Рассказы из журнала «Ghost Stories», 1927, февраль

ПРИЗРАК МЕДУЗА-РИДЖ

Уна Э. Дари

В моей записной книжке указано, что это случилось днем, в конце июня, когда резкое дребезжание телефонного аппарата пробудило меня от дремоты и заставило, в кимоно и тапочках, ответить на его настойчивый звонок.

— Мисс Эллис? — услышала я в трубке голос доктора Роджерса. — У меня есть для вас интересное дело. Миссис Джулиан Грэнтэм из Медуза-Ридж нужна сиделка. Вы можете отправиться туда немедленно?

Доктор Роджерс — специалист по нервным заболеваниям, человек, который очень высоко ценит избранную им сферу деятельности. Кроме того, он обладает глубокими познаниями о психических силах, влияющих на поведение человека. Случаи, за которые он брался, обычно были трудными, но, по крайней мере, для меня они представляли немалый интерес. Любой пациент, которого он называл «интересным», был человеком, далеким от обыденности.

Я занялась поспешными сборами, чтобы успеть на поезд, отходящий в 2:55; при этом мой разум был занят попытками свести воедино отрывочные воспоминания, связанные с именем Джулиан Грэнтэм. Я знала, что она была богатой владелицей полудюжины хлопчатобумажных фабрик в разных частях страны. Я помнила, что она недавно вышла замуж, но неуловимое, трагическое воспоминание, связанное с ее именем, упорно ускользало от меня. Даже после того, как я села в поезд и намеренно сосредоточилась на этом моменте, я не смогла вспомнить подробности трагедии, которая, как я знала, была каким-то образом связана с ней и домом, в который я собиралась войти.

Медуза-Ридж находится в двух часах езды от города, в одном из тех мест на южном побережье, которые богатые горожане превратили в летний рай, с обширными лужайками, подстриженными живыми изгородями и сверкающими садами, похожими на драгоценные камни, и все это усиливает красоту очаровательных домов, возвышающихся на утесах над заливом. Я шла с маленькой станции на Грэнтэм-плейс в прекрасном свете позднего дня, когда широкие голубые воды залива, покрытые ямочками, танцевали передо мной, — и казалось невероятным, чтобы болезнь и трагедия могли посетить это место.

Дворецкий встретил меня у двери и, позвав экономку, исчез в задней части дома, оставив меня следовать за пожилой женщиной с печальным лицом вверх по широкой лестнице в комнату на втором этаже.

— Я Марта Макьюэн, — просто сказала она; акцент и имя выдавали ее шотландское происхождение. — Я экономка и личная горничная мисс Виви — я имею в виду миссис Грэнтэм, — поспешно поправилась она. — До замужества ее звали Вивиан Клайд. Я с ней с тех пор, как она была ребенком, и, видите ли…

Она внезапно замолчала, затем добавила:

— Она увидится с вами, мисс Эллис, как только вы немного отдохнете. Ваша комната находится рядом с ее через эту смежную дверь. Я надеюсь, вы сможете ей помочь. — Она тяжело вздохнула, и выражение глубокой печали появилось на ее лице.

Про себя я решила, что она унылое создание, но ответила ей так бодро, как только могла.

— Я совсем не устала. Скажите миссис Грэнтэм, что я буду у нее через десять минут.

Я умылась, надела форму и постучала в дверь, которая вела в комнату миссис Грэнтэм.

Она лежала на кушетке, придвинутой к окну, и, когда я вошла, ее глаза обратились ко мне с выражением, которое я никогда не забуду. Мое первое впечатление почти вылилось в слова: «Какая красивая женщина!»

Но последовавшая за этим мысль была: «Какое, однако, затравленное выражение лица!»

Это не был обычный случай нервного расстройства. Каждое движение, даже ее голос, были вялыми, словно от слабости, но под этой вялостью я чувствовала что-то холодное и зловещее. И этим чем-то был страх — абсолютный, неприкрытый, ужасный страх, вызвавший бледность на ее лице и лишивший ее сил. Чего она боялась?

Миссис Грэнтэм обратилась ко мне мягким, нежным голосом.

— Я очень благодарна вам за то, что вы пришли. На самом деле я не больна, как вы уже знаете, только устала. — Она слегка улыбнулась. — Думаю, что спущусь сегодня на ужин. Мистер Грэнтэм будет отсутствовать целый день. Он прибудет вовремя, чтобы поужинать с нами. Мистер Грэнтэм не любит болезни, и я боюсь, он был бы огорчен, если бы подумал, что я больна и нуждаюсь в сиделке. Я не больна — совсем не больна, как вы знаете. Доктор Роджерс заверил меня, что вы будете восхитительной собеседницей, и, возможно, пока вы здесь, вы забудете о своей профессии, и согласитесь быть просто моим другом.

Все время, пока она говорила, ее глаза смотрели на дверь позади меня, полные страха перед тем, кто может войти.

Я вернулась в свою комнату и надела к ужину простое темное платье; мной овладело самое необычное чувство депрессии — предчувствие. Как ни старалась, я не могла избавиться от этого. Я сказала себе, что устала и голодна, но свинцовая тяжесть на моем сердце не уменьшилась.

От необъяснимого чувства страха и отвращения я похолодела. Я решительно боролась с этим.

— Это все атмосфера этого жуткого дома, — пробормотала я себе под нос. — Несмотря на его красоту и роскошь, здесь присутствует что-то неестественное, какая-то зловещая эманация, которую я чувствую.

Несмотря на все мои усилия, я вошла в столовую немного позже, чем собиралась, и мой пульс бился быстрее, чем обычно.

Конечно, в этой величественной комнате с ее красивой старинной мебелью «шератон» и сверкающим серебром не было ничего, что могло бы вызвать у меня тревогу. И все же едва я переступила порог, как меня охватила паника, паника настолько сильная, что она принесла мне физические страдания. Мои колени задрожали, от тошноты я на мгновение потеряла сознание. Но это прошло так же быстро, как и появилось, и я оказалась лицом к лицу с хозяином дома, в то время как миссис Грэнтэм представила меня как «подругу, которая поживет у нас некоторое время».

Увидев Джулиана Грэнтэма, я была удивлена. Он был гораздо моложе, чем я предполагала, едва ли старше среднего возраста, привлекательный, но совсем не красавец, хорошо сложенный и высокий. Как и все остальные в доме мрака, он казался подавленным и унылым, хотя, когда мы уселись за стол, явно старался быть веселым.

Миссис Грэнтэм была в целом прелестна; я знала, что румяна и губная помада придали нежный румянец щекам и цвет губам, но поскольку она сидела лицом к закату за широким окном, никакого макияжа видно не было. Она выглядела как молодая девушка, нежная и хрупкая, без единого следа болезни, высасывавшей ее жизнь.

Она прилагала отчаянные усилия, чтобы казаться оживленной и жизнерадостной, и я сразу поняла, что в то время как мистер Грэнтэм пытался развлечь меня, все усилия миссис Грэнтэм были направлены на то, чтобы привлечь внимание мужа к себе. Интересно, могло ли это быть причиной, совершенно банальным объяснением всей ситуации? Безумно любя своего мужа, осознавала ли миссис Грэнтэм, что он не отвечает ей взаимностью, и не изматывала ли она себя в тщетных попытках завоевать его?

Затем в разговоре наступила пауза, и я осознала, что миссис Грэнтэм повернулась к двери в напряженной позе, ее глаза снова наполнились абсолютным страхом, она ждала, — со страхом ждала того, что могло войти. Я поняла это. Какими бы ни были отношения между мужем и женой, нечто более ужасное, чем безответная любовь, наполнило душу миссис Грэнтэм страхом.

Трапеза затянулась — вместе с беседой. Мистер Грэнтэм рассеянно отвечал, когда к нему обращались, и, наконец, замолчал, по-видимому, погрузившись в свои мысли. Жизнерадостность миссис Грэнтэм угасла. Она тоже замолчала — и полуобернулась на своем месте, не сводя глаз с двери справа от себя. Оба, казалось, забыли о моем присутствии.

Мы сидели, немые и неподвижные, в сгущающихся сумерках. Все притворство было отброшено. Я чувствовала себя так, словно была связана заклинанием, углы комнаты скрывала наползающая темнота.

Затем дверь медленно открылась, и фигура женщины вошла в сумрачную комнату; тень среди теней, она двинулась к столу. Она придвинула стул и села между мужем и женой — смутная фигура в сером свете.

Мистер Грэнтэм, погруженный в свои мысли, не поднимал глаз от тарелки. Миссис Грэнтэм, по-прежнему повернувшись к двери, не изменила ни позы, ни пристального взгляда. Новоприбывшая, возможно, была невидима для этой странной пары. Я удивилась, что никто из них не сделал никакой попытки представить меня этой женщине, но внезапно миссис Грэнтэм с содроганием повернулась ко мне.

— Я плохо себя чувствую, мисс Эллис, — сказала она. — Вы поможете мне добраться до моей комнаты?

Чары были разрушены. Я вскочила, почувствовав влажный холод в атмосфере комнаты.

Миссис Грэнтэм тяжело оперлась на меня, когда мы выходили из комнаты. Было что-то неестественное, похожее на транс в неподвижности двух оставшихся, сидевших точно статуи, пока я поддерживала падающую в обморок женщину, когда мы выходили из комнаты.

В холле она лишилась чувств, Марта выбежала из задней части дома. Вместе мы отвели ее в комнату, дали общеукрепляющие средства и уложили в постель.

Я оставила Марту рядом с ней и спустилась вниз, полная решимости разбудить мистера Грэнтэма и сообщить ему о том, что болезнь его жены серьезна. Я хотела выяснить, был ли он совершенно бессердечен, или его кажущееся безразличие коренилось в какой-то другой причине.

Сумерки уже миновали, и в зале было совсем темно. Столовая представляла собой пещеру мрака, в которую проникал тусклый свет из большого западного окна.

Я могла видеть две фигуры, неподвижно сидящие за столом. Длинная белая рука обвила шею мистера Грэнтэма, а он… он выглядел очень взволнованным.

Вряд ли я могла прервать столь интимный тет-а-тет, но я намеренно произвела некоторый шум, проходя через столовую в соседнюю комнату, оказавшуюся библиотекой. Я нашла и повернула выключатель, увидев длинную, удобно обставленную комнату, с изобилием книг и журналов, — комнату, сулящую легкость и покой.

Напротив меня находился большой письменный стол с плоской столешницей, на котором стояла фотография в серебряной рамке, мгновенно привлекшая мое внимание. Это была фотография женщины, которая в тот момент сидела с Джулианом Грэнтэмом в столовой.

Я внимательно изучила ее. Ошибки быть не могло. Я узнала это лицо, странно чужое… почти восточное на вид. По мере того, как я смотрела, росло убеждение, что под этой прекрасной внешностью скрывался обман — что в этих глазах было зло!

Я вздрогнула, когда ставила фотографию на место.

Когда я снова вошла в столовую, свет был включен, вокруг стола хлопотала горничная. Ни мистера Грэнтэма, ни женщины — никого. Я вернулась в свою комнату, и через мгновение вошла Марта. В руках у нее было чистое белье.

— Мисс Виви сейчас спокойно спит, — сказала она и почти шепотом добавила: — Да поможет ей Бог!

Мои мысли все еще были прикованы к женщине на фотографии.

— Марта, кто была та женщина, которая приходила в столовую сегодня вечером?

Мгновение Марта стояла как статуя, затем простыня выпала у нее из рук, а лицо приобрело цвет старой слоновой кости. Она ухватилась за стул, опустилась на него и ахнула:

— Боже милостивый, вы тоже ее видели!

Я принялась успокаивать ее, и через несколько мгновений к ней вернулось самообладание.

— Это она, — прошептала она, — первая жена мистера Грэнтэма.

— Что вы имеете в виду, Марта? Что у мистера Грэнтэма есть две жены, живущие в одном доме? — воскликнул я в ошеломленном изумлении.

Дрожь Марты усилилась.

— Из них жива только одна. — Она вздохнула. — Другая умерла одиннадцать лет назад!

— Вы пытаетесь сказать мне, что я видела дух — привидение — сидящее рядом с мистером Грэнтэмом сегодня вечером?

Страх сковал меня. Это было невероятно. Такого просто не могло случиться! Эта пожилая женщина пыталась заразить меня своими собственными безумными фантазиями.

В моем сознании скопилось много неприятных ощущений, которые я испытала за те несколько коротких часов, что провела под крышей Грэнтэма. Гнетущая атмосфера этого места, неестественное поведение как мужа, так и жены, неизбежное ощущение существенной неправильности всего этого — как будто это было духовно неуместно.

— Марта, — сказала я, наконец, — вы должны рассказать мне больше. Я здесь, чтобы помочь вам любым возможным способом. Если я действительно хочу помочь миссис Грэнтэм, то должна знать, что у нее на уме и чего она боится. Вы знаете, что происходит в этом доме, и ради вашей хозяйки я умоляю вас рассказать мне всю историю.

Марте было трудно начать, но, начав, она уже не могла остановиться. Думаю, она была рада найти доверенное лицо, которому могла бы излить все накопившиеся страхи, мучившие ее в течение нескольких месяцев.

Мистер Грэнтэм в юности встретил танцовщицу, которая произвела настоящий фурор в кафе и танцевальных залах того времени, и увлекся ею. Она называла себя Зулейдой и утверждала, что она австрийка.

Она была грациозным созданием с яркой, пламенной индивидуальностью, которая привела в восторг Джулиана Грэнтэма. В тот день, когда ему исполнился двадцать один год, и он стал неограниченным хозяином своего состояния, он женился на ней.

Жизнь превратилась в безумную оргию для несчастной пары и их друзей. Дикие вечеринки сменяли одна другую, а ссоры были постоянными и ожесточенными. Зулейда открыто заводила любовников, но она безумно ревновала своего мужа, и если он бросал хотя бы мимолетный взгляд на другую женщину, происходили самые жестокие сцены.

Ее сила была гипнотической, и он не мог избежать ее странных чар.

Со временем его увлечение превратилось в ненависть, и чем больше он ненавидел ее, тем сильнее становилась ее власть над ним. Его воля, казалось, умерла, когда она обратила на него свой взор, и он стал пластичным, уступая ее последним желаниям, все это время бессильно ненавидя ее.

Однажды ночью Зулейда собрала группу близких друзей и отправилась на автомобиле в Медуза-Ридж, где проходило множество безумных празднеств. К полуночи каждый член группы достиг самой глубокой стадии опьянения. «Мерзкая пьяная толпа», — позже описал эту вечеринку один из слуг, выступая со свидетельского места.

В ранний утренний час между Зулейдой и несчастным Джулианом вспыхнула ожесточенная ссора. Когда все закончилось, Зулейда была мертва, а Джулиан серьезно ранен.

Конечно, было проведено расследование, но доказательства были путаными и противоречивыми. Никто не знал, у кого были пистолеты. Никто не знал, кто стрелял. Грязное дело замяли, и Джулиан Грэнтэм поднялся с постели изменившимся, наказанным жизнью человеком.

Дом в Медуза-Ридж был закрыт навсегда. Танцоры, кафе и дикие вечеринки — все это в его жизни отошло в область воспоминаний. Он посвятил себя своему делу и с годами стал важной фигурой среди владельцев хлопчатобумажных фабрик.

Через десять лет после смерти Зулейды он встретил Вивиан Клайд, красивую и обаятельную. Они были словно созданы друг для друга. Они поженились, и в течение нескольких месяцев были идеально счастливы.

— Неприятности начались, когда мы приехали сюда, — простонала Марта. — Мисс Виви понравился океан, и она предложила жить в этом доме летом. О, если бы мы только остались в городе, если бы мы поехали куда угодно, только не сюда!

— Расскажите мне все, — взмолилась я.

— Сначала мы не знали, что это было, — продолжала Марта. — Мы обе чувствовали, что с этим местом что-то не так, а мистер Джулиан стал странным почти сразу, как мы приехали сюда. Как-то раз мисс Виви нашла его стоящим в библиотеке с большой фотографией в серебряной рамке в руке, бледным и дрожащим, со странным, ошеломленным выражением в глазах.

Конечно, мисс Виви сразу догадалась, чья это фотография. Она была очень расстроена. «Может быть, мы поступили неправильно, приехав сюда, — сказала она мне, — это пробудило печальные воспоминания в сознании мистера Джулиана».

Если бы я была на вашем месте, сказала я, я бы просто сожгла эту фотографию. Мисс Виви презрительно рассмеялась. «Я не боюсь никакой фотографии, — ответила она. — Джулиан любит меня. Он никогда не любил эту женщину, и ее фотография не может причинить мне вреда». Это было похоже на вызов. То, как она это сказала, звучало именно так, и вызов был принят. С тех пор борьба за душу мужчины между живой женщиной и мертвой не прекращается, и я думаю, что мертвая женщина побеждает.

— Почему, Марта? — быстро спросила я.

Она продолжала, как будто не слышала.

— Они не вернулись в город. Мисс Виви предложила это, но мистер Джулиан не согласился. Он сказал, что у него здесь есть кое-какие дела, которые задержат его на несколько дней, и поэтому все затянулось. Я думаю, что сначала мистер Джулиан почувствовал влияние мертвой танцовщицы и испугался, что будет выглядеть трусом, если сбежит. Он хотел бороться с этим и преодолеть это, но почти сразу сдался.

Как я уже сказала, сначала мы не знали, что это было. Мистер Джулиан становился все более странным. У него бывали приступы, когда он часами сидел и смотрел прямо перед собой. Если кто-нибудь заговаривал с ним, он либо не отвечал, либо выглядел ошеломленным, как человек, пробуждающийся ото сна, и его ответы были либо бессвязными, либо глупыми.

И он казался одержимым, когда смотрел на эту фотографию! Я наблюдала за ним снова и снова. Едва он входил в холл, казалось, что-то хватало его и увлекало в библиотеку. Я видела, как он отворачивался и пытался уйти, но через несколько шагов колебался, останавливался и медленно… медленно волочил одну ногу за другой в библиотеку, где долго стоял, уставившись на эту зловещую фотографию.

Какое-то время я думала, что все это фотография, просила и умоляла мисс Виви сжечь ее. Но мисс Виви гордая по-своему, и она сказала, что мистер Джулиан должен выбрать между фотографией и ею — и она знала, что он выберет ее.

И вот однажды вечером я увидела ее. Это было в сумерках, когда я шла по коридору; я увидела что-то вроде туманного столба возле столовой. Потом я увидела два глаза, уставившихся на меня, и поняла, что это было. Поскольку, когда она впервые вернулась, она была именно такой — просто туман, с двумя пристальными злыми глазами. С тех пор она стала сильнее.

— Что вы имеете в виду, Марта?

— Мисс Эллис, теперь, когда я говорю с вами, мне не так страшно. Я скажу вам, что думаю об этом, и что до сегодняшнего дня не осмеливалась выразить словами. Здесь осталось что-то от нее, обладающее силой завладеть памятью мистера Джулиана, так что он не мог думать ни о чем, кроме нее, но чем больше он думал о ней, тем сильнее она становилась. При жизни она ревновала его и не могла вынести, когда он смотрел на другую женщину, и сейчас ее душа чувствует то же самое, так что она обязана забрать его у жены.

Это как если бы она питалась мисс Виви — как те вампиры, о которых вы читали. Чем слабее становится мисс Виви, тем сильнее становится она. Каждый раз, когда я вижу ее, она материализуется немного более полно. Из тумана и пары глаз она превратилась в фигуру, которую вы видели сегодня вечером и которую приняли за человека. Когда это закончится? О Господи! Когда это закончится?

Понимание росло в моем сознании, и вместе с ним рос тупой ужас. Каким бы невероятным это ни казалось, каким бы невозможным это ни должно было быть — это было правдой. Марта не была буйствующим безумным созданием. Она была умной, храброй, сильно измученной женщиной, рассказывающей мне о тех происшествиях, о которых она имела ясное и убедительное представление.

— Как вы думаете, что чувствует мистер Грэнтэм, когда видит ее? — спросила я.

— Мисс Эллис… — Марта посмотрела мне прямо в глаза. — Говорю вам со всей определенностью, мистер Джулиан никогда ее не видел!

На мое недоуменное восклицание она выразительно покачала головой.

— Нет, и мисс Виви тоже. По какой-то причине она не может показаться никому из них. Они по-другому осознают ее, но они не могут ее видеть. Вот что пугает мисс Виви. Она знает, когда та рядом, и чувствует холод, слабость и ужасный страх, как будто какая-то злая сила причиняет ей вред. Это — то, что она ожидает и боится увидеть. Она ожидает, что призрак появится перед ней, и она убеждена, что когда это произойдет, это будет означать ее смерть.

Я вздрогнула. Теперь я поняла взгляд этих умоляющих глаз.

— Но я уверена, что она может влиять на мистера Джулиана только ментально, — продолжила Марта. — Я видела, как она обвила руками его шею и положила голову ему на плечо, а он сидел, словно мраморная статуя, уставившись прямо перед собой.

Ему все время становится хуже, и она может каким-то образом заставить его думать о ней и притупить его волю, но она не может заставить его осознать ее как сущность — пока нет. Одному Богу известно, что она сможет сделать, в конце концов, если так будет продолжаться и дальше!

Я вспомнила о сцене, свидетелем которой была в заполненной тенями столовой, и мысленно согласилась с мнением Марты. Мистер Грэнтэм еще не осознавал танцовщицу как сущность!

Но что я могла сделать? Как можно бороться с духом?

Я была так же беспомощна, как и сама Марта, слова которой указывали на неминуемую опасность. «Она становится сильнее; она убьет мисс Виви и увлечет мистера Джулиана… куда?»

Мы не осмеливались строить догадки. Но, так или иначе, какими-то средствами мы должны были спасти эту несчастную пару от ужаса, который ожидал их в противном случае.

Наконец я отослала Марту, успокоенную сознанием того, что я разделяю ее страхи и ответственность, и, оставшись одна в своей комнате, попыталась придумать какой-нибудь план действий. Это оказалось бесполезно. Как можно воевать с фантомами? Я все больше осознавала опасность, угрожающую этому дому, но какую форму она может принять, я не могла себе представить. Слова Марты продолжали звучать у меня в ушах: «Она становится сильнее… как те вампиры… чем слабее становится мисс Виви, тем сильнее становится она».

По телефону в холле я отправила свой ежедневный отчет доктору Роджерсу через местное отделение телеграфа. Мой отчет в тот вечер состоял всего из шести слов:

«Вы очень нужны. Срочно. Приезжайте немедленно».

Ту ночь я провела, лежа без сна на диване в комнате миссис Грэнтэм. Я была полна решимости, что отныне мое бдение должно стать непрерывным. Все призраки, о которых я когда-либо слышала, появлялись в часы темноты. Если Зулейда попытается сообщить о своем присутствии миссис Грэнтэм, я намеревалась быть рядом.

Следующее утро выдалось чудесным, и никакое привидение не появилось. Миллионы искорок света танцевали на поверхности залива. Через открытое окно проникал аромат жимолости.

Треск газонокосилки звучал бодрой ноткой в утренней свежести. Оживленная, нормальная жизнь мира пробудилась. У меня было ощущение, что события прошлой ночи были частью кошмара, от которого я проснулась, свободная от всякой примеси страха. Призраки, привидения, духи? Ба! Кому было до них дело в такое утро, как это?

Я повернулась к постели миссис Грэнтэм. Она явно ослабла. Она была почти измотана борьбой, но храбро продолжала сражаться.

— Я немного отдохну, — сказала она, — если мистер Грэнтэм спросит меня, скажите ему, чтобы он пришел в мою комнату.

Я спустилась по лестнице, где слуга показал мне зал для завтрака. Мистер Грэнтэм не появился, и я позавтракала в одиночестве.

Чуть позже я получила ответ на свою телеграмму. В нем говорилось следующее:

«Доктор Роджерс на конференции в Атлантик-Сити. Ваше сообщение переслано».

Оно было подписано секретарем врача. Это было разочарованием, но в данный момент оно не затронуло меня глубоко. В солнечном свете сине-золотого июньского утра я почувствовала, что способна справиться со всеми силами тьмы, какие когда-либо могла высвободить ночь.

Затем я вернулась к своей пациентке и обнаружила, что миссис Грэнтэм нервничает и беспокоится, у нее повышается температура. Она сразу же спросила о своем муже.

— Как выглядит мистер Грэнтэм сегодня утром? Как вы думаете, он выглядит больным? Вы найдете его и скажете, что я хочу его видеть?

Я сделала все, что могла, чтобы ей было удобно, а затем отправилась на поиски этого странного мужа, который, по-видимому, недостаточно заботился о своей больной жене, чтобы хотя бы поинтересоваться ее состоянием. Я была возмущена, и мистер Грэнтэм должен был это узнать.

Он был в библиотеке, сидел перед столом, на котором стояла отвратительная фотография танцовщицы, но не смотрел на нее. Он сидел, согнувшись, его руки свободно свисали между колен, взгляд был устремлен в пол в позе глубочайшего уныния.

Он не поднял глаз, когда я вошла, и я обратилась к нему без каких-либо формальностей.

— Мистер Грэнтэм, я думаю, вам следует знать, что ваша жена серьезно больна. Я послала за доктором Роджерсом, и не буду чувствовать себя спокойно, пока он не прибудет. Миссис Грэнтэм просит вас прийти.

Он не изменил своей позы и не поднял глаз. Он только тупо повторил: «Миссис Грэнтэм?» И снова после паузы, как будто имя было незнакомым: «Миссис Грэнтэм?»

В его летаргии было что-то неестественное и ужасающее. Невольно я снова почувствовала подкрадывающийся ужас прошлой ночи. С этим человеком было что-то ужасно неправильное, и я с содроганием подумала, не стоит ли рядом с ним фигура, невидимая при дневном свете, с длинной белой рукой, обвитой вокруг его шеи.

Борясь со своими фантазиями, я попробовала снова.

— Вы меня понимаете? Миссис Грэнтэм очень больна и хочет вас видеть. Пойдемте со мной.

Я схватила его за руку, он встал и последовал за мной в холл.

Когда я повернулась к лестнице, он сказал тем же скучным тоном: «Я приду через минуту», — и выскользнул через двойную дверь на веранду. Я не последовала за ним. Я чувствовала, что было бы лучше, если бы его жена не видела его в его нынешнем состоянии. Я вернулась в ее комнату и сказала ей, что мистер Грэнтэм вышел, и она больше не спрашивала о нем.

После полудня погода изменилась. Густые облака закрыли солнце, воздух стал душным. Вдалеке грохотал гром. Миссис Грэнтэм выразила желание отдохнуть на кушетке перед открытым окном, и когда я помогла ей перебраться туда, она, казалось, заснула.

В комнате стало темнее, воздух — тяжелее. Несомненно, надвигалась буря, но она набирала силу очень медленно. Тяжелый воздух угнетал меня, и в результате бессонной ночи я почувствовала сонливость.

Я внимательно осмотрела свою пациентку. Она лежала белая и прекрасная, погруженная в глубокий сон. Я позвала Марту и попросила ее посидеть рядом со своей хозяйкой, пока я часок отдохну в своей комнате.

Когда я легла на свою кровать, последнее, что я услышала, был зловещий раскат далекого грома.

Дикий крик прервал мой сон. Затем последовала ослепительная вспышка молнии и грохот, подобный канонаде при встрече армий. В моей закрытой ставнями комнате было темно, и в суматохе я никак не могла сообразить, где нахожусь.

Затем я услышала, как Марта закричала, отчаянно закричала: «Мисс Эллис! Ради Бога, скорее! Она умирает!»

Я поспешила в комнату миссис Грэнтэм.

Буря была в самом разгаре, в комнате было почти темно, за исключением тех моментов, когда яркие вспышки молний резко высвечивали каждую деталь. При одной из таких вспышек я увидела миссис Грэнтэм, задыхающуюся и корчащуюся на кушетке. Бедная женщина слабо хваталась за горло своими хрупкими, бессильными руками.

Когда я подняла ее и попыталась отвести ее руки, я почувствовала, как другая пара сильных мускулистых рук крепко обхватила шею задыхающейся женщины! Я издала громкий вопль. Я знаю, что никогда в жизни не была так близка к обмороку. Когда Марта включила свет, миссис Грэнтэм без сознания откинулась на подушку, а я упала на колени рядом с кроватью. Я не могла стоять. Одна-единственная фраза билась и пульсировала в моем больном мозгу: «Бог знает, на что она может быть способна! Одному Богу известно, на что она может быть способна!»

Значит, это было то, на что она была способна.

Когда я снова смогла видеть отчетливо, а мой мозг перестал пульсировать, моя первая мысль была о моей пациентке. Она лежала, застывшая и мертвенно-бледная в электрическом свете. Я боялась, что смерть уже сжала ее в своих крепких объятиях.

Из бессвязного бормотания Марты я поняла, что та тихо просидела рядом с миссис Грэнтэм почти час, в то время как небо становилось все более и более темным, а в комнате сгущался мрак. В то время как раскаты грома становились все сильнее, ее клонило в сон, потому что Марта тоже провела почти бессонную ночь.

Затем она, должно быть, задремала, потому что внезапно ее разбудил громкий крик. Она могла видеть Зулейду, стоящую у кушетки миссис Грэнтэм, ее злые глаза сияли в полумраке, как фосфор. Затем, когда яркие вспышки молнии осветили комнату, она увидела, как танцовщица наклонилась и схватила миссис Грэнтэм за горло, прижав большие пальцы к трахее.

Вдвоем мы уложили женщину, остававшуюся без сознания, в постель, а затем я приготовилась к ночному дежурству. Гроза стихала, в комнате становилось светлее, но мы держали свет включенным. Если Зулейда была могущественна только во тьме, тьмы в комнате не должно было быть.

Затем, поскольку мне вспомнились старые истории о привидениях, где свет таинственно гас, я решила не доверять только электрическому освещению. Я раздобыла у кухарки свечи и спички, и тайком позаимствовала большой фонарик, который, как я заметила, лежал на столе у входа в подвал.

Затем мы с Мартой приступили к нашему бдению. Весь вечер и всю ночь мы сидели по обе стороны кровати, готовые сражаться неизвестно с чем. Это была самая длинная ночь в моей жизни. Неподвижная и почти безжизненная миссис Грэнтэм лежала в ослепительном свете. Я устроила щиток для ее глаз, хотя никакие лучи не могли причинить ей дискомфорта, но в остальном в комнате не было никакой тени. В каждом углу горели свечи, и я время от времени подновляла их, когда они догорали.

Тянулись часы, Марта клевала носом в своем кресле, но я так и не сомкнула глаз. Действительно, сон был далек от меня. Меня охватило сильное волнение. Я чувствовала, что кризис близок. Каким-то образом миссис Грэнтэм должна быть спасена от участи, уготованной ей дьяволом из другого мира. Каким-то образом мистер Грэнтэм должен быть спасен от безумия, которое угрожало поглотить его. Мой мозг непрерывно работал, пока я пыталась придумать план действий. Но как смертный может справиться с привязанным к земле духом? Снова и снова в своих мыслях я возвращалась к единственной надежде, которая мерцала во тьме этого злополучного дома, — к доктору Роджерсу.

Медленно тянулись часы. Пробила полночь, время торжественной процессией переходило в вечность. Наступил рассвет, бледный, жемчужного оттенка, чтобы принести свое благословение земле. Ничего не произошло. Ни один посетитель из-за границы иного не переступил наш порог. Никакой призрак-убийца не вызвал у нас паники. И все же только после того, как солнце золотым потоком хлынуло в комнату, мы, наконец, погасили свет.

Ни на мгновение мы не ослабляли нашей бдительности. Марта пошла на кухню за завтраком и принесла мне его на подносе. Затем она снова заняла свое место у кровати. Миссис Грэнтэм была в очень тяжелом состоянии, ее пульс едва прощупывался, она еле дышала. Хотя я не была уверена в ее безопасности, покидая ее, все же дважды в течение утра я была вынуждена покинуть комнату.

Первый раз я должна была ответить на телефонный звонок с телеграфа. Пришло сообщение от доктора Роджерса о том, что он прибудет в Медуза-Ридж пятичасовым поездом. Никогда еще телефонное сообщение не приносило мне большего облегчения, чем это. Я вернулась в комнату больной с чувством, что наши неприятности скоро закончатся. Я была неправа.

Второй вызов пришел через горничную, — дворецкий желал меня видеть, если я буду так любезна спуститься в библиотеку. Я спустилась вниз и нашла этого человека расстроенным и нервничающим.

— Мистер Грэнтэм находится в очень странном состоянии, мисс, — сказал он. — Я бы хотел, чтобы вы просто взглянули на него. Будучи сиделкой, вы могли бы посоветовать что-нибудь или сказать мне, следует ли вызвать врача.

С замиранием сердца я последовала за мужчиной наверх. Я чувствовала, что приближается какая-то новая катастрофа, и мне казалось, что у меня не осталось сил противостоять ей.

Комната мистера Грэнтэма была большой и приятной, обставленной просто. В ней было три окна, выходящих на залив, и перед одним из них, спиной к нему, скорчился он сам, завернувшись в темный халат. Он сидел так же, как я видела его накануне, сильно согнувшись, его руки свисали между колен. Он не пошевелился, когда мы вошли в комнату, и, казалось, не обратил никакого внимания на человека, который говорил с ним взволнованным голосом.

— Мистер Грэнтэм, мистер Грэнтэм, вы меня не узнаете, сэр? Я Уиллеттс, сэр. Вы не хотите поговорить со мной?

Ответа от съежившегося существа, голова которого свесилась на грудь, не последовало.

— О, мисс Эллис, — воскликнул мужчина, — что с ним такое? Я нашел его таким ранним утром, и с тех пор он не двигался.

— Поднимите его, — сказала я. — Я хочу увидеть его лицо.

Я отпрянула, когда Уиллеттс поднял его вертикально, и я увидела лицо. Это ужасное лицо! Лицо, с которого ушла вся жизнь и разум. Лицо, которое могло бы принадлежать врожденному идиоту, с отвисшей челюстью и пустыми глазами. Лицо того, чей разум исчез!

Я вернулась к Марте со слезами, стекавшими по моему лицу. Думаю, я впервые полностью осознала весь ужас злонамеренной силы, действующей против этих двух беспомощных людей. И я была так же беспомощна, как и они, я не знала, что делать. Те небольшие знания, которые я приобрела, будучи сиделкой, и которыми я так гордилась, теперь значили меньше, чем ничего.

Было только одно, что я могла сделать. Я могла молиться. И я молилась, снова и снова. «О Господи, не допусти, чтобы еще что-нибудь случилось, пока не приедет доктор Роджерс».

День тянулся своим чередом. Все глубже и глубже становилась атмосфера страха, нависшая над домом. Казалось, нас окутал почти осязаемый мрак. Слуги крались вокруг, перешептываясь. В своей комнате, жалкий автомат, который был мистером Грэнтэмом, сидел неподвижно, словно в плену. Миссис Грэнтэм лежала, как в трансе, неуклонно слабея.

