всем, кому только этого хотелось. При очередном таком обгоне их машины стареньким «Москвичом» Андрей не утерпел и сказал:

— А нельзя ли побыстрее? А то я, чего доброго, и на поезд опоздаю.

— Нельзя,— не глядя на Андрея, флегматично ответил шофер.— Вы же знаете — тише едешь, дальше будешь. Особенно у нас в Москве. А когда ваш поезд отходит?

— В двадцать один десять. Осталось двадцать минут.

— В аккурат приедем.

Шофер сделал правый поворот и вдруг резко затормозил. Какая-то девушка хотела перебежать улицу, но, услышав шум машины, шарахнулась назад. Споткнувшись о край тротуара, она упала.

Машина остановилась. Андрей выскочил и помог девушке подняться.

— Вы не ушиблись? — сочувственно спросил он.

— Благодарю вас,— сказала девушка и вдруг вскрикнула. Она хотела ступить на левую ногу и не смогла. Ей пришлось опереться на Андрея.— Кажется, я сломала ногу…

Только теперь Андрей посмотрел в лицо девушки. Это лицо поразило и даже смутило его. Такой красивой девушки он еще не встречал. Особенно поразили Андрея глаза — большие, ярко-голубые, и ресницы — длинные, темные, почти черные, хотя волосы у девушки были светлые.

Так они стояли какое-то мгновение — она, опираясь на его плечо и морщась от боли, и он, поддерживая ее и все более теряясь.

— Что же нам с вами делать? — епросил наконец Андрей.— Вы далеко живете?

— В Черемушках… Да, отвезите меня, пожалуйста, домой. Я совсем не могу идти. Это будет весьма любезно с вашей стороны.

Андрей помог ей сесть в машину и сам сел на прежнее место рядом с шофером. Часы показывали без десяти минут девять.

— В Черемушки,— сказал Андрей шоферу.— Хотя нет, сначала поедем на Белорусский вокзал. Там я сойду, а вы поедете в Черемушки.

— А как я поднимусь на шестой этаж? — взмолилась девушка.

— Хорошо, сначала отвезем вас,— нехотя согласился Андрей.— Это нам по дороге? — спросил он у шофера.

— Почти,— ответил шофер.— Только в обратную сторону.

Машина помчалась по вечерней Москве.

Теперь шофер уже никому не позволял обгонять себя. Машина летела на полной скорости, какую только могли позволить правила уличного движения. Андрей старался не смотреть на часы. Умышленно не посмотрел на них и тогда, когда машина остановилась возле подъезда большого многоэтажного дома.

— У нас лифт,— сказала девушка,— но одна я все равно не смогу подняться.

Когда они вышли из машины, девушка почти повисла на руке Андрея. И ему ничего больше не оставалось, как подняться в лифте вместе с нею.

Возле своей квартиры она протянула ему сумочку.

— Там ключ. Откройте, пожалуйста.

В большой просторной квартире почему-то никого не было. Андрей помог девушке войти в переднюю, потом в одну из комнат. В комнате было много мебели и много картин.

— Большое вам спасибо,— сказала девушка.— Я не задержала вас? Вы, кажетея, куда-то торопились? Включите, пожалуйста, свет.

Андрей нашел возле двери выключатель. Большая люстра под потолком наполнила комнату мягким рассеянным светом.

Старинные часы на стене показывали десять минут десятого.

— Я не спешу,— сдерживая себя, ответил Андрей.— Мне уже некуда спешить.

— Некуда? — переспросила девушка.— Я в чем-то помешала вам?

— Ничего особенного, просто я опоздал на поезд.

— Бог ты мой! Что же теперь будет?

— Поеду утром, только и всего,— как можно спокойнее сказал Андрей, хотя это спокойствие далось ему нелегко.

— Тогда вот что. Тогда будьте рыцарем до конца. Позвоните, пожалуйста, в скорую помощь, пусть пришлют врача. Но сначала отпустите шофера. Он еще там, внизу?

Андрей с какой-то непонятной для самого себя покорностью спустился вниз.

— Мы, кажется, приехали? — спросил шофер.

— Сколько с меня?

— Пустяки, два рубля.

Шофер с завидным безразличием положил деньги в карман, нажал на стартер и сказал, многозначительно улыбаясь:

— Нет худа без добра. Надеюсь, я вам больше не понадоблюсь сегодня?

— Нет, благодарю.

Врач приехал быстро. Им оказалась маленькая пожилая женщина. Осмотрев ногу девушки, она сказала:

— Ничего страшного. Просто небольшой вывих. Я поставила стопу на место. Завтра снова будете прыгать.

Девушка обрадовалась.

— А я уже думала… было так больно… да и теперь еще…

— Можете положить лед. Это снимет боль,— сказала врач.— Будьте здоровы!

Врач ушла. Андрей тоже хотел попрощаться, но девушка опередила его.

— Что же вы стоите,— сказала она.— Если вам в самом деле некуда спешить, то садитесь, отдохните.

— Мне в самом деле некуда спешить.— Андрей начал уже сердиться.— Но… Я вам больше не нужен?

— Нужны,— заявила девушка.— Вы же слышали, мне нужен лед. За углом нашего дома стоит сатураторная тележка. Постарайтесь выпросить у продавщицы хотя бы кусочек. Видите, я теперь дома одна. Папа и мама уехали сегодня на курорт, я только что проводила их.

Со стены на Андрея насмешливо смотрела Мадонна Бенуа.

— Ладно, я вам достану льда,— уже совсем сердито сказал Андрей и пошел к выходу.

— Это направо, сразу за углом,— крикнула ему вдогонку девушка.— И поставьте, пожалуйста, замок на предохранитель, а то как же вы потом войдете.

Андрею и в самом деле удалось добыть немного льда, хотя время было позднее и никакой сатураторной тележки за углом уже не было, так что ему пришлось искать ближайший киоск с прохладительными напитками.

Когда он возвратился, девушка по-прежнему полулежала на диване. Он сходил на кухню, нашел там грелку и набил ее льдом, предварительно раздробив его на мелкие кусочки.

— Вот теперь вам станет легче,— сказал Андрей, прикладывая грелку к ее ноге.

— Да, мне станет легче. Я вам так благодарна. А вы присядьте наконец, вон то кресло очень удобное.

Андрей послушно опустился в кресло, предложенное ему девушкой. Ведь он и в самом деле устал за день.

— И расскажите, пожалуйста, куда это я так некстати помешала вам уехать. Вы курите? Не бойтесь, я привыкла к дыму.

— Я не курю,— сказал Андрей.

— Вам нужно было на Белорусский вокзал, если не ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь. Я еду домой в Минск. Из отпуска.

— В Минск? О, говорят, это теперь очень красивый город.

— Очень,— сказал Андрей.

— А где вы отдыхали? На юге?

— Нет, на Урале. В Свердловске, если это вас очень интересует.

Она, кажется, не обратила внимания на его тон.

— У вас удивительный вкус,— сказала она.— Мои родители на Кавказ уехали. А потом собираются еще в Крым завернуть.

— Дело в том, что в Свердловске живет мой друг. Он тоже машинист, но…

— Тоже машинист? — прервала Андрея девушка,— Погодите, погодите, вы хотите сказать, что вы — железнодорожник?

— А почему это удивляет вас?

— Наоборот, это меня радует. Представьте себе… нет, вы даже не поверите… представьте, перед вами тоже без пяти минут железнодорожница. Я только что окончила транспортный институт и ожидаю назначения на работу.

— Ну что же, проситесь в Минск,— уже почти весело сказал Андрей.— Вы какой факультет окончили?

— А такой, что когда я приеду в Минск, то буду вашим начальником, не меньше,— рассмеялась она.— Буду песочить вас за теплотехническое состояние локомотива.

— Ого! — удивился Андрей и добавил шутливо: — Но с вами, я надеюсь, мы поладили б.

— Кто знает. Я очень люблю командовать, особенно мужчинами.

— Оно и видно,— засмеялся Андрей.

Оказалось, что на эту девушку совсем нельзя сердиться.

Она тоже засмеялась. И неожиданно сказала:

— А знаете, что мы сейчас с вами сделаем? Мы поужинаем. Кстати, как вас зовут? Давайте познакомимся, если уж у нас так получилось.. Я — Лида.

Андрей назвал себя.

— Вот и чудесно, Андрей Бережков. Идите на кухню и хозяйничайте. Там вы найдете кое-что в холодильнике, кое-что в шкафчике, что справа. Действуйте. И имейте в виду — мне нельзя перечить, я больная.

Все это было похоже на какой-то невероятный курьез, и неизвестно было, как к нему относиться. Андреем вдруг овладело какое-то странное чувство, будто и встреча с этой красивой девушкой, и опоздание на поезд, и, наконец, это приглашение — все происходит не наяву, а в придуманном кем-то неправдоподобном сне. А во сне события развиваются, не подчиняясь никакой логике…

Андрей встал ж пошел на кухню. Но, включив свет, возвратился назад.

— Скажите, а почему,, собственно говоря, вы мне так доверяете?

Лида взглянула на него и задумалась. Очевидно, она теперь и сама удивилась, почему вдруг так легко, безо всяких условностей сложились у нее отношения с этим совсем незнакомым человеком. Андрей снова сел и стал ждать ответа.

С улицы донесся чей-то слабый крик. Девичий голос настойчиво звал какую-то Нину.

— Наверное, потому,— сказала наконец Лида,— что вы совсем непохожи на плохого человека.

— А вы их видели, плохих?

— Видела…

Она попробовала встать, но ойкнула и снова опустилась на диван.

— Хорошо, я сейчас,— сказал Андрей и пошел на кухню.

Через полчаса они сидели за ужином. К дивану, на котором сидела Лида, был придвинут небольшой круглый столик и то самое кресло, в котором, как уверяла Лида, было очень удобно сидеть.

По приказу Лиды Андрею пришлось откупорить бутылку «Гурджаани».

— За Минск! — сказала Лида и подняла рюмку.— За ваш Минск!

— С удовольствием! — ответил Андрей.— И если вы не возражаете — за то, чтоб наш Минск стал также и вашим.

— Я не возражаю,— заявила Лида.— И будем считать, что это не шутка. Хотя, если говорить правду, я почему-то давно нацелилась на Казахстан, на Алма-Ату.