Теперь я впервые начала полностью осознавать, что оба находились под воздействием злых чар, и если они не будут разрушены, оба умрут.

Наконец приехал доктор Роджерс. Его машина подъехала к двери как раз в тот момент, когда солнце, клонившееся к западу, превратило залив в лист жидкого золота. На этом светящемся фоне дверной проем дома казался черным, словно вход в гробницу. Я пригласила его войти, и затем мы рассказали нашу историю: Марта начала ее, а я продолжила повествование с того момента, как вошла в дом. Доктор Роджерс слушал молча, его лицо становилось все серьезнее и серьезнее по мере того, как мы продолжали.

Он осмотрел пациентов, проводя долгий и критический осмотр в каждом случае.

— Мистер Грэнтэм, — сказал он, — находится в состоянии гипноза — насколько сильного, я сказать не могу. Но верю, что смогу преодолеть это. Состояние миссис Грэнтэм диагностировать не так просто. Ее глубокий сон может быть вызван целым рядом причин. Я убежден, что здесь существует что-то сверхъестественное, но я могу бороться с этим только на границе естественного. Здесь есть сила или присутствие, которое материализуется в облике первой миссис Грэнтэм. Это должно быть устранено. Чтобы спасти жизнь нашим пациентам, я считаю, мы должны устранить это до наступления темноты.

Он посмотрел туда, где край солнца уже опускался за поверхность океана.

— У нас нет прецедентов, которыми мы могли бы руководствоваться, нет авторитетов, которым можно было бы следовать. Как же нам справиться со злобной силой, бестелесной и неподвластной физическим законам?

Он долго молчал. Солнце опустилось ниже, сияние в комнате померкло. Наконец он встал и подошел к кровати.

— Мы можем только попытаться, — сказал он. — Сумерки уже близко. Это час, когда привязанные к земле духи материализуются легче всего. Мисс Эллис, вы показали, что у вас есть мужество. Не подведите меня сейчас.

— Я сделаю все, — воскликнула я, — чтобы помочь этим бедным измученным душам.

— Хорошо, — коротко сказал он, — позовите Марту и ждите здесь, пока я не вернусь.

Я позвала Марту, которая заняла свое место у кровати. Я встала с другой стороны, и через мгновение доктор Роджерс вернулся, ведя за собой мистера Грэнтэма, который ковылял рядом с ним, словно слепой. Какое лечение назначил ему доктор, я не могу сказать, но пока он все еще пребывал в прежнем состоянии и не осознавал нашего присутствия, хотя ужасная пустота исчезла с его лица.

Он опустился на кресло у изножья кровати и откинулся на спинку, закрыв глаза. Доктор Роджерс стоял перед ним.

— Мой эксперимент зависит от того, материализуется фантом или нет, — сказал он. — Очевидно, ее желание состоит в том, чтобы завладеть мистером Грэнтэмом. Она осознает нас не больше, чем он осознает ее. Я собираюсь глубоко загипнотизировать его, и если она появится, он прикажет ей исчезнуть навсегда. Я верю, что это единственный способ изгнать ее из дома, единственный способ спасти жизнь миссис Грэнтэм. Но я не такой экстрасенс, как некоторые люди моей профессии. Я не смогу увидеть ее, если она придет. Я должен полагаться на вас и Марту, — скажите мне, появилась ли она и что она делает в своей материализованной форме. Вам не нужно ее бояться. У нее есть свои ограничения, подобно тому, как у нас — свои. Она — могущественная сила, которая может действовать только в ограниченной зоне. Никто из нас не может воздействовать на нее, но я верю, что через мистера Грэнтэма она может быть навсегда удалена в свою сферу. Теперь давайте подождем в тишине, чтобы увидеть, появится ли она.

Конечно, никогда еще люди не объединялись в более странную группу с более странной целью. Цвета на западе медленно менялись, становились глубже и исчезали, в то время как с наступлением ночи в комнате становилось все темнее. На фоне высокой спинки кресла лицо мистера Грэнтэма с закрытыми глазами казалось бледным и изможденным. Марта сидела, сложив руки, и ее губы шевелились в молитве. Миссис Грэнтэм лежала на кровати, словно резная фигура. Доктор все еще стоял посреди комнаты. Его глаза были прикованы к двери.

Внезапно в комнате появилась еще одна фигура — женщина; ее раскосые, узкие глаза были устремлены на мистера Грэнтэма.

— Она здесь, — сказала я тихим голосом, — прямо здесь, рядом с вами, доктор.

Он поворачивался то в одну, то в другую сторону, но для него женщина была совершенно невидима. Несколько минут она стояла, ее взгляд был сосредоточен на бледном лице Джулиана Грэнтэма, затем она наклонилась и коснулась кончиками пальцев его закрытых век.

Он не пошевелился, и сбитая с толку, она повернулась, чтобы осмотреть комнату. Ее взгляд упал на неподвижную фигуру на кровати. Долгое мгновение ее глаза светились зеленым, как у кошки, затем она украдкой скользнула вперед и одним прыжком подскочила к кровати, сомкнув руки на горле миссис Грэнтэм.

— Быстрее, доктор, — закричала я, — она душит ее!

Я бросилась и схватила… воздух. В ее фигуре не было никакой субстанции, но я почувствовала ее руки и на короткое мгновение безумно вцепилась в них.

Затем они тоже исчезли. Доктор Роджерс провел рукой перед глазами мистера Грэнтэма и прошептал ему на ухо какое-то слово. Мистер Грэнтэм выпрямился и обратился к душительнице: «Зулейда!»

Это прозвенело по комнате подобно колокольному звону. Она отвернулась от кровати, выпрямилась и посмотрела на него, в то время как ее глаза горели изумрудным огнем. Доктор продолжал шептать на ухо мужчине, который, казалось, возвышался в ногах кровати.

— Зулейда! — звенящим голосом произнес мистер Грэнтэм. — Ты должна уйти. Я не люблю тебя, я не хочу тебя! Возвращайся в свою обитель — перестань беспокоить меня!

Привидение топнуло ногой, но не раздалось ни звука. Ее губы изогнулись, обнажив острые зубы, как у тигрицы перед убийством, ярость ненависти и гнева проявилась в ее чертах, ее вид запечатлелся в моем мозгу, чтобы остаться там навсегда.

— Зулейда! — снова раздался звонкий голос. — Ты — зло. Я ненавижу тебя! Ты — мерзость. Меня тошнит от тебя! Я приказываю тебе убираться отсюда и никогда больше не приближаться ко мне!

Она в ярости хлопнула в ладоши, но ее глаза стали менее блестящими. Медленно, ее очертания становились расплывчатыми, медленно расплывались ее ненавистные черты. На моих глазах она распадалась — исчезала. И все же до конца она старалась противостоять его приказу. Снова и снова свет вспыхивал в ее глазах, и ее очертания становились четкими — только для того, чтобы исчезать, словно призрак, после каждого усилия.

Теперь она была всего лишь туманом, с двумя горящими глазами, тускло мерцающими зеленым огнем, и при последнем энергичном крике Джулиана: «Иди! Уходи и никогда не возвращайся!», она превратилось в ничто.

Доктор Роджерс снова провел рукой перед лицом Джулиана Грэнтэма. Мужчина, казалось, преобразился. Он оглядел комнату, затем метнулся к кровати.

— Виви, Виви! — позвал он. — Моя дорогая, ты больна? Почему они мне не сказали?

Он заключил ее в объятия, прерывисто шепча нежности. Затем голубые глаза открылись, красивая головка опустилась ему на плечо.

— Джулиан, милый, — пробормотала она.

Занавеска затрепетала. Прохладный сладкий ветерок пронесся по комнате, принося на своих крыльях уют, исцеление и забвение. Мы на цыпочках вышли, оставив их наедине…

Шесть месяцев спустя я встретила Марту в толпе рождественских покупателей — в образе занятой, жизнерадостной экономки, увлеченной хлопотами сезона. Она встретила меня с энтузиазмом.

— Рада видеть вас снова, — воскликнула она. — Много-много раз мы говорили о вас и о добром докторе. Они оба в порядке! — продолжила она в ответ на мой вопрос о Грэнтэме. — Ужасное время прошло. Дом в Медуза-Ридж продан. Никто из нас никогда не захотел бы увидеть его снова. Хотя, если подумать, это странно. Ни один из них точно не знает, что там произошло. Мистер Джулиан никогда не задавал никаких вопросов, и я умоляла мисс Виви забыть об этих ужасных событиях. Они довольны тем, что это ушло. О некоторых вещах невыносимо говорить, мисс Эллис! Я знаю, что они оба боятся думать об этом дьяволе, опасаясь, как бы не воскресить ее. Сейчас они счастливы — самые счастливые люди, которых я знаю. Пусть никакая тень из другого мира никогда больше не омрачит их жизнь.

Расставаясь с Мартой, весело махавшей мне через оживленную улицу, я мысленно пробормотала: «Аминь!» — и вознесла небольшую молитву о том, чтобы ужасное видение, преследовавшее Медуза-Ридж, исчезло навсегда.

Никто ничего не знает о таких вещах. Несомненно, они имеют много общего с умом. То есть состояние ума склонно оказывать влияние на сверхъестественные силы, которые, в свою очередь, склонны влиять на него, и здоровый ум является лучшей защитой от них.

ТАНЦУЮЩИЕ В МОРЕ

У. Э. Корниш

Я вернулся с войны — и потерял свою девушку. Она вышла замуж за другого мужчину.

Естественно, я чувствовал себя подавленным, когда медленно шел по Пенсильвания-авеню в Вашингтоне, пытаясь найти какое-нибудь решение своих проблем.

Забавно, что именно тогда я должен был встретиться с Блейком, моим старым приятелем. Он чуть не врезался в меня.

— Только что зарегистрировался в Корпорации по спасению за рубежом в качестве старшего офицера, ответственного за экспедицию, направляющуюся в Средиземное море, — сообщил он мне. — Почему бы тебе не пойти со мной?

Я протер глаза и уставился на него. Да, это действительно был лейтенант Блейк.

— Ничего слишком большого… Ничего слишком далекого… Ничего слишком глубокого, — бубнил он нараспев, а затем разразился громким смехом. — Ну же, Билл, давай, поехали!

Наверное, это был их фирменный слоган, потому что я заметил его вверху контракта, который подписал на следующее утро.

Одним росчерком пера я превратился из помощника старшего артиллериста в глубоководного ныряльщика. И сказать, что я был в восторге от этого внезапного поворота судьбы, значило не сказать ничего.

А еще зарплата — примерно в пять раз больше, чем я получал от дяди Сэма, хотя я получил за границей нашивки главного старшины. Я мог бы также упомянуть, что вопрос оплаты только подогрел мой энтузиазм.

Мы отплыли на следующей неделе — компанией из восьми человек. Лейтенант Блейк ознакомил нас с подробностями нашей работы, когда мы пересекали Атлантику на большом лайнере Кунарда. Это казалось нереальным — роскошные каюты, музыка, красивые женщины и танцы в салоне — после двух лет тесных железных коек и четырехчасовых вахт.

— Вот это настоящая жизнь, парни, — любил повторять Слим Гэлвин.

Слим, высокий парень с резкими чертами лица, был нашим лучшим ныряльщиком. В погружениях, как и в игре, включая бейсбол, есть свои козыри. Слим был нашим Гайнмайером, нашим Уолтером Джонсоном. Бывший ныряльщик, Слим мог бы указать на причудливую цепочку перевернутых рекордов высоты длиной с вашу руку. Но он этого не делал. Слим был одним из самых скромных парней, каких я когда-либо знал.

Лейтенант Блейк объяснил, что Спасательная компания заключила контракт на извлечение 1 000 000 фунтов стерлингов в золотых слитках, что составляет около 5000000 долларов, из водонепроницаемого сейфа в затопленной каюте «Фризии», российского торгового судна водоизмещением 4000 тонн, лежащего где-то на дне Черного моря. «Фризия» была атакована и потоплена зимой 1918 года большевистским патрульным катером в Одесской гавани.

Два месяца спустя — в июне 1919 года, если быть точным — мы оснастили и заякорили лихтер примерно в 200 ярдах от берега. Менее чем в 250 футах от того места, где мы стояли на двойном якоре, пологое дно гавани обрывается отвесно на глубину в милю или более.

Целую неделю глухой рокот прибоя о выступающие верхушки пирсов был подобен грохоту далекой артиллерии. Но однажды в понедельник — день дурного предзнаменования на флоте — небо прояснилось, и море стало на несколько тонов светлее.

Черное море получило свое название из-за мутного цвета воды по причине унылого отражения в ней тусклого, затянутого тучами неба. В то время как Средиземное море всегда голубое из-за глубокого сапфирового неба, Черное море — это темное зеркало, отражающее свинцовые небеса. В воде нет красящих пигментов.

Темные, враждебные воды постоянно дотягивались костлявыми пальцами с белыми кончиками до бортов лихтера. К полудню они успокоились. Солнце пробилось сквозь мрачные тучи, и условия для погружений стали настолько благоприятными, насколько можно было разумно ожидать. Мы готовились к нескольким часам погружения.

Снаряжение, состоящее из воздушного насоса, глубинных линей, опускного троса и двух регулируемых водолазных костюмов с привязным оборудованием, которые ранее были осмотрены на берегу, снова были тщательно осмотрены.

Слим был нашим ведущим водолазом. Ему помогли надеть скафандр, и он медленно спустился по трапу за борт. Он остановился на нижней ступеньке, половина его тела была в воде, пока я устанавливал тяжелый шлем на место. Держась за лестницу одной голой рукой, он сунул другую в море и тут же отдернул ее, словно избегая укуса гадюки.

— Фу! — Он вздрогнул. — Холодная как лед!

После финальной репетиции заранее обговоренных сигналов Слим скрылся под поверхностью.

Глубоководное погружение — это своего рода искусство. Очень сложное, опасное искусство. Воздушный насос, оснащенный манометром высокого давления, обслуживается двумя мужчинами. Третий манипулирует глубинными линями. Двое других занимаются веревкой. За всю операцию отвечает наблюдающий, обычно старший офицер, который, постоянно сверяясь с часами, согласовывает глубину, указанную глубинным линем, с давлением воздуха, регистрируемым стрелочным манометром. Промах со стороны любого может оказаться чрезвычайно опасным для человека внизу.

Давление воздуха увеличивается по мере опускания водолаза, чтобы противодействовать большему объему воды на более низких уровнях. Переизбыток воздуха вблизи поверхности раздул бы скафандр и нейтрализовал бы вес водолаза, утяжеленный 3/2-дюймовыми свинцовыми подошвами, так что он не мог бы ни опускаться, ни подниматься. Однако водолаз может защититься от любого такого избытка воздуха, управляя клапаном сбоку своего шлема.

Слишком мало воздуха на большой глубине оказалось бы вдвойне опасным, поскольку ныряльщик мог бы быть раздавлен насмерть сжимающей его водой без достаточного давления воздуха, чтобы противостоять ей. Воздух подается водолазу через прочный черный резиновый шланг, какие используют для поливки сада.

При погружениях используется чистый воздух. На борту подводных лодок также имеется запас воздуха для использования в случае чрезвычайной ситуации. Я упоминаю об этом, потому что обнаружил, что многие люди предполагают, будто используется кислород. Кислород мог бы задушить человека — буквально сжечь его до смерти.

Глубинный линь медленно разматывался. По истечении 11 минут он показал глубину 80 футов, затем 85, затем 90. Сигналы поступали с перерывами, но без существенных задержек. Когда линь показал 90 футов от ватерлинии, он внезапно остановился. Судорожно подергивался в течение нескольких секунд, а затем ослаб.

Человек с линем вздрогнул. Двое у насоса механически повернули рукоятки, нагнетая воздух на девяносто футов вниз к своему товарищу. Двое других на спусковом канате — как всегда бывает в экстренных случаях — начали подъем. Не слишком быстро, потому что ответного сигнала не было. Количество воздуха уменьшалось с той же относительной скоростью, с которой прежде подавалось, — минута за минутой.

После того, что показалось вечностью, — прошло ровно одиннадцать минут, — обмякшего Слима вытащили на борт. В тот момент, когда мы ослабили хватку, костюм, смявшись, как пустой мешок, грудой свалился на палубу.

Шлем был поспешно снят. Под ним мы увидели бледное лицо, обескровленное, с широко открытыми вытаращенными глазами. Глаза казались совсем белыми; зрачки сузились до крошечных кусочков гагата. На лице мужчины застыло выражение ужаса.

Диагноз был совершенно ясен. Смерть — страшная, суровая, ужасная — смотрела из-под медного шлема.

Лейтенант Блейк после поспешного осмотра заявил, что смерть наступила от сердечной недостаточности.

— Испуг! Страх перед чем-то — не знаю, чем — стал причиной смерти этого человека, — объяснил он. Не было никаких свидетельств ужасной кессонной болезни, бича опытных ныряльщиков. Ее симптомы слишком легко распознать, чтобы ошибиться.

Страх охватил нас — страх перед неизвестным… перед жутким, чуждым затерянным миром под неестественно темными водами. А затем постепенно первоначальный испуг прошел. Был вытеснен некой мрачной серьезностью. Потому что это было послевоенное лето, и люди не были непривычны к тому, что мертвых поднимали на борта кораблей, или к тому, что блестящие белые холщовые мешки соскальзывали за борт в море, в то время как команда стояла рядом с обнаженными головами.

Слима освободили от его водолазного костюма и отнесли вниз.

Я повернулся ко второму водолазу, который готовился сменить Слима. Он растянул широкий резиновый браслет и позволил ему обхватить ладонь. Пот струился по его лицу и тонкими струйками стекал к его шее, где впитывалась в рваную бахрому синего трикотажа.

Сухой смешок заставил меня резко обернуться; лейтенант Блейк, улыбаясь застывшей неестественной улыбкой, больше напоминающей трафаретную гримасу механической куклы, чем человека, начал снимать пальто. Его офицерская фуражка валялась на палубе там, где он ее бросил. Никто не сделал ни малейшего движения, чтобы остановить его.

Он был готов в одно мгновение. Намеренно перешагнув через аварийный костюм, словно не видя его, начал влезать в тот, который всего мгновение назад был снят с мертвого Слима. Он торопливо застегнул на себе широкие резиновые штаны, словно ему не терпелось начать погружение.

— Либо безумие, либо чистое бахвальство, — мысленно обвинил я. — Эта штука доберется и до него! — И пока офицер хладнокровно поправлял стальной обруч на воротнике своего костюма, мои чувства продолжали обвинять. — У этого парня не железные нервы, у него их вообще нет! — Но вслух я ничего не сказал.

Лейтенант Блейк, словно бросая вызов моим мыслям, посмотрел на меня и ободряюще улыбнулся.

— Суеверие! — сказал он и поморщился. — Молния никогда не ударяет дважды в одно и то же место.

Больше я ничего не слышал. Я был занят, помогая ему с тяжелыми ботинками.

Когда он стоял на трапе, возясь с воздушным клапаном в своем шлеме, то внезапно наклонился ко мне и начал говорить сухими жесткими интонациями, которые странно напомнили ночь во время патрулирования в Северном море, когда мы сбросили глубинную бомбу, а потом вместе смотрели, как набухший черный масляный пузырь медленно образуется на поверхности воды.

Улыбка сошла с его лица.

— Ты — главный! Если я дважды резко дерну за глубинный линь, вот так, — он проиллюстрировал свои слова движением правой руки, — опускайте меня медленнее. Три раза, — его тон был хриплым, — остановитесь. Но не поднимайте. Я буду использовать только обычные сигналы, с интервалами через каждые пять футов… и если они прекратятся… — Его голос затих. — У Слима было больное сердце. — Его тон изменился — стал более низким. — Он не должен был опускаться. — Он жестом велел мне надеть на него шлем. Когда был затянут последний болт, он шагнул в море и мгновение спустя исчез из виду.

Мы смотрели, как вода сомкнулась над округлым шлемом и на поверхности начали мерцать крошечные пузырьки. Мы разматывали линь, как если бы это был провод под напряжением. Он разматывался, медленно, зловеще.

Я оторвал взгляд от своих часов только один раз. Лица группы у перил были вытянутыми, кремового цвета под темным загаром. Воды внезапно показались зловещими… как будто скрывали какого-то злого гения в своих глубинах.

Когда линь показал 85 футов, я уставился на него, как завороженный. Он внезапно натянулся, и я почувствовал, как все мое тело напряглось. Вот оно — то же подергивание, что и раньше, но за ним последовали отрывистые, судорожные рывки, как будто тысяча демонов подавали сигнал к подъему. Это был призыв о помощи из морских глубин. Затем они прекратились так же внезапно, как и начались. Линь ослаб.

Мы начали тянуть за обе веревки. Глубинный линь тянулся, как струна воздушного змея, после того как воздушный змей вырвался на свободу. Легко и нежно, без малейшего сопротивления.

Он приближался медленно, я считал каждую секунду, словно тренер по легкой атлетике с секундомером, когда они проходили мимо серым парадом. Это было так, как если бы я отсчитывал последние мили упрямого, усталого марафонца. Шестьсот из них — долгие тянущиеся секунды — и мы вытащили обмякший резиновый костюм на борт… как и тот, другой.

Вероятно, это было мое воображение. Он казался белым холщовым мешком, только невероятно легким. Возможно, он был пуст. Он рухнул на палубу, подтверждая мои странные подозрения. Это судорожное подергивание! Что это было? Борьба, без сомнения, с каждым ударом, вибрирующим в глубине.

Я помню, что на некоторое время застыл. Все это казалось таким естественным. Великолепная декорация, с затемненными водами, идеальным задним планом и приглушенным светом. Это было идеально — для сцены смерти.

Я отвинтил и сорвал шлем с головы лейтенанта Блейка. Он был внутри костюма. Я отчетливо помню, что был удивлен. Я был уверен, что костюм окажется пустым. Я испытал смутное чувство разочарования — как будто пьеса была неправильной.

Возможно, я должен был испугаться. Но я не был испуган. Я испытывал любопытство и был немного разочарован.

Это был лейтенант Блейк… с кривой улыбкой на губах. Но его лицо было бледным, растерянным. На его правой щеке проступило красное пятно. Должно быть, он порезался о металлический шлем. Возможно, он забылся и попытался прыгнуть вперед, выпрыгнуть наружу.

Когда мы начали приводить его в чувство, его тело конвульсивно дернулось, он громко вскрикнул.

Жгучий ром попал ему в горло, он яростно отплевывался, кашлял и, наконец, задышал ровно. Затем дико огляделся по сторонам и поднял одну руку. На мгновение он замер, его лицо ужасно исказилось. Казалось, он пытался нанести удар, но его руку удерживала какая-то невидимая сила. Наконец его внезапно отпустили — его швырнуло вперед, и он рухнул на палубу.

Его губы дрожали.

— Там, внизу, есть люди… живые! — Он поперхнулся словами. — Живые!.. Их тысячи!..

Никто не произнес ни слова.

Несколько раз, приходя в сознание, он пытался описать то, что видел, но все, что мог сделать, это повторять ровным, едва внятным монотонным голосом: «…их тысячи… живые люди… люди! Тысячи… живые!..»

Затем произошло нечто, относящееся, скорее, к области метафизического. Я не могу этого объяснить.

Это было любопытство, мучившее меня — беспричинное, ошеломляющее, смертельно опасное любопытство — относительно того, что там было… там, на дне моря.

— Я спускаюсь, — объявил я.

Но это был не мой собственный голос. Слова доносились откуда-то издалека.

— Ты сумасшедший, Билл! — сказал мне кто-то с большого расстояния.

— Возможно, но, по крайней мере, я знаю, чего ожидать… теперь, когда Блейк увидел их, и когда…

Я осторожно переступил через скафандр, который использовали лейтенант Блейк и мертвый Слим, и указал на другой. Я не был суеверен.

Казалось, больше ничего не оставалось. Теперь командовал я, а сокровище, за которым мы прибыли, гора золота, находилось прямо под нами. Моя решимость казалась совершенно естественной.

Спокойствие, постепенное замедление жизненных процессов приводили меня в восторг. Я остался один в мире, который замедлился почти до полной остановки. Кто-то должен был пойти, рассуждал я логически.

Это было действительно проще, чем ждать на палубе, уставившись на воду. И вода не казалась ни темной, ни холодной. Внезапно она показалась теплой, почти манящей. Это очаровало меня.

— Те же сигналы, — распорядился я. И тогда странная мысль, жуткое веселье обожгло мой мозг. Я громко рассмеялся. — Вы же не думаете, что они поняли, не так ли? Наши сигналы… я имею в виду.

Я продолжал смеяться над своей шуткой, в то время как остальные выглядели озадаченными. Они вовсе не считали это шуткой.

Я чувствовала тепло во всем теле, восторг, энтузиазм. Всего несколько минут назад мне было холодно.

По мере того как меня постепенно опускали, я чувствовал, как повышается давление воздуха. Он казался невыносимо тяжелым, я немного приоткрыл клапан. Теперь все было в порядке.

Сначала я ничего не мог различить. Непрозрачная темнота воды закрывала все. Я мог видеть что-то лишь вблизи. Позже, когда мои глаза привыкли к полумраку, я смог видеть дальше. Но это было все.

Я спускался… вниз… вниз… и подумал, что, должно быть, нахожусь на дне моря… когда… вращающаяся тень… призрак, гигантское тело, длинное и худое, появилось рядом со мной. Оно медленно раскачивалось менее чем в пяти ярдах от меня, ритмично размахивая гротескными руками и ногами в странном ритме — словно деревянная обезьяна на палке.

Другие тени в искаженных и причудливых позах танцевали вокруг меня.

Мне стало холодно. Мое тело, казалось, онемело. Холодные капли влаги замерзли у меня на лбу, стекая в глаза. Обшивка шлема казалась холодной и влажной.

Однако я сознавал, трагически сознавал, саргассово море тел, человеческих тел, которые волшебным образом появились вокруг меня. Казалось, я медленно, мягко соскальзываю в их гущу.

Призрачная рука протянулась и коснулась моего шлема. Я мог чувствовать липкий удар через металл. С другой стороны, бесформенные, гротескные руки вцепились в меня, как будто хотели разорвать мое сердце. Потянулись другие руки… проникающие…

Я отчаянно принялся подавать сигнал к подъему. Я изо всех сил вцепился в глубинный линь. Я боялся, что его вырвут у меня из рук.

Наконец, после бесконечных столетий ожидания (на самом деле это не могло длиться и минуты) я почувствовал, как поднимаюсь. Я сделал глубокий вдох… еще один. Казалось, я не дышал уже несколько часов. Когда я поднялся, призрачная рука скользнула вдоль моего тела и стянула мои свинцовые ботинки в последней затяжной ласке.

Моим единственным впечатлением, когда я оказался над сомкнутыми рядами тел, находясь вне пределов их досягаемости, было то, что они сражались между собой, как когда-то сражались сыны зубов дракона. Сражались из-за меня, который убегал от них — хотя, как и легендарные воины, возможно, они не знали этого.

Я знаю, что был в сознании, когда всплыл рядом с лихтером. Я взобрался по водолазной лестнице без посторонней помощи.

На тысячу вопросов в глазах молчаливой группы, которая окружила меня, я повторил:

— Да! Их, должно быть, тысячи… — Я колебался. Это казалось очевидной ложью. — …человеческих существ там, внизу… сражающихся между собой. Нет! — поправился я. Возможно, я был не прав. — Не сражающихся — играющих!.. танцующих! — Я замолчал. Вот и все.

Но в моем сознании теснились странные, образные фразы.

— Танцующие… под ритмичный шум волн… медленный танец смерти… живые люди танцуют танец смерти.

Мы вернулись в древний город Одессу и рассказали нашу историю о живых мертвецах в море точно так же, как я пересказал ее здесь.

Развязка наступила позже. После мучительных трех актов наступил (как говорят критики) запоздалый эпилог, и тайна прояснилась, — все было до абсурда просто.

Зимой 1918 года, сообщил нам один гражданин, когда большевистский пожар, подобно степному пожару, охватил Украину на Юге России, внезапное нападение революционеров на Одессу превратило сражение в настоящую бойню. Жителей — беззащитных мужчин, женщин и детей — красные мародеры гнали, словно овец, по узким улочкам на край света. Наконец они добрались до укрепленных дамб и самого края моря.

Здесь у них был выбор из двух смертей: быть зарубленными злобными дьяволами или утонуть в Черном море.

Захватчики безжалостно убивали отставших. Остальные прыгнули в море. Обремененные тяжелой зимней одеждой, — у них не было шансов на спасение в бурлящих черных водах. Они тонули, как камни.

Научное объяснение также просто. Опустившись на дно, они застыли в ледяной воде и никогда — ни один из них не поднялся наверх.

Мы покинули страну, веря, что они обречены танцевать вечность напролет… под ритмичные завихрения ледяных потоков.

С тех пор я узнал от лейтенанта Блейка, которого иногда вижу, когда он находится в порту, что многие из этих тел всплыли на поверхность и были извлечены и похоронены через год.

Конечно, было неизбежно, что, когда химические реагенты нейтрализовали газы, тела должны были всплыть — точно так же, как по законам физики они должны были сохранять вертикальное положение, танцуя на дне моря, — причем верхние части, в которых находились воздушные желудочки, устремлялись к поверхности воды, в то время как нижние касались дна.

Блейк также сообщил мне, что слитки были найдены два года спустя. Но никого из нашей группы там в то время не было.

— И призрачный кордон стражей, наконец, покинул потерянный корабль… до последнего человека, — заключил он с мрачной улыбкой.

Это заставило меня задуматься. Много раз с тех пор я ловил себя на мысли о тех странных танцорах в море… колышущихся… вращающихся… бесформенных руках… тянущихся… танцующих медленный танец смерти в ритмичном вихре ледяных течений.

ДУША ЧЕРНОГО ТОБИАСА

Марк Меллен

Однажды жарким днем в конце сентября в мой офис пришла телеграмма от адвоката из Риджфилда, в которой говорилось, что у Матильды, моей тети, внезапно случился сердечный приступ, и она скончалась.

Эта новость стала меньшим шоком, чем можно было предположить, ибо я уже некоторое время знал, что такой конец вероятен. Очевидно, мне следовало немедленно отправиться в Риджфилд, поскольку я был ближайшим родственником, и поэтому бремя организации похорон и улаживания дел тети Матильды ложилось на меня.

Как можно быстрее я передал управление своим офисом молодому Коллинзу, способному помощнику, проработавшему у меня около пяти лет, сказав ему, что меня не будет около недели.

Я вернулся домой, сообщил новость своей жене, собрал сумку и сел на первый поезд из Нью-Йорка. Час спустя я был на станции Риджфилд, чтобы проехать две мили до дома на такси.

Отпустив такси за территорией, я пошел по длинной гравийной дорожке, хорошо мне знакомой, потому что несколько лет моего детства я провел у тети Матильды, и мне нравилось это старое место и все связанные с ним ассоциации.

Тихо открыв тяжелую дубовую дверь с ярко отполированным медным молотком, я вошел в вестибюль и огляделся. На мой стук никто не вышел, поэтому я прошел в гостиную.

В этой комнате, на полу, стульях и кушетках, обычно лежали до дюжины или более кошек разных мастей и видов. Во время моего последнего визита к тете Матильде, примерно четыре месяца назад, они все были там, и я помню, что наступил на двух или трех из них, проходя через комнату.

Сейчас здесь никого не было. Место казалось пустынным. Потом я вспомнил, что, когда Грейс, приемная дочь Матильды, приехала сюда, тетя Матильда избавилась от большинства своих питомцев. Говорили, что ребенок, хорошенькая девочка с золотистыми кудрями, настолько полностью заполнила ее жизнь, что она почувствовала, — забота о кошках была впустую потраченным временем.

Я нашел маленькую Грейс убитой горем. Я прижал ее к себе и утешал, как мог. После похорон моя жена отвезла ее к нам домой, и через короткое время она нашла утешение у нас.

Упомяну здесь, что ребенок страстно любил музыку и обладал замечательной техникой для такого маленького человечка. Ее крошечные пальчики пробегали по клавиатуре пианино с удивительным мастерством. Сидя в комнате и слушая, как она играет сложные пассажи Шопена или Листа, я часто ощущал, как комната исчезает из моего поля зрения, а ее место занимает залитая лунным светом пустыня или широкая полоса катящихся волн.

Джесси Дорси, овдовевшая сестра Матильды, поехала с нами на кладбище в день похорон. Она рассчитывала получить деньги Матильды для себя и своих троих детей, когда умерла ее сестра, пока Грейс не была удочерена. После этого она возненавидела ребенка. Пока мы ехали, я поймал на себе пристальный взгляд ее черных глаз, устремленный на Грейс. Ее тонкие губы были сжаты, а на лице застыло жестокое выражение.

Почувствовав пристальный взгляд, Грейс инстинктивно прижалась ко мне, положив руку на лацкан моего пальто в попытке обхватить мою шею. Ее глаза широко раскрылись в немой мольбе ко мне защитить ее. Я сжал ее руку в знак сочувствия.

Позже мне предстояло узнать ужасающее значение этого инцидента.

Рано утром в понедельник я разыскал Рональда Кортелю, адвоката из Риджфилда, который вел дела Матильды. Это был мужчина лет пятидесяти или около того, выглядевший впечатляюще в черном костюме консервативного покроя. Он носил аккуратные старомодные бакенбарды, придававшие ауру достоинства его теплым и непринужденным манерам.

— Ах, да, мистер Хигби — племянник Матильды Маркхэм. Она была леди, сэр, чье влияние на Риджфилд вряд ли возможно переоценить. Пожалуйста, проходите сюда, сэр.

Меня провели в маленький кабинет с табличкой «Личный», и когда я занял кресло рядом со столом, беспорядочно заваленным бумагами, Кортелю прочистил горло и спросил:

— Итак, сэр, что я могу для вас сделать?

— Я пришел поговорить с вами о завещании мисс Маркхэм. Оно должно быть подано на утверждение без промедления, как вы считаете?

— Ее воля — ах, да. Дайте-ка мне посмотреть, дайте-ка мне посмотреть. — Адвокат Кортелю принял задумчивую позу. — Есть кое-что… относительно этого завещания, что может доставить нам неприятности, мистер Хигби. К сожалению, здесь, в моем офисе, около девяти месяцев назад случился пожар, и многие из моих бумаг были уничтожены, сэр — уничтожены. Среди них было и завещание вашей тети. Но… — Он быстро поднял руку, как будто я собирался отчитать его за неосторожность. — У мисс Маркхэм была копия, сэр, должным образом засвидетельствованная у нотариуса.

Казалось, он на мгновение задумался, затем добавил:

— Если вы сможете ее найти, мы спасены, сэр. Видите ли, — он взмахнул рукой, — мой офис теперь оборудован металлическими картотеками, и потеря таких бумаг, как завещание вашей тети, больше невозможна. Я надеюсь, вы будете снисходительны к человеку, чья гордость удержала его от того, чтобы сообщить об этой потере вашей тете, сэр. Если вы будете так добры поискать среди вещей покойной мисс Маркхэм, я уверен, вы найдете эту копию ее завещания, и мы сможем предъявить ее к утверждению.

Я молча ждал окончания его речи, удивляясь, пока он говорил, что в наш продвинутый век могут существовать такие небрежные методы ведения дел, как хранение ценных документов в деревянном ящике. Но с другой стороны, я знал тетю Матильду и ее приверженность старомодному стилю, в котором она жила, включая даже то, как она обставила свой дом, поэтому не мог удивляться ее выбору адвоката.

— Я думаю, мне ничего не остается, как разыскать копию завещания, — сказал я, принимая ситуацию.

Я вернулся в дом и начал охоту за завещанием.

Я начал с библиотеки, комнаты справа от холла, в задней части, за гостиной. Эта библиотека была заставлена книжными полками от пола до потолка по всем четырем стенам, за исключением тех мест, где были двери, окна и камин. В центре комнаты располагались три мягких кресла красного дерева, — возле каждого из которых стояла лампа для чтения, — расставленные бок о бок, как стулья для чтения стоят вдоль стены в современном клубном зале.

Но что меня привлекло в комнате, так это старый письменный стол из резного красного дерева и старинный сейф с одним циферблатом, стоявший за деревянной секционной ширмой в углу. Письменный стол у задней стены я обнаружил открытым, и поспешный поиск показал, что в нем лежали только квитанции по счетам и несколько личных писем. В одной из ячеек я нашел ряд цифр на выцветшем клочке бумаги, нацарапанных почерком тети Матильды. Я принял это за комбинацию сейфа.

Через две минуты я открыл его. Но меня ожидало разочарование. Я обнаружил, что он был абсолютно пуст.

Моей первой мыслью было, что кто-то опередил меня в этом. Чтобы убедиться, что я ничего не пропустил, я зажег спичку и сунул ее внутрь. На двух полках сейфа лежал толстый слой пыли, свидетельствовавший о том, что им не пользовались много лет.

Но зачем он здесь, если не для хранения ценных бумаг? — спрашивал я себя.

Затем в мгновение ока пришел ответ: Умная старая Матильда! Она хранила свои ценности где-то в другом месте, а сейф был здесь только для отвода глаз. Я рассудил, что грабитель, вошедший в дом, первым делом направится к сейфу. Поместив свои важные вещи куда-нибудь в другое место, она надеялась перехитрить злоумышленника. Как это похоже на нее! Но куда она спрятала эти вещи?

Тогда я принялся за работу всерьез: обыскал дом, комнату за комнатой, сверху донизу. И по мере продвижения, я чувствовал, как во мне растет вызов, желание во что бы то ни стало найти тайное убежище тети Матильды.

Я поднялся по лестнице и повернул к передней части дома, чтобы сначала заглянуть в спальню тети Матильды. Я предположил, что она, возможно, хотела, чтобы ее ценные вещи были как можно ближе к ней, и она без проблем могла их достать. В таком случае в ее комнате должно быть какое-то тайное место.

Поднимаясь по лестнице, я пережил событие, которое могу описать только как сверхъестественное: мне показалось, будто я услышал шум, похожий на топот ног, примерно в десяти шагах передо мной. Я быстро поднял глаза, но ничего не увидел. Затем до моих ушей донесся протяжный кошачий вой, громкий и жуткий, доносившийся, казалось, с верхней площадки лестницы, на которой я находился. Но я ничего не мог разглядеть.

Жуткий вой раздался во второй раз, отчего у меня по спине побежал холодок. Оставшись один в этом доме, я на мгновение позволил своим нервам взять надо мной верх.

— Одна из стаи кошек тети Матильды все еще в доме, — сказал я себе. — В этом нет ничего жуткого.

Но поскольку я слышал вой и топот мягких ног, но при этом не видел ни одной кошки, я был не очень уверен в этом.

Я шел по коридору, пока не подошел к высокой дубовой двери справа. Открыв ее, я оказался в причудливой комнате, подобной которой трудно было бы найти так близко к современному Нью-Йорку в наши дни. Она создавала впечатление спальни восемнадцатого века из фермерского дома в Новой Англии: кровать с балдахином, широкий дощатый пол, скудно покрытый ковриками ручной работы, стульчик, письменный стол — все из красного дерева.

Одна вещь доминировала в комнате, и когда я посмотрел на нее, по мне снова пробежал холодок. Прямо напротив дверного проема, на расстоянии вытянутой руки от кровати, стоял огромный плюшевый кот. Он стоял на пьедестале примерно в четырех футах от пола, и его зеленые глаза были устремлены на меня человеческим взглядом, который, казалось, следовал за мной, куда бы я ни двигался.

Зверь был черного цвета, за исключением белой манишки, и это каким-то образом придавало ему жуткий вид. Я видел его раньше, когда он был живым. Он был самым большим в коллекции тети Матильды, и из-за какой-то неуловимой особенности этого существа, которую никогда не мог объяснить, я всегда избегал его.

Этим котом был Тобиас. Из всех домашних животных тети Матильды Тобиас, несомненно, занимал первое место в ее привязанности. Ни один другой кот, который был у нее до или после, не проводил с ней столько времени и не получал столько внимания, как этот самый Тобиас. И животное при жизни, казалось, чувствовало свою значимость в глазах тети Матильды, потому что оно следовало за ней по пятам, словно сторожевой пес, повсюду, и чрезвычайно ревновало ее ко всему.

Тобиас занимает особое место в истории семьи, о котором здесь нельзя не сказать. Он был причиной разрыва между тетей Матильдой и ее сестрой Джесси. А проблема была довольно проста.

Джесси, посетившая дом однажды летом, внезапно вскочила с кресла и воскликнула:

— Матильда, во имя Господа, почему ты держишь этого ужасного кота? Эти глаза! Да ведь он смотрит на меня так, будто я кого-то убила, и он здесь, чтобы убедиться, — я не избегну наказания за свое преступление. Убирайся, кошачий дьявол, пока я не свернула тебе шею голыми руками! — закричала она.

— Джесси! — воскликнула тетя Матильда в своей нежной манере. — Почему… почему…

Но было поздно. Сказать пренебрежительное слово в адрес одного из питомцев тети Матильды было все равно, что вонзить в нее нож. Одно слово повлекло за собой другое, в результате чего тетя Джесси вылетела из дома с сумкой и багажом в течение получаса. Ее прощальным выстрелом было:

— Пока этот кот здесь, нога моя не переступит порог этого дома! Здесь нет места для этого зверя и для меня!

Кот остался. Джесси держалась в стороне, что было характерно для ее упрямства. Для гордости тети Матильды было характерно и то, что рана не зажила. В следующий раз, когда Джесси вошла в дом, она пришла на похороны тети Матильды, спустя добрых семь лет после ссоры, начавшейся из-за Тобиаса.

Я быстро обыскал письменный стол, заглянул за большое зеркало на восточной стене, провел рукой по матрасам на кровати — все напрасно; спальни на этом этаже показали не лучшие результаты. Затем я порылся на чердаке в сундуках, перебирая охапки одежды, фотографий и еще чего-то. Но я не нашел никакого завещания.

Наступила ночь, и я понял, что проблема посерьезнее, чем мне казалось вначале.

Проголодавшись, я отправился в соседний пансионат и поужинал. Прежде чем вернуться, я позвонил своей жене по междугородному телефону.

— О, Джим, я так хочу, чтобы ты поторопился домой! — сказала она. — Эта бедная девочка Грейс ужасно расстроена, и я не знаю, что с ней делать. Она все время повторяет: «Моя тетя Матильда. Моя музыка. Теперь для меня не будет музыки, потому что я не знаю, где мисс Маркхэм хранила свои деньги. О, как я могу теперь учиться музыке?» Это так ранит душу, Джим, слышать, как ребенок повторяет это снова и снова.

— Скажи ей, что я найду деньги, которые тетя Матильда предназначила для ее музыки, достаточно скоро. Я не уеду, пока не сделаю этого. Приласкай ее немного, дорогая. Да, со мной все в порядке. Не волнуйся, — и, поговорив минуту или две о детях, я повесил трубку.

Вернувшись в дом, я подумал, что мне не удастся добиться успеха, если я буду продолжать искать традиционный тайник. Сейф, столы, сундуки — все это было безнадежно. Итак, в ту ночь я принялся за работу, чтобы найти пустотелую стену.

Металлическим наконечником своей трости я начал постукивать по обшитым панелями стенам столовой. Едва ли от меня ускользнул хотя бы квадратный фут, но прочный фундамент этих стен нигде не был нарушен.

Затем я прошелся по стенам гостиной. Там ничего не было. Потом я поднялся в спальню тети Матильды. Я недолго медлил, прежде чем включить свет, потому что не мог вынести этих стеклянных глаз большого черного кота, уставившихся на меня из темноты.

— Тук-тук-тук-тук, — зазвучала моя трость, и вдруг кровь застыла у меня в венах.

Я услышал кошачье «мур-мур-мур», отчетливо различимое в тишине этой просторной комнаты, где-то у себя за спиной.

Я человек прозаичный, но присутствие кошки в этой комнате, когда я был один в доме, вызвало у меня самое неприятное чувство. Где был этот зверь? Я огляделся, но не увидел никакой кошки.

От внезапного шока кровь застучала у меня в ушах. Я стоял неподвижно, ожидая. Затем снова раздалось низкое, тяжелое мурлыканье кошки.

Вон там, в углу у окна, сказал я себе. Я осторожно приблизился. Звук моих собственных шагов по голым доскам усиливал нервное напряжение. Но в углу не было мебели, и никакой кошки я не обнаружил. И все же «мур-мур-мур» продолжалось.

К этому времени я двигался очень осторожно, мои нервы были напряжены. Зверь наверняка спрятался под кроватью. Но когда я добрался до кровати и опустился на колени, чтобы заглянуть под нее, никакой кошки я не обнаружил. Зато кошачье мурлыканье стало еще громче.

Под креслом — в шкафу для одежды — под столом — я заглянул под каждый предмет мебели в этой комнате, и не увидел никаких признаков кошки.

Я выпрямился во весь рост, стараясь взять себя в руки. С полминуты я слушал — слушал мурлыканье, мурлыканье, которое все еще продолжалось. Оно доносилось с другого конца комнаты…

Тобиас!

Это мурлыканье исходило с пьедестала, стоявшего рядом с кроватью тети Матильды!

С чувством холодного покалывания, пробежавшим вверх и вниз по моей спине, я посмотрел прямо в эти зеленые глаза. И когда я посмотрел, мне показалось, будто они улыбаются.

Господи! Не было ли это существо человеком? Мне почти почудилось, что я слышу смех зверя.

Затем, пока я стоял в мертвой тишине, низкое мурлыканье раздалось снова. В этом нельзя было ошибиться. Это мурлыканье исходило от мертвого Тобиаса!

Не став проводить дальнейшего расследования, я вышел из комнаты, пытаясь убедить себя, что мне не нужно более убедительное доказательство своей правоты. «Если это мурлыкал Тобиас, пусть мурлычет дальше», — сказал я себе. Я предпочитал свежий воздух. Я устал и был потрясен. Либо мне приснился сон, либо я увидел улыбку мертвого кота и услышал его мурлыканье. Я отправился искать гостиницу, и мне не потребовалось для этого много времени.

Моя комната была удобной, с видом на ряд задних дворов, с множеством деревьев и цветочных клумб, как я мог видеть при свете полной луны. Измученный и испытывающий некоторое отвращение к самому себе из-за нервного напряжения после пережитого мной сверхъестественного опыта, я вскоре разделся и лег в постель. Но, казалось, прошли часы, прежде чем я, наконец, заснул.

Внезапно я проснулся. Что-то или кто-то был в комнате — я чувствовал это. Затем, когда я уставился перед собой, из темноты появилась пара зеленых стеклянных глаз — глаз того плюшевого кота! Они были рядом с окном пожарной лестницы и двигались ко мне, увеличиваясь с каждой секундой.

Одним прыжком я вскочил с кровати и схватил стул, чтобы ударить зверя, но я мог бы сэкономить усилия, потому что он медленно двигался по кругу, казалось, подавая мне знаки головой, чтобы я следовал за ним. Затем, пока я стоял, зачарованно глядя на него, он выпрыгнул, или выплыл, через открытое окно в лунную ночь и исчез.

Через мгновение я пришел в себя, а затем услышал, что почти кричу: «Я разберусь с этим котом!» — когда схватил свою одежду.

В тот раз я оделся быстрее, чем когда-либо в своей жизни, потому что мое решение было принято. Я должен найти этого кота и положить конец его преследованию.

Выходя из гостиницы, я взглянул на часы и увидел, что было три. Я знал, что не смогу поймать такси в этом маленьком городке в столь ранний час, поэтому отправился пешком. И я был рад, что сделал это, потому что быстрый темп, который я взял, помогал мне ясно мыслить.

Когда я приблизился к дому, все еще находясь на небольшом расстоянии, то остановился в тревоге, не веря своим глазам. Передняя комната на втором этаже, комната, которая много лет принадлежала тете Матильде, была ярко освещена. Другого света в доме не было. И все же в этой комнате горел свет, отбрасывая блики на лужайку на несколько ярдов перед домом.

Какое-то человеческое существо включило его. Но кто? Я выключил свет, когда покидал дом. Но, может быть, что-то другое, кроме человека… может быть… этот кот… призрак этого…

Эта мысль подстегнула меня. Миновав соседние дома, я перешел на рысь и ворвался в калитку. Я поднял глаза, чтобы получше все рассмотреть. Я не увидел ни одного живого человека, на наполовину опущенные жалюзи не падало никаких теней.

Дверь была закрыта, но не заперта. Я ворвался в дом, как прежде в калитку, и поднялся по ступенькам, перепрыгивая через две за раз. Я быстро добрался до двери комнаты тети Матильды, широко распахнул ее — и почувствовал, как у меня подогнулись колени, потому что передо мной открылось зрелище, от которого у меня волосы встали дыбом.

В комнате царил разгром, все было в диком беспорядке. Матрасы, постельное белье, казалось, были разорваны на куски, и эти разорванные останки свалены в кучу. Ящики комода были открыты, повсюду разбросана одежда, кресла перевернуты, и там, среди общего хлама, я увидел Тобиаса, сброшенного со своего пьедестала на пол. Стеклянные глаза большого кота, казалось, выражали удовлетворение. Они были устремлены на…

Проследив направление этих глаз, я увидел то, что заставило меня напрячься. Тело женщины лежало ничком на полу, голова повернута вниз, одна рука вытянута над головой, как будто для отражения удара.

Я подбежал и перевернул тело, прислонив голову к углу комода. Но прежде чем я понял, кто это был, я заметил кое-что, от чего у меня по телу пробежал холодок. На шее женщины было два ряда маленьких отверстий — таких, какие могли бы быть оставлены кошачьими зубами!

Этой женщиной была Джесси Дорси!

— Джесси! Джесси! — позвал я. — Поговорите со мной!

Она пошевелилась в моих объятиях, медленно открыла глаза.

По-видимому, сначала она меня не узнала. Казалось, она видит меня сквозь дымку. Затем внезапно она издала неземной вопль и отчаянно попыталась подняться на ноги. Не ожидая этого, прежде чем я успел ее остановить, она выбежала из комнаты, с грохотом сбежала по лестнице и выскочила через парадную дверь.

Это был последний раз, когда я ее видел.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы взять себя в руки. Потом я задумался. Почему Джесси Дорси оказалась здесь в столь ранний час?

Последующее расследование выявило тот факт, что после похорон она не покидала окрестности, а оставалась в пределах видимости дома, ожидая своего шанса войти, когда почувствует, что ей никто не помешает.

Каков был ее мотив? Я нашел его в комнате Матильды. Бумаги Матильды, лежавшие на ее письменном столе, которые я проглядел, когда в спешке обыскивал стол в первый раз, обнаружили копию письма, которое тетя Матильда написала Джесси вскоре после ссоры. В письме, по сути, говорилось о следующем.

Тетя Матильда намеревалась оставить свои деньги в размере шестидесяти тысяч долларов Джесси и ее детям. На этот счет было составлено завещание, и копия была передана Джесси. Ссора, начавшаяся из-за Тобиаса, уничтожила завещание. В письме ясно говорилось, что Матильда намеревалась найти другого наследника. (Грейс, конечно же, была этой новой наследницей, как Джесси и все мы хорошо знали.)

Логика и разум, таким образом, подсказали мне, что Джесси пришла в дом, чтобы найти это новое завещание. Она также знала, что Матильда хранит свои важные бумаги где-то в этой комнате, и она обыскала каждый ее дюйм, пытаясь найти их. Я видел все это, когда стоял там, оглядываясь.

Но добилась ли Джесси успеха? Я должен был знать…

Через десять минут я понял, что ее поиски были безрезультатными, потому что нашел завещание вместе с документами на дом, квитанциями на мебель и другими бумагами. Где? Там, куда я никогда бы не заглянул — куда заставило меня заглянуть только явление Тобиаса.

Эти драгоценные бумаги находились в нижней части пьедестала, на котором стоял Тобиас, в пустотелом отделении, снаружи выглядевшим как массивное дерево, составлявшее основание пьедестала, но при взгляде снизу безошибочно воспринималось как камуфляж.

Тобиас остался только в воспоминаниях. Я положил то, что осталось от верного зверя, в коробку, обшитую плюшем, и похоронил его под одним из огромных дубов тети Матильды.

Грейс счастлива, потому что она усердно училась и надеется дебютировать на концертной сцене следующей зимой.

Джесси Дорси? Могу дать мало информации о ней. Возможно, она умерла. Никто в Риджфилде никогда не видел ее после той ночи. Призрак Черного Тобиаса, возможно, свел женщину с ума, когда той ночью вернулся на землю, чтобы вырвать завещание Матильды из ее рук. Был ли это призрак Тобиаса?

У большого кота было любящее сердце. Он любил Матильду — в этом нет никаких сомнений.

Что касается призрака, то эта часть моего рассказа должна оставаться загадкой; я записываю здесь только то, что видел, и не претендую на то, чтобы объяснить это.

«НИКОГДА НЕ ПРИКАСАЙТЕСЬ К ПРИЗРАКУ!»

Форрест Л. Кинг

Я рассказывал эту историю всего один раз. Человек, которому я ее рассказал, рассмеялся мне в лицо.

Тогда я поклялся никогда больше ее не рассказывать. Но я должен. Она убьет меня, если я этого не сделаю. Это преследует меня днем и ночью.

Иногда я задаюсь вопросом, не сошел ли я с ума. Кажется, никто не видит во мне сумасшедшего. Мои коллеги даже считают меня остроумным и блестящим. И мне часто кажется, что я почти счастлив. Но затем я вспоминаю о своем ужасном опыте и его трагическом конце.

Если бы я мог каким-либо образом объяснить этот опыт, о котором я собираюсь рассказать… но это за пределами человеческого объяснения!

Если бы я мог пойти на место пристанища мертвых, указать на травянистый холмик и сказать: «Здесь!», было бы лучше. Если бы я мог подойти к ритмичному морскому приливу и сказать: «Здесь!», я мог бы забыть. Если бы я мог отправиться в любое место на земле, на небесах или в аду и сказать: «Здесь!», я был бы удовлетворен.

Но я не могу этого сделать. Она просто исчезла. Но куда?.. почему?.. как?

У меня возникло бы искушение сказать, что это был призрак, то, что я видел, но музыка инструмента и звук ее голоса были реальными. И она была плотью… Я прикоснулся к ней однажды. Затем, как цветок, опаленный горячим смертоносным бризом, она исчезла.

Я помню каждую мельчайшую деталь этого опыта. Однажды вечером в середине июля я сидел в своей студии и рассеянно смотрел в окно. Тихо, так тихо, что я едва расслышал это, дверь в мою комнату мягко отворилась. В то же мгновение летний воздух донес до меня аромат соблазнительных духов из открытой двери.

Я поднял глаза и увидел стоящую в дверном проеме стройную фигуру красивой девушки.

Я заговорил с ней и, встав с кресла, попросил ее войти.

— Спасибо, мсье. Вы очень добры.

Ее голос был низким и музыкальным с оттенком иностранного акцента, но, даже ради своего собственного спасения, я не мог сказать, на каком языке. Это был не французский, хотя она использовала французское слово «мсье»; возможно, это был акцент, заимствованный из языка, принадлежащего другому миру. Это было очень странно.

Теперь я получше рассмотрел свою посетительницу и увидел, что она была даже еще красивее, чем мне показалась вначале. Она была одета в свободное платье незнакомого мне цвета, а в правой руке держала музыкальный инструмент.

— Вы не присядете? — Я указал на свое кресло, на которое падал лунный свет. Когда она скользнула к креслу, — а она, казалось, скользила, — у меня перехватило дыхание. Никогда прежде я не видел столь прекрасного создания. Когда свет упал на ее лицо, ее красота была поразительной… таинственной… ужасной.

Если бы все солнечные лучи были пойманы и смешаны с призрачным светом луны и звезд, они бы померкли по сравнению с ее глазами. Если бы все скульпторы сделали свои лучшие статуи, поэты — написали свои лучшие стихи, музыканты сочинили свою лучшую музыку, лучшее из лучшего было бы отобрано, и это лучшее объединено в одно целое, это была бы лишь тень красоты по сравнению с красотой ее лица.

И все же одна вещь портила его — нет, возможно, делало его еще красивее. На ее лице была печать печали.

— Кто вы? Что вам угодно?

— Я, мсье? Я пришла повидаться с вами. Разве вы не знаменитый художник, который пишет так много прекрасных картин?

— Да, я пишу довольно много. Но что вам здесь нужно?

— Ничего. Я хочу спеть и сыграть для вас. А потом, после того как я спою и сыграю, возможно, я вернусь. Я хочу, чтобы моя музыка затронула вашу душу, чтобы она была воспроизведена на холсте. Понимаете, мсье?

— Да, я понимаю. Но разве вам не нравятся мои картины?

— О, да! Но… ну, вы никогда не делали все, что могли. Я хочу, чтобы вы… Но могу ли я сыграть?

— Да, играйте.

Воздух мягко пронзила печальная нота; затем, затихая вдалеке, за ней последовали другие; они мчались и танцевали. Сквозь разрыв небесной музыки донесся голос, чистый и сладкий — соловей в человеческом обличье. Он взлетел… вверх… вверх… к сводчатому небу и, сорвав звезду, так же быстро соскользнул вниз по лучу лунного света, чтобы раствориться в ничто.

Музыка смолкла. Наступила тишина. Лунный свет все еще заливал мою комнату. Дверь была приоткрыта. Мое кресло стояло у окна. Серебристый свет луны одиноко покоился в его глубине.

Она исчезла!

Я чертыхнулся, поспешил к двери и выглянул наружу. Никого не было видно. Я вгляделся в ночь через открытое окно. Там никого не было.

Луна продолжала улыбаться. Звезды мерцали, как будто ничего не случилось. Где-то вдалеке заиграл мелодию ночной певец.

Я включил свет — посмотрел на себя в зеркало. Да, я не спал. Я потер глаза. Неужели я спал? Нет, я этого не делал. Я все еще чувствовал запах духов. Ее появление было реальностью.

Весь следующий день я не мог работать. Мои краски растворились бы в красоте прошлой ночи. Мой разум находился в смятении. Неужели мне это приснилось? Я задавал себе этот вопрос тысячу раз.

В тот вечер, когда я сидел, думая о ней и гадая, вернется ли она, дверь снова открылась так тихо, что я не знал о ее присутствии, пока она не заговорила со мной.

— Я вернулась, мсье. — Она мило улыбнулась. — Мне не кажется, что вам очень понравилась моя музыка прошлым вечером, не так ли? Вы пошли спать?

— Нет, мне она очень понравилась. Это было чудесно. Думаю, она убаюкала меня. Но сегодня я не лягу спать, уверяю вас.

— Моя музыка вдохновила вас попробовать что-то грандиозное?

— Нет. Я не мог работать весь день.

— В таком случае, я уйду. Если это причиняет вам вред, я не буду петь и играть для вас.

— Нет, причиной тому была не музыка, это был страх, что вы не вернетесь.

Она улыбнулась грустной улыбкой.

— Если я пообещаю приходить каждую ночь, вы будете писать?

— Да.

— Хорошо, я обещаю. Мне сыграть?

— Да, пожалуйста. — Я хотел взять ее за руку и отвести к своему креслу, в лунный свет.

— Нет, нет, мсье!..

Она посторонилась и скользнула к креслу без посторонней помощи.

— Кто вы? Где вы живете? — спросил я.

— Я — то, что вы слышите, а живу… — Она указала на спящие поля. — Вы удовлетворены? Мне сыграть?

— Да.

— Вы не будете спать?

— Нет.

— Ах, нет, вы не сдержите ваше слово. — Она улыбнулась загадочной улыбкой.

Ее песня в ту ночь была другой. Сначала она играла маленькие веселые мелодии. Потом она сказала:

— Вот кто и что я есть.

Из кресла у окна доносилась музыка и голос, которые невозможно описать словами. Это началось мягко и приглушенно. Затем стало прыгать, спотыкаться и смеяться; нестись неосознанно, беспечно, стремительно — к концу вселенной — и вдруг остановилось.

Я вздрогнул и встрепенулся.

Она исчезла!

Конечно, я снова не спал. Но, возможно, у меня было…

На следующий день я начал новую картину. Никогда еще я не писал с такой легкостью. Казалось, я уловил все цвета, и они были в моем распоряжении. Я был в равной степени удивлен и озадачен своим мастерством. Когда я рисовал, мое сердце пело, и было легким. Она вернется.

Я писал картину днем, а потом, вечером, приходила она.

В течение двух коротких недель она приходила, и с каждым вечером казалась все красивее. Слабое перо человека неспособно описать ее красоту — только холст может воздать ей должное, и я быстро и умело переносил на него ее прелесть.

Каждый раз, когда она приходила, она пела и играла эту песню, и каждый раз, когда она замолкала, я приходил в себя только для того, чтобы обнаружить, что она ушла. Я перестал верить, что сплю. На самом деле я знал, что это не так. Но куда она исчезала? Тем не менее, я не сильно волновался. Она вернется.

А потом наступила ночь ее последнего визита. В тот день я закончил свою картину. Сверху я написал одно слово. Это слово было названием картины, а также чувством моей души. Я боялся показать ей холст. Я боялся, что она никогда не вернется.

Она выполнила свою миссию. Но, нет! Я бы не отпустил ее. Она должна быть моей. Разве не она вдохновила меня поместить свою душу в краску на холсте? Я должен заполучить ее, сказал я. Я овладею ею. Она больше никогда не оставит меня, когда придет этим вечером. Я заставлю ее остаться.

В тот вечер она пришла, как обычно, но, казалось, ее лицо было печальнее, чем когда-либо, и, в то же время, красивее. Все эмоции, известные человеку, нахлынули на меня.

— Нет! — пробормотал я себе под нос. — Я не позволю ей уйти. Она будет моей!

— Я закончил свою картину.

— Да, — устало ответила она. — Вы позволите мне взглянуть на нее, не так ли, мсье? Пожалуйста.

— Да — после того, как вы споете и сыграете для меня.

Я не хотел рисковать ее уходом.

— Вы хотите, чтобы я сначала сыграла?

— Да.

Она играла и пела. Это было красивее, чем прежде, но немного по-другому. Преобладала нотка грусти. И, в конце концов, она канула в лету вместо того, чтобы внезапно оборваться.

— Почему такая перемена?

— О, ничего! Просто внезапный каприз. Пожалуйста, дайте мне взглянуть на картину.

Я пододвинул мольберт к лунному свету. Мои краски лежали на маленьком столике сбоку от картины. Она встала и посмотрела на нее. Затем повернулась ко мне.

— Ах, мсье! Это замечательно, да, это я. И название — это название моей песни. Почему вы это сделали?

Выражение ужаса и печали отразилось на ее лице. По-моему, она была похожа на ангела. Человеческая сдержанность достигла своего предела. Одним шагом я оказался рядом с ней и заключил ее в свои объятия.

— Почему?.. Почему? Потому что вы — моя! — горячо прошептал я.

Я услышал легкий шум. Маленький столик был опрокинут моей ногой, мои краски растеклись по картине, и она была безвозвратно повреждена. Моя посетительница была в моих объятиях в течение короткого восхитительного мгновения, посмотрела мне в лицо и, указывая на картину, сказала:

— Видите, что вы наделали? Вы все испортили! Ничего, кроме названия, не осталось.

Я посмотрел. В следующее мгновение она исчезла.

— Ах, — сказал я печально, — я должен был догадаться. «Никогда не прикасайтесь к призраку».

Я стоял с пустыми руками и холодным сердцем. Она никогда не вернется, и все, что осталось от моей прекрасной картины, — это название — «Счастье».

ИСТОРИЯ С ТАНЦУЮЩИМИ ГРОБАМИ

Джордж Брукхарт

Наш город недавно столкнулся с самым странным происшествием, когда-либо в нем случавшимся. Маленький городок в Джорджии, который я назову Бриджвилл, поскольку это очень похоже на его настоящее название. События, связанные с чем-нибудь призрачным, производят большее впечатление на Юге, чем где-либо еще. Однако по-настоящему удивительные подробности известны только мне и моей жене. Мы были главными действующими лицами в этой истории. Так что, думаю, я именно тот, кто должен ее рассказать.

Я был помощником кассира Национального банка Бриджвилла, когда обручился с Хелен Дарки. Мои знакомые считали, что это была великолепная партия для меня, поскольку у моей семьи не было ни денег, ни социального положения, в то время как Дарки были аристократами до мозга костей. Конечно, я чувствовал себя польщенным, но важно было то, что мы с Хелен любили друг друга.

Ее родители умерли. Она и три ее младшие сестры жили в родовом доме на Оглторп-стрит со своим дядей Эдвардом Дарки и его женой. Дядя был единственным душеприказчиком имущества девушек. Дарки считался честным деловым человеком. У него был небольшой счет в банке, но я знал, что его банковская ячейка была заполнена облигациями, ипотечными документами и т. д., на общую сумму почти сто тысяч долларов.

Хелен и я должны были пожениться в течение месяца, когда произошла катастрофа. Эдвард Дарки застрелился, оставив на своем столе аккуратно разложенный набор документов, доказывающих, что он разорил семью. Он занимал большие суммы под ценные бумаги и лишился денег, играя на бирже.

Но его самым гнусным преступлением было привлечение 20000 долларов по векселю, которым он заложил облигации, уже заложенные прежде. Это было равносильно получению денег под ложным предлогом и грозило тюремным заключением.

Он обманом заставил Хелен поставить свою подпись, сделав ее такой же ответственной, как и он сам, в тот самый день, когда она достигла совершеннолетия. Эта уловка позволила ему продлить срок действия векселя на год. Срок погашения должен был наступить через две недели. Держателем был невежественный делец, сделавший состояние на табаке во время войны и который, очевидно, доверял репутации имени Дарки, не потрудившись проверить вексель.

Все вышесказанное стало известно еще до похорон. Хелен решила, что Эдварду Дарки, хотя он и был самоубийцей и преступником, не следует отказывать в месте в семейном склепе, которому было около ста лет и который, кстати, был единственным склепом на нашем местном кладбище. Церковной службы, конечно, не будет. Четверо соседей-стариков и я должны были стать единственными скорбящими, в дополнение к женщинам семьи.

Захоронение в склепе — это просто. Ключ был отправлен пономарю утром, и все, что ему нужно было сделать, это распахнуть бронзовые двери. Он выполнил это поручение после того, как процессия тронулась от дома.

Тогда ему пришло в голову спуститься внутрь и сжечь немного серы, чтобы очистить воздух. Результатом стало ужасное открытие, заставившее его бежать обратно к выходу, где он встретил нас с лицом, белым как мел, и дрожащими ногами.

Он сделал мне знак отойти в сторону.

— Ради Господа, не пускайте женщин в этот склеп! — хрипло прошептал он.

— Почему, в чем дело? — спросил я.

— Гробы разбросаны. Ни один из них не лежит там, где был поставлен.

— Грабители могил? — Я вздрогнул от своих собственных слов.

— Я так не думаю. Крышки гробов не были открыты. Их просто разбросало во все стороны.

— Вам придется показать мне, — сказал я. Для меня это звучало как разговор в сумасшедшем доме.

Через несколько минут я был вынужден признать, что произошла ужасная и необъяснимая вещь.

Двадцать три тела были похоронены в этом склепе. Они были расположены рядами по восемь в каждом, со свободным местом в конце последнего ряда для Эдварда Дарки. Пять старых гробов были из дуба, который начал крошиться. Восемь были из свинца. Десять самых последних были из бронзы.

Все они были перемещены. Но, в то время как деревянные гробы были лишь слегка сдвинуты, металлические оказались разбросаны тут и там. Эта фантастическая деталь буквально заморозила мое сердце. Я смотрел на тяжелый свинцовый гроб, стоящий дыбом, головой вниз; на другой, лежащий на боку; на третий, прислоненный к ступенькам, ведущим из внешнего мира, на четвертый, балансирующий на одном из своих собратьев, и не мог представить, какая сила сдвинула их с места.

На них не было ни единого следа, который человеческие упыри оставили бы молотком и зубилом, если бы попытались их вскрыть. Винты не были тронуты.

В моей голове промелькнула отвратительная фантазия о том, что гробы выглядели так, будто тела внутри них ожили, и что у них хватило сил заставить гробы танцевать.

Я вернулся на поверхность, вкратце рассказал Хелен о том, что произошло, и убедил ее увести женщин. Затем, при участии членов похоронной партии в качестве свидетелей и с помощью нескольких рабочих, нанятых кладбищем, мы с могильщиком вернули все гробы на свои места.

Гроб несчастного Эдварда Дарки также был поставлен на отведенное для него место. Мы тщательно осмотрели склеп, убедились, что он не был взломан, и, наконец, заперли массивные бронзовые двери.

Последующая неделя стала трагическим периодом для всех нас. Кредитор, у которого был вексель, подписанный Хелен, не теряя времени, вручил уведомление о том, что обратится в суд, если вексель не будет погашен в день наступления срока его погашения.

Этого кредитора звали Джошуа Браун, и, будучи бедняком по происхождению, он, казалось, получал злобное удовлетворение, угрожая уничтожить последние остатки старой семейной гордости. Дом Дарки был бы конфискован и, скорее всего, продан на аукционе. Вполне возможно, что уголовное обвинение, которое будет выдвинуто против Хелен, может привести к тюремному заключению.

Я был бессилен помочь ей. Двадцать тысяч долларов, необходимые для аннулирования векселя, казались мне столь же большой суммой, как и миллион.