Они чокнулись и выпили.

Нет, Мадонна Бенуа смотрела, оказывается, не на него, она была всецело занята своим ребенком. И взгляд ее просто не мог быть насмешливым.

Закусывали сыром, копченой колбасой и шпротами. Лида заставила Андрея сходить на кухню еще раз и поджарить яичницу. Они выпили снова, уже без всякого тоста, но Андрею показалось, что Лида все же решилась на что-то, потому что, перед тем как выпить свою рюмку, она на какое-то мгновение задумалась и по ее лицу пробежала легкая тень не то грусти, не то тревоги. Андрей начал догадываться, что у Лиды есть своя причина для сегодняшнего ужина.

Потом Лида расспрашивала Андрея о Минске, о паровозном депо и вообще о Белоруссии. Андрей рассказывал охотно и подробно.

Был час ночи, когда Андрей наконец спохватился.

— О господи! — воскликнул он.— Как поздно, подумать только! Я пропал!

Он растерянно смотрел на Лиду, проклиная себя за то, что так увлекся и не заметил, как прошло время.

— Да, поздно уже,— задумчиво сказала Лида.— Как же вы теперь пойдете? Метро уже закрыто. Да и есть ли куда вам идти?

— Пойду на вокзал. Как-нибудь до утра…

— Нет, это нехорошо — вокзал,— решительно заявила Лида.— Вот что, Андрей Бережков, к вашим услугам — папин кабинет. Это рядом, вход через ту дверь.

— Лида, это невозможно,— твердо сказал Андрей.

— Возможно,— так же твердо сказала Лида.— И не смотрите на меня, пожалуйста, такими большими глазами. Мы же стали друзьями, правда? Вот я и предлагаю вам по-дружески. Не болтаться же вам, в самом деле, из-за меня целую ночь на вокзале. Места в гостинице вы сейчас ни за какие деньги не достанете. Так вот — вам предоставляется отдельная комната. Там вы найдете кушетку, а в шкафу — простыню, одеяло и подушку. И не забывайте, что мне нельзя перечить, я больная. А то могу разреветься. Вы же не допустите, чтоб я ревела?

— Не допущу.

— Ну, тогда идите в кабинет и устраивайтесь. А, вот еще что. Включите, пожалуйста, приемник. Вот так, не очень громко. Еще тише. Я послушаю музыку. Сегодня передают мое любимое произведение. Спокойной ночи вам, Андрей Бережков!

«Папин кабинет» был рядом с комнатой Лиды. Двери в полном смысле этого слова между комнатами не было, ее заменяла портьера из малинового бархата. Она не могла служить преградой музыке, которую передавали по радио.

Андрей лежал и тоже слушал. Он не знал, что исполнялось. Слышался шелест ветвей… слышались птичьи голоса… потом зазвучала свирель пастуха. Казалось, кого-то зовет куда-то валторна, а за нею и флейта. Андрей с удивлением начал понимать, что звуки рождают ощущение солнечного утра где-то в горах.

На смену этим звукам пришли иные. То была уже грустная мелодия. Грустная и вместе с тем какая-то величественная. Исполняли ее одни струнные инструменты.

Звучала она все тише и глуше.

— Вы не спите, Андрей? — тихо спросила Лида.

— Какая чудесная музыка,— так же тихо промолвил Андрей.

— Это Григ.

— Григ?

— Да. Эдвард Григ. Сюита из «Пер Гюнта», Вы любите музыку?

— Да, но я плохо разбираюсь в ней. Вы сказали — «Пер Гюнт»?

— Это герой драматической сказки Ибсена, музыку к которой написал Григ. Точнее, это персонаж из норвежского фольклора. Легенду о нем Ибсен использовал в своей драме.

— Кто он, этот Пер Гюнт? Видите, я абсолютный профан….

— Он был веселый человек и смелый охотник. Кроме того, он умел рассказывать чудесные сказки. Его небылицы были похожи на быль, а рассказы о действительных событиях — на сказки.

— Видимо, он был чем-то похож на нашего Нестерку.

— Это персонаж из белорусского фольклора?

— Да.

— К сожалению, я ничего не знаю о Нестерке. А вот Пер Гюнт… Его любила девушка, у которой было чудесное имя — Сольвейг…

— Сольвейг…— повторил Андрей.

— Она любила его всю жизнь и всю жизнь ждала его, целых сорок лет.

— Он что — оставил ее?

— У него… как это сказать… бестолково как-то сложилась жизнь. Она носила его по всему свету, и он наделал, говоря по-современному, немало ошибок и даже совершил немало неприличных поступков.

— А Сольвейг верила в него и все ждала?

— Верила и ждала. Хотя и не следовало… Слышите? Это уже «Плач Ингрид».

Да, Андрей слышал. Глубокой сердечной болью стонали скрипки. Кто-то рыдал и гневно вскрикивал,— это выразительно передавала музыка.

Кажется, Лида вздохнула.

— Была такая девушка — Ингрид. Она влюбилась в Пера. Но тот не обращал на нее никакого внимания. И она согласилась стать женой другого. Тогда Пер надумал взять ее из-под венца и убежать с ней в горы. Он так и сделал. А назавтра, в горах, Пер оставил Ингрид одну…

— Да, да, я слышу,— сказал Андрей.— Вот начинается рассвет в горах, и Ингрид возвращается домой, обиженная и опозоренная. Я закрыл глаза и вижу ее. Это чудо.

— Она идет очень медленно… представляете? Ее подвенечное платье порвалось о скалы, ноги в царапинах, лицо залито слезами. А вокруг все буйно цветет, и летнее утро такое чистое и свежее. Вдали идет пастух со своим стадом, он весело играет на свирели… кажется, она называется в Норвегии ланглейкой. Сверкает на солнце фиорд, спокойный и чистый, как зеркало.

Музыка Грига заполнила эту ночную московскую квартиру где-то в Черемушках, мир звуков населял ее фантастическими героями из легенд и сказок, и Андрей боялся шевельнуться, чтобы не вспугнуть их. Он молчал. Смолкла и Лида.

Стонали и рыдали скрипки. Жаловались на кого-то ланглейки…

— Но он вернется к Сольвейг? — спросил наконец Андрей.— Она дождется Пера?

— Сейчас начинается последняя картина сюиты — «Песня Сольвейг». Слышите, в ней звучит тема покоя, преданности, любви и утешения. Да, Пер Гюнт вернулся. Но вернулся, чтоб убедиться, что жизнь его прошла не так, как нужно. Пер не смог остаться самим собой, в бесконечных странствиях и различных приключениях он растерял лучшее, что у него было,— свой поэтический талант. И только в сердце Сольвейг он остался таким же чистым, каким был когда-то, сорок лет назад.

После продолжительного молчания, когда уже отзвучала музыка и мир сказочных видений растаял и исчез, Андрей сказал:

— Я мало кому завидовал, но вам завидую. Вы так глубоко и тонко чувствуете и понимаете музыку.

— Вы тоже ее чувствуете, я знаю,— услышал он в ответ.— Только вы, наверно, не пробовали разобраться в своих чувствах. А это совсем не трудно, уверяю вас. Нужно только научиться слушать.

— Теперь я буду учиться слушать,— сказал Андрей.

Лида попросила Андрея выключить приемник.

— Спокойной вам ночи,— сказала она ему.

— Спокойной ночи,— ответил он.

Очевидно, Лида уснула сразу. А Андрей долго не мог уснуть. Он лежал на диване и думал, думал…

Утром Лида провожала Бережкова.

Она еще немного прихрамывала, и поэтому, когда они спускались по лестнице и потом, когда вышли из машины на площади возле вокзала, Лиде пришлось опираться на его руку.

Андрей отнес чемодан в вагон и вышел на перрон.

— Я хочу вас спросить… Скажите, у вас вчера была какая-то причина, чтобы ужинать с «Гурджаани»? Я не ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь,— засмеялась Лида.— Вчера был день рождения… одной моей хорошей знакомой. Я как раз шла к ней, а вы взяли и наехали на меня.

— Я не наезжал на вас.

— Вы хотели наехать,— снова рассмеялась Лида.— Но не будем спорить из-за мелочей. Ну вот мне и пришлось поднять рюмку за ее здоровье дома.

— Надо было и мне сказать об этом. Я выпил бы тоже за ее здоровье.

— Очевидно, надо было.

Под вагонами послышался характерный шум. Машинист поезда начал проверять автотормоза, и из поездной магистрали со свистом вырывался сжатый воздух.

— Прощайте,— сказал Андрей.— Я никогда не забуду этого вечера. Он останется со мной навсегда.

— На целых сорок лет? — грустно улыбнулась Лида.— Но, к счастью, вы не Пер Гюнт, а я не Сольвейг. Кстати, а ваш день рождения в этом году уже был? Или еще будет?

— Еще будет. Двадцать шестого июля.

— Я запомню,— сказала Лида.— Двадцать шестого июля.

До них долетел свисток главного кондуктора.

— Прощайте, Лида.

— До свидания, Андрей,— поправила она.— Я обязательно приеду в Минск. Вот увидите, я добьюсь назначения.

Андрею хотелось сказать — не нужно, не добивайтесь. Потому что это будет очень плохо. Мне будет плохо. И вам.

Но он сказал:

— Желаю вам успеха. И берегите, пожалуйста, вашу ногу.

Послышался гудок паровоза. Поезд тронулся. Андрей вскочил на подножку вагона и исчез в тамбуре.

Выглянув из окна купе, он видел, что Лида долго еще стояла на перроне и махала ему рукой. Он тоже помахал ей.

Почему-то это последнее — опустевший перрон и одинокая фигура Лиды на нем — сильнее всего врезалось в память. И потом, когда он вспоминал московское приключение, чаще всего перед его глазами вставала именно эта картина.

…Судя по всему, фильм должен был скоро окончиться.

Но почему он назывался «Песня первой любви», Андрей так и не понял. С одинаковым успехом он мог бы называться «Гимн третьей измены» или «Сказка для старых холостяков». Это подошло бы даже больше.

— Она приезжая? — неожиданно задала второй вопрос Вера.— Когда она приехала?

— Кто? — спросил Андрей, хотя сразу понял, кого имеет Вера в виду.

— Твоя новая сослуживица.

Она так и сказала — твоя. И, кажется, подчеркнула это слово.