В довершение наших страданий, по городу поползли самые возмутительные слухи. Было невозможно помешать работникам кладбища сплетничать, и история о беспорядочно разбросанных гробах приобрела зловещий оттенок. Говорили, что призраки предков Дарки вызвали это явление в знак протеста против захоронения самоубийцы и растратчика среди них. Признаю, это начало выглядеть именно так — даже для меня.

Более грубый вариант сплетни гласил, что склеп был потревожен грабителями могил и что мы лгали, когда заявляли, что гробы целы. Если читатель хоть что-нибудь знает о предрассудках захолустного южного городка, он поймет, что это создало вокруг девушек своеобразное общественное мнение — отвращение, смешанное с жалостью, вынести которое было труднее, чем обвинение в преступлении.

Я чуть с ума не сошел от беспокойства, когда произошло событие, которого мне не забыть до конца своих дней.

Кладбище расположено в восточной части Бриджвилла, и в прошлом веке за ним возникло что-то вроде пригорода. Генри Каллом, мой начальник в банке, владеет одним из лучших новых домов в Бриджвилле, красивым и новым.

Мне довелось навестить мистера Каллома на седьмой вечер после похорон Дарки. Мой автомобиль вышел из строя, и я решил пройтись пешком. Срезав путь через кладбище, я мог бы сэкономить полмили. Это я делал как нечто само собой разумеющееся, поскольку надгробия никогда не были для меня чем-то страшным. Моя гордость не позволяла мне принимать во внимание тайну гробов Дарки.

Луна отсутствовала, зато ярко светила Венера, и я заметил, что мое тело отбрасывает слабую тень. Звездный свет гораздо более странный, чем лунный. Я невольно вздрогнул при виде туманных очертаний надгробий и крестов, проступающих в мягком сиянии. Но я не боялся.

Мой путь вел прямо к склепу Дарки. Я остановился и уставился на его портик, повинуясь импульсу, который не мог объяснить. Я не увидел ничего особенного и уже собирался пройти дальше, когда, как мне показалось, прямо у себя под ногами услышал приглушенный стук.

Я почувствовал, как волосы на моей голове начинают шевелиться. Я шарахнулся в сторону. Глухой стук повторился. Это было похоже на шум переворачиваемых гробов в склепе. Эффект был леденящим кровь, учитывая тот факт, что неделей ранее мои глаза дали мне материальное доказательство того, что бронзовые и свинцовые гробы в склепе были разбросаны невидимыми силами.

Без стыда признаюсь: меня охватила паника, и я бросился наутек. Протоптанная через кладбище тропинка оказалась слишком узкой для меня. Я натыкался на края могил, когда сбивался с пути, а однажды мои ноги запутались в корнях кустарника, и я растянулся на земле. Я пробежал, по меньшей мере, четверть мили, прежде чем взял себя в руки и остановился, несмотря на охвативший меня ужас.

— Ты не ребенок. Ты взрослый мужчина, а не ребенок, — повторял я себе снова и снова. — Что бы ни происходило в этом склепе, это касается Хелен, и ты должен это проверить.

Я развернулся и нетвердой походкой пошел обратно. Подземный шум не ослабевал.

Я опустился на четвереньки и приложил ухо к земле. Это позволило мне более четко воспринимать звуки. Большинство, если не все, гробов катались и танцевали. Не могло быть и речи о том, чтобы поверить, будто это человеческие существа манипулируют ими. У живых людей не хватило бы сил переворачивать их так быстро, как их переворачивали.

Я встал и заставил себя подойти к двери склепа. Я осмотрел висячий замок и убедился, что к нему никто не прикасался. Мгновение спустя я перестал цепляться за малейшую надежду доказать, будто причиной всему обычное материальное влияние. Ибо за решеткой верхней части двери внезапно проплыло бледное облако.

Мне показалось, будто я разглядел женское лицо, но это была всего лишь вспышка, и я не смог бы описать черты. Облако прошло сквозь дверь, на мгновение окутало меня, подобно леденящему туману, а затем исчезло. Эффект был более странным, чем если бы оно исчезало медленно.

Я сбежал с кладбища так быстро, как только мог, не поддавшись еще одному приступу панического страха. Чтобы почувствовать себя еще более уверенно, я отправился в дом Генри Каллома и обсудил с ним свои дела. Конечно, я не рассказал ему о том, что пережил.

На следующее утро я посетил склеп в компании пономаря. Для меня было разочарованием обнаружить, что гробы оказались сдвинуты еще более гротескно, чем в прошлый раз. Но пономарь был так напуган, что выбежал из этого места, и мне с трудом удалось вернуть его назад, чтобы он помог мне восстановить порядок.

Чем дольше я думал об этом, тем больше мне казалось, что я должен полностью довериться Хелен, несмотря на другие ее проблемы. Я испытывал величайшее уважение к ее здравому смыслу и верил, что она могла бы помочь мне докопаться до сути тайны, если это вообще мог сделать хоть кто-нибудь. Я пошел навестить ее в тот же вечер.

Хелен — пухленькая брюнетка с милыми, детскими губами. Но у нее здравый рассудок, сильная воля и мужество мужчины.

Я обнял ее и поцеловал. Затем, пока ее лицо все еще покоилось на моем плече, я пустился в быстрый пересказ того, что услышал прошлой ночью, закончив описанием состояния склепа.

Мгновение она не отвечала. Затем мягко отстранилась и задумчиво посмотрела на меня.

— Я всегда наполовину верила в призраков. Наверное, как и каждая девушка с Юга, — сказала она. — Но не проси меня приписывать призракам способность разбрасывать эти огромные гробы.

— Я и не прошу об этом. Но давай попробуем рассуждать спокойно и здраво. Что это была за сила?

— Возможно, какой-то отзвук землетрясения. Подземный толчок из глубины, который локализуется в скалистом основании склепа. Я читала о таких вещах.

Такая возможность заставила меня задуматься.

— Это лженаука, Хелен, — сказал я, наконец. — Землетрясение, которое могло бы перевернуть даже один гроб вверх дном, разрушило бы все кладбище. Кроме того, подумай о том, что я видел, а также о том, что я слышал.

Она нахмурилась.

— Если есть что-то, что на другой стороне хотят, чтобы я знала, почему призрак не является мне? Это неразумно, что ты должен был его увидеть, а я — не должна.

— Ты не была рядом со склепом ночью, — ответил я. — Возможно, это единственное место, где кто-нибудь может что-нибудь увидеть. Возможно, танец гробов следует интерпретировать, как призыв прийти и получить сообщение.

Моя воля, казалось, не имела никакого отношения к тому, что я произнес вышеупомянутые слова. Они поразили меня, слетев с моих губ, и я обнаружил, что пристально смотрю на фотографию пожилой женщины над каминной полкой.

— В склеп, ночью? Я? — ахнула Хелен.

— Это фотография твоей двоюродной бабушки Марион, не так ли, дорогая? — прервал ее я.

— Да. Но почему ты спрашиваешь?

— Если бы она знала о твоей нынешней проблеме, она бы захотела помочь, не так ли?

— Я уверена, что она бы так и сделала. Она умерла, когда мне исполнилось десять лет, и она очень любила меня.

— Она, конечно, похоронена в склепе?

— Да.

— Пожалуйста, поверь, что я не сошел с ума, Хелен. Но могу поклясться, это фотография твоей двоюродной бабушки Марион вдохновила меня сказать то, что я только что сказал о твоем походе в склеп, чтобы получить сообщение. И я думаю, это было ее лицо, то, которое я видел прошлой ночью.

Хелен встала и прошла половину комнаты, прикрывая глаза рукой.

— Это другое дело! — сказала она. — Возможно, она пытается спасти меня в последнюю минуту.

— В последнюю минуту? Есть что-то новое о долге Джошуа Брауну?

— Сегодня он отклонил ходатайство моего адвоката об отсрочке. Он говорит, что арестует меня в пятницу, если я не заплачу.

Я сжал кулаки и начал произносить какую-то дикую клятву мести. Но Хелен успокоила меня.

— Давай лучше поговорим о визите в склеп, — настаивала она. — И ты не должен бояться за меня потому, что я девушка. Я обещаю тебе, что не потеряю голову, пока ты со мной.

Я так сильно верил в ее выдержку, что даже не стал спорить по этому поводу. В тот вечер мы составили наш план относительно вечера. Но это был сезон дождей, и внезапно обрушившиеся ливни помешали нам действовать как в тот вечер, так и на следующий.

В четверг погода прояснилась. Вряд ли мы смогли бы дольше выносить это ожидание. На следующий день Хелен должна была предстать перед судом как неплательщица — если только не случится чудо.

Около семи часов, когда быстро сгущались сумерки, мы незаметно для соседей проскользнули на кладбище, пробрались к склепу и смело вошли в него. Я захватил с собой электрический фонарик и пару свечей. Мы зажгли последние и сразу заметили, что все гробы находились не на своих местах, за исключением гроба последнего прибывшего, Эдварда Дарки. Хелен прижалась ко мне чуть крепче, но ничего не сказала.

Если кто-то думает, будто это легко — сидеть среди мертвых, ожидая, что что-то произойдет, веря, что это обязательно произойдет — пусть он попробует это хотя бы раз. Одного раза будет достаточно!

Мы перенесли душевные муки, — которые, я надеюсь, никогда не повторятся для нас в этой жизни, — ожидая, когда гробы начнут танцевать!

Свист ветра снаружи казался призрачными голосами. Малейший звук вызывал у нас приступ ужаса. Шорох сухих листьев о металлическую дверь был похож на слабые шаги призраков.

Когда по прошествии получаса один из гробов быстро и определенно сдвинулся с места, это было облегчением, каким бы фантастическим это ни показалось читателю.

Я вскочил на ноги и подошел к гробу, ведя Хелен за руку.

— Это двоюродная бабушка Марион, — прошептала она, взглянув на ржавую табличку с именем.

Три отчетливых стука, общепринятый символ «да» в духовном общении, прозвучали изнутри.

Гроб не шелохнулся, но мы оба знали, что стук был произведен чем-то внутри него.

— Это ужасно! — пробормотал я. — Интересно, что она хочет, чтобы мы сделали? Возможно, открыть ее гроб. Возможно, вместе с ней была зарыта какая-то бумага, какой-то секрет, который она хочет тебе открыть.

Я коснулся крышки кончиками пальцев, нащупывая головку винта. Это был инстинктивный жест. На самом деле, если бы не обстоятельства, я бы не подверг Хелен такому испытанию, как быть свидетельницей открытия гроба. Но был получен немедленный результат.

Я почувствовал, как ледяная, невидимая рука легла на мое запястье. Мое подсознание ощутило сильную враждебность, словно мне запрещали продолжать. Затем колеблющаяся, фосфоресцирующая форма начала проявляться в воздухе между Хелен и мной.

Я начал пятиться назад. Давление с моего запястья исчезло. Призрак уплыл прочь. Но он приобрел более определенные человеческие очертания, и на мгновение мне показалось, будто я различаю черты двоюродной бабушки Марион Дарки. Вскоре он остановился возле одного из самых старых деревянных гробов.

Хелен держалась мужественно, чему я никогда не переставал удивляться. Ее пальцы вцепились в мою руку, но она уверенно шла рядом со мной, пока мы следовали за нашим призрачным гидом.

Второй гроб стоял на полке, примерно на уровне наших плеч. Следует помнить, что ни один из деревянных гробов не был перемещен так сильно, как бронзовый или свинцовый. Хотя он немного сдвинулся с места, он не покидал полку. Теперь я спрашивал Хелен одним взглядом, безмолвно поджав губы.

— В нем находится тело моей прапрабабушки, — ответила она едва слышным голосом. — Она умерла девяносто лет назад…

Ужасный скрип и дребезжание оборвали ее слова. Гроб наполовину перевернулся и ударился о стену. Он подпрыгивал вверх и вниз с энергией, к которой меня не подготовили даже звуки, какие я слышал на кладбище несколько ночей назад.

В то же мгновение, несмотря на свой ужас, я заметил, как призрак побледнел и исчез, как тает облачко дыма.

Затем, когда мы с Хелен бросились назад, гроб сорвался с полки и упал к нашим ногам. Сотрясение разбило его вдребезги. Заплесневелые доски развалились и застыли неподвижно.

Среди обломков, мы увидели скелет с несколькими прилипшими к нему лохмотьями старой одежды. Но на безобидной сухой грудине блестели бриллианты. Они сияли ярким огнем в свете свечей. Я наклонился и поднял не что иное, как бриллиантовое ожерелье необычайной красоты. Камни, из которых оно состояло, стоили 50000 долларов на любом рынке.

Я вывел Хелен из склепа так быстро, как только мог, и запер двери. Потом мы отправились домой. Я хочу здесь заявить, что храбрая девушка не поддалась истерии ни в тот вечер, ни потом.

Поиск в записях семьи обнаружил дневник, в котором рассказывалась забытая история ожерелья. Прапрадедушка Хелен похоронил вместе с женой ее любимые драгоценности. Юридически не имелось никаких сомнений в том, что Хелен была наследницей драгоценных камней. С моральной точки зрения она чувствовала, что мертвые дали ей все необходимые доказательства того, что они хотели, чтобы она извлекла из них пользу.

— Металлические гробы танцевали, чтобы привлечь наше внимание. Но прапрапрабабушка Дарки ждала, пока не приду я. Не предполагалось, будто кто-то другой найдет ожерелье и, возможно, украдет его, — заметила она.

В полдень следующего дня она использовала бриллианты, чтобы полностью погасить долг перед Джошуа Брауном.

С тех пор гробы больше не сдвигались со своих мест. Но Бриджвилл будет продолжать говорить о них и содрогаться в суеверном ужасе при упоминании о случившемся — по крайней мере, при жизни этого поколения.

Были выдвинуты всевозможные мудрые теории, объясняющие голые факты, но эта история так и остается загадкой для общественности.

ПРИЗРАЧНЫЙ ЗАЩИТНИК

Ральф Бартон

Эта история снова вернулась ко мне прошлой ночью во всей своей красоте и таинственности, как это было всегда с того памятного Дня благодарения много лет назад. Мы снова собрались в Университетском клубе, мы, университетские парни из команды Эвандейла прежних дней. Таков старый обычай Эвандейла — раз в год собираться вместе футболистам прошлого. Это всегда происходит в день игры с Баррингтоном, когда весь колледж сходит с ума, участвуя в этом историческом соревновании.

Выпускники со всех уголков страны посещают эту игру. А для мужчин, которые играли с Баррингтоном в прежние годы, это событие просто невозможно пропустить. Мне нравился старый обычай, и я всегда считал своим долгом быть там даже спустя шестнадцать лет. За исключением, конечно, 1917 и 18-го годов. Это единственные годы, которые я пропустил.

Всегда в таких случаях мои мысли возвращаются к знаменитой игре Эвандейл-Баррингтон в 1910 году, за которую я получил свою наградную эмблему. У меня все еще хранится тяжелый белый свитер с малиновой буквой «Э», — чтобы получить его, я ждал почти четыре года. Но, в конце концов, был ли он действительно моим? Имел ли я право носить его? Эта мысль часто приходила мне в голову, и много раз на наших встречах мне приходилось прилагать сознательные усилия, чтобы не рассказать всю историю, как она есть. Но мальчики сказали бы только, что я сошел с ума, что я старею и впадаю в маразм.

И все же прошлой ночью я понял, что мы стареем, все мы. Потому что, когда я встал, как делал каждый год, чтобы повторить тост: «Ну, парни, за Флэша Данхэма, упокой Господь его душу!», то заметил вопросительные взгляды на некоторых лицах, когда они подняли свои бокалы. Они почти не помнили Флэша Данхэма!

Поэтому я решил, — там и тогда, — рассказать историю Флэша Данхэма и той игры с Баррингтоном шестнадцатилетней давности, чтобы люди зрелого возраста могли взвесить доказательства и сделать свои собственные выводы. Что касается меня, то я не пытаюсь это объяснить. Я даже не могу объяснить свои собственные впечатления в то время. Я знаю только, что могу вспомнить происшедшее с предельной отчетливостью; и что излагаемое мною здесь, — это правда, какой я ее видел.

На первом курсе мне посчастливилось играть в одной команде Эвандейла с Флэшем Данхэмом, одним из величайших защитников, которые когда-либо выходили на поле. Сам я мог довольно хорошо обращаться с мячом, и с тех пор, как поступил в колледж, каждую осень регулярно тренировался с командой.

Но никогда не было никакой надежды на то, что я попаду в основной состав. Во мне было едва ли пять футов шесть дюймов, и я никогда не весил больше 145. Это были дни до открытой игры и передач вперед, и игрок должен был быть крепким, чтобы держать удары. Ни один тренер не положил бы на меня глаз, и только в перерывах, когда у запасных был трудный день, меня посылали пробежаться вместе с другими начинающими игроками. Но мне нравилась игра, а моя преданность Эвандейлу была высочайшей. И я продолжал выходить на тренировки год за годом.

Так я познакомился с Флэшем Данхэмом. С момента его первого появления на поле на первом курсе было ясно, что он станет постоянным игроком в защите. Его скорость соответствовала его имени. Он был сложен как скаковая лошадь, и обладал такой же выносливостью. В работе головой он был безупречен, и на протяжении всех памятных лет, когда приводил Эвандейл к победе, поражал не только наших соперников, но и тренеров, разгадывая приемы до того, как они были проведены; срывая сложные атаки; фактически, казалось, читая мысли игроков соперника. Он был гением в футболе.

Моя дружба с Флэшем Данхэмом была чем-то большим, чем просто общение на футбольном поле. Между нами было настоящее взаимопонимание, более глубокое, чем поверхностные интересы. Если Флэш по какой-либо причине чувствовал недомогание, я тоже был не в духе. Когда его что-нибудь возбуждало, я обнаруживал, что у меня возникают те же ощущения радости, гнева или возбуждения. Он научил меня всему, что я знал о футболе, и я с жадностью впитал теорию игры, потому что это как никогда приблизило меня к Флэшу.

— Ты еще попадешь в основной состав, Бартон! — говорил он с энтузиазмом. — Теперь ты знаешь о тайнах игры столько же, сколько и я.

Но я только смеялся, потому что об этом не могло быть и речи. Рядом с самим Флэшем был Билл Стечер, быстрый и сообразительный игрок, который регулярно выходил на замену. Затем появилась череда парней, у которых было больше возможностей попасть в команду, чем у меня. Так что игра за игрой я сидел в стороне, наблюдая, как другие парни выходят на поле, и на самом деле надеясь, что моя очередь никогда не придет. Ибо, если бы возникла необходимость моего выхода, это означало бы, что Эвандейлу действительно было плохо.

Итак, заключительный год закончился тем, что Флэш добился успеха даже большего, чем от него ожидали, а Эвандейл набрал огромные баллы, которых от него ожидали. Баррингтон тоже демонстрировал большую силу, чем когда-либо, и мы знали, что они придерживали все для финальной игры с Эвандейлом. Они всегда давали нам бой, а в этом году они были по-настоящему грозны, с мощными защитниками и быстрыми нападающими.

Волнение достигло апогея задолго до середины ноября. Единственное, хоть немного притуплявшее мой энтузиазм, было то, что я никогда не принимал участия ни в одной игре. Отдавая должное команде, я знал, что иного и быть не могло. Но по мере того, как время шло, терпеть это становилось немного сложно. Флэш Данхэм знал, что было у меня на уме, хотя я никогда не говорил об этом.

— Ты должен выйти на игру против Баррингтона, Бартон, хотя бы на минуту, — горячо сказал он. — Ты выступаешь за команду уже четыре года, и ты лучше, чем любой другой запасной, который у нас есть. Если бы только ты имел чуть больший вес! — добавил он с сожалением.

Я только рассмеялся.

— Ни единого шанса, что меня выставят против Баррингтона! У этих парней в среднем двести фунтов на копыто!

Флэш Данхэм зарычал и заявил, что обсудит этот вопрос с главным тренером. Это позор, сказал он, что я не до сих пор не получил наградную эмблему. Он был уверен, что тренер даст мне шанс.

Но игра в Делфорде началась и закончилась, и, хотя мое сердце бешено колотилось каждый раз, когда тренер бросал взгляд в мою сторону, меня не выпустили на поле. Я не испытывал особого веселья, последовавшего за нашей победой в Делфорде. Большинство игроков в тот вечер не пошли на тренировку. Это мало что изменило бы, если бы оставалась всего одна игра. Просто в те дни правила тренировок не были священными. Я остался в своей комнате, не желая слышать утешительные слова Флэша Данхэма. Я бросился на диван с книгой, чтобы скоротать час или два перед сном. Это был напряженный день для меня, и не успел я опомниться, как заснул.

Я проснулся от крика, звеневшего у меня в ушах. Каким бы испуганным я ни был, пробудившись от глубокого сна, этот крик все равно нельзя было ни с чем спутать. Это был голос Флэша Данхэма. Но, стоя в темноте, я понятия не имел, откуда доносился этот звук. Я распахнул дверь в холл, но все было тихо и безмолвно. Я высунул голову из окна, но в поле зрения не было ни души — последний отставший покинул колледж.

Я взглянул на свои часы. Было чуть больше трех часов. Флэш Данхэм не пришел. Где он мог быть? Я не понимал, чем он мог заниматься в этот вечер, если игра с Баррингтоном еще была впереди. И этот резкий, пронзительный крик, который все еще звенел у меня в ушах — откуда он исходил?

Я осторожно вышел в холл. Возможно, он провел ночь с кем-то из других парней на этаже. Но когда я останавливался у каждой двери, не было слышно ни звука. Ни в одну из замочных скважин не проникал свет. Все общежитие было погружено в глубокий сон.

Я вернулся в свою комнату, встревоженный и полный дурных предчувствий. Звук, который я слышал, вполне мог оказаться бессознательным криком кого-то спавшего на этаже. Но я не мог избавиться от мысли, что это был Флэш. Я целый час просидел наедине со своими мыслями. Потом сон снова начал подкрадываться ко мне, и я погасил свет.

Уже давно рассвело, когда меня разбудил стук в дверь. Джерри Маккуэйд, капитан команды, стоял со странным, наполовину ошеломленным выражением лица. Прежде чем он заговорил, я уже знал, что он скажет. Как ни странно, он, казалось, тоже понял, что я это знаю.

Он вошел в комнату, не говоря ни слова, и тяжело опустился на стул. Несколько мгновений мы сидели, глядя друг на друга. Мне даже не пришло в голову расспрашивать его. Затем он заговорил приглушенным голосом.

— Тебе придется собрать его вещи, Бартон. Они наверняка захотят забрать все его барахло.

Я кивнул.

— Как это случилось, Джерри? — удалось спросить мне.

— Автомобиль. Диллон где-то раздобыл его, и Флэш поехал с ним. Они врезались в дерево на Мэрисвиллской дороге.

— Ты знаешь, в какое время это произошло?

— В три часа. Фермер подобрал их и доставил в больницу в Мэрисвилле. Но Флэш не выжил. У него не было ни единого шанса.

То, что я услышал, был последний крик Флэша Данхэма на земле. В то время меня не удивило, что я его услышал, хотя бедняга, должно быть, находился по меньшей мере в тридцати милях от меня; я считал само собой разумеющимся, что, когда Флэш закричит в агонии, я услышу его — настолько тесными были узы между нами.

Позже, когда тело было доставлено обратно в Эвандейл, мы узнали больше подробностей. Флэш был жив и в сознании, когда его положили на операционный стол в больнице, и он изо всех сил старался, чтобы его последние слова были услышаны. Хирург записал их в том виде, в каком они были произнесены. Мои чувства лучше представить, чем описать, когда я узнал, что он думал обо мне в эти последние мгновения.

— Большая игра, — пробормотал Флэш в предсмертные минуты, — скажите им, чтобы выпустили Бартона.

Это было все — мысль о вечной дружбе между нами и надежда, что я получу свою наградную эмблему. Но для меня уход Флэша Данхэма означал брешь, которую ничто не могло затянуть. У меня не было никакого интереса ни к учебе, ни даже к предстоящей игре. Если бы не его прощальные слова, я бы забросил тренировки. Но я знал, Флэш хотел бы, чтобы я выдержал это. И я тренировался. Но дух покинул меня. Тренеры поняли и ничего не сказали.

С остальными членами команды все было по-другому. Вы знаете, что даже самая хорошо обученная армия разваливается, когда исчезает лидер? Перемена, произошедшая с Эвандейлом, была поразительной. Правда, парни делали все необходимое. Они не забыли навыки, полученные за годы совместной игры. Но бодрость духа, которая три года приводила их к победе, исчезла. Они управлялись с мячом, словно в трансе. Напрасно тренеры ревели, кричали и убирали одного за другим с поля. Это не привело ни к чему хорошему. На команду опустилась пелена безразличия. Флэш Данхэм исчез. Игра была пустой без него.

Тем не менее, предстояла игра с Баррингтоном, и тренеры приходили в отчаяние. В своем нынешнем состоянии Эвандейл просто развалился бы перед их сокрушительной, жестокой атакой. Игра была запланирована на День благодарения на нашей территории, но когда тренировка во вторник прошла без каких-либо изменений в составе, мы поняли, что дело безнадежно. С такой командой победы ждать не приходилось.

На следующий день, конечно, мы отдыхали. Когда парни покинули тренировочное поле после финальной тренировки, на их лицах читалось явное поражение. Тренеры ничего не сказали. Ничего нельзя было сделать. Но в моем собственном сердце поднялась волна возмущения из-за того, что вся великая работа Флэша Данхэма должна была быть потрачена впустую — что мы должны признать поражение. Он хотел бы, чтобы мы все играли усерднее из-за его отсутствия.

Мой разум был полон этой мыслью, когда я ложился спать. Возможно, следовало ожидать, что я буду мечтать об участии в игре. Но яркость картины, которую я вызвал в своем воображении во сне, превзошла любой сон, какой я когда-либо видел.

Не думаю, что это был сон — это было предчувствие, сверхъестественный агент, имеющий определенную цель.

Я был на большом стадионе Эвандейла, переполненном до отказа, и это был день игры с Баррингтоном. Толпа размахивала вымпелами и аплодировала как сумасшедшая, а там, внизу, был Флэш Данхэм, выступавший в роли лидера болельщиков! Не в форме — в безвкусном свитере и размахивающий мегафоном. Он был вдохновителем этой толпы!

Я был так поражен этим зрелищем, что не обратил никакого внимания на команды на поле. Но что-то заставило меня почувствовать, что Эвандейл не мог проиграть — с Флэшем Данхэмом, указывающим путь к победе.

Я пришел в себя и обнаружил, что весь покрыт потом.

Я чувствовал небывалое воодушевление! Какое значение имело то, что Флэш был мертв? Что он не мог сам возглавить команду? Его дух все еще был жив, и этого было достаточно, чтобы стереть с лица земли Баррингтон. Парням просто нужно дать почувствовать, — Флэш хочет, чтобы они победили.

В то утро я был первым, кто пришел на тренировочное поле, преисполненный странного восторга. Я едва мог дождаться, когда появится тренер Сандерс. Я был сплошным клубком нервов, каждую минуту опасаясь, что будет слишком поздно передать свое сообщение парням. Когда он пришел, я отвел его в сторону, и хотя он никогда не обращал на меня внимания за пределами поля, должно быть, в моем лице присутствовало что-то, что привлекло его внимание. В своем волнении я даже забыл о том уважении, с каким надлежало обращаться к главному тренеру.

— Послушайте, Сандерс! — выпалил я. — Что случилось с этими парнями? Почему они выглядят сонными? Разве они не знают, что завтра большая игра, что они должны проснуться, иначе…

Сандерс холодно посмотрел на меня.

— Я бы сказал, что ты сам еле держишься на ногах, Бартон. Не то чтобы я винил тебя, — поспешил добавить он. — Ты был его соседом по комнате и самым близким…

— Это осталось в прошлом! — горячо перебил я. — Что хорошего для Флэша Данхэма, если мы будем просто оплакивать его? Чего бы он хотел, чтобы мы сделали, так это вышли и победили. Когда ребята проснутся?

Сандерс смотрел на меня со странным выражением.

— Почему бы тебе самому не сказать им об этом? — мягко предложил он. — Они все выглядят так, как будто это будет их Судный день. Даю тебе разрешение сказать им все, что захочешь.

Я протиснулся мимо него в раздевалку, где парни собрались за столом. У меня не было ни плана, ни цели, — я хотел вывести их из апатии. И впервые в своей жизни я произнес речь.

Я рассказал им, как Флэш Данхэм работал над собой и надрывался ради игры с Баррингтоном. Как он ожидал бы, что они победят, если бы сам был на поле, чтобы возглавить их; что это было самым отвратительным предательством — позволить себе развалиться — что он перевернулся бы в могиле, если бы Эвандейл проиграл.

Я наорался хорошенько и вдоволь.

Затем сказал, что я, который был самым близким другом Флэша Данхэма, был бы первым, кто забыл бы о нем, если бы это позволило им также забыть о своей потере.

Прежде чем я закончил, послышалось шарканье ног и скрип стульев. Я видел, как в глазах некоторых парней снова зажегся огонек битвы. Другие смотрели прямо перед собой со стиснутыми челюстями и решительным выражением лиц. Тренер Сандерс подошел ко мне сзади, когда я заканчивал, запыхавшийся и немного испуганный. Его тон был мягким, как всегда.

— У Бартона правильная идея, — сказал он. — Если вы, ребята, сможете прийти в такое же расположение духа, может быть, нам лучше немного поработать. Что скажете?

Парни, словно повинуясь единственно разуму, встали, и мгновение спустя гурьбой вышли на поле.

— Бартон, — крикнул Сандерс, — на поле!

Я замер как вкопанный, пораженный, как и остальные. Это был первый раз, когда меня отправили на поле — пусть даже на тренировку. Я едва мог поверить своим ушам. Но там был Билл Стечер, который, естественно, занял место Флэша Данхэма, повинуясь резкому приказу Сандерса.

Я занял свое место за линией. Схватки, конечно, не было, но я провел ребят через различные комбинации, сколько мне хватило бодрости. Сегодня они были совсем другими. Они начинали каждую игру как по щелчку кнута — снова были на взводе, готовые к действию.

Но, однако, они выглядели не совсем такими, какими были раньше. Не было ни шуток, ни смеха, ни разговоров. Это была серьезная группа игроков, которым предстояло встретиться с Баррингтоном на следующий день, и я заметил выражение удовлетворения на лице тренера Сандерса. Это был первый раз, когда он так выглядел за последние дни.

Позже, когда мы растирали друг друга в душевой, тренер Сандерс на мгновение остановился, проходя мимо.

— Хорошая работа, Бартон, очень хорошая работа, — сказал он. И затем, словно высказывая запоздалую мысль. — Жаль, что тебе не хватает веса.

Я знал, что это был похоронный звон по моим надеждам. Он использовал меня, чтобы заразить парней моим энтузиазмом, а также, возможно, чтобы вывести Билла Стечера из апатии. Сделав это, я мог вернуться на свое место за полем.

Там я и был, когда прозвучал свисток к началу матча на следующий день. Трибуны были полны, светило яркое солнце — идеальная футбольная погода, и «Эвандейл Бойз» демонстрировали ту же стремительность и решительность, какие всегда отличали их при выходе на игру. Но на этот раз все было по-другому. Их дух, это правда, вернулся. Но впервые за три года они остались без виртуозной направляющей руки Флэша Данхэма.

Мог ли Стечер заменить его? Среди нас, там, на краю игрового поля, не было никого, кто не ждал бы исхода, затаив дыхание. Сам тренер Сандерс, расхаживая взад и вперед вдоль линии запасных, не мог скрыть напряжения, в котором находился. Прозвучал свисток, мяч после удара Маккуэйда взлетел высоко — и игра началась!

Историю этого матча, ставшую исторической в записях как Эвандейла, так и Баррингтона, можно найти в газетах того времени. Я не собираюсь рассказывать обо всех перипетиях игры — о том, как сильные и мускулистые игроки команды Баррингтона находили дыру за дырой в линии Эвандейла и устремлялись по полю только для того, чтобы быть удержанными Эвандейлом — однажды перед самыми стойками наших ворот. Как мощные удары Маккуэйда, отбрасывавшие мяч в поле, снова и снова уберегали нас от опасности. Как Эвандейл снова и снова ломался под натиском Баррингтона всякий раз, когда Стечер пытался играть в линию.

Я обнаружил, что наблюдаю за игрой с чувством отстраненности, которого никогда раньше не испытывал. Напряжение и нервозность, какие я испытывал до момента первого свистка, исчезли. Подсознательно я обнаружил, что предвосхищаю действия, анализирую атаку Баррингтона, могу фактически предсказать каждую комбинацию до ее начала.

Мне и в голову не приходило, насколько это было бы полезно, если бы я действительно был на поле, а не на боковой линии. Я сам с трудом осознавал, что происходило у меня в голове — только то, что я, казалось, проникал в игру с остротой, вызывавшей у меня прежде никогда не испытывавшийся трепет интереса к игре.

Время от времени я ловил себя на том, что проклинаю Билла Стечера за то, что казалось мне непростительной слепотой. Один раз я даже крикнул парням, чтобы они сменили тактику. Но мои слова остались без внимания. Даже парни вокруг меня не замечали. В напряжении, не сводя глаз с поля, они думали только об одном: «Дави их, Эвандейл! Дави их!»

В раздевалке между таймами, при счете 0:0, меня впервые посетило чувство, что я, возможно, смогу что-то сделать, чтобы предотвратить поражение. Игроки вернулись с поля усталые и грязные, но их дух не был сломлен. Но ни одна команда не смогла бы выдержать эти ужасные атаки Баррингтона без последствий. Распластавшись, они лежали на спине, отдыхая, насколько это было возможно, прежде чем снова начнется изнурительная, изнуряющая борьба.

Замены показали истинное положение дел еще более наглядно. Было видно, как сила и выносливость постепенно истощались. Было видно, как энтузиазм и рвение парней незаметно ослабевали по мере того, как схватка следовала за схваткой. Было видно, как один игрок замедлил шаг, а другой прихрамывал, когда они возвращались в раздевалку. Но настоящее испытание было еще впереди.

Я почему-то не мог понять атмосферы, окутавшей раздевалку, словно пелена безнадежности. Мне казалось, победа обеспечена. Мне казалось, было так легко отразить сокрушительную атаку Баррингтона, и я был удивлен, что парни совершенно не разделяли моей уверенности в исходе.

Исход казался мне таким же ясным, как если бы игра уже была сыграна и был известен окончательный счет. Каким-то странным образом я обнаружил, что пожимаю руку Флэшу Данхэму и поздравляю его с великолепной игрой. Никогда еще я не видел, чтобы кто-либо играл так искусно, как он сегодня. Это было произведение искусства — искусство Флэша Данхэма, и ни один человек никогда прежде не видел ничего подобного! Это был триумф мозга над мускулатурой, молниеносной скорости, управляемой тонким мастерством, над тяжеловесными мышцами, расходующими себя в бесполезных порывах.