Тогда, возвратясь из Москвы, Андрей долго думал — рассказать или не рассказать Вере о том случае. Вначале решил, что нужно рассказать. Он знал, что Вера ничего плохого о нем не подумает: во-первых, он никогда не давал ей повода к ревности, между ними были очень простые и искренние отношения, а во-вторых, Вера вообще была, как ему казалось, далека от обывательского представления о неверности всех женатых мужчин. Но потом он начал колебаться, в голову стали лезть разные сомнения. Так прошел день, второй, третий, а потом… а потом уже поздно было рассказывать. Потому что уже одно то, что он сделал это не сразу, как раз и могло навести на ненужные раздумья, вызвать ненужные подозрения.

— Приезжая,— ответил Андрей,— Она москвичка.

А мысленно он крепко обругал себя: «Дурак я. Ужасный дурак. Конечно, нужно было рассказать…»

Теперь сделать это было совершенно невозможно.

Загорелся свет. Заскрипели кресла. Андрей старался не смотреть в ту сторону, где были Лида и Микола.

И Лида тоже старалась не смотреть на Андрея. Андрей и Вера вышли из кинотеатра. Огромные плафоны уличных фонарей заливали проспект ярким желтоватым светом. В окне табачного магазина красные буквы из неоновых трубок образовывали слово «папиросы», а зеленые — «сигареты». Над почтамтом такие же неоновые, но более крупные слова предлагали минчанам возобновить подписку на газеты и журналы на второе полугодие.

— Как мы будем добираться домой? — спросила Вера.— Что ты предлагаешь?

— Пойдем пешком. Сегодня чудесный вечер.

— Ты с ума сошел. Витя дома один с этим твоим каким-то новым подшефным… Давай поедем на троллейбусе, а потом…

— Хорошо, давай поедем на троллейбусе,— согласился Андрей.

Вечер был теплый и тихий. По небу плыл выщербленный месяц. Изредка он прятался за небольшие тучки, и тогда более яркими казались звезды.

Выйдя из кинотеатра, Лида сказала, что она еще плохо ориентируется в Минске. Поэтому, может быть, Микола согласится проводить ее? Если, конечно, у него есть свободное время.

— О, времени у меня сколько хотите! — поспешил заявить Микола.

Словно по уговору, они миновали троллейбусную остановку, даже не замедлив шага. И дальше шли, всю дорогу не обращая внимания на обгонявшие их машины. Шли молча, чуть поодаль друг от друга.

Только возле Дома правительства Микола решился спросить:

— Вы надолго приехали к нам в депо?

— Меня прислали,— только и сказала Лида.

Больше они к этой теме не возвращались.

Когда миновали Западный мост, Микола сказал, что фильм ему не понравился. Лида без возражений согласилась с его мнением. На Московской улице, за молочным заводом, он сообщил, что в этом году лето в Минске такое, какого давно не было. Лида кивком головы приняла это к сведению. Подходя к Бетонному мосту, Микола посчитал нужным разъяснить:

— А знаете, на двенадцатом ряду лучше всего видно. Я всегда беру двенадцатый ряд.

Это его разъяснение осталось и вовсе без ответа. Тогда Микола с ужасом подумал, что Лида, возможно, каким-то образом узнала, как ему достались сегодняшние билеты, и его привязанность к двенадцатому ряду в этом свете выглядит более чем смешной. Это подействовало на него еще более угнетающе.

Лида вполголоса затянула какую-то мелодию, грустную-грустную — кажется, ту самую, что лилась с эстрады в кинотеатре. Теперь она, очевидно, уже знала дорогу сама, потому что шла несколько впереди Миколы. Микола решил, что как только Лида перестанет напевать, он расскажет ей о том, что недавно в центральном книжном магазине ему посчастливилось познакомиться с одним писателем и что писатель подарил ему свою книгу с автог графом. Потом, подумав, Микола пришел к выводу, что об этом, пожалуй, не стоит рассказывать, потому что Лида, чего доброго, воспримет его слова как жалкое хвастовство. Да и книга ему, откровенно говоря, не очень понравилась, там были одни рассказы, а Микола больше любил читать длинные романы, особенно про войну и про шпионов. Пожалуй, лучше будет, если он расскажет ей о том, как…

— Вот я и дома,— неожиданно сказала Лида.— Дальше меня провожать не нужно, я добегу сама. До свидания. Вы чудесный кавалер, и мне очень приятно было провести с вами вечер. До свидания.

— Но мы… еще встретимся?..— потерянно спросил Микола.

— Мы будем встречаться каждый день,— сказала Лида.— Ведь я теперь в некотором роде ваше начальство.

Ее темное платье вскоре пропало из виду.

Микола поплелся в свой мужской корпус, находившийся сравнительно недалеко.

Примерно в это же время вернулись домой Бережковы. В Витиной комнате, рядом с его кроваткой, стояла раскладушка. На ней, свернувшись калачиком, спал Генка.

Стараясь не шуметь, Бережковы наскоро поужинали и направились в спальню. Там Вера зачем-то включила утюг и стала рыться в комоде.

Андрей вышел на веранду. Прошелся из угла в угол, но половицы скрипели, и он вернулся в дом. Вера, вся какая-то сосредоточенная, медленно водила утюгом но Витиной рубашке. Рубашка уже давно выглажена, а она все водит и водит.

— Ты почему не ложишься спать? — спросил Андрей.

Вера будто и не слышала его вопроса. Но спустя какое-то время спросила сама:

— А ты почему?

— Я сейчас.

— Ложись.

Андрей вышел из спальни. Заглянул в комнату сына. Поправил на нем одеяло. Бросил взгляд на Генку. Тот лежал на раскладушке в прежнем положении.

Андрей вернулся в спальню.

— Нашла время гладить…

— Так ведь надо…

Между тем Генка еще не спал. Он только делал вид, что спит.

Да, трудно было уснуть парню в эту первую ночь новой, еще совсем не ясной для него жизни. Очень уж круто и вдруг повернула она, жизнь, в неведомое, незнакомое русло…

До него долетают слова Андрея и Веры… Не о нем ли это они говорят?.. Нет, вроде не о нем… Тогда о чем же?..

— Зря ты все это, Вера…— говорит Андрей.

— Что — зря? — Голос у Веры тихий, грустный, он едва слышен. И все же этот голос очень мягкий. Генке начинает казаться, что такой голос был у его мамы…

— Да вот думаешь…

— Ничего я не думаю…

— Вижу, как ты не думаешь…

— Не, понимаю, о чем ты?

— Что ж, по-твоему, мне уж и двумя словами ни с кем нельзя обмолвиться?

— Кто говорит — нельзя?

— Ну, поступил к нам работать человек. Вернее, прислали его к нам. Ну и что, если она женщина? Она прежде всего теплотехник. И нам часто придется встречаться по работе. Ничего не поделаешь, если теплотехник — женщина…

После паузы слышен уже совсем тихий голос Веры:

— Андрей, ты кого убеждаешь — меня или самого себя?

— Да нет, никого я не убеждаю! Я просто констатирую факты!

— Ложись, Андрей. Уже в самом деле поздно. А тебе завтра к брестскому поезду надо.

Да, уже поздно. Но Генка еще не спит. И хотя голоса за стеной уже не слышны, он все думает, думает…

Откуда-то доносится протяжный, приглушенный расстоянием паровозный гудок. Заунывный, тоскливый.

13

Солнечный луч скользнул по огромной, застекленной крыше депо и, отразившись в ней, множеством зайчиков разбежался по паутине рельсов.

Один из этих зайчиков скользнул по лицу Лиды. Отсюда, из окна комнаты, где стоит Лидин стол, просматривается почти вся территория депо. Снуют по тракционным путям паровозы — пассажирские, товарные, маневровые. Слышны их разноголосые гудки.

Вон идет, отливая новой краской, пассажирский локомотив. Он весь сверкает, весь просто горит на солнце. Лида подалась вперед… Да, это паровоз Андрея Бережкова. Он идет на станцию, в очередной рейс. За правым крылом, как и обычно, сам машинист.

— Красавец! — сказал кто-то в комнате.

— Что? — вздрогнула Лида.

— Не паровоз, а игрушка.

Лида опустила глаза, уставилась в разостланный на столе график промывочного ремонта локомотивов.

— Вам повезло, Лидия Сергеевна,— продолжал тот же голос.— С такими подшефными иметь дело — одно удовольствие. Орлы!

Будто прощаясь, паровоз дал негромкий протяжный гудок.

Лида взяла лист чистой бумаги и стала что-то быстро писать. Написав, подошла к столу начальника отдела.

— Матвей Матвеевич, разрешите отлучиться,— сказала Лида.— По личному делу.

— Надолго?

— На часок, я думаю.

— Ну что ж…

…Начальник отдела кадров управления дороги положил в рот пилюлю, запил ее водой. Поморщившись, заговорил с укоризной в голосе.

— Как же это получается, товарищ Бокова? Человек вы, кажется, взрослый, а ведете себя, извините, как мотылек. Институт посылал вас в Алма-Ату, вы дали согласие. Потом стали проситься в Минск. Хорошо, вам пошли навстречу. Не успели мы оформить вас, а вы — гоп! — на новое место надумали перелететь. Несерьезно это, товарищ Бокова, совсем несерьезно.

Лицо у Лиды бледное, даже серое.

— Мне трудно тут.

— Начинать везде трудно.

— Я не в том смысле. Я должна уехать, товарищ начальник! — с мольбой в голосе сказала Лида.— Я не могу здесь оставаться.

— Не могу! А через это капризное «не могу» вы перешагнуть не можете? Что случилось?

Разве она может сказать, что случилось?.. Да и как об этом скажешь, как объяснишь?..

— Это не каприз, поверьте.

— Самое настоящее ребячество, вот что это. Я только так понимаю.

— Пошлите меня в Гомель. В Оршу. В Могилев. Куда хотите. В любое депо,— умоляет Лида.

Начальник отдела кадров поднялся со стула. Сказал уже с неприязнью:

— Вот что, товарищ Бокова. Если на то пошло, наша железная дорога больше не нуждается в ваших услугах.

Он положил перед Лидой ее заявление.

— Возьмите у инспектора ваше направление и можете лететь, куда вам заблагорассудится. Вот так.

— Поверьте, это не каприз, Кузьма Кузьмич…

— Все, можете идти.

Лида тоже поднялась. Но медленно, опираясь о стол рукой, как подбитая птица. Другой рукой взяла свое заявление. Минуту смотрела на него. Потом порвала на мелкие кусочки.

— Извините. Я виновата перед вами. Я в самом деле веду себя как девчонка. Обо всем этом надо было думать раньше, а не бросаться сломя голову. Извините. Я постараюсь работать.

Несколько дней спустя, когда Лида во время обеденного перерыва возвращалась из столовой в депо, ее нагнал Андрей. Он был в рабочем костюме, со своим неизменным железным сундучком в руке.

— Лида!..

Она обернулась. И хотела было уже шагнуть ему навстречу. Но тут же взяла себя в руки. Посмотрела на него холодно и отчужденно. И продолжала идти тем же шагом.

— Нам нужно поговорить…— вымолвил Андрей.

— Извините, Андрей Степанович, я тороплюсь. Меня ждут в лаборатории,— не глядя на него, спокойно сказала Лида.

Однако она не свернула, а продолжала идти рядом с ним.

— Вы не подумайте, что я преднамеренно молчал все это время. Просто случая не было…

— Это неправда, Андрей,— сказала Лида.

— Все это время я думал о вас. И думаю.

— Не надо! — остановила его Лида.

Блестящие, отполированные колесами рельсы уводят их все дальше и дальше от депо, от людей.

— Я не ханжа, нет… Я хотела б идти и идти с вами… рядом… но чтоб не прятать глаз от людей, чтоб не бояться их взглядов. Чтоб видеть всегда солнце и небо, а не искать тень и задворки.

— Но ведь можно найти какой-то выход...

— Какой?

— Я еще не знаю. Сейчас не знаю. Но, может, все как-то образуется… со временем…

— Вы верите в то, что говорите?

Андрей молчит, хмуро смотрит себе под ноги.

— У меня есть память,— сказала Лида.— Я помню вас в Москве. Пусть навсегда останется в памяти та встреча. Необыкновенная и неповторимая. Навсегда. А теперь… я прошу вас… ни слова больше. Обо мне. О вас. Ни слова. Не надо. Я не могу. А вы просто не имеете права.

— Не имею права…— глухо повторил Андрей.

Дальше им идти некуда — перед ними тупик: два загнутых кверху рельса и на них бревно, преграждающее путь.

— Прощайте!..— сквозь слезы сказала Лида.

Она повернулась и почти побежала.

Андрей возвратился в депо, пошел принимать паровоз.

Василь, Микола и Генка были уже на месте, они поджидали Андрея. Он хмуро поздоровался с ними.

У Генки сегодня первый рейс. Когда принимали паровоз, Генка до того усердствовал, что весь измазался мазутом и копотью и походил на трубочиста.

— Давай, Генка,— сказал Микола, взбираясь на тендер.

Генка поспешно подался за ним.

Стрелочница перевела стрелку, посигналила в рожок. Андрей перевел реверс, открыл регулятор. Поблескивая тщательно начищенными буферами, паровоз величественно поплыл по путям.

— Давай, Генка,— опять сказал Микола.— Покажем, на что мы способны.

Генка взял совковую лопату — даже не взял, а схватил ее своими еще не привычными к такой работе руками — и начал перелопачивать уголь.

— Не рви, не рви так,— заметил через некоторое время Микола.— И, кроме того, здесь уже хватит. Давай теперь вон там.

Генка выпрямился и огляделся вокруг. Отсюда, с высоты тендера, ему видно далеко окрест. И он замечает: впереди по путям идет Лида. Генка толкнул Миколу локтем: смотри, мол. Микола весь подался вперед.

Лида в свою очередь тоже увидела Миколу. Она машет ему рукой. Микола энергично ответил ей тем же.

Не мог не заметить Лиду и Андрей. Сидя в своем кресле, он поднял руку кверху, потом этой же рукой взялся за привод сигнала, и на всю окрестность оглушительно взревел гудок.

Паровоз, постукивая на стыках колесами, помчался к станции, чтобы взять там и повести в сторону Москвы скорый брестский.

Они миновали уже территорию депо, когда Василь, шуровавший топку, вдруг испуганно вскрикнул:

— Стоп! Тормози!

Андрей мгновенно включил тормоза.

— Что случилось?

— Да вон… колосник вывалился…

Андрей посмотрел в топку. Там бушевало пламя — только одно оно и видно было.

Соскочив с паровоза, Андрей заглянул под топку, в пепельный ящик. И вытащил оттуда крючком колосник — уже оплавленный, почти бесформенный.

Лицо Андрея побагровело.

Ничего еще не понимая, Генка спросил у Миколы:

— Это… что это такое?

— Хана нам,— хмуро сказал Микола.— Авария. Дальше ехать нельзя.

— Назад, значит? — сразу взгрустнул Генка.

— Назад… А это, милый ты мой, такой позор, что хуже и не бывает.

— Микола! — послышался резкий голос Андрея.

Кочегар быстро спустился с тендера.

— В кладовую, мигом! — тем же резким голосом скомандовал Андрей.— Новый колосник!

Микола беспомощно развел руками.

— А… зачем? Разве его вопрешь? Огня в топке сколько… температура…

— Марш! — крикнул тогда Андрей.

Микола встрепенулся и побежал к депо.

— Уголь — долой! — приказал Андрей.

Вдвоем с Василем они начинают очищать топку. Летят на землю куски раскаленного, брызжущего огнем угля.

О Генке все забыли, словно его и не было здесь. Он присел поодаль на рельс и осоловело наблюдал за происходящим, ничего не понимая.

Микола со всех ног бежал в депо. У стрелки ему преградила путь Лида.

— Куда вы? Что случилось?

— Беда у нас! — махнул рукой Микола на ходу.— Колосник провалился!

И он помчался дальше.

Не раздумывая, Лида бросилась туда, где на путях, окутанный дымом и паром, виднелся паровоз Бережкова.

Из топки летели на землю последние куски угля. Его уже набралась порядочная горка, он тлеет и шипит, потрескивая.

— Как же это, Андрей Степанович?..— прижимая руку к груди и очень волнуясь, проговорила Лида.— Ах, ремонтники, ремонтники!.. Куда смотрели, о чем думали!..

— Где этот Микола, черт его побери! — не отвечая Лиде, проговорил Андрей, весь подавшись в сторону депо.

— Зачем вы очистили топку? — уже официальным тоном спросила Лида.

И опять Андрей не ответил Лиде. Нервно сказал еще раз:

— Черт, где же Микола?!

Лида поднялась на паровоз. Заглянула в открытую топку. Она пуста, но вся еще пышит жаром. Лида невольно отшатнулась.

Поднялся на паровоз и Генка и тоже заглянул в топку.

— Что же теперь будет, а? — растерянно спросил он у Лиды.— Мы, значит, не поедем? Не поведем поезд?

Вид у Генки совершенно потерянный. Он переступает с ноги на ногу, мнет в руках обтирочные концы.

— Нет,— сказала Лида.— Пошлют вместо вашего другой паровоз.

— А мы?

— В депо. На ремонт. Там охладят паровоз и завтра поставят новый колосник.

— И ничего нельзя сделать?

— Ничего.— Лида снова глянула на топку, пожала плечами.— Зачем вот только Андрей Степанович опорожнил топку, зачем выбросил уголь…

— Генка, папиросу! — долетел до них голос Андрея.

— Я же бросил курить.

— Не вовремя.

— Так ведь Микола…

— Всыплю я твоему Миколе. Его только за смертью посылать.

— Смотри, бежит, — сообщил Василь.

Андрей быстро поднялся в кабину. Открыл ящик, достал обтирочные концы и стал обматывать ими сапоги. Потом натянул на руки брезентовые рукавицы.

— Вася, пошли! — сказал он и бросился к гидроколонке, находившейся в междупутье неподалеку от паровоза.

Василь уже понял, что задумал Андрей. Он подбежал к колонке, открыл кран. Сверху, из трубы, на Андрея хлынул поток воды.

Лида ужаснулась. Она кричит Андрею:

— Вы что, с ума сошли! Я протестую!

Мгновенно вся одежда на Андрее стала мокрой. Но он продолжал стоять под струей и только старался, чтобы вода не била в лицо.

— Андрей Степанович, я не позволю! — Лида бросилась к Бережкову; она тоже сообразила, что затеял Андрей, и ей стало страшно,— Слышите, не позволю!

Андрея начало уже трясти от холода. Он поднял руку, и Василь закрыл кран.

Тут как раз и подбежал Микола с новеньким колосником на плече.

— Кладовщик, как назло, обедать ушел, Так я знаете что сделал…

— Потом! Давай колосник!

Андрей схватил колосник и взобрался в кабину. Лида поднялась за ним. Потом вскочил и Микола.

Лида уже молчит, она знает, что ни просьбы, ни уговоры не помогут. Андрей не отступится от своего.

Она только прошептала, отвернувшись почему-то к Генке:

— Боже мой… это ведь так опасно...

— Лида, отойдите,— спокойно сказал Андрей.

Отстранив Лиду, он полез в топку.

Все замерли. Томительно потянулись секунды...

А возле паровоза уже собралось немало людей. Они, конечно, и не догадываются, что Бережков сейчас находится в настоящем аду. Но каждый считает своим долгом прокомментировать известие об аварии на паровозе.

— Вот тебе и на. Вот тебе и Бережков…

— Да-а, вляпался парень…

— Бережков тут ни при чем...

— Как это ни при чем?..

— Такое с каждым может случиться…

— Э, нет, теперь все шишки на него посыплются...

Мучительно тянулось время… Лиде казалось, что Андрей находится в топке уже целую вечность…

Но вот он показался из топки. С шумом выдохнул из себя воздух. К нему протянулись четыре пары рук, помогли ему выбраться в кабину.

Андрей встал на ноги, но тут же пошатнулся. Лида подхватила его и прижала к себе.

— Доктора! Позовите доктора! — крикнула она.

Генка высунулся из кабины.

— Доктора! Быстро доктора, ну!

— Не надо,— сказал Андрей. И добавил, блеснув глазами: — Уголь!