Внезапно я пришел в себя и осознал, что стою среди распростертых парней Эвандейла, а вокруг меня царит атмосфера глубокой депрессии. Я ошеломленно потер глаза. Всего минуту назад я пожимал руку Флэшу Данхэму и поздравлял его с тем, как он разгадал попытку Холмена сыграть в двойной пас — и предотвратил ее!

Я был на грани того, чтобы рассказать об этом парням. Что бы это могло значить, если не сообщение от Флэша Данхэма о том, что игра выиграна, если только они проявят мужество, какого он от них ожидал, и что он был с ними в этой комнате и будет с ними на поле во втором тайме?

Но прежде чем я решился действовать, пришло время.

С начала второго тайма стало очевидно, что Стечер сделал ставку на чисто оборонительную игру. Не было никаких попыток атаковать. Единственная идея состояла в том, чтобы парни продержались до конца, не пропустив. Длинные удары Маккуэйда неоднократно отводили Баррингтон далеко вглубь поля, откуда он снова начинал атаку.

Но все это было бы бесполезно, если бы нам просто не везло. В начале тайма один из атакующих Баррингтона прорвался, но споткнулся и упустил возможность забить. И снова, когда мяч находился в нескольких ярдах от линии ворот, произошла ошибка, которую Эвандейл исправил, — и снова угроза гола была предотвращена. Но по мере того, как проходили минуты, становилось ясно, что только чудо может не дать Баррингтону выиграть.

И когда я сидел в стороне, меня охватило всепоглощающее желание вступить в игру, пока не стало слишком поздно. Теперь я знал, что у меня есть сила предотвратить поражение, возможно, даже победить. Это было что-то, что я не мог контролировать сам. Я не пытался анализировать это. Это какая-то внешняя сила толкала меня на поле.

Каждый раз, когда мяч вводился в игру, я осознавал, куда он летит. Я знал, что усилия Эвандейла пропадут даром, знал, что наша команда потерпит поражение, — а ведь я мог исправить это. Осознание этого пожирало меня, сводило с ума и заставляло вести себя, как если бы я сошел с ума.

Снова и снова я подбегал к Сандерсу, умоляя его позволить мне выйти на поле. В ответ на его кивок запасные снимали свои свитера, потому что постоянные игроки выбывали из игры после каждой атаки. Я был охвачен рвением и отчаянием. Но тренерам прекрасно знакомы подобные чувства, испытываемые игроками в заключительной игре каждого сезона. Сандерс расхаживал взад и вперед вдоль линии, нервничая, молча и совершенно игнорируя меня.

Затем наступил момент, когда Билл Стечер не смог подняться после особенно жестокого подката. Игроки столпились вокруг, выбежали мальчики с водой, над ним склонились врачи.

Его с трудом унесли его с поля. Сломана ключица или что-то в этом роде. Я не знал, и мне было все равно. Это был мой шанс. Я грубо схватил Сандерса за руку.

— Позвольте мне выйти! — Я тяжело дышал. — Выпустите меня! Я знаю все их финты! Я знаю, что могу победить их!

Слова вырвались без всякой причины или смысла, как если бы я был ребенком, потому что у меня не было возможности объяснить Сандерсу: я имел в виду, что дух Флэша Данхэма кипел во мне. Он даже не взглянул на меня и махнул Харкеру, который уже снимал свитер, чтобы тот выходил. Я сел на землю, потеряв надежду — полный бесполезной ярости — почти в слезах.

Команды выстроились в линию. Баррингтон изо всех сил прорывался сквозь наш ослабленный строй, хотя парни отчаянно сражались. Время почти истекло — если бы они смогли выстоять, игра все еще могла бы закончиться вничью.

Баррингтон тоже, очевидно, был обеспокоен этим обстоятельством и принял новую тактику. Серией перекрестных бросков они доставили мяч в центр поля. Затем начался их прорыв через линию к стойкам ворот. Их намерения были ясны. Если бы сопротивление Эвандейла усилилось, как это всегда происходило на последних пятнадцати ярдах, они все еще могли бы победить, забив гол.

Ярд за ярдом, они приближались к воротам. Наконец они оказались внутри двадцатипятиярдовой линии. Эвандейл держался. С энергией, рожденной отчаянием. Четверть игроков Баррингтона отступила. Их замысел был очевиден — Эвандейл рассыпался в стороны.

Тогда я закричал:

— Ловушка! Следите за флангами!

Но мои слова никто не услышал.

Двойной пас, и защитник Баррингтона промчался по правому краю — выиграл десять ярдов, прежде чем его сбили с ног. Мяч теперь был у нашей десятиярдовой линии.

Кто-то оказался рядом со мной, когда я в ярости вонзил пальцы в землю.

— Что ты сказал, Бартон? — Голос показался мне странным. Это говорил Сандерс. Он смотрел на меня с любопытством.

— Это была ловушка. Я знал, что они попытаются прорваться по флангу, — ответил я.

— Как ты это узнал?

— Я знаю их финты. Я чувствую это внутри себя… каким-то образом. — На последних словах я запнулся. Они казались неадекватными. Но Сандерс словно бы смотрел сквозь меня своим проницательным взглядом. Возможно, он увидел что-то, чего я не знал. Его рука поднялась. Настал мой час.

— Выходи, Бартон, — сказал он мне. — У тебя есть две минуты, — сделай, что сможешь.

Я смутно слышал шум, когда выбегал на поле; болельщики Баррингтона орали как сумасшедшие, требуя гола, Эвандейл умолял команду держаться. И все же, несмотря на волнение и замешательство, я знал, что мой разум никогда не был таким ясным. Это было почти так, как если бы я на самом деле не был одним из парней, окружавших меня.

Все, что мне нужно было сделать, это сохранять хладнокровие и внимательно прислушиваться к слову, которое должно было прийти. Я знал, что это произойдет. Оно было со мной весь день, и теперь оно не покинет меня. Я на мгновение собрал парней вокруг себя, чтобы шепотом дать им инструкции.

— Делайте, как я говорю, ребята. Я буду следить за игроком с мячом. И когда я выкрикну его имя — навалитесь на него!

У Баррингтона последовала смена. Я наблюдал за ними, напрягая все чувства. Затем, как будто чей-то голос подсказал мне, я понял, что нужно делать.

— Следите за Холманом! — крикнул я.

Масса начала двигаться. Каждый игрок в нашей шеренге устремился к флангу, где ждал Холман. Когда он получил мяч после двойного паса, мы навалились. Кто-то ударил его сзади, и он был отброшен с потерей восьми ярдов.

В тот день мы впервые помешали планам Баррингтона!

Я вернулся обратно на свое место, в высшей степени уверенный в себе. Я знал, происходило то, что должно было произойти. Я ни на мгновение в этом не сомневался. Ошибки быть не могло.

Я занял свое место в линии почти с улыбкой. Рядом со мной стояла фигура — слабая, призрачная форма, которую я осознавал лишь смутно. Но я не обернулся, чтобы посмотреть. Я принял это как должное, это должно было быть там — и я знал, кто это был.

Снова сигнал. Снова это ясное и живое предупреждение и мой крик парням. Мы снова прорвались, отвоевав еще два ярда.

Шум стоял оглушительный, когда я выбирался из кучи, но мой разум был ясен. Баррингтон сейчас попробовал бы удар ногой. Это была их единственная надежда. Единственный вопрос был в том, как этот удар можно было заблокировать?

Когда мяч был передан, я крикнул: «Подкат!» Маккуэйд атаковал низко и яростно. Он нашел зияющую дыру между защитниками, поднырнул, а когда подпрыгнул в воздух — то остановил мяч грудью!

Мяч взмыл высоко вверх. Словно в ответ на какое-то внезапное указание, я метнулся далеко вправо. Множество рук было поднято вверх, когда мяч опускался. Кто-то ударил по нему.

Был ли это случай или какая-то невидимая сила, которая отправила мяч в мои руки?

Никто не смог мне помешать. Все игроки оказались позади. Между мной и воротами стояли двое защитников Баррингтона. Я не думал о них, а помчался к воротам, как будто передо мной было чистое поле. Я знал, что меня не остановят.

Ибо рядом со мной, — когда бежал, — я чувствовал прохладный ветерок, который, казалось, окутал едва различимую призрачную фигуру. Смутная и неосязаемая, она была здесь, у моего плеча. Краем глаза я с благодарностью наблюдал за ней. Она держалась рядом с моим левым локтем, между мной и игроками Баррингтона.

Один из них мчался, словно олень, стараясь обогнать меня, но я бежал быстро и уверенно. Слабая призрачная фигура немного отодвинулась от меня, качнувшись в сторону игрока Баррингтона. Когда их пути пересеклись, игрок попытался схватить меня в падении…

Спортивные обозреватели на следующий день написали, что он неправильно оценил дистанцию. Но я знаю лучше. Когда он прыгнул вперед, уверенная рука придержала его.

Я мчался дальше, направляясь прямо к стойкам ворот. Грегг, защитник Баррингтона, шел прямо на меня, но я не свернул и не запнулся. Когда он приблизился, я снова ощутил быстрое дуновение ветерка. На этот раз он не остался позади меня, а пронесся дальше, — слабая, призрачная фигура, — прямо к Греггу.

Я не обратил на это внимания. То, что мне не нужно беспокоиться о Грегге, было ясно как Божий день. Опустив голову и напрягая каждый мускул, я направился к линии ворот…

Когда сияние победы прошло, и много раз после той насыщенной событиями игры люди утверждали, что если бы Грегг не поскользнулся и не упал как раз в тот момент, когда приближался ко мне, я бы никогда не забил тот гол.

Поскользнулся и упал!

Проблема в том, что, как я уже говорил в начале, люди стареют и становятся забывчивыми. Они забывают, что Флэш Данхэм был мастером захвата!

«МЕРТВЫЕ ЗНАЮТ ВСЕ»

Леонард Гесс

В то, что есть жизнь за пределами этой, я бы не поверил. Что тело из плоти, крови и костей, этот механизм, который после нескольких лет пребывания под землей превращается в пыль и становится пищей для червей и разлагается, оживляется какой-то силой, духом, душой, — называйте это как хотите, — которая продолжает свое существование после того, как земная оболочка повреждена, — в это я бы не никогда не поверил.

Разве это не я часто укладывал безжизненное тело на каменный стол и скальпелем открывал его потайные уголки, обнажал кости и мышцы, нервы и волокна — но разве я когда-нибудь, в самых потаенных уголках, находил убежище чего-то, что, как говорили некоторые, могло дать жизнь хладному трупу?

Говорили, что это нечто исчезает с последним вздохом. Должен ли я был поверить в такой миф? Для теорий, которые я выдвигал, у меня всегда было какое-нибудь разумное доказательство. Я не утверждал ничего как факт, если не проверял это в своей лаборатории.

Я препарировал много бедных тел.

Нет, не как студент-медик — я бактериолог. Я видел в своих пробирках смертоносные микробы брюшного тифа, туберкулеза, бесчисленных ужасных болезней, поражающих людей, становящихся причиной их болезни и смерти. Я видел эти микроорганизмы, злобно извивающиеся под моими линзами. Я мог бы показать их тем, кто так твердо верил в грядущую жизнь, и я мог бы сказать:

— Вот — смотрите! Это — начало и конец. Это все, что есть. Посмотрите, например, на эти стрептококки. Плоть, в которую они попадают, разлагается через несколько дней. Я знаю, что это так. Я показываю вам это. Что вы можете показать мне взамен из тех сфер будущего, о которых вы говорите?

Я сотни раз подвергался опасностям инфекций, с какой целью? Чтобы помочь плоти, чтобы она могла избежать болезней и подольше оставаться на этой земле, но были те, кто насмехался над моей наукой, говоря мне, что ни один человек не может познать истину, что наука — это полуправда, если она вообще чего-то стоит, в то время как сами они болтали о призраках и видениях, голосах и проявлениях, и Бог знает о чем еще!

Зимней ночью один такой неистовый верующий, мой замечательный друг Фуллер, потчевал меня беседой допоздна. Он привел примеры своего «другого мира» из Фламмариона, Лоджа, Дойла и дюжины других. Он читал мне отрывки из их книг, чтобы убедить меня, что этот мир — это еще не все, что мы снова будем жить, — по ту сторону.

— Это даже не предположение, — сказал он. — Это установленный факт.

Мы сидели в моем кабинете. Снаружи среди холмов бушевала снежная буря, и от ледяных порывов дребезжали окна. Огонь красными отблесками прыгал вверх и вниз по дымоходу. Мне очень нравился Фуллер, и поэтому я слушал.

Я видел, что его раздражало мое недоверие. Вскоре, около двух часов ночи, он оставил меня, чтобы лечь спать, и я сидел один перед камином, думая не о невероятных историях, которые слышал, а о деликатном эксперименте, который мне предстояло провести завтра.

Должно быть, я уснул, незаметно для самого себя.

Фуллер, я уверен, закрыл за собой дверь кабинета. И все же, когда я поднял глаза, я увидел эту дверь открытой. Наверное, ее открыл ветер.

Затем я осознал, что мои мысли несколько беспорядочны. К размышлениям о моем эксперименте и моей работе в целом примешивались воспоминания об отце, чья доброта сделала возможной мою карьеру. Я также думал о своей матери, которая так часто сидела в безмолвных мечтах перед этим самым камином.

А затем, через эту открытую дверь, пришло — должен ли я назвать это светом, отблеском, формой? Нет, это была моя мать, такая, как в жизни. Она скользнула ко мне, не говоря ни слова, посмотрела на меня своими добрыми глазами и ушла. И дверь закрылась сама собой!

Признаюсь, я был потрясен. Некоторое время я сидел неподвижно, уставившись на дверь, за которой исчезло привидение. Затем я стряхнул с себя чары и рассмеялся.

— Конечно, — сказал я вслух, — я думал о маме. Мое воображение сыграло со мной странную шутку.

После тех часов разговора с Фуллером… Все объяснялось очень просто.

Утром я еще раз высказал свое мнение Фуллеру.

— Когда вы видите духов, Фуллер, проверьте свои собственные мысли — или свое зрение.

— Дюфри, — сказал он, — даже если вы увидите, то все равно не поверите.

— Пойдемте в мою лабораторию, — ответил я с улыбкой. — Я покажу вам уродливого маленького дьявола под микроскопом. Надеюсь, что у него нет вечной души. Никто из нас не хотел бы встречаться с ним чаще, чем это необходимо.

Мое недоверие оставалось непоколебимым. Меня приглашали на спиритические сеансы и на другие подобные собрания, но я отказывался идти.

Со временем я встретил Эмму. Она была из «того племени». И все же я полюбил ее. И она полюбила меня.

Любовь делает многое. Когда Эмма говорила о загробной жизни, я слушал с восторгом. Но это ее голос восхищал меня невыразимой музыкой, изысканными интонациями, завуалированными и мистическими, исходившими из ее уст. С ее убеждениями я, конечно, спорил. Но, в конце концов, она заставила меня нарушить мои принципы, и я пошел с ней на спиритический сеанс. В темноте я держал Эмму за руку. Фокусы, происходящие вокруг меня, не вызвали у меня ничего, кроме насмешливой улыбки.

Ореол света плыл сквозь мрак. Нечто, что можно было бы назвать человеческой формой, материализовалось (как они это называли) в углу комнаты. Голоса, казалось бы, далекие, отвечали на истеричные вопросы и рисовали красивые словесные картины лучшего мира, чем наш. И, что еще более важно, толстый медиум в конце фарса собрал по доллару с каждого из нас.

Фокусы? Я бы сказал, что это было так!

Когда мы снова вышли на свежий воздух, я сказал, наполовину в шутку, наполовину всерьез:

— Дорогая, ты действительно считаешь, что стоило вкладывать деньги в это бесстыдное мошенничество?

— Ты можешь это объяснить? — тихо спросила она.

— Я могу придумать правдоподобное объяснение, — возразил я.

Она улыбнулась.

На следующей неделе она потащила меня на другой сеанс.

В стенах раздавались удары. Стол накренился и покачнулся. Планшетка, к которой никто, как кажется, не прикасался, написала сообщение от предполагаемого умершего. В очередной раз мы отдали наши доллары ненасытным духам.

— Какое-то шоу! — саркастически сказал я, когда мы вышли на свежий воздух.

Видите ли, я пытаюсь сказать вам это в довольно непристойной манере, которая тогда казалась мне вполне подходящей. Сейчас во мне нет такой бестактности. Но о перемене, которая произошла со мной… позже…

Совершенно случайно я встретил молодого человека, друга Эммы, по имени Говард Кейн. Он был высоким, худым, анемичным. И яростен в своих аргументах в пользу спиритуализма. Он должен был, по его словам, убедить скептиков.

— Так убедите! — рассмеялся я. — Это должно быть легкой задачей!

Я заметил, что, когда мои насмешки в адрес Кейна были слишком колкими, Эмма казалась обиженной. Возможно, я немного завидовал ее крепкой дружбе с Кейном. Казалось, что они, с их общей верой в спиритизм, имеют связь, которой, несмотря на нашу любовь, у меня с Эммой не было.

Кейн был автором книг. То, что он написал, касалось главным образом «другой жизни» — такой, какой он ее себе представлял. На книжных полках Эммы стояли три или четыре его тома, и она долго пыталась убедить меня прочитать их.

Наконец однажды вечером я согласился взять «Другую Сферу», чтобы почитать ее в поезде по дороге домой. Две главы наскучили мне настолько, что я швырнул книгу на полку вместе со шляпой. Я чуть не забыл о ней, когда выходил на своей станции. Затем мне пришлось признаться Эмме, что я не смог справиться с ужасной писаниной Кейна.

— О, вы, ученые, думаете, что знаете все! — воскликнула она.

— Но, моя дорогая, я отстал на шесть месяцев от чтения солидных научных трактатов! Как я могу тратить время на это сотрясание воздуха?

Ей стало грустно.

— Я так хочу, чтобы ты поверил! — вздохнула она.

— Но почему… какая разница: верю я или нет?

— Джеймс, дорогой, один из нас должен умереть первым и оставить другого одного. Тебе не кажется, вера в то, что мы должны встретиться снова, была бы большим утешением?

Я признал, что это так. Но как я мог заставить себя поверить в это?

— Говард пишет новую книгу, — сказала она мне. — Я прочитала первую половину. Это чудесно, дорогой. Это придаст тебе веры.

— Не пытайся заставить меня прочитать это, — запротестовал я.

После нашей свадьбы Кейн был частым гостем у нас по выходным. Но мы почти не видели его, кроме как за едой, потому что он уединялся в отведенной ему комнате, где час за часом писал свою новую книгу. Он хотел назвать ее, по его словам, «Неопровержимое».

— Клянусь Небом! — Я рассмеялся, когда остался наедине с Эммой. — У него нет недостатка в тщеславии, не так ли?

Она посмотрела на меня с упреком.

— Ты, — тихо сказала она, — работаешь в своей лаборатории ради того, что, по твоему мнению, является благом для твоих собратьев. Говард работает наверху — с той же целью. Каждый по-своему, Джеймс.

— Но, — улыбнулся я, — «Неопровержимое»! Я не говорю этого о своей науке. И все же это то, что мы можем видеть и чувствовать.

— Говард видит и чувствует неизвестное. Он переживает тяжелую борьбу. Последняя часть его книги должна стать видением будущей жизни. В отчаянии он порвал три версии. Он не может понять, что ему нужно, чтобы…

— Разве одна версия загробной жизни не так же хороша, как другая? Мы ведь не можем это проверить, не так ли?

— То, что он, в конце концов, напишет, — сказала Эмма низким, вибрирующим голосом, — будет правдой.

— Дорогая, ты заблуждаешься…

— Ты дура, дорогая? Это то, что ты хотел сказать?

Я был сильно раздосадован, и последовала наша первая ссора.

— Я не могу вынести твоей веры в такие вещи! — воскликнул я. — Правда о загробной жизни! Неопровержимое!

В тот вечер, когда Эмма попросила Кейна прочитать нам то, что он написал, я даже не пытался скрыть своего презрения.

Несомненно, он нарисовал прекрасную картину сферы обетованной. Его проза была прекрасной, музыкальной, учтивой, заискивающей. Он был мастером языка.

— Слова! — воскликнул я. — Слова, слова, слова — ничего, кроме слов!

К моему удивлению, Кейн вскочил с кресла.

— Вы правы, — пробормотал он. — Я знаю, что снова потерпел неудачу. Я пропустил… что-то… я не уловил вибрации. Вы правы. Слова, слова, слова! Но я еще найду слова, которые раскроют правду! Я полон решимости найти их. Вы… вы скептик, но я верю, что мне удастся убедить вас и вам подобных!

Я удалился в свою лабораторию и до рассвета работал с успокаивающе осязаемым.

Ужасное беспокойство охватило Говарда Кейна. Его внешность стала неопрятной, глаза горели, и я, немного разбиравшийся в ментальных науках, опасался, что его разум балансирует на грани. Я сказал Эмме, что Кейн переутомляет свой мозг.

— Он стремится, — ответила она, — к неопровержимому доказательству, которым можно закончить его книгу.

— Мечта сумасшедшего, — усмехнулся я.

В этот момент к нам ворвался Кейн. В его дрожащей руке трепетали листы с его последней попыткой запечатлеть видение грядущего мира.

— Это ближе, — воскликнул он. — Ближе, но не вполне… Вы послушаете?

Поскольку никто из нас не ответил, будучи слишком поражен его внезапной вспышкой, он начал читать. Снова плавная проза, без убежденности. Я прервал:

— Мой дорогой друг, все это бесполезное ребячество. Когда-нибудь, после того, как вы побываете в том месте, о котором говорите…

Его пристальный взгляд заморозил меня. Еще мгновение, и он исчез. Мы видели через окно, как он, без шляпы, в холодном ноябрьском воздухе, прошел мимо ворот и спустился по заснеженной дороге.

— Эмма, — сказал я. — Он не может этого вынести. Он сходит с ума.

Эмма заплакала. Я не мог остановить ее слез.

— Я чувствую, случится что-то ужасное! — простонала она.

— С Кейном?

— Я не знаю! Куда он пошел? О, как бы я хотела, чтобы он вернулся!

Мои желания были другими, но я не сказал об этом Эмме.

Я горячо надеялся, что мы в последний раз видели Кейна и его «Неопровержимое». Затем, когда я вспомнил, что он должен вернуться за своими вещами и своей драгоценной рукописью, то чуть не застонал. Я был уверен, что моей жене было бы лучше больше его не видеть. Ее слова: «Я чувствую, случится что-то ужасное!» — повторялись в моем мозгу. Я не мог избавиться от них. Они держали меня в плену. Они заставляли меня ощущать все больший страх.

Я назвал себя идиотом, вспомнил, что был твердолобым ученым, и все же впервые в моей жизни неизвестность пугала меня. Так что, когда Кейн вернулся, я испытал такое же облегчение, как и Эмма.

Он вернулся во плоти. Я был весьма благодарен ему за это. Я не был уверен, что ожидал его возвращения именно в таком виде.

— Я нашел маленький коттедж, — объяснил он, — примерно в четырех милях отсюда. Я арендовал его. Полагаю, это место идеально для моей работы. О, вы не должны думать, что я не ценю вашего гостеприимства, Дюфри. Это потому, что мне нужны перемены, я буду вести отшельнический образ жизни — за исключением тех случаев, когда вы время от времени будете забегать ко мне, пока не произнесете это слово… слово, Дюфри… Приди. Вы понимаете?

Итак, он поселился в коттедже. Я часто проходил мимо него во время своих прогулок по сельской местности. Там он ждал вестей с того света. Каждые три или четыре дня Эмма навещала его, принося ему какие-нибудь деликатесы и узнавая, как у него дела. Я сопровождал ее, так как думал, что в моем присутствии Кейн не сможет повлиять на нее рассказами о своих поисках.

На самом деле Кейн находился в состоянии постоянного возбуждения. Он стал, сказал я себе, совершенно очевидным сумасшедшим. Пол его комнаты был усеян бумагами, разорванными в исступлении, потому что истинное слово из потустороннего мира еще не пришло. Он писал и уничтожал, пока у него не немели пальцы. Иногда он смотрел на нас с выражением, которому недоставало узнавания. И однажды громким, надтреснутым голосом он крикнул:

— Я сделаю это! Говорю вам, я заставлю вас поверить — и скептиков вроде вас!

— Но, мой дорогой Кейн, — тихо ответил я, пытаясь успокоить его, — зачем убивать себя ради нас, скептиков? Стоим ли мы этого?

Его глаза стали пустыми, и он не ответил. Что он видел, я сказать не могу. Должно быть, это было что-то такое, чего мы видеть не могли.

Эмма тоже, — я был уверен в этом, — боялась за его рассудок.

— Пожалуйста, поехали с нами домой, Говард, — взмолилась она. — Вам нужно отдохнуть. Вы будешь работать лучше, когда вернетесь.

Он стряхнул ее руку.

— Нет, спасибо. Я буду продолжать в том же духе. Окажите мне эту услугу. Приходите завтра днем. Я полагаю, что к этому времени моя книга может быть завершена.

— Так скоро? — спросила Эмма.

— Это может быть. Вы придете? Я хочу, чтобы вы сразу узнали об этом. И вы тоже, Дюфри. Возможно, вы будете убеждены.

Он находился в таком плачевном состоянии, что я пообещал.

Но на следующий день, когда Эмма, готовая идти, постучала в дверь моей лаборатории, моя работа, которую я не мог отложить, не потеряв при этом своих культур, была в самом разгаре.

— Иди одна, дорогая, — сказал я. — Я буду занят еще несколько часов. Скажи Кейну, что я очень сожалею. Возможно, если он закончит свою книгу, то вернется с тобой и прочтет мне ее сегодня вечером.

Она была прелестна в своих темных мехах, с маленьким, бледным, овальным личиком и темными, фиалковыми глазами. Она поцеловала меня. Мгновение или два она крепко обнимала меня, и я почувствовал, как по ее телу пробежала дрожь.

— В чем дело? — спросил я. — Что случилось, дорогая?

— Ничего. Со мной все в порядке. Прощай, Джимми.

— Клянусь Небом! — пробормотал я себе под нос. — Сколько же мне приходится терпеть от этих двоих!

Все это казалось таким глупым. Испытывая раздражение, я склонился над своим микроскопом и вскоре потерял всякое ощущение времени.

Едва сознавая, что делаю, я включил электрический свет, когда наступила темнота. В доме царила тишина. Горничная на целый день уехала в город. Ночь заглядывала в черные окна. Заснеженные холмы казались далекими призраками. Я взглянул на свои часы. Было восемь часов. Эмма должна была вернуться задолго до этого часа.

Я забеспокоился. Я вернулся к своей работе, чтобы преодолеть чувство беспокойства. Я решил, если Эмма не вернется к девяти, пойти к Кейну и забрать ее.

Потом я услышал, как открылась и закрылась входная дверь. Мгновенно странное чувство пронзило мое сердце. Я не слышал, как остановилась машина, хотя старая колымага всегда издавала невыносимый шум. Однако я подумал, что слишком увлекся пробирками и ретортами, и сказал себе, что не слушал.

Я убедился в этом, когда услышал шаги Эммы на лестнице, и посмеялся над собой, когда она вошла в дверь. Ее лицо было белым в темных мехах. Ее маленькая ручка держала пачку рукописей.

— Итак, с «Неопровержимым» действительно покончено! — сказал я, улыбаясь.

Она села и протянула мне страницы.

— Ты прочтешь это, Джимми?

В ее голосе звучало странное принуждение.

— Ты это читала? — спросил я.

Она кивнула.

— Ну что, сообщение дошло до вас? Согласятся ли с этим скептики?

— Читай, — произнесла она тем же убедительным голосом.

В течение часа я читал, в то время как Эмма, не двигаясь, наблюдала за моим лицом. В ее взгляде было что-то такое, что заставляло меня время от времени быстро поднимать на нее глаза. Я не мог определить, что это.

— Итак, — сказал я про себя, — вот на что похожа загробная жизнь. Трава, и луга, и цветы, и невыразимый покой, и полное понимание. И душа, когда она прибывает, на несколько мгновений ошеломлена, а затем начинается новая жизнь и…

Я посмотрел на Эмму.

— Но, дорогая, разве это не очень похоже на то, что Кейн писал раньше? Некоторые детали отличаются, но в основном…

— Возможно, детали имеют значение, — ответила Эмма.

— Я этого не вижу. Я имею в виду… Вы должны позволить нам, скептикам, сомневаться. Вы видите…

— Джимми, — тихо сказала она, — в этом не может быть никаких сомнений. Это подлинно, то, что ты держишь в руках.

Ее тон насторожил меня. Я посмотрел на нее. Снова этот странный взгляд…

— Послушай, что случилось, Джимми. Когда я пришла в коттедж, Говарда там не было. На его столе лежала эта рукопись. Но, как я уже сказал, Говарда не было. Потом я нашла записку от него. В ней говорилось:

«Чтобы закончить свою «Неопровержимость», я добровольно перешел в иную жизнь. Вы обнаружите мое тело на дне оврага, за садом. Я восстану из мертвых, чтобы завершить свою книгу. Скажите скептикам, что я действительно знал, что писать. Теперь, несомненно, за моими словами стоит свет истины. Эта записка тоже была написана после моего возвращения…»

— Вот записка, Джимми. А вот и рукопись. Я пошла в овраг и внизу, на камнях, увидела его… — Она закрыла лицо руками. — Теперь ты веришь, дорогой? Я так хочу, чтобы ты поверил! Он отправился навстречу смерти, чтобы рассказать тебе и другим о том, что не может умереть.

Ее слова подействовали на меня, как порыв холодного ветра. Затем, охваченный внезапным гневом, я воскликнул:

— Чепуха! Розыгрыш сумасшедшего! Разве ты не видишь этого, Эмма? Разве ты этого не видишь? Его безумие довело его до самоубийства. Да! Но остатки здравомыслия, которые у него оставались, заставили его написать эту… эту возмутительную ложь. Он написал это перед смертью. Разве ты этого не видишь?

Она печально покачала головой.

— Нет, — сказала она, — он написал это после своей смерти.

— Эмма! Эмма, дорогая…

— Он написал это после своей смерти, — торжественно повторила она.

— Откуда ты знаешь? Откуда ты знаешь, что он не написал это до того, как он…

— Потому что, дорогой… ну, когда я смотрела на него, лежащего на острых камнях, я была в таком ужасе и… Видишь ли, дорогой, я тоже мертва.

Спустя мгновение, я воскликнул:

— Эмма! Эмма!

Затем я сделал шаг к ней… Передо мной никого не было.

Я упал на пол, и было далеко за полночь, когда я пришел в сознание. Я, спотыкаясь, вышел из безмолвного, как могила, дома на свистящий ветер и разбудил соседа. Об остальном можно рассказать вкратце.

При свете фонарей мы нашли их обоих на камнях на дне оврага…

После этого я был очень болен в течение нескольких месяцев. В самые черные часы я понял, какая связь существовала между этими двумя. Я хотел пойти к Эмме, сказать ей, что теперь такие же узы связывают ее и со мной тоже.

И все же, подумал я, мне нужно закончить свою работу. Тело будет страдать здесь, прежде чем освобожденный дух отправится в загробную жизнь.

Эмма часто приходит ко мне, пока я работаю, и мне становится лучше от ее присутствия. Я знаю, что она ждет меня, и что она знает о моих чувствах.

«Мертвые знают все».

ТВАРЬ НА ДЕРЕВЕ

Гарольд Стэндиш Корбин

Оглядываясь назад на ту черную во всех отношениях ночь, я задаюсь вопросом, не содержала ли философия древних друидов, почитавших дуб и веривших, что растущая на нем омела символизирует зависимость человека от Божества, больше знаний о силах природы, чем осознаем мы, современные люди.

Потому что было дерево. А то, что было на дереве, сделало это с беднягой Крейгом — превратило его в ужасную, отвратительную мерзость, а затем убило его.

Даже сейчас я просыпаюсь ночью, задыхаясь, парализованный страхом, когда это ужасающее воспоминание возвращается ко мне. Крейг — подвешенный между небом и землей — и этот ужасный крик, сорвавшийся с его губ! Крейг, который был моим другом и одним из лучших парней, которых вы когда-либо могли встретить, превратился в отвратительную тварь!

Для меня природа больше не обладает очарованием. Если бы я сейчас бродил по лесу, я бы постоянно высматривал на лесных полянах ту странную борьбу, которая всегда происходит в природе. Писк лесной мыши для меня предвещал бы гибель крошечного существа. Я не мог бы смотреть на прекрасное смешение цветов или на строгий геометрический рисунок на спине змеи, не думая о ее острых клыках, наполненных ядом. Каждый прекрасный цветок заставлял бы меня содрогаться, из опасения, что вместе с его красотой я могу обнаружить какие-нибудь смертоносные обжигающие миазматические испарения.

Возможно, со временем я снова обрету контроль над собой, но сейчас я боюсь теней, которые ползут и отступают в темных местах, и я часто резко останавливаюсь, когда краем глаза вижу, как что-то ужасное переместилось или мелькнуло в углу. Вечером, когда я сижу и читаю, я включаю яркий свет, чтобы видеть каждую щель в комнате. И я бы не пошел в темноту соседней комнаты ни за какие богатства Индии.

Таков ужас, затаившийся во мне с тех пор, как я увидел смерть Крейга, умершего между небом и землей, — или адом и землей, если вам угодно, — потому что ни один другой человек не умирал так, как он. Итак, в надежде, что я смогу избавиться от этого страха, больше не сдерживая его в себе, а представив на суд общественного знания, позвольте мне рассказать вам свою историю.

В северной части штата Коннектикут есть скалистая пропасть, которую местные жители назвали Кошачьими скалами. Это дикое и суровое место, где раньше находил убежище медведь, и его название произошло из того факта, что в течение многих лет большая дикая кошка имела там свое логово, охотясь на домашнюю птицу фермеров и молодняк и долгое время избегавшая праведного гнева землевладельцев и местных жителей, пока винтовочная пуля наконец-то не закончила ее гнусную карьеру. Стоя на краю, можно представить себе ужасающее напряжение и муки земли, когда образовалась пропасть и ее скалистые стороны.

Прямо у пропасти разбросаны фермы, — на холмах, среди камней, — чья почва стала такой же бедной, как те поколения мужчин и женщин, которые на ней работали. Многие из них сейчас покинуты новыми поколениями, уставшими от существования впроголодь и ушедшими к богатству и волнению городов.

Именно такую ферму имел там Джон Крэндалл. Крэндалл был необычным человеком. Он жил жизнью отшельника. Он был невысоким, коренастым, смуглым человеком, редко рассказывавшим о себе, и то немногое, что мы о нем знали, заключалось в следующем: у него, казалось, имелось достаточно благ этого мира, чтобы бездельничать, когда ему заблагорассудится, просматривая странную коллекцию книг, которую он собрал в своем странном доме, заполненном антиквариатом.