Стало ясно, что Андрею удалось поставить колосник на место. Микола и Василь начали поспешно забрасывать горящий уголь обратно в топку. Им стал помогать Генка, но от чрезмерного усердия только путался под ногами.

Андрей опустился в свое кресло. Он дышал часто и глубоко. Лида гладила его голову. Прикосновения ее пальцев были нежными и успокаивающими. Андрей взял ее руку в свою…

— Одиннадцать атмосфер,— сказал Василь.

В топке снова пылал огонь. Василь захлопнул дверцу.

Андрей тоже взглянул на манометр. Удовлетворенно кивнул головой.

Генка не сводил глаз с Андрея. В его взгляде — восторг и восхищение.

И вдруг послышался голос, от которого Генку всего передернуло:

— Ну-с, кому я здесь нужен?

На паровоз в белом халате поднимался, отдуваясь, Иван Харитонович Рахуба.

Генка мгновенно очутился возле Андрея и закрыл его собой.

— Не дам! — пронзительно закричал он.— Не подходи, слышишь?

Рахуба оторопел.

— Что. такое, молодой человек? Мне сказали — несчастный случай. Вот я и пожаловал.

— Иди отсюда, ты!..— не унимаясь, затопал Генка ногами.

В этом чумазом парне Рахуба вдруг узнал Генку.

И смутился.

— Товарищ Бережков, я ведь к вам…— запинаясь, проговорил Рахуба.— Мне сказали…

Андрей поднялся с кресла.

— На этот раз вас зря побеспокоили. Хотя вообще-то нам придется встретиться.

— Ничего не понимаю…— Пожав плечами, Рахуба стал спускаться с паровоза.— В таком случае, я ни за что не отвечаю.

— Ответишь, падла, за все,— мрачно процедил сквозь зубы Генка.

Андрей сунул руки в ведро с нефтью, подержал их там немного, потом тщательно вытер концами.

— Лучшее лекарство,— сказал он.— Еще отец научил. Он ведь у меня тоже был машинистом. У Заслонова работал. В его же бригаде и воевал.

Неожиданно для Генки к паровозу подбежала Виктория.

— Товарищ Бережков, меня к вам дежурный послал. Что тут у вас такое, спрашивает. Почему не идете к поезду?

— Идем, милая, идем! — весело сказал Андрей и потянул сигнал.

Над паровозом вспыхнуло белое облачко, и сразу же взревел гудок.

Ритмично постукивая на стыках, паровоз помчался вперед, к станции. Генка во весь рост встал на тендере. Позади на путях остались Лида и Виктория. Может, Виктория узнала его? Вряд ли. Он и сам себя, наверно, не узнал бы, глянув в зеркало.

— Э-ге-ге-ей!..— от полноты охвативших его чувств выкрикнул в небо Генка.

Они все же несколько опоздали к поезду.

— Нагоню в пути! — заверил Андрей главного кондуктора.— В Борисов придем вовремя.

Тот дал отправление.

— Зеленый! — завопил Генка.— Братцы, зеленый!

14

Она пришла в отдел за целый час до начала рабочего дня. Почему — Лида и сама толком не знала. Просто она встала очень рано, ей плохо спалось ночью. Решила прогуляться перед завтраком. Шла, шла, и неожиданно для себя оказалась в депо. И села за свой стол.

На столе в стеклянной литровой банке стоял букет цветов. Лида еще позавчера поставила его, несколько лепестков уже осыпалось. Пришлось сменить воду.

Достала из стола папку с бумагами, развернула ее. «Ну что ж, коль пришла, начнем работать»,— сказала она себе.

Но ей не работалось.

Она подошла к окну, распахнула его. Сразу явственнее стали паровозные гудки… Все же эти звуки довольно приятные, чем-то даже милые. Их можно слушать и слушать…

Да, слушать и слушать, пока не услышишь наконец еще один, самый приятный и самый милый…

Положительно не работается что-то сегодня. Как раскрыла папку, так и лежит она, а глаза совсем не тянутся к бумагам…

Нет, тот гудок сейчас не услышишь. Андрей еще не вернулся из поездки. Как он там сейчас?.. Все ли обошлось после того, как побывал в раскаленной топке паровоза?..

Не услышишь сейчас этот гудок, нет…

Лида поднялась, захлопнула окно. Снова села.

Вдали видны были высоченные башни двух зданий, что стояли на привокзальной площади при въезде в город. К перрону вокзала скоро должен подойти поезд. Тот самый поезд, который приведет Андрей…

Она решительно встала, выбрала в букете самый большой и самый яркий георгин и вышла из комнаты.

На вокзале гремел из динамика хриплый голос дикторши:

— Граждане пассажиры, на первый путь прибывает скорый поезд «Москва — Минск». Повторяю…

Когда Лида выбежала на перрон, мимо нее с грохотом пронесся паровоз, потом побежали вагоны. Лида устремилась за паровозом.

Но, не добежав несколько шагов, вдруг замерла. Она увидела Андрея, уже сошедшего с паровоза, и Веру с Витей, бросившихся к нему. Андрей подхватил сына на руки. Вера прижалась к мужу и не то смеется, не то всхлипывает…

Задрожал георгин в руках Лиды. Один лепесток сорвался и полетел вниз. Потом второй…

Микола первый заметил Лиду и сделал несмелый шаг к ней.

— Вот… возьмите…— растерянно проговорила Лида и отдала цветок Миколе.

Он неловко взял цветок, потом крепко стиснул стебель в кулаке. И заулыбался широко и радостно, весь переполненный счастьем.

— Спасибо… большое спасибо… Только зачем, почему мне? Надо бы…

Он не успел договорить, Лида, как-то вдруг ссутулившись, резко повернулась и быстро побежала прочь.

Все это видела Вера. Андрей перехватил ее взгляд и нахмурился. Мелькнувшее в толпе Лидино платье он узнал сразу…

— В героизм надумал поиграть, товарищ Бережков?

К ним подходил начальник депо — высокий, элегантный брюнет в тщательно отутюженном форменном костюме. Андрей козырнул ему.

— Чего ты полез в топку? На какого дьявола? Паровозов у нас не хватает, что ли? Какая в этом была необходимость?

— Я не мог иначе. Если уж выехал под поезд, я должен этот поезд повести.

— А если б что случилось? Если б ты там, в этой проклятой топке...

— Как видите, ничего не случилось.

— Эх, Бережков, Бережков, всыпать бы тебе по число по первое… Да уж ладно, победителей, говорят, не судят.

Начальник депо повернулся к Вере.

— Но на вашем месте я его наказал бы! Я ему придумал бы кару, ого-го, придумал бы!

И он похотливо захохотал.

Вера смутилась, покраснела.

— Поехали,— сказал Андрей.— Паровоз уже отцеплен. Вы с вами?

— Да, я тоже в депо. Кочегар! — крикнул начальник депо.— Где кочегар?

В окне одновременно показались Микола и Генка.

— А-а…— протянул начальник депо и поморщился.— У тебя их тут даже двое. Вот что, протрите как следует поручни.

Микола и Генка схватили концы и принялись тщательно протирать и без того чистые поручни. Только после этого начальник депо поднялся в кабину.

Паровоз отошел от состава. Витя долго махал ему вслед.

Удобно устроившись в кресле-качалке, Андрей долго смотрел на раскидистую яблоню, склонившую свои ветви к самой веранде. Рядом за маленьким столиком вязала Вера. А в углу возился со своим велосипедом Витя.

— Ты бы лег на кушетку и отдохнул как следует,— сказала Вера.— Поездка ведь какая была.

Андрей промолчал.

Тогда решил вмешаться в разговор Витя.

— А я после поездки никогда не отдыхаю,— заявил он.— Даже когда целый день езжу, и то ничего.

В доказательство он сел на велосипед и покатил по веранде.

Над самой дальней в саду вишней повис раскаленный шар солнца. От разноцветных стекол веранды на пол ложатся красные, синие, зеленые пятна.

— У тебя ничего не болит? — обеспокоенно спросила Вера.

— Знаешь что, я, пожалуй, пойду в депо,— проговорил Андрей.

— Никуда ты не пойдешь. Ты же совсем не отдыхал.

— Надо мне, понимаешь…— не совсем уверенно сказал Андрей. Но не поднялся с кресла. Похоже на то, что он пытается убедить в чем-то самого себя.

— Дать тебе «Новый мир»? Интересный роман напечатан. Я в библиотеке взяла. Дать?

Андрей снова не ответил. Потом решительно встал.

— Так я пойду… Ты о чем-то спрашивала? Я скоро вернусь. Нет, я не задержусь долго.

Вера проводила его беспокойным, тревожным взглядом.

Не успел уйти Андрей, как пришел Генка. Поздоровался, нерешительно потоптался на крылечке.

— Заходите, заходите, Гена,— сказала Вера.— Вы к Андрюше? А он ушел… вы, наверно, разминулись с ним. Но он скоро вернется, вы подождите его. Вот я вас чайком сейчас угощу.

— А кошку-мышку покажешь? — подкатил к Генке на велосипеде Витя.

— В другой раз…— сумрачно ответил Генка.

— Опять в другой…— надулся Витя и отправился в поездку. Велосипед его позванивал уже где-то в доме.

Генка присел на краешек табуретки. Вид у него был растерянный, он все время нервно оглядывался по сторонам.

Вскоре Вера принесла чай и печенье, поставила все это на столик.

— Вы сладкий любите чай? Андрюша так по пять ложек в стакан кладет. Ужасный сластена.

— Спасибо, я уже завтракал.

— Пейте, пейте,— подвинула Вера стакан поближе к Генке.— Андрюша скоро должен прийти.

Она снова принялась за свое вязанье. Генка опустил ложечку в стакан, машинально стал размешивать пустой чай.

Некоторое время они молчали. Тревожная, какая-то тяжелая тишина разлилась по веранде.

— Что-нибудь случилось, Гена? — спросила Вера.

— Да нет, ничего…— Генка спохватился и стал сыпать сахар в стакан.

А случиться-то случилось…

В это утро, после поездки, Василь проверял в общежитии свои лотерейные билеты. Генки не было — он ушел купить леденцов, которые теперь постоянно сосал, чтобы не так сильно хотелось курить.

Василь сверил с таблицей первый билет.

— Вот, чуть-чуть не выиграл. На два номера не сошлось.

— Что? — спросил Микола, брившийся у зеркала.

— Женский гарнитур. Поехали дальше.

Василь опять углубился в таблицу. Отложил в сторону второй билет, третий.

— Вот, снова чуть не выиграл!

— Электробритву?

— Фонарик с батарейкой.

Василь проверил еще один билет. Вздохнул.

— Надо было больше взять…

Он еще раз посмотрел свои билеты. Задумался. И вдруг воскликнул:

— Погоди, погоди, у меня же было пять билетов. А здесь только четыре…

— Слепая курпца,— сказал Микола.— Возьми глаза в руки и поищи, как хлеб ищут.

Василь направился к этажерке. Пошарил там. Но билета не было.

— Куда же это он девался…

— Ищи, ищи лучше. А вдруг там «Москвич». Или, на худой конец, электробритва. Вот уж тогда побреемся!

— Нет, нигде нету…

В это время в комнату с газетой в руке влетел Генка — радостный, возбужденный.

— Глядите, хлопцы! — заорал он,— На всю железную дорогу написали про нас!

Он развернул газету. Там на внутренней полосе большой фотоснимок. На снимке — все они: Андрей, Василь, Микола и он, Генка. Сняты они были на фоне паровоза.

— Видите — «Героический поступок машиниста Бережкова». И вы все здесь. И я тоже. Видите?

Отложив бритву, с недобритой щекой, Микола схватил у Генки газету, уставился на фотоснимок. И в свою очередь начал улыбаться.

А Василь хмуро спросил у Генки:

— Послушай, Генка, ты не видел моего билета?

— Какого билета?.. Там знаете еще что написано? Про меня. Про то, что машинист Бережков взялся…

— Обыкновенного, лотерейного,— зло прервал Василь Генку.— Который лежал вот тут, на этажерке.

— Брось, Василь! — сказал Микола.

Еще ничего не понимая, Генка тем не менее настороженно повернулся к Василю.

— Нет, не видел… Хотя нет, кажется, видел. Да, да, видел. Они в самом деле там были, на этажерке.

— Одного из них нет. Ты не знаешь, где он теперь?

— Василь! — снова попытался остановить Микола Василя и показал ему из-за Генкиной спины кулак.

— Откуда же я могу знать?..— подернул плечами Генка.

Только теперь наконец заметил он недобрый взгляд Василя. Из Генкиных рук выпала газета,— он, оказывается, взял в киоске даже два экземпляра.

— Неужели… вы подумали… а?.. Хлопцы, а?..

Василь угрюмо молчал. Микола, растерявшись, просто не знал, как вести себя… Генка попятился из комнаты. Потом рванул дверь и пулей вылетел в коридор.

— Эх ты!..— в сердцах бросил Микола Василю. Наскоро стерев мыло со щеки, он выбежал из общежития. Но Генки и след простыл.

Он не слышал уже ссоры, разразившейся потом между Миколой и Василем. Они наговорили друг другу немало злых, оскорбительных слов.

Генка помчался к Андрею. Только ему одному мог он рассказать о случившемся.

Да вот — разминулись они, оказывается…

— Это хорошо, Гена, что вы навестили нас,— сказала Вера.— Как вам там живется, в общежитии?

— Живется…— протянул Генка и стал энергичнее мешать ложечкой в стакане.

— Что вас Андрюша оформил на паровоз — это хорошо,— продолжала Вера.— Я железнодорожников люблю. Вот подрастет Витя, сама пойду на транспорт. Мечтаю на диспетчера выучиться. Буду тогда Андрюше, зеленую улицу давать.

Чай уже давно остыл. Но Генка к нему и не притронулся. Он уже перестал помешивать ложечкой, сидит осунувшийся, сгорбленный. Изредка бросает незаметные взгляды на Веру. Она сейчас чем-то очень напоминает Генке его маму. Может, вот этим вязаньем. В деревне под Славным, в заколоченном доме, до сих пор хранится припрятанная в укромном местечке Генкой пара новеньких тепленьких рукавичек — последнее, что сделала сыну больная мать…

— А о том докторе вы не думайте. Не надо так страдать.

Вите все же надоело находиться в поездке одному. Просигналив, он выехал на веранду.

— Мам, а мам,— искоса поглядывая на Генку, сказал он.— А почему папы все нет?

— Ты поиграй, Витенька, поиграй.

— А папа скоро придет?

— Теперь уже скоро. Ты поиграй, сынок, поиграй.

Помолчав, Вера снова обратилась к Генке:

— Я так думаю. Ну вот сожгли б вы его. Вас, конечно, снова за решетку, потому что от закона никуда не денешься. А он с виду человек заслуженный, ему тем временем новую квартиру дадут. Только было у него раньше, к примеру сказать, три комнаты, а будет четыре.

— Это точно.

— С ним надо иначе. Андрюша мне говорил, он займется.

Витя подергал Генку за локоть.

— Давай с тобой погуляем, а? Ну, давай, а?

— Не дождусь я, наверно, Андрея Степановича,— тоскливо проговорил Генка.

— А вы вот сходите прогуляйтесь с Витей. Правда. Может, как раз и встретите его.

…Вела их путаная дорога по городу, вела по улицам и закоулкам и привела на стадион.

Андрея и Лиду.

На пустынный, совсем безлюдный в этот час стадион. Оттуда, где они сидели, бесконечными ярусами суживалась книзу его гигантская чаша.

— Оказывается, мне нужна не только память,— сказала Лида.— Я хочу жить не только воспоминанием. Мне нужно больше.

— И мне,— сказал Андрей.— Да, и мне.

Он закурил. Оказывается, у него уже и папиросы завелись.

Да, все изменил, все перевернул тот случай с колосником…

— Я боялась этого… и жаждала. Гнала от себя всякую мысль о вас… и бежала вам навстречу. Мне было страшно и в то же время необыкновенно легко. Мне и теперь страшно… впрочем, нет, теперь мне уже не страшно, я перешагнула через страх. Пришло что-то другое. Я не знаю, что это такое.

— Вы знаете, Лида. И я знаю.

— Разве она такая — любовь?!. Она мне представлялась… как это вам сказать… соединением двух цветов: голубого и розового. Да, да, не смейтесь, почему-то именно голубого и розового. А вот…— Лида грустно улыбнулась,— ни голубого нет, ни розового.

— Преобладает черный,— взглянув на свой китель, сказал Андрей.

— Да, черный… Черный паровоз. Черный уголь. Черные от нефти шпалы… А мысли обо всем этом — светлые. Потому что это ваша жизнь, Андрей.

— И ваша.

— И моя. Теперь — больше, чем когда-либо прежде.

Ветер сорвал с головы Лиды шелковую косынку. Андрей подхватил ее на лету, но не отдал Лиде, оставил в своих руках. А она все старалась вырваться и улететь.

— Пойдем играть в футбол,— сказал Витя, когда они с Генкой после странствий по городу очутились возле ажурной арки стадиона.— Ты будешь вратарь, а я центральный нападающий.

Витя подбросил вверх свой резиновый мячик.

— Пойдем, а?

— Пойдем,— согласился Генка.

Ему было все безразлично. Бережкова они нигде не встретили. Генка позвонил по автомату в депо — там Бережкова не оказалось. Он позвонил домой — Вера сказала, что он еще не возвращался.

— Гол! — в восторге закричал Витя.— Давай свободный!

Ну что ж, свободный так свободный. Ему все равно…

Мячик взвился ввысь. Наблюдая за его полетом, Генка вдруг обнаружил, что на этом их матче присутствуют, оказывается, зрители. Правда, их только двое, но они есть.

Впрочем, болельщиками их назвать вряд ли можно. Скорее всего, они даже и не следят за игрой. Они, наверное, просто не замечают, не видят ее.

Да, Андрей и Лида ничего не видели. Они были заняты только собой. Весь мир для них стал теперь лишь их собственным миром.

Но у Генки глаз острый. Он сразу узнал этих двоих, одиноко сидящих на западной трибуне,— Андрея и Лизу.

И мгновенно переменился в лице.

— Гол! — снова завопил Витя.— Два — ноль в мою пользу!

— Сдаюсь,— угрюмо сказал Генка.— И вот что, брат, надо нам топать домой. А то мама уже заждалась.

— Не пойду! Не пойду! — заупрямился Витя.

Но Генка цепко взял его за руку и, заслоняя собой западную трибуну, торопливо повел Витю к выходу.

Они миновали центральную арку. Словно подгоняемый кем-то, Генка идет все быстрее и быстрее.

— Только начали гулять — и уже домой,— капризничал Витя.— Зачем тогда говорить — воздух, воздух, он очень полезен, нужно больше дышать воздухом. Я с мамой гулял подольше. А ты сразу тянешь домой...

Генка довел Витю до дома, пропустил его в калитку, а сам, не заходя, пошел обратно по улице.

Возможно, час, а возможно, и больше прохаживался он по так называемому Бетонному мосту, которым оканчивалась Московская улица. Генка знал — рано или поздно, но здесь должен пройти Бережков.

Но того все не было. Генка поднял воротник ковбойки, засунул руки в карманы брюк и опять прошелся по мосту туда и назад.

Потом он заскочил на минуту в магазин, купил папирос. Теперь уже не имело значения — курить или не курить…

Он снова взошел на мост. На середине остановился, закурил, облокотился о перила. Внизу под мостом лежал железнодорожный путь. По нему в сторону вокзала пропыхтел паровоз. Потом по второй колее пробежал еще один паровоз, уже в направлении депо.

Наконец вдали показалась знакомая фигура. Генка весь встрепенулся.

Дойдя до середины моста, почти до того места, где стоял Генка, Андрей тоже приостановился. Но Генку он еще не замечает. Он достал из кармана пачку папирос. Вместе с папиросами из кармана выскользнула женская косынка. Андрей поднял ее. Она змейкой выгнулась и затрепетала на легком ветерке. Свернув ее, Андрей оглянулся и тогда только увидел Генку.

— А, Генка,— сказал он.— Гуляешь? Где был, может, на танцах?

— Не на танцах,— хмуро ответил Генка.

— Там у ребят все в порядке? — спросил Андрей, намереваясь пойти дальше.

— Я ушел от них…

Но Андрей не расслышал — мысли его заняты другим.