Но он был хорошим хозяином для нас, когда мы навещали его в сезон охоты. Кошачьи скалы были одним из последних мест, где в Коннектикуте сохранилась охота, а из-за своего отдаленного расположения он был оплотом против посягательств цивилизации и дешевых автомобилей.

С Крэндаллом нас познакомил Крейг. В нашей группе, кроме Крейга, который был адвокатом, были еще банкир Стюарт, торговец Батчелдер и я, газетчик, — приятели и давние друзьям.

Охота в тот сезон была прекрасной. Но день трагедии выдался пасмурным — один из тех серых осенних дней, когда с моря, расположенного не так уж далеко, дул восточный ветер. Он пробирал до мозга костей. Мертвые листья кружились спиралями, когда порывы ветра, похожие на внезапные порывы леденящих душу невидимых духов, проносились над нами.

С наступлением ночи мы выбрались из леса к дому Крэндалла и после горячего, вкусного ужина, приготовленного нашим хозяином, уселись вокруг большого камина в старом фермерском доме; трубки пылали, наши усталые тела были окутаны теплом и ленью. Как это принято у американцев в наши дни, разговор перешел на сухой закон и воспоминания о прежних временах. Каждый вспомнил какой-нибудь любимый напиток, когда вмешался наш хозяин, который почти не участвовал в разговоре.

— Есть способ приготовления яблочного тодди, о котором знали лишь немногие, — сказал он. — Золотисто-красноватый сидр, капелька хереса, кусочки яблок, покачивающиеся на коричневой поверхности, а затем кочерга, нагретая до вишнево-красного цвета, погружается в середину, чтобы жидкость шипела и кипела, пока не станет горячей. Ах, это пунш, достойный джентльмена.

Мы зааплодировали ему и со смехом призвали его последовать рецепту, но он поднял руку.

— Есть еще один, — сказал он, — сидр, такой таинственный, такой крепкий, такой коварный, что я бы не позволил вам пить его. Ибо тот, кто его выпьет, уподобится тому, кто сошел с ума, впал в бред.

Это заявление только подогрело наш интерес. Мы были четырьмя реалистами и, естественно, скептически относились к тому, чтобы какой-либо напиток из сидра оказался настолько крепким, чтобы привести нас в упомянутое состояние.

— Что это за сидр, о котором вы упомянули, и у которого такие ужасные возможности? — шутливо сказал Крейг. — Что такого особенного в этом конкретном сидре?

— Жидкость бледно-золотистого цвета, такая мягкая, но при этом коварная. Говорю вам, клянусь Небом, один глоток этого напитка сведет вас с ума. Давайте больше не будем говорить об этом.

— Вы сумасшедший, — сказал Крейг. — Я пробовал вина Франции и Италии: сотерн, бургундское, кларет, кьянти и многое другое, и пока еще не сошел с ума. Что это за сок такой?

— Вы никогда не пробовали красновато-коричневый сок Гайяра, — спокойно ответил Крэндалл.

— Красновато-коричневый сок Гайяра! — Крейг усмехнулся.

Спор, казалось, был таким же горячим, как жар поленьев, вокруг которых мы поджаривали свои голени. Крэндалл, очевидно, хотел сменить тему. Крейг настаивал. Он желал знать. Я думал, это Крэндалл подначил его.

Крейг, наконец, потребовал глоток напитка, о котором шла речь. Тепло от камина начало проникать в наши продрогшие тела, нам стало уютно и весело. Требования Крейга стали громче. Крэндалл колебался.

Затем, словно все еще раздумывая, он поднял руку и взял из антиквариата, развешанного по стенам и свисавшего с потолка, древний фонарь и открыл его, чтобы зажечь свечу внутри. Секунду свеча протестующе шипела, как будто сопротивлялась путешествию, в которое ее отправили, затем вспыхнула бледно-желтым пламенем, когда дверца закрылась.

— Пойдемте, — сказал хозяин, и в его голосе послышалась нотка лукавого нетерпения. — Остерегайтесь паутины на лестнице в подвал.

Он резко рассмеялся.

— Паутина, — продолжил он, — иногда вызывает у человека странное ощущение, когда она скользит по лицу, — холодных, липких рук мертвецов, которые тянутся из темноты, чтобы схватить и увлечь во мрак.

— Вам не нужно так говорит о подобных вещах, — пробормотал Батчелдер. Ветер заунывно завывал снаружи, ставни дребезжали, доски скрипели в отдаленных частях дома.

Крэндалл извинился, но сообщил нам, что не может принести сидр в комнату, в которой мы сидели.

— Выпьете это в погребе, если вам вообще нужно это пить, — сказал он. Снова прозвучала эта нота, или мне это показалось? — нетерпения в его голосе. Он продолжил. — Я не позволю вам сходить с ума здесь, наверху. Крепкие стены окружают подвал. Возможно, мне придется приковать одного из вас там на ночь, пока действие напитка не пройдет.

— Это интересно, — засмеялся Крейг, но у меня по спине пробежали мурашки, что мне совсем не понравилось.

Мы последовали примеру Крэндалла, потому что никто из нас, взрослых мужчин, не позволил бы другому подумать, будто слова нашего хозяина вызвали у нас какую-то тревогу.

Мы гурьбой спустились по темной, неровной лестнице. Крэндалл шел с фонарем, дававшим не слишком хороший свет, наши ноги спотыкались, наши тела натыкались на выступавшие камни, которые, наверное, были там целую вечность. Паутина опутала нас призрачной хваткой, по нашим лицам тек пот, словно липкая тварь из какого-то другого царства. Шумно капала вода, в полутьме было много снующих теней. Они танцевали, отступали и прыгали вперед с тонкими пальцами, стараясь схватить и разорвать наши тела. Крейг ударился головой о низкую балку и упал навзничь. Почти синхронно, мы выругались.

Наконец Крэндалл остановился возле бочонка поменьше и покрепче, чем остальные в комнате. На его приземистой округлости виднелись тяжелые полосы меди. Седая, древняя вещь, она была похожа на горбатого и злого старика, как никакая из неодушевленных вещей, какие я когда-либо видел.

Крэндалл остановился, поднес чашку к крану, и открыл его. В свете фонаря жидкость была похожа на янтарный огонь, мерцающая и живая, с маленькими огоньками оникса и лазурита. Она блестела, словно незакрытый глаз змеи, и по какой-то необъяснимой причине очаровала нас. Она вытекала из крана бесшумно и плавно — как змея, готовящаяся к броску. Мы стояли как завороженные, наблюдая за этой жидкостью, которая, казалось, действительно обладала чем-то таинственным, от чего по мне пробежал холодок.

Крейг, адвокат и насмешник, взял чашку, когда Крэндалл предложил ее ему, и, пытаясь пошутить (хотя я знал, что он так не думал), предложил тост.

— А теперь — за Смерть, величайшего шутника из всех! — сказал он, высоко подняв чашку. Затем, словно глотал ядовитое зелье, он опрокинул ее себе в глотку.

Наступил напряженный момент. Затем Крейг рассмеялся.

— Чертов осел, — сказал он Крэндаллу. — Ах ты, старый скряга! Привел нас по этому темному коридору и напугал до полусмерти, просто чтобы дать нам попробовать жидкость, такую восхитительную, какой никогда не касались губы мужчины!

Внезапно в скудном свете смеха его лицо застыло в ухмылке — ухмылке мертвой головы.

Мы стояли, застыв от ужаса. Его тело, казалось, удлинилось до угловатости, шея стала тощей, пальцы — похожими на когти. Его нос заострился, а кожа натянулась, точно пергамент, и приобрела цвет старой барабанной головки. Его глаза сверкали в полумраке, как угли ужасного зеленоватого огня. Внезапно на его голове не осталось ни волоска. Он стал еще более лысым, чем в тот злополучный день, когда мать родила его в этот мир.

— Будь ты проклят! — взвыл он. — Исчадие ада! Что ты со мной сделал?

Его речь закончилась ужасным бульканьем в горле. Его глаза вылезли из орбит, как у черепа, пытающегося ожить. Леденящие кровь стонущие звуки срывались с его сжатых губ.

Он набросился на нас, как зверь, и нанес удар. Мы отступили перед ним, рассеявшись, как стая собак. Его пытливый взгляд заметил рядом с бочонком маленький топорик, он схватил его и взмахнул над головой.

— Хватайте его! Остановите его! — взревел Крэндалл, но прежде чем слова проникли в наши онемевшие мозги, Крейг со свирепой силой отбросил от себя топор и бросился вверх по лестнице.

— Быстрее! — крикнул Крэндалл. — Не позволяйте ему уйти. Он покончит с собой! Ну же, поспешим за ним!

Казалось, прошла вечность, прежде чем мы двинулись с места; наши словно налившиеся свинцом ноги были тяжелыми и неуправляемыми. Когда, наконец, мы все-таки потянулись к лестнице, то сбились в кучу от нетерпения выбраться наружу.

Затем мы побежали вверх по лестнице в комнату, которая несколько мгновений назад была такой тихой и уютной. Теперь искры от поленьев в камине беспорядочно плясали в порывах ветра, врывавшихся в открытую дверь.

— За ним! Быстро! — задыхаясь, скомандовал Крэндалл.

Следуя примеру Крэндалла, мы выскочили в открытый дверной проем. Ночь была черной. Небо было беззвездным, и, уходя от света, каким бы скудным он ни был, мы ничего не могли разглядеть в темноте. Батчелдер обо что-то споткнулся, тяжело упал и выругался. Стюарт сломя голову врезался в дерево и упал. Я сбежал с крыльца, оступился, и едва не сломал ногу. Но где-то в темноте мы слышали, как Крэндалл бежит и кричит, продираясь сквозь сорняки и кустарник, которыми за прошедшие годы зарос двор перед домом.

Мы собрались и, держась поближе друг к другу, последовали по пути, который выбрал Крэндалл. Вскоре мы услышали, как он зовет нас в некотором расстоянии от дома. Я, наименее запыхавшийся из всех, ответил так громко, как только мог, но это был слабый крик, и я сомневаюсь, чтобы Крэндалл услышал его.

Пошатываясь в темноте, мы вскоре услышали, как Крэндалл направляется к нам.

— Возвращайтесь в дом, — крикнул он, — и принесите фонарь, Крейг ушел. Он там, у скал. Он у дерева Гайяр! Боже!

Ничего не понимая, мы подчинились приказу Крэндалла и повернули обратно к дому, к дверному проему, очерченному на фоне танцующих языков пламени. Крэндалл догнал нас, оттолкнул и поспешил в комнату. Прежде чем мы подошли к двери, он вернулся снова, на этот раз с электрическим фонариком, чьи ослепительно белые лучи были облегчением для нас. И снова мы последовали за ним, спотыкаясь, тяжело дыша и ведомые вперед предчувствием надвигающейся катастрофы.

Через сорняки на заднем дворе, сквозь гниющий деревянный забор, через соседний луг мы устремились дальше. Мы с трудом поднялись на крутой холм и оказались в древнем фруктовом саду, где в свете факела нам угрожали старые ветви, корявые и обветренные, как жилище отшельника. Мы вышли на небольшую поляну, отделенную от остальной части сада, где, казалось, пошатнувшийся монарх расчистил вокруг себя пространство за пределами заколдованного круга, за пределы которого его подданные не могли проникнуть.

— Смотрите, — сказал Крэндалл, направляя фонарик вверх. — Гайяр поймал его. Гайяр покончил с ним. Красновато-коричневый цвет Гайяра — это его судьба.

Мы смотрели в благоговейном молчании; наши взгляды удерживал призрак в ветвях этой древней яблони, от которого по телу пробежал холодок. Его искаженное лицо злобно ухмылялось нам — глаза открыты и навыкате. Это было лицо Крейга!

Его одежда отвратительно развевалась на ветру. Его ноги слабо болтались и, казалось, переплетались друг с другом. Его когтистые руки безвольно повисли, как у пугала. И именно то, как он выглядел, вызвало ломоту в наших костях и заставило пот крупными каплями выступить на наших лбах.

Ибо его шея, похожая на шею индюка, застряла в промежности одной из ветвей на высоте добрых двенадцати футов от земли, и на наших глазах эта ветка продолжала смыкаться вокруг нее.

— Назад! — внезапно закричал Крэндалл. — Прочь с поляны. Назад!

Ошеломленные ужасом, который видели перед собой, мы не спешили прислушаться к предупреждению Крэндалла, и прежде чем кто-либо из нас пришел в себя, я почувствовал, как скользкая тварь схватила меня за лодыжки.

Я взглянул вниз, и мне показалось, что корни этого старого дерева ожили, поднимаясь на поверхность, словно щупальца осьминога, чтобы обвиться вокруг наших тел, раздавить нас, поднять нас в положение, в котором находилось то, что когда-то было Крейгом.

Я пинал и царапал эти ужасные извивающиеся, ползучие корни. Я прыгнул вверх только для того, чтобы снова наступить на них. Они, казалось, были повсюду, извивались, ползли, хватали. Я громко закричал от напряжения, стараясь избавиться от них.

Затем, прыгая, продираясь, я каким-то образом добрался до края поляны и оказался в убежище других деревьев. Один за другим выбирались остальные, спотыкаясь, шатаясь, падая рядом со мной, лежащим на земле.

Как долго мы так лежали, я не знаю. Возможно, все мы впали в оцепенение, потому что, когда я, наконец, проснулся, на востоке уже занималась заря, и я был полумертв от холода. Рядом со мной лежал Батчелдер, безжизненный, насколько я мог судить, пока не заметил, как слегка поднимается и опускается его грудь.

Стюарт лежал лицом вниз, неподвижный, его лицо было покрыто запекшейся кровью из пореза на печати. Крэндалл лежал с широко раскрытыми глазами, уставившись в никуда.

Чувствуя, как болит каждая мышца и каждый сустав в моем теле, я медленно подтянулся и встряхнул их всех по очереди. Один за другим, после неоднократных встряхиваний, они тоже проснулись. Всем это, должно быть, казалось отвратительным кошмаром, через который они прошли.

Некоторое время никто не произносил ни слова, каждый смотрел на другого с немым вопросом. Я знал мысли, которые проносились в их головах: они пытались вспомнить, где они были, что произошло, и как они оказались в том состоянии, в котором оказались.

Первым заговорил Крэндалл.

— Исчадия ада были в том сидре. Боже, я не должен был говорить ему!

Он безучастно огляделся по сторонам.

— Но я хотел узнать, правдива ли эта история, — простонал он, закрыв лицо руками. — Боже!.. Боже, помоги мне!

— Значит… значит это не сон? — жалобно спросил Батчелдер.

— Посмотрите сами, — ответил Крэндалл.

В сером свете, мы снова увидели корявую яблоню. Тонкие корни исчезли, но на ветвях все еще висело то, что когда-то было беднягой Крейгом. Во всяком случае, его индюшачья шея стала длиннее из-за веса тела.

С пересохших губ Стюарта сорвалось проклятие.

— Давайте выбираться отсюда! — хрипло пробормотал он.

Это было горячее желание всех нас; действуя в согласии, мы с трудом поднялись на ноги и, запинаясь, прихрамывая, поплелись обратно к дому.

День был серым, ветер холодным и жутким. Крэндалл поворошил угли в камине и раздул их в беспорядочное пламя. Он предложил немного перекусить, но ни у кого не хватило на это духу. Откуда-то он достал жидкость, которая жалила, обжигала и согревала, заставляя кровь снова циркулировать.

— Мы должны снять Крейга, — наконец сказал Крэндалл. — Кто мне поможет?

Стюарт и Батчелдер были без сил. Оставался я. Взяв топор из дровяного сарая, мы отправились в путь. Несколько мгновений мы шли молча, но головокружение от обжигающего напитка, которым снабдил нас Крэндалл, пробудило во мне вопрос.

— Что это было, Крэндалл? — спросил я через некоторое время. — Что это было за вещество, которое выпил Крейг?

— Адское зелье, — ответил он, не поворачивая головы; его взгляд был устремлен прямо, на дерево, к которому мы приближались. Затем он внезапно остановился. — Я не уверен, но оно может так же поступить и со мной, — пробормотал он.

— Но вы ничего не пили, — возразил я. — Почему вы так говорите?

— Послушайте, — ответил он, — если бы Крейг был жив, со своей юриспруденцией, он бы сказал вам, что я — убийца, хотя и невольный, и что, если в этом мире есть справедливость, я должен понести наказание. За всем этим стоит история, и я должен рассказать вам ее, поскольку у меня такое чувство, что сегодня меня ждет гибель.

Он сделал паузу, чтобы вытереть капли пота, выступившие у него на лбу. Его руки дрожали, как будто холодный ветер пронзал его до мозга костей.

— Эта ферма, — начал он, когда мы пошли медленнее, — принадлежала моему дяде, и он слыл самым подлым и скупым человеком в штате. О нем рассказывают странные истории — как он грабил бедных, как преследовал вдов, которые были должны ему деньги. Он был настолько скуп, что в погоне за золотом, как говорят, ночью вскрывал могилы, чтобы украсть священные для умерших вещи. Так он и жил, жадный, нечестивый, друг дьявола.

Идем дальше. Говорили, что, будучи ростовщиком, он дурно обошелся со своим соотечественником, жившим неподалеку отсюда. Неурожай, болезни, дюжина других обстоятельств, которые слетаются на несчастье, как стервятники на пир, поставили этого человека на грань финансовой катастрофы. Мой дядя пригрозил посадить его в тюрьму как мошенника, если он не оплатит свои кредиты. Этого мужчина был не в состоянии сделать.

Но у него была дочь, чья редкая красота привлекла внимание моего дяди, и он обратился к ней. Он сказал ей, что при определенных условиях она может погасить долг. Сначала та не хотела слушать. Но она любила своего отца, а мой гнусный дядя сказал ей, что она будет выглядеть героиней. Доведенная до безумия любовью к своему отцу, девушка, должно быть, сошла с ума.

Так или иначе, в конце концов, она уступила — но сдержал ли мой дядя свое обещание освободить ее отца от долгов? Он этого не сделал. Вскоре он отправил этого человека в тюрьму по сфабрикованному обвинению, которое не выдержало бы критики ни в одном суде. Дочь, в отсутствие отца, дала волю своему отчаянию, и вскоре ее тело было найдено на дне пропасти.

То ли тяжесть прожитых лет заставила моего дядю искать уединения, когда пришло время ему умирать, то ли его мучили угрызения совести, и он покончил с собой, остается только догадываться. Однажды он исчез. Никто не знал, что с ним стало. Я был его единственным наследником, и поскольку достаточно повидал мир, путешествуя, я приехал на эту ферму, как только дела были улажены. Здесь я жил той же уединенной жизнью, что и мой дядя, но, видит Бог, я никогда не причинял зла женщине или мужчине до прошлой ночи.

Рэндалл сделал паузу, снова вытер пот со лба и через мгновение атаковал ствол топором. Это была трудная работа, потому что древесина яблони твердая, с зернистостью, изгибающаяся удивительно фантастическими способами. Но это дерево казалось крепче, тверже и искривленнее, чем любое из его собратьев. Труп на его ветвях трепетал и раскачивался, — ужасная вещь, — когда удары Крэндалла обрушивались на ствол.

— Зачем вы рубите ствол дерева? — спросил я. — Почему бы не срубить сучья?

— Его нужно срубить, — загадочно ответил он.

Какое-то время он продолжал работать. Он был сильным человеком и искусно владел топором, но ему пришлось трудиться больше часа, прежде чем ствол был срублен более чем на две трети. Сделав паузу, чтобы передохнуть, он продолжил рассказ, который так внезапно закончил.

— Однажды, роясь в книгах моего дяди, — сказал Крэндалл, — я наткнулся на его дневник. Он был наполнен бреднями того, что, по-видимому, было больным или, по крайней мере, фанатичным умом. Кое-что из этого было ужасно, но последняя запись, оставшаяся незаконченной, навсегда запечатлелась в моем мозгу. Я читал ее так часто, что могу повторить наизусть. В ней говорилось:

«Дьявол скрыт в красновато-коричневой яблоне в северном саду. Я видел его сегодня. Он хитро посмотрел на меня и поманил к себе. Когда-нибудь я пойду к нему, потому что девушка прокляла меня. Она прокляла меня в ночь перед тем, как они нашли ее тело, когда она пришла в мой дом. Она сказала, что я причинил ей зло. Ну, и что, если так? Какая мне от этого разница? Но она сказала, что я буду таким же кривым, как красновато-коричневое дерево Гайяра, и таким же твердым и искривленным. Я посмеялся над ней. Она прокляла меня и сказала, что я дьявол, и что я должен быть с дьяволом в дереве, и что всякий, кто выпьет глоток сока из плодов этого дерева, должен стать таким же безумным, как я».

Крэндалл вздрогнул. Снова поднялся ветер, и, хотя утро было уже далеко за полночь, небо было затянуто тучами, и казалось, все погрузилось в глубокий мрак. Наполовину срубленное дерево раскачивалось на ветру.

— Я много размышлял над этой записью и другими, которые нашел о доме, — продолжил Крэндалл, — я пришел к убеждению, что мой дядя имел в виду именно это дерево, потому что, похоже, это сорт, который был популярен поколение назад и назывался красновато-коричневая Гайяра. Несмотря на то, что он осталась без ухода, на ней росли замечательные красновато-коричневые яблоки, и из урожая, три года назад, я приготовил тот сидр, который бедняга Крейг выпил прошлой ночью.

Я хотел, чтобы кто-нибудь попробовал его, чтобы подтвердить мою теорию относительно предупреждения моего дяди. У меня никогда не хватало смелости попробовать его самому. Каким-то образом я почувствовал, что исчезновение моего ужасного дяди и это дерево были как-то связаны. Не знаю, что овладело мной прошлой ночью. Должно быть, я сам был безумен, когда соблазнил Крейга выпить этот сидр.

Остальное вы знаете. Я чувствую, что убил Крейга из-за этого безумного желания проверить теорию.

Крэндалл снова сделал паузу. Он стоял спиной к дереву, когда говорил со мной. Внезапно налетел настоящий ураган. Дерево под его порывом опасно покачнулось, треснуло, и прежде чем я успел предупредить Крэндалла, упало, придавив его к земле. Одна гигантская конечность, казавшаяся дико размахивающей рукой, на секунду указала в небо, и пока я стоял как вкопанный, повернулась и также ударила меня.

Я снова лишился чувств. А когда снова пришел в себя и огляделся, Крэндалл лежал, раздавленный, под переплетением ветвей. Напротив него с вытаращенными, ликующими глазами застыло то, что недавно было Крейгом.

В дупле расщепленного пня дерева лежал скелет согнутого и скрюченного старика. Охваченный ужасом, я потащил свое ноющее тело прочь от проклятого места.

ЛЮБОВЬ — И ПОСЛЕДНИЙ РУБЕЖ

У. Адольф Робертс

У каждого человека есть хотя бы одна замечательная история о себе, которую он может рассказать. Так, по крайней мере, считается.

Я долгое время занимался исследованием оккультных явлений и рассчитываю продолжать работать в этой области. Возможно, я смогу добавить немного к научной мудрости мира. Но я знаю, что ничто и никогда не сможет превзойти по важности для меня духовное приключение, о котором я решил рассказать здесь.

Этот рассказ может помочь и другим тоже. Я надеюсь, что это так. Безусловно, он дает ответ на одну из древнейших проблем человечества, и, возможно, найдутся читатели, которым он принесет пользу.

Событием, толкнувшим меня на странный путь, стала смерть несколько лет назад девушки, с которой я был помолвлен. Ее звали Эмили Гринуэй. Мы познакомились в средней школе в Бруклине, обнаружили, что наши семьи были соседями, и выросли вместе с молчаливым пониманием того, что поженимся как можно скорее.

Многие мальчики и девочки подыгрывают такого рода романтике. Но мы не торопили события. Нам обоим было за двадцать, прежде чем мы составили определенные планы, и факт назначения даты бросил нас в объятия друг друга с сознанием зрелой любви, которая была очень глубокой и очень реальной.

Когда я услышал, что она погибла, упав с лошади, катаясь верхом в Центральном парке, я не поверил, что это может быть правдой. Эмили была полна жизни. Смерть, казалось, была словом, которое могло ассоциироваться с кем угодно, но только не с ней.

Когда я, наконец, был вынужден признать правду, моя скорбь не знала границ. Попытка описать это мало что дала бы. Те, кто потерял самого дорогого для них человека во всем мире, поймут меня.

В то время я уже довольно серьезно занялся вопросом спиритизма. Результаты, которые можно было получить с помощью столоверчения, спиритической доски, автоматического письма и других подобных средств коммуникации, были мне знакомы.

Я не был убежден, что полученные сообщения на самом деле являют собой послания от ушедших, хотя и не отрицал, что они могут быть таковыми. Существовала ли вообще жизнь за гробом? Абсолютных доказательств этому, как мне показалось, не хватало.

Я придерживался теории, что все явления, когда-либо производимые каким-либо медиумом, могут быть вызваны действием закона телепатии, или чтения мыслей.

Эмили знала о моем интересе к этой теме, но мало говорила мне об этом. Она никогда не стремилась посещать спиритические сеансы, и я считал само собой разумеющимся, что она рассматривала все это дело как трюки.

После того, как прошел первый шок от ее смерти, я неизбежно подумал о попытке установить с ней контакт с помощью оккультизма. И все же, я обнаружил, что воздерживаюсь от решительной попытки, как будто это могло причинить ей вред и было, в некотором смысле, оскорблением ее памяти.

Она принесла две тонкие рукописные тетради в мягких кожаных переплетах и вложила их мне в руки.

— Должно быть три тома. Второй — средний — не найден, — заявила она. — Я пришлю его тебе, если он найдется.

В тот вечер я плакал, как ребенок, когда читал простую, красиво сформулированную хронику ее мыслей о жизни в целом, о любви, обо мне, — хронику, которую написала моя покойная возлюбленная. Но с точки зрения этой правдивой истории важной записью было следующее:

«Хью все более и более становится приверженцем спиритизма, но, слава Богу, он относится к этому здраво! В конце концов, почему бы ему не попытаться нащупать ключ к великой тайне? Предположим, я умру раньше, чем он! Я бы хотела, чтобы он мог достучаться до меня за гранью, и со своей стороны я бы сделала все возможное, чтобы помочь ему. Наша любовь нашла бы способ снова свести нас вместе».

Можно себе представить, какой эффект это произвело на меня. Эмили хотела, чтобы я с ней общался, думала об этом, пока была жива, стремилась встретиться со мной на полпути. Я упрекнул себя за то, что не попробовал раньше, и поспешил заручиться помощью друга, Джона Лэнга, который обычно присутствовал со мной на моих любительских сеансах.

Тем же вечером у меня дома мы выдвинули маленький светлый столик на середину комнаты, положили на него кончики пальцев и обратились к силам неведомого с просьбой даровать мне контакт с Эмили Гринуэй.

Как я уже говорил, столоверчение — одно из простейших средств высвобождения психической активности. Человек, обладающий даже небольшими медиумическими способностями, с помощью одного или двух других людей, которые не обязательно должны быть экстрасенсами, всегда может заставить стол вибрировать и передавать сообщения. Существует убеждение, что призрачный «элемент управления» присутствует и использует для общения медиума. Сообщения пишутся путем перебора букв алфавита, нажатия один раз на «А», два раза на «Б» и так далее.

Через несколько минут — как я отметил, с исключительной оперативностью, — мы с Лэнгом получили результаты. На нас обрушился обычный поток бессвязного, почти бессмысленного материала, которым начинаются сеансы. По-видимому, существует множество слабых духов, которые витают вокруг и соревнуются друг с другом за любую возможность поговорить. Но их можно прогнать. Снова и снова я повторял серьезно, напряженно:

— Я хочу поговорить с Эмили Гринуэй, ни с кем, кроме Эмили Гринуэй.

И через некоторое время состоялся следующий диалог.

— Я здесь, — сказал стол.

— Кто здесь? Произнеси имя по буквам, — пробормотала я, мое сердце подпрыгнуло к горлу.

— Эмили Гринуэй, — прозвучало от стола.

— Ты можешь видеть меня с того места, где ты находишься?

— О, да! Очень ясно.

— Можешь ли ты описать свое нынешнее существование?

— Это похоже на жизнь на земле — только у нас нет тел. Мы что-то думаем, и этого достаточно.

— У тебя есть сообщение для меня?

— Да, у тебя должна быть вера.

— Вера во что?

— В жизни духа — что мы воссоединимся здесь.

— Но я умоляю тебя, расскажи мне что-нибудь личное, интимное о нас самих.

— Мы находимся в разных плоскостях, и ты не готов понять меня. У тебя должна быть вера.

— Ты будешь говорить со мной более ясно позже?

— Да, когда ты очистишь свое сердце от сомнений. Мы не можем подойти очень близко к тем на земле, кто сомневается.

Было сказано больше, но и этого вполне достаточно. Это типично для всего остального.

Уверен, что человек, который никогда раньше не получал сообщения, якобы исходящие из могилы, был бы сильно впечатлен. Но у меня их были десятки, и мне не хотелось верить, что девушка, которая любила меня, не нашла лучшего применения этой возможности, чем перефразировать детский, невнятный жаргон, который звучит на сеансах каждую ночь в году, от Нью-Йорка до Антиподов и от Лондона до Токио.

Какой смысл был говорить мне, что у духов «нет тел», что мы находимся на «разных плоскостях»? Я уже знал, что так и должно быть. Один-единственный комментарий, такой, какой настоящая Эмили сказала бы мне после долгой разлуки, стоил бы года моей земной жизни. Но в этом благе мне было отказано.

Я использовал переговорный стол в нескольких других попытках связаться с Эмили, но результат всегда был неудовлетворительным. Я, казалось, поддерживал с ней связь — а она несла чушь. Это было вдвойне огорчительно, потому что у меня уже был опыт получения посланий от других ушедших людей.

Наконец я прервал общение — с отвращением. Я чувствовал, что меня преследует какое-то злое влияние, и всякий раз, когда медиум объявлял, что Эмили присутствует, я убирал руки и отказывался слушать.

Я впал в болезненное состояние духа. Я был отчаянно одинок, но, хотя продолжал встречаться со многими своими друзьями-мужчинами, я строго держался подальше от женщин. Я верил, самое меньшее, что я мог сделать, — это оставаться верным, — в мыслях не меньше, чем на физически, — памяти Эмили. Она, конечно, сделала бы то же самое, если бы я умер, сказал я себе, и она ожидала бы этого от меня. Я практически дал обет безбрачия. И все же я сознавал, что тем самым увеличил свое бремя.

Следующий год был самым несчастливым из всех, прожитых мною до того. Затем, как раз в тот момент, когда я покорно принял свою судьбу, произошло замечательное явление.

Я просматривал два тома дневника Эмили и наткнулся на страницу, отмеченную большим чернильным пятном размером с двадцатипятицентовую монету. Это было в конце записи, в которой она мимоходом упомянула спиритизм.

Эта клякса по какой-то причине очаровала меня. Я угрюмо уставился на нее, мой разум был свободен от каких-либо определенных мыслей. Внезапно пятно, казалось, стало полупрозрачным, приобрело глубину, как будто это была темная лужа. И затем…

Отчетливо материализовалось лицо мужчины — лицо моего брата Оуэна!

Мгновение — и оно исчезло.

Я воздерживался от упоминания Оуэна Перселла по двум веским причинам. Он никогда не знал Эмили, и можно сказать, лишь только что описанный инцидент вернул его в мою собственную жизнь.

Оуэн — необычный персонаж. Он на пятнадцать лет старше меня, химик-аналитик по профессии и отшельник по собственному выбору. Он живет один в квартире на верхнем этаже на Коламбия-Хайтс, Бруклин, с видом на гавань. Время от времени он навещает наших родителей, но его нельзя заставить прийти, если там будут посторонние люди. Сдержанность его манер непреодолима.

В этих обстоятельствах, полагая, что он считал меня ничтожным юнцом, я был поражен тем, что видение его лица должно было явиться мне. Я понятия не имел, что это может означать. И все же я связал это с Эмили, поскольку ее дневник был отправной точкой.

Конечно, я отправился повидаться с Оуэном. Он принял меня в своем тускло освещенном, заставленном книгами кабинете, вопросительно приподняв брови, как бы говоря, что мой визит не доставил ему особого братского удовольствия.

Я будничным тоном начал рассказывать ему о чернильном пятне, но почти сразу мои эмоции пересилили меня, и я сбивчиво поведал ему всю историю моего горя, моих попыток общаться с Эмили на сеансах и всего остального.

Оуэн встал и прошелся взад и вперед по комнате с легким волнением, что было на него не похоже.

— Ты играл с серьезными вещами, просто играл с ними! — резко сказал он.

Я уставился на него.

— Ты имеешь в виду, что знаешь об этом предмете больше, чем я?

— Именно. Просто я никогда не говорил тебе об этом. У меня нет привычки болтать о таких вещах.

Оуэн, следует сказать мимоходом, является одним из самых опытных оккультистов нашего времени, но я получил первое представление об этом факте именно тогда.

— Духи, которые разговаривают на обычной вечеринке, обычно низшие, — продолжил он. — Они были дебилами, или идиотками, или преступниками, пребывая во плоти. Иногда дух какого-нибудь очень простого человека приходит и передает разумное послание. Но высшие души находятся в плоскости, удаленной от непосредственного контакта с землей. Само их превосходство уводит их дальше от нашей досягаемости.

— А Эмили? — слабо спросила я.

— Она никогда с тобой не разговаривала. Грубый, озорной дух выдал себя за нее перед тобой. Тем не менее, она была осведомлена о том, что происходит, и попыталась направлять тебя телепатически, и мое лицо в чернильном пятне, увиденное тобой, доказывает это.

— Но почему… какая тут связь? — Я запнулся, по моей спине пробежал холодок.

— Твоя концентрация на чернильном пятне была подобна созерцанию кристалла. Затем она вызвала в воображении мое лицо, чтобы послать тебя ко мне, заставить тебя рассказать мне свою историю, вовлечь меня в это дело как медиума.

— Достаточно ли ты силен, Оуэн, чтобы преодолеть пропасть между мной и Эмили в смерти?

— Это возможно, учитывая обстоятельства. Но помни, что такого рода погружение в неизвестное — не что иное, как магия. Мы можем получить то, что хотим, или на нас могут напасть силы зла. Это азартная игра.

Для меня на карту было поставлено слишком много, чтобы позволить его зловещим словам напугать меня, поэтому он начал свои приготовления быстро и молча. Вместо маленького столика, каким я привык пользоваться, он подвинул тяжелый библиотечный стол, по обе стороны которого мы должны были сидеть на стульях с прямыми спинками.

Оуэн, казалось, больше не осознавал моего присутствия. Он принес со своего стола маленький хрустальный шар, взял его в обе ладони и смотрел в него минут пятнадцать. Впоследствии он сказал мне, что ничего в нем не видел, но его глаза стали мечтательными, а морщины на лице смягчились. Наконец он отложил шар в сторону и, усевшись за стол, положил на него кончики пальцев и велел мне сделать то же самое.