— Послушай, Гена, не в службу, а в дружбу,— смущенно проговорил он.— Ты ведь в общежитие идешь? Отдай там в женский корпус… вот эту вещь. Кажется, она кого-то из наших девчат. Нашел, понимаешь…

Он протянул косынку Гонко. Но тот но вынул рук из карманов.

— Эх вы, Андрей Степанович! — с тоскливым укором сказал Генка.— Вера Ивановна… она ж как моя мама!.. А вы ее…

— Генка!..— опешил Андрей.— Ты что это?

— Вы сами говорили: все, что украдено, даже миллион, никогда не принесет счастья. А разве может принести счастье краденая любовь?

Андрей весь затрясся.

— Молокосос! Как ты смеешь!

— Меня сегодня посчитали вором. Но это вы вор! Вы даже хуже вора! Вы отнимаете счастье у Веры Ивановны, у Вити!..

— Прочь, сопляк! — крикнул Андрей и шагнул к Генке.

— Вы… вы тот же Рахуба, вот вы кто! — крикнул и Генка.— Вы даже хуже его!

И, круто повернувшись, Генка быстро зашагал по тротуару...

Опомнившись, Андрей тихо нозвал:

— Генка…

Потом — громче:

— Гена!..

Но голос его, неуверенный и даже робкий, потонул в грохоте тяжелого товарного состава, который ворвался под мост.

Взвихренный его стремительным движением воздух вырвал из рук Андрея косынку, и она, скользнув по перилам, полетела вниз, под колеса поезда.

Ужо совсем стемнело. Генка шел, не разбирая, куда и зачем. Шел быстро, не останавливаясь ни на секунду. Сворачивал с одной улицы на другую, потом на новую, не задумываясь, почему он поступает именно так. Ему просто надо было идти и идти,— только ходьба могла сейчас унять боль, охватившую все его существо.

А главное — быть подальше от всех. Чтобы никого не видеть, и тебя чтобы никто не видел.

Поздним вечером, свернув еще на какую-то улицу, он очутился вдруг возле сплошь заросшего диким виноградом домика. И тут он почувствовал, что очень устал, что ноги просто гудят.

Он присел на лавочку. Докурил папиросу, бросил. Потом поднял окурок, прикурил от него новую папиросу.

В небо пронесся самолет, держа путь в далекие, неведомые края…

Скрипнуло окно.

— Геннадий Максимович,— послышался из темноты голос.— Это вы?

— Я…

— А я думаю — кто это...

Генка молчит.

Молчит и Виктория.

Потом Виктория сказала:

— Недавно я в универмаге была. Поправился мне там один головной убор. Я и взяла. А зачем, и сама не знаю. Примерьте, а?

Генка взял протянутую ему из темноты кепку,

— Ой, мала? — испугалась Виктория.

— Эх, Верочка!..

— Виктория.

— Перепутали, перемешали мне всю колоду. От казенного дома при чужом интересе отвели, к дальней дороге при собственном интересе не привели...

— Что-то я ничего не понимаю,— сказала Виктория.

— Три года билась в моей голове одна думка. Сквитаться чтоб с одним человеком… Отвели меня от этого. Убедили, что сами все сделают, другими, дескать, средствами... А сами!..— Генка с силой швырнул папиросу на землю.

— Загадками вы что-то говорите. Как конферансье.

— Мы, говорят, всегда за человека грудью станем,— продолжал Генка.— Поверил я. На людей, Верочка…

— Виктория.

— На людей другими глазами глядеть начал. А на поверку оказалось, что вокруг — одни Рахубы.

— Вас обидели? — мягко спросила Виктория.

— Я зачем заглянул? Адресок оставлю. Так, на всякий случай. Покидаю я Минск.

— Насовсем? — дрогнувшим голосом спросила Виктория.

— Домой подамся. Дощатые кресты с окон сниму… Вот только одному трудновато будет поднимать хозяйство. Ну, может, возьму кого на иждивение.

Он замолчал. Она подождала, а потом взволнованно заговорила:

— То вы студент, то вы мститель какой-то. А по-моему, вы самый обыкновенный пессимист. И за ваши слова просто даже стыдно. Обиделись вы за что-то на того, на кого молились, а теперь всех под одну гребенку. А люди — разные.

— Ясно… Разногласия у нас, значит, с вами. Так, может, и адресок… без надобности?

— Оставьте.

— Напишете?

— Напишу.

Они опять помолчали.

— Возьмите,— сказала потом Виктория.

Сквозь листву мелькнуло белое пятно подушки.

…Утром Виктория обнаружила, что подушка так и осталась лежать на лавочке несмятой.

И никого не было вокруг.

16

Завтракали молча. Только Витя болтал без умолку, обращаясь то к папе, то к маме. Но те отвечали односложно, а иногда и вовсе ничего не отвечали, словно их и не было здесь.

Ничего у них не поймешь, у этих взрослых. Все у них какое-то сложное, запутанное...

— Говоришь, у тебя дорога сломалась? — проговорил наконец Андрей, вставая из-за стола.— Ладно, я починю. Возьмусь вот как-нибудь и починю.

А раньше он брался за починку сразу, стоило только сказать ему…

Андрей подошел к телефону, взял трубку, набрал номер.

— Микола? Позрви Генку... Нет? Как нет?.. Вчера еще исчез? Так что ж ты молчал? — Андрей осекся и тихо добавил: — Я сейчас приду. Ты жди меня.

— Он вчера приходил, да так и не дождался тебя,— сказала Вера.— Что с ним?

— Гдо-то загулял, наверно...

Застегивая на ходу пуговицы, Андрей торопливо вышел за калитку,

Полчаса спустя он был уже в общежитии. Микола рассказал ему обо всем, что произошло здесь вчера.

Андрей вскипел.

— Шерлок Холмс! Нат Пинкертон! — сквозь зубы процедил Андрей.— А какие у тебя были основания подозревать?

— Но ведь билета нет. — Василь машинально взял с этажерки какую-то книгу, повертел ее в руках.— Раньше, между прочим, ничего не пропадало. Сколько с Миколой жили, и ничего, никаких недоразумений.

— Подумаешь, из-за какого-то тридцатикопеечного билета поднял такой шум!..— горячился Микола.

— Но он мог выиграть, и тогда это уже не тридцать копеек было бы,— не сдавался Василь.

— А я не верю, что Генка взял! — стукнул Андрей кулаком по столу.

— А я верю! — крикнул в свою очередь Василь и швырнул книгу на кровать.

Из книги выскользнула бумажка, Василь поднял ее, и глаза у него, как говорится, полезли на лоб. Перед ним был злополучный билет.

Микола хлопнул себя по лбу.

— Идиот! Это же я сам его туда положил!

В комнате воцарилась тишина.

— Натворили, ничего не скажешь…— проговорил Андрей.— Да и я тоже хорош...— добавил он угрюмо,

— Вот именно, все мы...— начал было Василь, но Андрей прервал его:

— Билет вот нашелся. А человек… Боюсь, что мы потеряли его навсегда.

— Такой не пропадет,— сказал Василь и принялся проверять билет.

— Хватит! — решительно сказал Андрей.— Надо его искать, ребята! Я побегу в депо, а вы мобилизуйте дружинников. Всех!

Человек в городе — что иголка в стоге сена. Попробуй, найди его!..

И все же поиски начались. Уже через несколько минут парни и девушки в железнодорожной форме, с красными повязками на рукавах — по одному, по двое, а то и группами — стали появляться на вокзале, в аэропорту, на автобусной станции, в магазинах, столовых, во дворах домов. Пользуясь приметами Генки, полученными в штабе дружины, они внимательно приглядывались к каждому, кто хоть чем-то выделялся из общей массы людей.

На вокзале дородная женщина, ожидавшая свой поезд, недоуменно спросила у соседа по скамье:

— Кого это ищут, не слышали?

Сосед — судя по всему, бухгалтер или управдом, вышедший на пенсию, авторитетно ответил:

— Кого же еще могут искать? Ясно кого. Первого встречного искать не будут.

А в очереди на троллейбусной остановке седая старушка по секрету сообщала молоденькой девушке, по виду приезжей:

— Слышь, милая, а он, говорят, вовсе и не он.

— Кто, бабуся?

— Да шпион, которого ищут. Говорят, будто это она. Баба. Потому и найти не могут, что неизвестно — в штанах искать или в юбке.

…Что-то не ездится сегодня Вите на велосипеде. Лежит велосипед на боку в палисаднике, а Витя даже и не смотрит на него. Он чаще всего поглядывает на маму, сидящую на лавочке здесь же, в палисаднике. А мама смотрит непонятно куда. Ну что она может увидеть на небе, если там даже и маленького облачка нет? А главное, сколько же можно сидеть вот так, запрокинув голову?

— Мам, а мам,— сказал Витя,— а папа скоро придет?

— Не знаю…— не сразу ответила мама.

— А куда он пошел?

— Отстань, Витя. Иди погуляй.

— А на улице можно?

— Только недалеко.

— Не дальше нашей колонки?

Если мама не уточняет, значит, определить расстояние, на которое можно отойти от дома, имеет полное право он сам.

И Витя, миновав водоразборную колонку, поворачивает за угол и идет дальше. Доходит до откоса, за которым — железнодорожное полотно. На краю откоса он останавливается и смотрит вниз. Там часто-часто лежат шпалы. А на них рельсы — гладкие, блестящие.

Бежит вдаль, куда-то в неизвестность, рельсовый путь. И сколько на этом пути шпал — все шпалы, шпалы…

По ним, по шпалам, шагает Генка. Он сгорбился, глаза его ввалились и смотрят отчужденно и злобно.

Шагает Генка, а куда — толком и сам не знает. Только б подальше отсюда, только б не видеть никого!..

Возможно, в другое время Генка и удивился б, увидев Витю на откосе, так далеко от дома. Но теперь ему до этого нет решительно никакого дела.

Зато у Вити дело к Генке есть.

— А теперь кошку-мышку покажешь? — закричал он.— Не стесняйся, никого же нет. Покажешь, а?

Генка молчал, будто и не слышал. Шагал и шагал по шпалам.

— Ну и не надо, подумаешь! — обидчиво сказал Витя.— Я все равно не стал бы смотреть, очень мне нужно!