Результирующие явления были гораздо более сложными, если я могу использовать этот термин, чем все, что я до сих пор видел. Стол не накренился и не стучал об пол. Но он начал дрожать, и вскоре в самой сердцевине дерева раздалась серия четких ударов, как будто по нему снизу били невидимым кулаком. У меня возникло ощущение, что в комнате кто-то есть.

Оуэн внимательно слушал стук, пока тот не прекратился, затем закрыл глаза и откинулся на спинку стула, слегка наклонив голову вперед, руки все еще лежали на столе. Я мог бы сказать, что он находился в гипнотическом состоянии.

Он начал бормотать голосом, который ему не принадлежал. Тон смягчился, стал женственным. Затем он поднял голову, по-видимому, с большим усилием…

Я обнаружил, что слушаю голос Эмили Гринуэй, и ее слова отчетливо звучат из уст моего брата!

Это был одновременно самый странный и самый прекрасный опыт в моей жизни. Я не испытывал ни ужаса, ни сомнений. Я принял как факт, что Эмили обратилась ко мне через могущественного медиума Оуэна, и я все еще верю, что так оно и было. Мне будет проще привести наш разговор дословно, не думая о медиуме.

— Добрый вечер, Хью, — сказала она. — Я вижу тебя совершенно отчетливо, дорогой; но ты не должен ожидать увидеть меня. Материализация умерших требует неестественных усилий и одинаково вредна как для духа, так и для живого человека.

— Хорошо, Эмили, — ответил я так же спокойно, как она говорила. — У нас много времени для этого разговора?

— Всего несколько минут, — раздался голос мертвой девушки. — Если бы я слишком долго пользовалась телом твоего брата, это убило бы его. Теперь слушай… Ты выглядишь очень худым и взвинченным. Ты не заботишься должным образом о своем здоровье. Я хочу, чтобы ты вернулся к нормальному образу жизни.

— Что я должен сделать?

— Ты должен перестать беспокоиться обо мне, перестать болезненно относиться к нашей любви. В тот момент, когда твоя смертная плоть умрет, мы воссоединимся. Это потому, что мы действительно любили друг друга и до сих пор любим. Великий секрет бессмертия заключается в том, что только тем, кто любил на земле — в дружбе или более тесных узах, позволено встретиться по эту сторону.

— Значит, совершенное счастье в будущей жизни — это устранение ненависти?

— Да. Но обрати внимание на мое особое послание к тебе. Твое нынешнее существование должно быть прожито полноценно и нормально, иначе позже ты будешь наказан циклом испытаний на более низком плане бессмертия, чем мой. Ты не должен превращать мою память в мертвое тело у себя на шее. Ты должен жениться.

Я ахнул.

— Но, Эмили, если только те, кто любит, должны соединиться после смерти, я бы не хотел заменять тебя новой любовью, женой.

— С этой стороны нет ревности, — продолжала мертвая девушка. — В любви нет соперничества. Условия здесь духовные. Я не могу объяснить их тебе, но ты должен верить, то, что я тебе говорю, — правда. Ты воссоединишься в гармонии со всеми, кого любил на земле.

— Ты знаешь, на ком мне следует жениться замуж?

— Больше, чем это. Наш разговор определил твою судьбу, подготовив к ней твой разум. Я знаю, на ком ты женишься.

— Ты назовешь мне ее имя?

— Нет, Хью. Это уменьшило бы красоту твоего ухаживания, если бы ты был слишком уверен.

— Узнаю ли я когда-нибудь с уверенностью, что она была той женщиной, о которой ты сейчас думаешь?

— Да. Я обещаю тебе… — Ее голос дрогнул. — Дневник докажет тебе это — когда-нибудь — мой дневник… Прочти его, потому что он даст тебе…

Мой брат Оуэн глубоко вздохнул и открыл глаза. Сеанс был окончен.

Удивительное спокойствие овладело мной. Мне едва ли требовалось холодное, безличное суждение Оуэна, чтобы укрепить свою убежденность.

— Дух Эмили Гринуэй, несомненно, был в этой комнате, и ты разговаривал с ней, — сказал он, когда я рассказал ему, что произошло. — Мы добились успеха, потому что злые влияния держались от нас подальше. Но это — опасная штука. Не проси меня повторить.

Я не чувствовал необходимости в еще одном подобном разговоре. На все важные вопросы я получил ответы. Пусть читатель сравнит прямолинейность, человеческое здравомыслие этого сеанса с бредом, который я услышал во время сеанса со столоверчением, и он поймет основу моей уверенности. Нет никаких причин, по каким человек, бывший разумным на земле, не должен говорить здраво из могилы. В болтливом, глупом сообщении всегда следует сомневаться. Рациональное объяснение, подобное тому, какое смог дать мне могущественный медиум Оуэн, вполне может быть принято за подлинное.

Сразу же после описанных событий я возобновил свою обычную жизнь и, скорее всего, создал впечатление, будто забыл Эмили, я искал компании девушек, играл в теннис и танцевал с ними, а также флиртовал с теми, кто мне нравился. Не раз я задавался вопросом, не может ли какой-нибудь молодой, жизнерадостный продукт эпохи джаза оказаться моей предопределенной возлюбленной и женой. Но, как это случается с большинством из нас, я остывал так же легко, как и вспыхивал. Два или три подобных увлечения в год — это не так уж много.

Я познакомился с Робертой Коллинз на пляжной вечеринке. Она была крошечным черноволосым голубоглазым созданием, которое, как ни странно, поначалу не возбудило моего воображения. Даже когда она сказала мне, что знала Эмили Гринуэй ребенком, я не почувствовал к ней влечения. Я просто почувствовал укол старой боли при упоминании имени Эмили.

Тем не менее, у меня появилась возможность часто видеться с Робертой. Она нравилась мне все больше и больше, хотя я совершенно этого не осознавал. Затем наступил вечер, когда я внезапно обнаружил, что обнимаю ее, а мои губы прикасаются к ее губам. Нам не нужны были ни поэты, ни философы, чтобы понять, что мы влюблены.

Я обручился с Робертой, но меня мучили сомнения относительно того, действительно ли она была той девушкой, которую Эмили предназначила мне. Вспомнив, что последняя говорила о своем дневнике, я снова просмотрел две тетради в надежде обнаружить подсказку. Но я прочитал их уже сто раз и не нашел ничего нового.

Недостающая тетрадь превратилась в непреодолимую потребность. Я позвонил миссис Гринуэй и попросил разрешить мне провести тщательные поиски. Для описания результата потребуется всего несколько слов. Это было настолько логично и буднично, что я не могу приписать это совпадению.

Как читатель, вероятно, помнит, вторая тетрадь не была найдена после смерти Эмили. С тех пор было предпринято много неудачных попыток ее найти. И все же я не искал и пяти минут, когда извлек ее со дна набитого бумагами сундука на чердаке. Я уставился на нее, движимый глубокой интуитивной уверенностью в том, что в ней содержится главный ключ к моему приключению. Затем я открыла тетрадь наугад, и первая запись, на которую упал мой взгляд, содержала имя Роберты Коллинз.

«Сегодня днем я встретила старую подругу по играм — Роберту Коллинз, — написала Эмили. — Она выглядит совсем взрослой, милая девочка и очень хорошенькая».

Это было все, но этого было достаточно. Назовите это сверхъестественным или как хотите, но я верил, что Эмили выполнила свое последнее обещание. Когда пришло время, она привела меня к странице, на которой много лет назад написала имя женщины, — моей будущей супруги.

И Роберта согласна со мной. Она нисколько не ревнует. Мы оба чувствуем, что наша земная любовь стала еще прекраснее благодаря ее соприкосновению с той другой любовью — Эмили и моей, которая все еще цветет за последней границей жизни здесь, на этой земле.

Верно, что граница Великого Запредельного, прохождение которой мы называем Смертью, может быть последней границей земной жизни, какой мы ее знаем, но любовь выходит за ее пределы.

Для любви нет преград — ибо вера исходит от любви, а говорят, что вера может сдвинуть горы.

ПРИЗРАК ФАЛЬШИВЫЙ — ИЛИ НАСТОЯЩИЙ?

Марта Хиггинс

— Вот оно! — Заметная дрожь пробежала по маленькой группе, затаив дыхание ожидавшей в углу моей веранды. Шеи вытягивались, а глаза устремлялись в сторону Хоукс Плейс.

Большинство из нас видели это не в первый раз — это призрачное присутствие, блуждающее по саду Эстер. Но в призраке есть что-то такое, к чему нельзя относиться небрежно, независимо от того, как часто вы его видите.

— Чертовски забавно! — Голос Дэйви Перкинса слабо дрожал. Затем, более твердо, он произнес. — О, черт! Этому должно быть какое-то объяснение! Настоящих призраков не существует! Я пойду туда и проведу расследование. Кто-нибудь хочет пойти со мной?

При этом мы инстинктивно придвинулись ближе друг к другу, затем Фред Скотт с неохотой пробормотал:

— Ну…

— О Господи! Не ходи, если не хочешь. Но я намерен выяснить, что стоит за всем этим. — И, не дожидаясь дальнейшего, Дэйви тронулся в путь.

Возможно, это было к лучшему, что Фред больше ничего не сказал, поскольку при одной мысли о том, что он уйдет, маленькая Джанет Рид, его невеста, впала в истерику.

— О, Фредди, ты не должен! С тобой случится что-то ужасное! — Она бросилась к нему и вцепилась в него. — О, Фредди, Фредди, остановите его кто-нибудь! Миссис Хиггинс!..

— Хорошо, Джанет, милая, он не уйдет, если ты этого не хочешь, не так ли, Фред? — Я обняла ее, и она прижалась ко мне, истерически рыдая. — Ну, ну, дитя! Все в порядке. Возьми себя в руки, милая, Фред не пойдет. Поговорите с ней, Фред. Вы ведь не пойдете, не так ли?

— Нет. — Фред застенчиво позволил себя отговорить. — Я не хочу никого расстраивать. Но… ну, мне не нравится идея, что Дэйви пойдет туда один. Вы… вы думаете, с ним все будет в порядке, миссис Хиггинс?

— Это, кажется, милое миролюбивое привидение, — успокоила я его. — А если это не так, то я не вижу, что вы могли бы с этим поделать. В конце концов, что можно сделать с призраком? — Я засмеялась, боюсь, немного неуверенно.

Как раз в этот момент раздался возглас удивления от одного из участников вечеринки.

— Оно исчезло!

И действительно, там, в лунном свете, раскинулся сад, пустой, если не считать теней тут и там, выглядевших глубокими таинственными пятнами. В нашем волнении из-за Джанет мы забыли следить, и фигура исчезла, никем не замеченная.

— Как вы думаете, у Дэйви было время…

— Нет. Он не прошел даже половину пути.

Мы стояли в тишине, наблюдая, ожидая, и вскоре в залитом лунным светом пространстве за домом появилась темная фигура.

— А вот и Дэйви! — Мы произносим эти слова почти в унисон.

Какое-то время мы могли видеть, как он рыщет среди кустов и зарослей, затем он повернулся и исчез в тени.

— Господи, какой он смелый! — Джанет подобралась ко мне поближе. — А вы, миссис Хиггинс — как вы выносите жизнь по соседству с посещаемым домом, совсем одна и все такое?

— Ну, знаете, на самом деле, я живу не так уж близко к нему, и призрак никогда меня никоим образом не беспокоил.

Я старалась относиться ко всему этому совершенно непринужденно, но, по правде говоря, мне не очень понравился этот вопрос. Но, с другой стороны, мне никогда не нравилось жить по соседству с Эстер Хоукс, даже когда она была жива, хотя тогда она беспокоила меня не больше, чем ее призрак, — если это действительно был ее призрак, — беспокоил меня сейчас.

Она была странной, недружелюбной затворницей, и за многие годы, что мы вместе жили на Тритоп-Хилл, ни разу даже не заметила моего существования. Люди говорили, что я была дурочкой, решив жить вдали от всех, кроме Сумасшедшей Эстер, как они ее называли, но я никогда не жалела об этом. Мы с Джимом всегда планировали провести наши последние дни вместе в этом великолепном месте, и если на то была Божья воля, чтобы он ушел раньше меня — что ж, в любом случае, в осуществлении этого плана было что-то успокаивающее для меня, потому что Джим хотел так, и я чувствовала, что он знает и доволен.

После лет, проведенных в переполненных городах, лет тоски по полям, небу и природе вообще, это возвращение на вершину нашего холма принесло мне огромное чувство безмятежности и умиротворения. Стоя у моего парадного окна и глядя на мили местности, простирающиеся во всех направлениях, вы могли бы подумать, что я была изгнана из остального мира, но на самом деле я могла быстро связаться с дюжиной старых друзей, либо по телефону, либо отправившись к ним на машине.

Если Эстер Хоукс и не была самой приятной из соседок, то, по крайней мере, ее дом выглядел прелестно. Он был расположен на фоне зарослей темно-зеленых сосен, а у его подножия простиралась шахматная доска зеленых полей. Это давало постоянное ощущение совершенной композиции, как будто художник вписал ее в пейзаж. И действительно, он был построен художником (ибо, несомненно, архитектора калибра Сидни Лэндона можно с полным правом назвать художником) — влюбленным художником, вплетающим чары любви, романтики и мечтаний в свое творение из камня, кирпича и извести.

Они были чем-то вроде девятидневного чуда в Спреттвилле — этот художник, и этот дом, и эта романтика. Спреттвилл! Ужасное название для города, не правда ли?

Спреттвилл! — сонное, живописное место, где никогда ничего не происходило. Это было идеальное место для того, чтобы провести дни в размышлениях и сравнительном бездействии после того, как настоящее дело своей жизни было сделано в другом месте. Но для молодежи города это означало умственную и духовную апатию. Вряд ли можно винить тех родителей, которые там жили и которые могли с этим справиться, за то, что они отправили своих дочерей в колледжи — не за образованием, а за более подходящим мужем, чем можно было найти дома. В конце концов, ни одну мать, познавшую тяжелую работу на ферме, нельзя обвинить в том, что она хочет для своей дочери чего-то лучшего.

Когда много лет назад, осенью после окончания средней школы, Эстер Хоукс наблюдала, как большинство ее одноклассников разъезжаются по разным колледжам, и чувствовала себя брошенной, это, должно быть, добавило горечи, уже накопившейся в ее сердце. Ибо, несомненно, она тоже хотела поступить в колледж. Не то чтобы она когда-нибудь говорила что-нибудь об этом — Эстер никогда не рассказывала миру, что она думает или чувствует по какому-либо поводу.

В раннем шестилетнем возрасте Симпсоны удочерили ее — «чтобы помогать маме с работой». Она приняла свою судьбу угрюмо, но без возражений. Возможно, в конце концов, работа на ферме Симпсонов была лучше, чем жизнь в приюте. Но задумчивость, горечь в глубине ее больших глаз видеть было неприятно. Чудачка, как мы называли ее с самого начала, и чудачкой она оставалась до конца.

Ее отправили в школу и церковь, она общалась с другими молодыми людьми, но держалась отчужденно, почти официально, что было странно для такой юной особы. Никто никогда не знал, что скрывали эти тлеющие черные глаза.

По мере того как она становилась старше, одна выдающаяся черта стала очевидной для всех. Эстер любила красоту — красивые вещи — с глубоким, жгучим экстазом, доходившим до мании. Вы могли бы увидеть ее в проходе универмага в Спреттвилле, благоговейно перебирающую кусочки разноцветной ткани, с восторгом и страданием, смешанными в ее огромных глазах. Возможно, несколько месяцев спустя вы увидели бы ее в платье из этой ткани, и вы могли только догадываться о дополнительной работе, о лишениях, которые она перенесла, чтобы получить его.

Странные вещи, платья Эстер! Она шила их сама, не по образцу, который диктовала мода, но в них всегда было что-то живописное, красочное, поразительное, какими бы простыми они ни были, — что делало ее привлекательной фигурой в любом обществе, в котором она была. И у нее была манера носить свои вещи, которая придавала ей своеобразный вид. Мы называли ее «необычной», но только на второе лето после окончания школы мы обнаружили, что она красива. Действительно, мы могли бы никогда этого не узнать, если бы Сидни Лэндон не заставил нас увидеть ее его глазами.

Раньше мы замечали, как Сидни бродит по ферме Спирсов, время от времени помогая в работе, но чаще просто бездельничает на солнышке.

— Городской парень, выздоравливающий после болезни, — сказала нам Ма Спирс. — Художник, или архитектор, или что-то в этом роде. Хороший мальчик, но странный.

«Странным» — таково было наше слово для обозначения любого, кого мы не совсем понимали, любого, кто был создан по образцу, отличному от жителей Спреттвилля. И Сидни была другой — в этом нет никаких сомнений. Когда к нему вернулись силы, он начал заводить друзей среди нас, и все, кто знали его, были полностью очарованы его обаянием. Красивый, веселый, дружелюбный в прямолинейной манере, он был полон радости жизни. Полеты его фантазии приводили нас в восторг и благоговейный трепет; его практичный, ясный ум завоевал наше восхищение. Его задумчивость пробудила в нас спонтанную симпатию, а его чистое, буйное мальчишество завоевало нашу безграничную любовь. Очаровательный мальчик, Сидни, и на многие мили вокруг не было ни одной женщины, которая не пыталась бы стать ему матерью, ни одного мужчины, которому не нравилось бы обмениваться с ним мнениями по любой теме под солнцем.

Но, встретив Эстер, он стал словно околдованный. Я не знаю, где она пряталась все лето — возможно, просто дома, на ферме Симпсонов, — но это случилось в разгар августа, когда Сидни увидел ее, и, по-видимому, она просто ошеломила его.

Это было на каком-то церковном собрании, и я помню, как мы с мужем и Сидни вместе пили прохладительные напитки в одном углу. В середине предложения Сидни внезапно замолчал, напрягся, как будто увидел привидение, и сказал: «Господи!» — как бы задыхаясь. Затем: «Кто эта красивая женщина?»

Мы оба в изумлении огляделись.

— Красивая женщина? Где?

— Вон там — в фиолетовом платье.

— Вы имеете в виду Эстер Хоукс?

Мы были поражены еще больше.

— Эстер Хоукс! Господи! Какое имя для женщины… как название редкого… тропического цветка! Господи!

Он продолжал смотреть на нее как зачарованный. Затем, внезапно поднявшись, он коротко сказал:

— Представьте меня, пожалуйста, Хиггинс, старина, — и направился к ней.

Это было самое странное ухаживание, какое кто-либо когда-либо видел. О чем они говорили, никто никогда не знал, но внешнему миру, по крайней мере, она казалась такой же холодной и непреклонной с ним, какой всегда была со всеми остальными. И все же, как ни странно, она, казалось, удерживала его — возможно, самой своей недоступностью.

Лето сменилось осенью, а затем зимой, а он все еще медлил — очарованный, околдованный этой странной женщиной. Он ходил за ней повсюду, как загипнотизированный, виделся с ней так часто, как она ему позволяла, прислуживал ей, осыпал редкими и дорогими подарками, которые она без колебаний принимала, невзирая на мнение окружающих.

Люди говорили, что он узнал секрет ее великой страсти — любви к красивым вещам и с помощью этого секрета завоюет ее; но время шло, а она все еще не объявляла о своей помолвке. Об этом заговорил весь город, велись бесконечные дискуссии о том, что из всего этого выйдет.

На все вопросы Симпсоны просто пожимали плечами. Они ничего не знали о ее планах. Мы все знали Эстер, не так ли? Она вряд ли заговорит, даже с ними, не так ли? Хорошо… Однако он казался приятным молодым человеком и богатым, о, довольно-таки богатым! Если Эстер захотела бы выйти за него замуж, никаких возражений у них не было.

Затем, однажды, сразу после того, как мы с Джимом поженились, он пришел к Джиму с предложением купить Тритоп Хилл. Сначала Джим наотрез отказался рассматривать эту идею. Этот дом и прилегающая к нему земля принадлежали семье в течение многих лет, и Джиму не хотелось с ним расставаться. Тогда мы тоже планировали в будущем построить там что-нибудь сами.

— Но, в любом случае, что вы хотите с этим делать? — спросил Джим, на что Сидни улыбнулся странной улыбкой.

— Собираюсь построить дом — для Эстер. Прекрасный дом — и весь мир раскинется у его подножия — для Эстер.

— Ах, так вы помолвлены? — Я не могла не задать вопрос, который беспокоил всю деревню.

— Нет. Но мы будем вместе — когда я построю дом. — Его взгляд был отсутствующим, когда он сидел, молча глядя в окно. Затем: — Вы продадите его мне, правда, Джим?

— Хорошо, вот что я вам скажу. Я могу продать вам половину. Думаю, там хватит места для нас обоих, и одному Богу известно, когда мы будем строиться сами.

Итак, они пожали друг другу руки по поводу сделки, и за удивительно короткое время работа над домом была начата.

Потом дядя Джима умер, и нам пришлось уехать в город, чтобы заняться делом, которое он ему оставил. Думаю, что примерно через год мое внимание привлекло объявление в одной из городских газет. У меня вошло в привычку читать личную колонку каждый вечер. Каким-то образом это, казалось, давало мне то теплое, личное чувство, которого так не хватало в большом, одиноком городе. Ну, как обычно, я внимательно читала каждое слово в нижней части колонки, когда внезапно наткнулась на уведомление:

«Сидни. Если в твоей душе есть хоть капля жалости, возвращайся. Я люблю тебя. Эстер».

— Джим! Послушай! — Я прочитала ему уведомление. — Ты не думаешь?..

— Сидни и Эстер? Что ж, это может быть просто совпадением. Ты читала что-нибудь о них в письмах из дома?

Нет. На самом деле, я была необычайно небрежна в ответах на свою корреспонденцию и некоторое время не получала из дома никаких новостей. Но я тут же написала всем, кому была должна, письма, осторожно расспрашивая о романе Хоукс. И вскоре у меня была история — то есть столько, сколько кто-либо знал.

Сидни закончил свой дом и подарил его Эстер на ее день рождения; я прочитала множество описаний красоты и очарования этого дома. Конечно, после этого все ожидали, что вот-вот будет объявлено о помолвке. Сидни вызвали в город через день или два после дня рождения Эстер, и он отсутствовала пару недель. За это время Эстер покинула ферму Симпсонов с сумкой и багажом и поселилась в доме, очевидно, готовая остаться.

По возвращении, Сидни отправился сначала на ферму, потом в дом. В тот же день он вернулся на ферму Спирсов, выглядя почти готовым умереть, собрал свои вещи, оплатил счет и покинул деревню, никому ничего не объяснив.

Общее мнение было таково, что Эстер приняла его подарки и его дом, а затем отказала ему, и местные жители единодушно согласились подвергнуть ее остракизму. Но она не дала им ни единого шанса. Плотно закрыв свою дверь от мира, она продолжила вести жизнь затворницы. Провизию ей присылали из соседнего города, и когда со временем ее цветочные сады, самые красивые из когда-либо виденных в этой части страны, начали давать плоды, она отправляла цветы в соседний город.

Так она жила, год за годом. Говорили, что через некоторое время после того, как Сидни уехал, он исчез, но никто не был в этом уверен. Я знаю, когда пятнадцать лет спустя, после смерти Джима, я вернулась в Спреттвилл и построила свой дом на Тритоп Хилл, я бы никогда не узнала, что худая седовласая женщина, ставшая моей соседкой, была той самой Эстер Хоукс, которую я знала девочкой, если бы не ее глаза, которые почему-то не изменились, разве что в живости.

Затем, однажды, ее маленькая собачка, единственный спутник ее одиночества, с воем прибежала к моей двери и не хотела уходить; предчувствие велело мне следовать за ней. Она бегом пересекла пространство между домами и села вон там, перед закрытой входной дверью, скуля и жалобно повизгивая. Чувствуя, что за дверью скрывается что-то необычное, я толкнула ее и вошла, и там, на полу, лежала Эстер; она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, не в силах пошевелиться. Когда я склонилась над ней, она выдыхала одно слово: «Удар!» снова и снова.

Каким-то образом мне удалось уложить ее в постель и вызвать врача по телефону. Он прибыл вовремя, но толку от этого было мало. Эстер была обречена, и через несколько дней скончалась. Однако перед смертью она позвала адвоката и составила завещание, оставив дом и те небольшие деньги, имевшиеся у нее, сиротскому приюту, в котором жила маленькой девочкой.

С этого времени вокруг дома Хоуксов начали происходить странные вещи. Едва ее похоронили, как подъехал шикарный автомобиль, из которого вышли разодетая маленькая женщина и напыщенный, дородный мужчина средних лет с усами и вошли в дом. Вскоре после этого прибыл грузовик, сундуки и багаж были выгружены и занесены внутрь. Естественно, мне было любопытно узнать, кто могут быть мои новые соседи, и через пару дней я пошла познакомиться с ними.

Женщина, миссис Браун, радушно приняла меня и объяснила, что ее муж был председателем совета директоров детского дома.

— У нас было несколько предложений относительно этого дома, — объяснила она, — но мистер Браун сказал, что, поскольку он много лет служил этому учреждению, то думает, что оно должно ему что-то взамен. Сначала там не понравилась эта идея, но ему удалось убедить их отдать нам дом, по крайней мере, на несколько лет. Красивое место, — добавила она. — Неудивительно, что он так известен. Построен Сидни Лэндоном, знаменитым архитектором, не так ли?

— Да. Вы, случайно, не знали его?

Да, она знала его — то есть она знала кого-то, кто знал его за границей, но она так много слышала о нем, что могла сказать, — она знает его. Бедняга! Бедный, бедный молодой человек! Подумать только, что он должен был умереть прямо на пике своей карьеры и все такое! Ей сказали, что его племянник… я знал Альберта? Нет? Ну, он был сыном сестры Сидни Лэндон, и люди говорили, что он воспитал его как собственного сына, когда тот в детстве остался сиротой. И они говорили, что мальчик был даже лучшим архитектором, чем его дядя. Те люди, которых она знала, — кто знал их за границей, — рассказывали, как дядя возил его по всей Европе, читая ему курс прикладной архитектуры, как вы могли бы сказать. Где он сейчас? Она не знала.

Она болтала еще много чего, но больше никаких новостей о Сидни я не узнала, а когда встала, чтобы уйти, у меня возникло ощущение, что эта болтливая женщина вряд ли была тем человеком, которого я выбрала бы в качестве своего единственного соседа на Тритоп Хилл. Мрачное молчание Эстер было гораздо лучше. Тем не менее, в последующие дни у меня было много поводов обновить свое первоначальное впечатление. Миссис Браун не только постоянно докучала мне импровизированными визитами в самое неподходящее и неожиданное время, но и рассказывала всевозможные странные истории о своем новом доме — шумы, слышимые по ночам, стоны и крики, доносящиеся из подвала и других мест… темные фигуры, крадущиеся украдкой…

Женщина ужасно боялась. Она хотела немедленно съехать, но ее муж отверг это предложение и сказал, что большая часть проблем кроется в ее собственном воображении. Он слышал звуки, но был уверен, что у них имелась какая-то естественная причина, а что касается «призрака», как она его назвала, ну, он никогда его не видел, и был уверен, что она тоже.

Мне было искренне жаль бедняжку. Поначалу она, естественно, ужасно нервничала, и описанные ею явления были почти непосильны для ее нервов. Несколько раз она срывалась, жалобно плакала и уверяла меня, что не выдержит больше ни дня, ни часа!

Затем однажды утром я проснулась от громкого звонка в парадную дверь и, накинув халат, поспешила вниз, чтобы выяснить причину волнения. Там стояла моя соседка, а рядом с ней — дородный мистер Браун, оба очень бледные и растрепанные.

— Миссис Хиггинс. Извините, что беспокою вас — вы знакомы с моим мужем? Это миссис Хиггинс, Томас. Мой муж, мистер Браун. Как я уже сказала, мы сожалеем, что беспокоим вас, но наш телефон еще не подключен, а мы должны немедленно с кем-нибудь связаться.

— Да, конечно. Заходите. Телефон там, в гостиной, мистер Браун.

Пока я суетилась, чтобы приготовить им по чашке кофе, миссис Браун сидела в кухонном кресле-качалке, нервно раскачиваясь взад-вперед, и говорила мне, что они переезжают, как только найдут кого-нибудь, кто заберет их вещи. Она в ужасных подробностях описала появление призрака, который всю ночь бродил по территории. Она увидела это из окна их спальни и разбудила мистера Брауна. Он тоже увидел его и выстрелил в него из окна.

И, миссис Хиггинс, он, должно быть, попал в него, но он исчез, и снова появился дальше по тропинке. А потом муж выстрелил в него снова, и призрак снова исчез, а затем появился во дворе перед домом. О, миссис Хиггинс, я бы ни за что на свете не пережила еще раз такую ночь! Мы уезжаем.

После того, как они ушли с сумкой и багажом, я пошла и тщательно осмотрела территорию, а затем дом, но не нашла никаких признаков чего-либо предосудительного; я не мог отделаться от ощущения, что Брауны стали жертвами своих собственных нервов. Однако, уходя, они, должно быть, рассказали эту историю в деревне, потому что едва в тот вечер село солнце, как небольшая группа жителей собралась на безопасном расстоянии от дома, и после того, как я смутно задался вопросом, из-за чего все это волнение, мне пришло в голову, что они пришли туда, чтобы увидеть призрака.

Это меня позабавило, и я, улыбаясь, спустилась вниз, чтобы немного подшутить над их любопытством. Мы немного постояли, разговаривая и обмениваясь шутками, а потом я пригласила их посидеть на моем крыльце, заверив их, что оттуда им будет так же хорошо видно Хоукс Плейс, как и с дороги, и они с радостью приняли мое приглашение.

Мы сидели, пока сгущался ночной сумрак, сплетничая то о том, то о другом, почти забыв о призраке. Затем внезапно одна из девушек пронзительно вскрикнула и в ужасе указала в сторону дома Хоуксов. Мы разом вскочили на ноги и столпились вокруг нее. Проследив за направлением ее взгляда, мы увидели прозрачно-белую фигуру, двигавшуюся по саду в задней части дома. Из толпы вырвался негромкий крик ужаса. Какое-то время мы стояли там, окаменев от страха, потом…

Фигура медленно исчезла среди деревьев. Мы стояли ошеломленные, слишком напуганные, чтобы пошевелиться, ожидая ее возвращения. Но в ту ночь мы больше ничего не увидели.

С тех пор Тритоп Хилл просто кишел людьми, каждый вечер с самого заката. И практически каждую ночь либо являлся призрак, либо в разных окнах дома виднелись странные огни. Несколько человек пытались разгадать эту тайну, но, по-видимому, как только кто-нибудь появлялся на территории, призрак растворялся в воздухе.

Затем наступила ночь, когда Дэйви Перкинс взял дело в свои руки. Какое-то время мы сидели и смотрели, как он бродит там в лунном свете, потом он исчез за углом дома. Полчаса, час мы ждали, но он все не возвращался, и по мере того, как медленно ползли минуты, наше беспокойство возрастало.

Наконец я встала и объявила, что пойду туда и выясню, что стало с Дэйви. Я двинулся в путь, но не успел сделать и нескольких шагов по тропинке, как вся компания двинулась за мной по пятам. Осмелюсь сказать, каждое сердце билось быстрее, чем обычно. Мы все были взволнованы и готовы ко всему, но, конечно, никто из нас не был готов к тому, что мы обнаружили.

Мы пробирались медленно, насколько это было возможно — бесшумно, через подлесок и вокруг задней части дома, но не видели никаких признаков Дэйви — или призрака. Осторожно, мы прокрались вокруг дома, к входной двери, и там, к нашему удивлению, сквозь щели пробивался свет. Жестом приказав остальным отойти, я подошла к двери и толкнула ее, и когда она распахнулась, меня на мгновение ослепил яркий свет. Я на секунду закрыла глаза, затем открыла их и увидела перед собой удивленное лицо Дэйви Перкинса и двух других людей, молодого человека и девушку, оба незнакомые, оба хорошо одетые и привлекательные.

— О, миссис Хиггинс — мне так жаль. Мы были так заняты разговором здесь, что я почти забыл, что вы будете ждать и беспокоиться обо мне. — На лице Дэйви было написано огорчение.

— Ну, молодой человек, мы, безусловно, были обеспокоены. Поэтому пришли, чтобы забрать ваше тело или то, что от вас осталось. — Я улыбнулась ему, затем подошла к двери и позвала остальных войти.

— Мне действительно ужасно жаль. Видите ли, я встретил этих людей, когда уже собирался уходить. Я рассказал им о призраке, и они не поверили мне. Это миссис Грэм и ее муж, мистер Грэм. Они только что купили дом и приехали, чтобы осмотреть его.

Девушка пожелала всем нам добро пожаловать в «их дом», как она выразилась с улыбкой, молодой человек также улыбнулся. «В этом молодом человеке есть что-то странно знакомое, — подумала я, наблюдая, как он передвигается, вынося стулья для всех. — Где я его встречала?» Я продолжала спрашивать себя, но только когда он сам заговорил, я увидел сходство.

— Я только что рассказывал Дэйви, — объяснил он, когда мы все сели, — что мой дядя спроектировал и построил этот дом, и как только я его увидел, то захотел его приобрести.

— Так вы — племянник Сидни Лэндона! — вырвалось у меня.

— Да. — Он посмотрел на меня, улыбаясь, как прежний Сидни, а затем добавил: — Держу пари, я знаю, кто вы. Вы — Марта Брюер, которая вышла замуж за Джима Хиггинса? Я прав?

Никто не называл меня так в течение многих лет, и использование моей девичьей фамилии принесло странное тепло и поток воспоминаний в мое сердце.

— Конечно, — ответила я, улыбаясь в ответ.

— Я так и знал! — Он долго смотрел на меня. — Вы в точности такая, какой описал вас дядя Сид. Он очень любил и вас, и мистера Хиггинса, и часто рассказывал мне историю о том, как вы продали ему половину Тритоп Хилл, чтобы он построил там дом своей мечты.

Несколько мгновений мы сидели в тишине, затем он продолжил.

— Он даже красивее, чем в его рассказах. И когда я увидел его, то сказала Дороти: «Это самый красивый дом, какой я когда-либо видел, — не так ли, Дот? — и мы должны уговорить эту старую женщину продать его нам». Но она даже не впустила нас.

Остаток вечера мы просидели там, болтая, в основном о призраке. Альберта Грэхема и, если уж на то пошло, Дороти тоже, очень позабавила мысль о том, что в их новом доме водятся привидения.

— Но, в конце концов, что, даже если это и так? Я думаю, мы сможем вынести привидение, если понадобится, чтобы заполучить этот прекрасный дом. Если старая леди Хоукс все еще бродит поблизости, пусть бродит. Она нисколько нас не побеспокоит!

И они оба рассмеялись.