И он стал спускаться с откоса. Подобрав небольшой камень, уселся на рельс и давай стучать по нему. Нет, рельс не звенит. Получаются какие-то глухие невыразительные звуки: бух! бух! бух!..

Разве мог знать Витя, что по этому самому пути, на котором он так ловко устроился, именно сейчас должен был пройти товарный поезд?..

Вон он и идет уже,— не идет, а летит со страшной скоростью…

Машинист заметил мальчика, когда уже и экстренное торможение не могло помочь… Заскрежетали бандажи, посыпались искры из-под колес, но поезд по инерции продолжал мчаться вперед. Взревел гудок, но Витя, сидевший на рельсе спиной к поезду, не обратил на это ни малейшего внимания: ведь он с пеленок приучен был не пугаться паровозных гудков…

Паровоз был уже близко. Не выпуская сигнала, машинист в ужасе закрыл глаза…

Ревел и ревел гудок…

Генка обернулся сразу, как только услышал его. И, мгновенно все поняв, бросился назад, навстречу поезду, Вите.

Вот он уже возле мальчика. А паровоз совсем близко. Не отскочить, не успеть… И тогда Генка вместе с Витей бросается на шпалы и распластывается на них вдоль рельсов. И в тот же миг над ними загрохотала махина паровоза…

…Все семьдесят вагонов прогрохотали вслед за тем над Генкой и Витей. Последний вагон, замедлив наконец свой бег, остановился в нескольких метрах от них.

И когда сделалось тихо-тихо, Генка осторожно приоткрыл глаза, повел ими туда-сюда, приподнял голову. Кажется, цел. Да и с Витей вроде ничего, вот он, рядом…

Мальчик еще не осмыслил того, что с ними произошло. Весь в пыли, с царапиной на щеке, он удивленно смотрит на Генку, потом, заметив разорванный ворот его ковбойки, начинает хохотать. Хохочет тогда — и плачет одновременно — и Генка, тоже пропыленный, кажется, насквозь, и тоже с царапинами на лице. Впрочем, у Генки ныло еще и колено.

В штабе народной дружины тревожно зазвонил телефон. Там находился только один дежурный — Василь. Он поднял трубку.

— Дежурный по штабу машинист Навроцкий слушает! — четко сказал он.— Бережкова? Нет его. А что там такое?.. С сыном? Что с сыном?.. Хорошо, я позвоню.

Василь нажал на рычаг, дождался отбоя, торопливо набрал номер.

— Дежурный по депо? Там где-то должен быть Бережков. Да, поищите. Скажите, дома несчастье. С сыном что-то случилось. А? Точно не знаю. Кажется, попал под поезд…

Сообщение Василя мгновенно облетело все депо. В нарядную набилась целая толпа паровозников. Прибежала и Лида — взволнованная, бледная. Каждый высказывал свое предположение об услышанном, но никто толком ничего не знал.

Разыскали наконец Бережкова — он был в месткоме.

Только на минутку забежал Андрей к дежурному по депо. Тот вкратце передал ему разговор с Василем, и Андрей, уже ничего не соображающий, бросился бежать по путям.

Лида рванулась за ним.

— Андрей Степанович, вам надо домо-о-ой!..— крикнула она.— Витя ужо дома-а-а…

Андрей послушно повернул влево.

Он бежал, что было сил, и удивительные видения-воспоминания проносились перед его внутренним взором, одно за другим…

…Так он увидел себя вместс с Верой в тот момент, когда они спускались по лестнице родильного дома и на руках у него лежало маленькое существо — его первенец, его сын…

…Так он увидел потом себя с Витей, которому как раз исполнился годик, и он, отец, вел малыша за ручку по бульвару, а тот забавно переступал ножками в пинетках, делая первые несмелые шаги…

…И еще увидел он своего Витю, когда тот самостоятельно включил расчудесный подарок — железную дорогу, и лицо его засветилось таким счастьем, что у отца не оставалось никакого сомнения в том, что сын непременно пойдет по отцовской дороге…

…Потом он увидел ту же железную дорогу замершей, остановившейся,— ее надо было починить, а чинить было некому, и потому Витя стоял поодаль совсем расстроенный…

Андрей заскрежетал зубами.

Но вот и дом. Калитка была распахнута, в саду толпились соседи. А на веранде, на столе, сидел Витя и трогал себя ручками то за голову, то за нос, то за шею. Возле него суетилась Вера, чуть поодаль стоял Генка. И еще были знакомые и незнакомые люди.

— Ух!..— будто сбросив с себя что-то невероятно тяжелое, выдохнул Андрей. Лицо его стало светлеть, в глазах загорелись теплые огоньки.

Он подхватил Витю на руки.

— Ну что с тобой, сынок, что?..— Голос Андрея дрожал, и руки тоже дрожали.— Болит что-нибудь, а?

— Ни-че-го…— нараспев и будто даже удивляясь, что у него ничего не болит, проговорил Витя.— Этот Генка своим пузом меня как прижал!..

— А ухо что? Почему ты трешь его? Болит оно, да?

— Оно на шпале было… на твердой…

— Ну ничего, ничего.

Генка потоптался на месте. Видя, что на него никто не обращает внимания, он шмыгнул в дом.

— Давай я тебя умою, сынок,— сказала Вера.

— Хитрый он,— продолжал свое Витя.— Сам все видел, а меня закрыл руками.

Он поискал Генку глазами, но того на веранде не было.

А Генка, очутившись в спальне, плотно закрыл за собою дверь, подошел к комоду, выдвинул ящик. Взял пачку денег, отсчитал несколько бумажек, остальные положил обратно. Задвинув ящик на место, неслышными шагами вышел на веранду. Вера умывала над тазом Витю, Андрей держал кружку с водой. Никем не замеченный, Генка подался на улицу.

У калитки ему встретился Василь. Они не сказали друг другу ни слова.

Соседи, на все лады обсуждая происшедшее, стали расходиться. Вера уже умыла Витю и переодела. Стала застегивать сандалии.

— Я тебе киселя принесу,— сказал Андрей.

— Не буду! — заявил ему вслед Витя.

— Да, нелегко вам,— выдержав паузу и придавая своим словам какое-то особое значение, сказал Василь.

— Ну что вы, он спокойный,— улыбнулась Вера.

— Я не в том смысле.

— А в каком?

Со стаканом киселя вошел Андрей.

— Не буду! — опять деланно закапризничал Витя.

Поставив кисель на стол, Андрей взял сына и подбросил его под потолок. Витя завизжал от удовольствия.

— Теперь буду,— сказал он и сам потянулся к киселю.

— Вот так оно и получается, Бережков,— нравоучительным тоном проговорил Василь.

Перехватив недобрый взгляд мужа, Вера поспешно сказала Василю:

— Заходите как-нибудь вечерком. Чайку попьем.

Василь пожал плечами.

— Будьте здоровы.

17

Лида была одна. В комнате женского общежития стояло несколько кроватей, но соседки убежали недавно в кино. Они звали и Лиду,— она отказалась, сославшись на головную боль.

Но болела у нее отнюдь не голова. И Лида знала — боль эту ничем не унять, она отныне навсегда с нею.

Когда вошел Генка, Лида совсем не удивилась.

Он кашлянул в кулак, достал что-то из кармана, положил перед ней на тумбочку.

— Вот…— сказал он негромко.— Место, по-моему, хорошее. Нижняя полка.

Лида посмотрела на Генку, потом на билет. И будто только этого и ждала, встала и начала машинально собирать вещи.

— Я потом зайду,— уходя, сказал Генка.

— Кстати, какое сегодня число? — спросила вдруг Лида.

— Двадцать шестое.

— Да, двадцать шестое июля,— горько улыбнулась Лида.— Кто мог подумать, что именно в этот день мне придется уезжать обратно.

— Я так и знал, Бережков, что ты доиграешься с этим своим Генкой,— недовольно сказал дежурный по депо.

Паровоз Андрея Бережкова стоял на контрольном пункте, готовый к выходу из депо. Но на паровозе только два члена бригады — сам машинист Андрей Бережков и помощник машиниста Микола Хвощ. Третьего — кочегара — нет.

— Ладно, бери кочегаром Микуловича из бригады Степанова,— добавил дежурный.

Высокий нескладный парень, которого привел дежурный, молча поднялся на паровоз.

Андрей положил руку на регулятор. Содрогнувшись, паровоз тронулся с места.

Генка поставил Лидин чемодан в тамбур, помог подняться ей самой, потом отнес чемодан в купе.

— А-а, мы опять попутчики,— сказал мужчина с усами, какие носили телеграфисты в конце прошлого столетия.— Очень, знаете ли, приятно.

— Это у вас Шарль Монтескье? — спросил Генка, заглядывая в лежавшую на столике книгу.— Говорят, ничего особенного.

— Что вы!..

Генка с Лидой вышли в коридор. Лида еще раз выглянула в окно. Грустно улыбаясь, сказала:

— Теперь самое время на Кавказ ехать, где Лермонтов чуть не укокошил этого… как вы тогда сказали?

— Не помню.

— А, фраера. Самое время.

Генка пожал протянутую Лидой руку, помялся, переступая с ноги на ногу.

— Знаете, а на билет… извините, мне пришлось занять денег.

— Да, да, конечно!..— спохватилась Лида и торопливо достала из сумочки деньги.— Спасибо вам. Прощайте, Гена.

…Словно из-под земли появился Генка в дверях паровозной кабины.

И сразу потеплели лица Андрея и Миколы.

Широко заулыбался кочегар-запасник.

А Генка подошел к нему, взял из его рук лопату и замер, как солдат на посту.

Поняв, что он теперь здесь лишний, кочегар-запасник все так же молча стал спускаться по ступенькам вниз.

Андрей взялся за реверс. Вглядываясь вперед, сказал:

— Ты, Гена, о дисциплине все же не забывай. Потому что ты не «заяц» там какой-то, а представитель седьмой державы. Знаешь, что такое седьмая держава?

— Железнодорожный транспорт! — четко отрапортовал Генка.

И, улыбаясь своим мыслям, подался на тендер.

С шумом вырвался из цилиндров пар. Стронулись дышла. Крутнулись колеса. И вот паровоз сдвинул уже с места вагоны. И те принялись выстукивать свою бойкую, как весенний дождь, песню.

Перевод с белорусского автора.

1960-1964

Content

Василёнок Евгений Петрович Первый встречный