Когда пришло время возвращаться домой, я уговорила Грэхемов прийти и переночевать у меня. Они сказали, что их вещи будут доставлены утром, и, казалось, были благодарны за мое гостеприимство.

— Мы планировали вернуться в город на ночь, — сказала Дороти, — но так будет намного лучше.

Когда остальные разошлась по домам, мы сели у камина в моей гостиной и говорили, говорили, и я узнал другую сторону истории Эстер Хоукс.

— Знаете, я думаю, дядя Сид любил эту женщину до самой своей смерти, — сказал Альберт с отсутствующим взглядом. — Он, конечно, никогда бы в этом не признался, но он никогда не был женат, и когда он рассказывал мне о ней, в его глазах появлялось самое странное, самое сентиментальное выражение.

— Видите ли, она причинила ему ужасную боль. Он всегда говорил ей, что когда-нибудь женится на ней, и хотя она никогда не соглашалась с этим, она заставляла его надеяться. Он сказал мне, что она была «бедной, прекрасной душой, которая нуждалась в понимании и любви», и почему-то чувствовал, что он был тем человеком, который мог дать ей то, в чем она нуждалась. Она любила красивые вещи, и он думал, что завоюет ее, подарив ей то, что она любила, — для начала. После этого, когда они поженятся, он планировал сделать ее жизнь — все их отношения — настолько прекрасными, чтобы постепенно душа, которую, как ему казалось, он так хорошо понимал, развивалась и расцветала, как цветок на солнце.

— Дядя Сид был чем-то вроде поэта, — добавил он задумчиво. — Но у этой женщины, — яростно продолжал он, — просто не было души, насколько я могу судить. Она забрала его подарки и его дом, а его отправила собирать вещи в недвусмысленных выражениях. Сказала ему, что никогда ни о чем его не просила, и если он настаивал на том, чтобы дать ей это, то это не ее вина. Она была такой, каких мы сегодня называем «сумасбродками».

— Так вот что она сделала! — Я всегда верила во что-то подобное, как и все остальные в Спреттвилле. Затем я вспомнила об уведомлении, которое мы с Джимом видели в личной колонке, и рассказала ему об этом.

— Что вы говорите! — Он протяжно присвистнул. — Она поместила такое объявление? Ну… я не знаю! Если бы дядя Сид увидел его, он бы примчался обратно на первом же пароходе. Вероятно, в то время он был в Европе. Господи! Разве жизнь не самая ужасная…

Мы сидели молча, прокручивая эту историю в уме, и каждый, без сомнения, размышлял о том, что произошло бы, если бы Сидни и Эстер действительно поженились.

— Вы знаете, — наконец, нарушил молчание Альберт, — дядя Сид сказал, что был настолько расстроен, и огорчен, и вне себя от горя и ярости, из-за некоторых вещей, которые она сказала ему в его последнем разговоре, что потерял голову и попытался обнять ее. До этого он никогда даже не прикасался к ней, и она дралась как тигрица, но я думаю, он был довольно зол и силен, как бык. Он сказал, что просто держал ее в своих объятиях и поцеловал — всего один раз. Затем он оставил ее в ее доме и ушел навсегда. Дяде Сиду всегда было стыдно за то, что он сделал той ночью, но я готов поспорить на свою шляпу, что именно этот поцелуй пробудил в ней то, что она действительно чувствовала к нему. Бедный дядя Сид!

Мы еще немного поговорили об Эстер, и они сказали мне, что за несколько дней до ее смерти они заходили, надеясь, что она позволит им осмотреть дом. Альберт прожил за границей с Сидни большую часть своей жизни, но он всегда мечтал когда-нибудь совершить паломничество в дом мечты своего дяди. Затем, когда Сидни умер, и они с Дороти, недавно поженившиеся, вернулись в свою родную страну, почти первое, что они сделали, это отправились в Спреттвилл.

Прямо с поезда они отправились к дому Эстер, но она воинственно встретила их на пороге и приказала им уйти. Альберт подумал, что, возможно, если бы она знала, кто он такой, то могла бы впустить его, но при одном упоминании имени Сидни она превратилась в неистовую фурию.

— Чтобы я вас больше здесь не видела! — крикнула старая Эстер.

Они стояли пораженные, гадая, не сошла ли она с ума.

Мы сравнили даты, и я обнаружила, что именно в день их визита у нее случился инсульт, оборвавший ее жизнь. Мы могли только представить, какие ужасные эмоции всколыхнулись в груди этой странной женщины при упоминании о ее потерянной любви.

Уже под утро я, наконец, показала молодым людям их комнату и пошла спать. Когда я проходила мимо их двери, обрывок разговора заставил меня инстинктивно остановиться и прислушаться.

— Ну, тебя чуть не поймали сегодня ночью, старина, не так ли? — Альберт.

— Да. Но теперь все кончено — слава Небесам! Нам больше не придется играть в привидения, не так ли, если узнаем, что дом на самом деле наш?

Дороти зевала, когда говорила.

— Я не знаю — возможно, нам следует дать еще одно или два представления, просто чтобы избежать подозрений.

— Ну, я больше не собираюсь этого делать! Мне это не нравилось от начала до конца, Эл, как я тебе уже говорила. Это… это не казалось, ну… честным.

— Это было честно, хотя, возможно, и не совсем этично. Но, Дот, дядя Сид хотел бы, чтобы у нас был этот дом — ты же знаешь, что хотел бы! И нет никаких законных наследников. Мы были готовы заплатить за это проклятое место, и если бы приют не оказался таким упрямым, мы получили бы его без всей этой суеты. Это была не наша вина, если они заставили нас так поступить с этим местом, чтобы купить его у них. Боже милостивый! Не будь такой брезгливой.

— Ну, в любом случае, я рада, что все закончилось. Но тебе лучше подойти и отсоединить эти провода, чтобы никакие стуки случайно не раздались, когда у нас будет компания. Ты достал фонограф из пустого колодца в подвале?

— Нет, я собирался сделать это сегодня вечером. Ну и дела, Дот, эту запись, которую мы сделали, стоит сохранить. Я никогда в жизни не слышал таких стонов и… — Раздались взрывы смеха, затем: — Тсс! Ты разбудишь весь дом. Погаси свет и давай попробуем немного поспать.

Я внезапно пришла в себя, Милосердные Небеса! Подслушиваю своих собственных гостей! Я покраснела, когда на цыпочках подошла к двери, но мои плечи дрожали от сдерживаемого веселья. Так вот что было причиной привидения и странных звуков. Эти молодые люди сыграли роль «призрака», чтобы заполучить дом своего дяди!

Конечно, как сказал Альберт, это было неэтично — но, в конце концов, кто мог их винить? Они были всего лишь детьми. Я не могла винить Альберта за то, что он хотел владеть этим домом, и казалось единственно правильным, что он должен быть у него. В любом случае, приют мог бы гораздо лучше распорядиться деньгами, чем домом. Кто я такая, чтобы кого-то судить? — спрашивала я себя. Это было не мое дело. Я решила, что оставлю услышанное, как говорится, при себе.

В последующие дни я полюбила этих детей почти так же сильно, как если бы они были моими собственными. Они принялись за перестройку дома, и вместе мы спланировали всевозможные улучшения для Тритопа. Очевидно, они решили отказаться от «призрака», и постепенно люди начали верить, что существует какое-то естественное объяснение явления, свидетелем которого они стали. Может быть, это было всего лишь отражение или что-то в этом роде, сказали они, и этот вопрос быстро вылетел у нас из головы.

Молодые люди жили там четыре или пять месяцев, когда однажды ночью, спустя много времени после того, как я легла спать, меня разбудил телефонный звонок. Я проскользнула вниз, чтобы ответить, и услышала в трубке голос Альберта, дрожащий, полный паники.

— Тетя Хиггинс? Это ужасно, будить вас в такое время, но не могли бы вы прийти? У Дот истерика, и я до смерти боюсь, что…

— Конечно, дитя. Я сейчас приду. — Я резко оборвала его и бросилась наверх за своей одеждой. Бедные дети! Мне стало интересно, в чем дело.

Через несколько мгновений я уже звонила в их дверь, и Альберт впустил меня; его лицо было как кусок мела.

— О, я так рад, что вы пришли, — он почти рыдал.

— Где Дот? — сразу же спросила я. — Что с ней такое?

— О, она ужасно расстроена, но начинает приходить в себя.

Я последовала за ним наверх и обнаружил Дороти, съежившуюся на кровати; ее плечи все еще конвульсивно вздрагивали.

— В чем дело, милая? — Я подошла и обняла ее, и она прижалась ко мне, как испуганный ребенок.

— О, тетя Хиггинс, — всхлипнула она, — я так рада, что вы здесь. — Затем: — Скажи ей, Альберт, расскажи ей все.

— Ну, тетя Хиггинс, мы оба напуганы до смерти. Здесь бродил призрак — эта женщина Эстер, — и я не обманываю! Мы оба видели призрак Эстер. Она вошла сюда и погрозила нам кулаком. Дороти упала в обморок, а я запустил в призрака подушкой, но она стояла и злобно ухмылялась мне. Затем, постепенно, она начала исчезать, все еще ухмыляясь, ухмыляясь… О, я знаю, что выгляжу сумасшедшим, но, честное слово, мы действительно это видели…

Видел он это или нет, мальчик, несомненно, был ужасно потрясен, и я посадила его на кровать с другой стороны от себя.

— Расскажи ей остальное — о том, что мы сделали, Альберт, — дрожащим голосом настаивала Дороти.

Он послушался и признался мне в розыгрыше, который они устроили с приютом, чтобы заполучить дом — большую часть которого я уже знала.

— Мы остановились за деревней, — объяснил он. — Мы обычно приезжали сюда по ночам, и Дот наряжалась и расхаживала как привидение, а я стоял на страже. В ту минуту, когда я видел, что кто-то приближается, я предупреждал ее, и призрак просто исчезал.

— Я также установил много электроприборов в подвале, — мрачно продолжал он. — У нас был способ заставить пару досок в стене вращаться, просто нажав на кнопку, а, нажав на другую кнопку, мы могли запустить старый фонограф или остановить его. Мы взяли пластинку и просверлили в ней отверстие, примерно в дюйме от центра. Когда она проигрывается, то издает самые ужасные, леденящие кровь вопли, какие вы когда-либо слышали.

— Миссис Браун определенно так думала, — сухо заметил я.

— О, тетя Хиггинс, мы больше никогда не будем никого разыгрывать. Мы были дураками, и ужасно сожалеем. — Дороти снова заплакала, и все, что я могла сделать, чтобы успокоить ее — заверить их обоих, что люблю их, несмотря на их розыгрыш.

— Но сегодня вечером? Вы уверены, что это не был кто-то, кто пытался проделать с вами ваши же трюки? — наконец спросила их я.

— Ей-Богу, это идея! — Альберт выпрямился. — Но я не понимаю, как это могло быть. Ведь я видел, как эта штука постепенно исчезала, пока не осталось ничего, кроме воздуха. И все же… я был в значительной степени…

Он долго сидел и обдумывал эту идею, пока мы с Дороти уверяли друг друга, что это самое вероятное объяснение.

— Что ж, мы понаблюдаем и посмотрим, что произойдет! — наконец, сказал он.

Думаю, мы, все трое, были твердо убеждены, что кто-то извне решился на этот трюк, иначе ни у кого из нас не хватило бы смелости пережить следующие несколько ночей. Чтобы молодые люди не оставались совсем одни, я вызвалась остаться с ними, пока мы не разгадаем тайну, и каждую ночь на закате отправлялась в Хоукс Плейс, как мы все еще его называли.

В первую ночь я заснула в маленькой комнате, которую они отвели мне, с чувством, что со мной в доме, скорее всего, ничего не случится. Но я была неправа. Посреди ночи меня разбудил грохот, и почти в то же мгновение раздался крик Дороти. Надев халат и тапочки, я помчалась по коридору и обнаружила Грэхемов, которые стояли, высунувшись из окна, и возбужденно переговаривались.

— Она вышла сразу после этого, я ее видела! — говорила Дороти. — И…

— Ты сумасшедшая, Дот. Она просто растворилась в воздухе, как и прошлой ночью. По крайней мере, мне так показалось.

— Что случилось? — резко прервала его я.

Они оба втянули головы и повернулись ко мне.

— Она пришла… — начали они вместе, затем продолжил один Альберт. — Она вошла прямо в комнату. Мы оба проснулись и увидели ее — она мгновение стояла там, грозя нам кулаком. Затем она подняла шляпную коробку Дороти и выбросила ее в окно. Сейчас она лежит на лужайке. Потом она исчезла. Дороти думает, что она выпрыгнула за шляпной коробкой.

— Ну… я не знаю! Давайте спустимся и посмотрим, не сможем ли мы ее найти!

И мы втроем начали спускаться в том виде, в каком были.

На лужайке мы нашли красную кожаную шляпную коробку Дороти с дыркой в том месте, где она ударилась об острый камень; ее шляпки были разбросаны повсюду. Но как мы ни обыскивали территорию, мы не смогли найти ничьих следов. В конце концов, мы сдались и вернулись в дом, где долго сидели, обсуждая случившееся, слишком взволнованные, чтобы заснуть. Наконец, поскольку ничего другого придумать не могли, мы отправились спать, но рассвет застал нас все еще с широко раскрытыми глазами и озадаченными.

На следующую ночь — фактически, в течение трех последующих ночей — происходило почти то же самое, за исключением того, что каждую ночь из окна выбрасывался другой предмет. В первую ночь это был чемодан. На вторую ночь это была горсть серебряных туалетных принадлежностей с туалетного столика. На третью ночь одежда Дороти, которую она положила на стул, сняв ее.

К этому времени мы все испытывали сильное потрясение, как вы можете себе представить, но, чтобы спасти наши жизни, мы, похоже, не могли придумать, что можно сделать в этой ситуации. Мы обыскали каждый уголок и щель в этом месте, но вокруг определенно никого не было. Молодые люди заявляли, что призрак действительно растворился у них на глазах. Лично я никогда не сталкивался с этим существом, и хотя теперь они были убеждены, что это призрак, я все еще была настроена скептически.

Волнение достигло такого накала, что никто из нас не мог вынести мысли о том, чтобы лечь спать после четвертого посещения, поэтому мы решили просидеть всю ночь и дождаться призрака — если это на самом деле был призрак. Ночь была холодная, у нас в камине гостиной пылал огонь, — в огромном камине, чей дружелюбный свет проникал в самые дальние уголки комнаты. Мы сидели там, наверное, около часа, болтая о наших недавних переживаниях, и чем больше мы говорили, тем менее реальным казался весь этот опыт.

— Я почти готов поверить, что все это нам приснилось, — сказал Альберт. Это было именно то, что я чувствовала по этому поводу. Дороти, однако, была более практичной.

— Да? Что ж, тогда поднимись и посмотри на мою шляпную коробку и четыре шляпки, — все испорчено. Ты не можешь заставить меня поверить, будто это был всего лишь сон. Старушка хочет выгнать нас из этого дома и изо всех сил старается вышвырнуть нас вон. У нас с ней еще будут проблемы, прежде чем все кончится — попомни мои слова.

— Милая жизнерадостная душа, не так ли? — Альберт рассмеялся. — Как насчет кофе?

— Великолепная идея! Кто его сделает?

— Мы все.

Мы поплелись на кухню, начали кипятить воду и рыться в поисках печенья.

Внезапно я почувствовала запах чего-то подгоревшего и подошла к плите, чтобы проверить, но там ничего не готовилось. Только вода, кипящая для кофе.

— Вы чувствуете? Что-то горит! — Альберт тоже это заметил. — Взгляни на камин в гостиной, Дот.

Дороти направилась в переднюю часть дома, и через секунду ее испуганный крик заставил нас побежать к ней. Гостиная превратилась в пылающую печь, и все, что мы могли сделать, это выбежать из дома через заднюю дверь, прежде чем огонь перекинулся на кухню. Все это произошло так внезапно, что мы остолбенели и несколько мгновений ничего не могли поделать, кроме как стоять поодаль, уставившись на дом. Затем Альберт снова заметил это и указал на верхний этаж, возбужденно крича: «Смотрите! Смотрите! Вот она!»

Ее фигура была едва видна под горящим факелом, который она держала в вытянутой руке; затем, когда пламя взметнулось позади нее, мы могли увидеть ее совершенно отчетливо, и я убеждена, что это действительно была Эстер Хоукс. Я бы узнала ее фигуру где угодно, и ее жест, когда она протянула руку, чтобы поджечь занавеску, был тем, который я видел дюжину раз. Затем пламя взметнулось вокруг нее, и она исчезла из виду.

— Господи! О, Господи! — выдохнул Альберт. — Итак, ей удалось выставить нас вон!

— Альберт, разве мы не можем сохранить дом? Разве мы не можем вызвать пожарных или еще кого-нибудь? — взволнованно спросила Дороти, и как раз в этот момент мы услышали вдалеке звук сирены.

— Они сейчас будут здесь! Кто-то, должно быть, увидел пламя и поднял тревогу, — закричала я, оглядываясь в поисках чего-нибудь, в чем можно было бы носить воду.

Следующие час или два остались в моей памяти как кошмарный сон. Люди, пожарные машины, дым, волнение. И все напрасно. Дом был стерт с лица земли, уничтожен полностью, несмотря на все наши попытки спасти его. В холодном свете утра лежали обугленные останки, все еще дымящиеся, а мы стояли в стороне, устало наблюдая за происходящим.

— Ну, и что теперь? — вяло спросил Альберт.

— Как насчет чашечки кофе? — спросила я.

Со вздохом смирения мы повернулись спиной к пеплу мечты Сиднея Лэндона.

Все это произошло несколько лет назад, и иногда все это кажется сном. Я смотрю на заросли прекрасных цветов, которые Дороти посадила там, где стоял дом, — она называет это «Садом Эстер» — и спрашиваю себя, возможно ли, что в течение двадцати пяти лет красивый дом, скрывающий нищету, запустение и разбитое сердце, действительно стоял там.

Дороти и Альберт сейчас путешествуют. Но когда они возвращаются, как это всегда бывает рано или поздно, то приходят прямо ко мне на Тритоп Хилл.

Они говорят о том, что однажды построят новый дом мечты Сидни, но я сомневаюсь, что они когда-нибудь это сделают. Во-первых, Дороти, по какой-то странной причине, слишком любит «Сад Эстер», чтобы его потеснить.

Неужели бедный, несчастный дух все еще бродит где-то поблизости? Интересно!

Мы никогда ее не видим. Но иногда я подозреваю, что, возможно, она время от времени возвращается, чтобы найти покой среди своих цветов — как и при жизни.

ШУРШАЩИЙ ПРИЗРАК ХЭТФИЛД-ХОЛЛА

Миссис Джек Перселл

Имя на конверте принадлежало моему старому другу — Фреду Хэтфилду. А письмо было отправлено по почте в город, расположенный не так уж далеко от моего родного города, рядом с границей Вирджинии.

Я бы предпочел получить его от любого из сотни других друзей. Я знал Фреда как одного из тех мужчин, которые сидят у камина в клубе и рассуждают о своем идеальном здоровье. И действительно, здоровье Фреда всегда было на удивление хорошим. Он никогда бы не признался в своей болезни. Ничто меньшее, чем тень смерти, никогда не испугало бы его и не заставило обратиться за помощью к врачу.

Поэтому я довольно поспешно вскрыл конверт.

«Вы помогли нашему общему другу Джону Кэрроллу. Пожалуйста, помогите мне сейчас. Это могут быть просто нервы, но, с другой стороны, это может быть дьявол. В любом случае, приезжайте. Садитесь на первый же поезд. У меня еще осталось немного того старого скотча, который вам так нравился».

Это письмо меня не взволновало. На самом деле, когда я убирал его обратно в конверт, у меня было предчувствие, что ехать мне не следует.

Но у врача не должно быть предчувствий. Он должен интересоваться только чисто физическими аспектами дела, иначе он скоро окажется в лабиринте теорий и загадок, которые вскоре приведут его либо в сумасшедший дом, либо в больницу для лечения наркомании.

— Не обращай на это внимания, — продолжал говорить совершенно отчетливый голос. — Это еще одно из оккультных дел, и оно только прибавит тебе ночных кошмаров. — И все это время я собирала свою сумку.

Кошмары это или нет, но Фред Хэтфилд был старым другом, и его невозможно было проигнорировать, если он обратился ко мне за помощью.

Он встретил меня на вокзале, на своем автомобиле и, поспешив по платформе, нежно сжал мою руку.

— Доктор Калеб! Как поживаете, старина? Боже, как я рад вас видеть!

По всем внешним признакам он был все тем же старым Фредом. Он вытащил старую трубку, — смерть для всех насекомых, оказывавшихся поблизости, — и с улыбкой раскурил ее, когда мы забирались в машину. Но после этого первого всплеска благополучия он, казалось, впал в депрессию.

Я видел парней с контузией, которые молчали точно таким же образом, и был довольно обеспокоен отдаленным осознанием, — что-то было не так с его глазами. Я не имею в виду, что они выдавали какую-то болезнь. У них просто был нездоровый блеск, какой всегда сопутствует расшатанным нервам.

— Мы не сразу отправимся в дом, — сказал он. — Это не очень приятно, но, тем не менее, это следует сделать. Я хочу показать вам экспонат номер один.

— А где находится экспонат номер один?

Он ответил мне тоном человека, который констатирует не особенно интересный факт.

— В морге.

Коронер был маленьким, суетливым человеком, и он приветливо болтал, когда вел нас в маленькую комнату в задней части своего заведения. Что-то лежало там под простыней. Я завернул ее угол.

— Негр! — воскликнул я.

— Мой слуга, — ответил Фред.

Врачу не привыкать к смерти. Он привыкает ко всем ее формам, как привыкает ко всему уродливому и ужасному в человеческой жизни. Но мне не хотелось снова смотреть на эту фигуру под простыней. Я не знал, как он умер. Он не казался человеком, мирно встретившим свой конец.

— Не очень приятно, — прокомментировал я. — Что его убило?

— Мы ожидаем, что ты скажешь нам это. — Фред твердой рукой снова раскурил свою трубку.

— Вы, конечно, не ожидаете, что я вынесу свой вердикт с одного взгляда. Причин может быть дюжина. Почему вы не проводите вскрытие?

— Присяжные не сочли это необходимым. Но у меня сложилось впечатление, что в данном случае даже один взгляд говорит о многом. Или это всего лишь мое воображение?

— Не только воображение, Фред. Боюсь, он очень страдал, не так ли?

— Я при этом не присутствовал. И это все, что вы смогли заметить — просто страдание?

Я повернулся и изучил своего хозяина. Резкие, звенящие интонации его голоса не принадлежали человеку с совершенным психическим здоровьем.

— Не будьте глупцом, — предостерег я. — Девять человек из десяти боятся умереть, и страх смерти отражается на их лицах.

Потом мы вместе пошли к его машине.

Я никогда раньше не бывал дома у Фреда. Дом стоял на холме с видом на зеленеющую низменность, на берегу одной из тех красивых рек Вирджинии, которые, кажется, никогда не знают, куда им хочется бежать.

Хэтфилд Холл в свое время был великолепным особняком, домом предков Фреда на протяжении многих поколений. Он был построен в старом колониальном стиле, с широкими подъездными дорожками по обе стороны и широким, внушительным портиком, поддерживаемым высокими белыми колоннами. Но его великолепие погибло в предыдущем столетии; краска облупилась, виднелись следы упадка.

Дом, которого коснулось разложение, подобен человеческому телу с неизлечимой болезнью. Жизнь может продержаться в нем какое-то время, но она безнадежно обречена.

Черви трудились в балках Хэтфилд Холла, плесень покрывала его подоконники, сухая гниль разъедала его панели. Он имел тот неописуемый вид дома, который долгое время был заброшен и так и не смог снова привыкнуть к топоту человеческих ног.

Но я выбросил это из головы. Как я уже говорил, врач не должен позволять своей фантазии брать над ним верх.

Дома — это не что иное, как сочетание камня, кирпича и дерева. Они все одинаковы, большие и маленькие, богатые и бедные. Но живые существа — это другое. И даже я, опытный врач, испытал мгновенное отвращение при виде пяти огромных призраков дубов у подножия холма, где стоял Хэтфилд Холл. Каждый из них был мертв.

Фред заметил, что я смотрю на них.

— Придают дому приятный вид, не так ли? — Он улыбнулся. — Пять мертвых дубов с обнажившимися корнями. Меня бы не удивило, если бы они взяли и пошли.

Он тихо рассмеялся; я бесстрастно посмотрел на него.

— Вы несете чушь, — сказал я ему.

— Неужели? Здесь может ходить все, что угодно, старина! Подождите — просто подождите. Но есть естественная причина для этих древесных трагедий. Река почти каждый год затопляла эти поля, и корни просто подгнили. Забавно!

— Что тут смешного?

Он остановил свою машину, и слуга-негр вышел, чтобы помочь нам с багажом.

— Забавно, как ведет себя река. Около ста лет назад это поместье было настоящим чудом, и наследники съезжались со всех британских колоний, чтобы побороться за него. Река тогда вела себя прилично. Потом начались наводнения, год за годом уничтожавшие посевы, раз за разом, и всегда обходившее дом стороной.

Сам дом был слишком высок, чтобы его можно было затопить. Но, естественно, никому не хотелось жить на острове в болоте. В нем никто не жил. Около ста лет он разваливался на куски. Чтобы привести его хотя бы в такое состояние, мне пришлось выложить три тысячи. Четыре года назад правительство построило дамбу, а в прошлом году воды утекло достаточно, чтобы заниматься сельским хозяйством. Сейчас я выращиваю свой первый урожай.

— Значит, вы живете здесь недолго?

— Вы можете пересчитать недели по пальцам. Но ни один здравомыслящий человек не поверил бы в это. Так написано в календаре, хотя это кажется невозможным. Для меня это было, по крайней мере, несколько жизней. — Он открыл мне дверь.

— Прекратите нести эту чушь, Фред, — предупредил я, — или я оставлю вас здесь с вашей меланхолией.

— Не надо, ради Бога!

Это был призыв такого рода, который ни один мужчина не хочет слышать от друга. Это было слишком искренне, чересчур серьезно. И я совсем не испытывал радости, шагая по длинному темному коридору старого особняка.

После ужина, он очень серьезно попросил меня взять одну из свечей, которые освещали наш стол. Одну он взял сам, и мы двинулись по темным коридорам.

— Я еще не провел электричество, — объяснил он. — В этом отношении я такой же современный, как те мои предки, которые пили мадеру за этим же столом. — Он повернулся и обратился к старому цветному мужчине, который прислуживал нам. — Ты можешь пойти в свою каюту, Абрахам, когда соберешь со стола.

Пожилой негр поклонился в изящной манере. Он вписывался в этот ветшающий дом. Седина старости была на его лице, время от времени попадавшее в свет свечи, в его волосах и на руках, которыми он медленно и осторожно убирал посуду.

— Занятный старик, не правда ли?

— Почему вы его держите? — спросил я. — И с этим лабиринтом пустых комнат, раз уж вы его держите, почему вы отправляете его спать вне дома?

Он повернулся ко мне со странной улыбкой.

— Почему бы вам не спросить об этом его? — предложил он.

— Вы хотите сказать…

Он подвел меня к большому камину в библиотеке, мы поставили наши свечи на каминную полку, затем он показал мне надпись.

— Прочтите это, — коротко предложил он.

Я высоко поднял свечу. На панели над большой каминной полкой кто-то вырезал на дереве фразу. Работа была выполнена с необычайным мастерством, и буквы были идеальны. Я прочитал эти слова вслух:

«НА ЭТОМ ДОМЕ МОЕ ВЕЧНОЕ ПРОКЛЯТИЕ И НА ВСЕХ, КТО ПРИХОДИТ СЮДА».

— Ну, — спросил он меня, — как бы вам понравилось жить с этим?

Я повернулся и увидел, что он улыбается — тенью улыбки.

— Так вы думаете, проблема в доме? — спросил я.

Он перестал улыбаться. Я заметил, что его лицо казалось изможденным.

Я бросился в кресло и посмотрел на него.

— Вам не нужен врач, Фред. Вам нужен плотник, чтобы убрать эту штуку. Так нельзя. Если бы у вас были стальные нервы, то жизнь в тени этой надписи, в этом разрушающемся доме, несомненно, закончилась бы для вас со временем нервным срывом. Я полагаю, ее сделал кто-то, затаивший обиду, давным-давно?

— Совершенно верно. Я сам мало что знаю об этом — все это затеряно в тумане прошлого. У человека, который написал это, была благородная кровь и злое сердце. О нем больше ничего не известно. Его звали сэр Эдмунд Бурдильон, но, конечно, это не имеет значения. Он пытался выращивать мак на Цейлоне, пока Ост-Индская компания не вытеснила его оттуда, и тогда он приехал сюда. Все остальное — не очень приятно.

— Расскажите! — попросил я. — Возможно, после этого вы почувствуете себя лучше.

Он пристально посмотрел на пламя и продолжил, хотя, казалось, неохотно.

— Это не так уж интересно. Все это случилось сто лет назад — когда поместье принадлежало двоюродному брату Эдмунда — Джорджу. Это были дни, когда плантации, обрабатываемые рабским трудом, приносили огромные доходы. Я думаю, сэр Эдмунд не мог дождаться смерти своего кузена. Он был следующим в очереди на наследство — и однажды Джорджа нашли мертвым.

— Пока ничего необычного, — сказал я, когда он сделал паузу. — А потом?

— Он был в расцвете своей молодости и сил, и не было ничего, что могло бы стать причиной его смерти. И, пожалуйста, вспомните о том, что я показал вам в морге, когда я скажу вам, — он выглядел так, будто умер в ужасных муках.

Он сделал паузу и посмотрел на меня.

— У него была пара странных поперечных порезов на лодыжке, но это не убило бы курицу. Люди обвинили сэра Эдмунда в том, что он отравил его. Мужчины пришли с ружьями и собаками. Эдмунд, скорее всего, умер бы с веревкой на шее, если бы не река. Тогда дом затопило, кажется, в первый раз. Как только люди смогли, они сели в лодки и приплыли сюда. Но им не понадобилось стрелять по окнам. Здесь никого не было.

— Вы имеете в виду, что он сбежал? — спросил я.

— Весьма определенным маршрутом. Он лежал у кромки воды и, очевидно, принял ту же смерть, какая прикончила его двоюродного брата. На каминной полке нашли ту надпись, какую вы только что прочитали, сделанную его собственной рукой. И с тех пор, я первый, кто имеет удовольствие жить с ней.

— Чепуха! — сказал я. — Вы написали в своем письме, что приглашаете меня по причине «либо нервов, либо дьявола». Тот негр умер естественной смертью. Я видел случаи сердечной недостаточности и у более молодых и сильных мужчин. Фред, прислушайтесь к голосу разума — это просто вопиющий случай нервного срыва.

Он медленно покачал головой.

— Ты не знаете всего. Возможно, прежде чем выскажете ваше профессиональное мнение, вам лучше позволить мне рассказать вам остальное. Доктор Калеб, вы когда-нибудь слышали, чтобы у меня были проблемы с нервами?

— Нет…

— Был ли старина Фред Хэтфилд, которого вы знали, человеком, которого испугал бы прогнивший дом у реки, глупая надпись на стене и обнаружение мертвого негра в коридоре?

— Вы никогда не были таким, — ответил я.

— Я и сейчас не такой. Я тот же человек, каким был всегда. Это был не просто нелепый порыв — то, что я послал за тобой. Возможно, дело в том, что мне нужна была компания, хотя бы на одну ночь. И все же, говоря честно и откровенно, я нуждаюсь в помощи. Я не ожидаю, что вы сможете что-нибудь сделать для меня, если только не дадите мне доброе снотворное, который поможет мне вернуть прежние восемь часов сна! Когда человек работает так усердно, как я, ему нужен регулярный сон, — продолжал он. — Кроме того, я вспомнил, каким хладнокровным негодяем вы были всегда, и не мог не думать, что вы меня подбодрите. До сих пор вы были добры, и прежде чем вы назовете меня идиотом или сумасшедшим, позвольте мне рассказать вам остальное. Позвольте мне указать на совпадение…

— Оно достаточно очевидно, — перебил я.

— Да. Они умерли, не получив смертельной раны — оба. Примерно сто лет спустя — точнее, три ночи назад — я нахожу мертвого негра в своем холле. У него также не было смертельной раны. Вы упомянули сердечную недостаточность; я думаю, возможно, самоубийство с помощью яда. Неужели эти негры, работающие на меня, относятся к жизни настолько серьезно, что попытаются покончить с ней с помощью яда, а потом проглотят бутылку?

Он встал и выдвинул ящик стола.

— Вот экспонаты номер два и три.

Вложив мне в руки два предмета, он отступил назад и, освещенный светом камина, пристально наблюдал, как я их рассматриваю.

— Итак? — спросил он.

— Обычный складной нож, какой должен быть у любого рабочего, — прокомментировал я. — И платок-бандана, пахнущий табаком. Что насчет них?

— Рядом с телом были нож и носовой платок. В этом нет особого смысла, не так ли? Я не показывал их коронеру. Если он хочет думать, что мой слуга умер от сердечной недостаточности, я позволю ему так думать. Носовой платок частично закрывал его лицо. Он держал нож раскрытым, зажатым в руке. Это подводит динамит под вашу теорию о сердечной недостаточности. Мужчина не достает и не раскрывает нож, чтобы бороться с болезнью.

— Вы говорите, на нем не было никаких отметин?

— Ничего такого, что я мог бы увидеть. Мне жаль, доктор, что я не могу показать вам экспонат номер четыре.

— Что вы имеете в виду?

— Экспонат номер четыре не может быть выставлен на всеобщее обозрение, потому что это был просто звук. Я услышал его как раз в тот момент, когда склонился над телом. Он исходил из темноты, за пределами досягаемости света моей свечи. Это не был ветер, потому что ветер стих. Это не была гниющая доска, потому что гниющая доска не проходит по коридору перед вами. Я также слышал крыс на корабле. Это была не крыса.

Он сделал паузу, затем продолжил.

— Доктор, не могли бы вы применить ваши научные способности и…

— Я не понимаю, как наука поможет вам в этом случае. Вам нужен отпуск — свежая точка зрения.

— Это не помогло бы! — Он повернулся ко мне с горящими глазами. — Послушайте, доктор, человек, создавший это проклятие, умер сто лет назад. Скажите мне, может ли мертвый человек проецировать свои проклятия на годы вперед? Может ли человеческий разум оставаться фактором и силой после того, как жизнь закончилась?

— Нет — не без посторонней помощи. У него должны быть агенты.

— Но как насчет тех в Южных морях, кому молились до смерти? Может ли молитва жить? Если это возможно, то проклятие, которое есть не что иное, как извращенная молитва, тоже может жить! Жизнь материальна. Так же как и вибрации, которые вызывают звук. Репортажи о сверхъестественном обычно сходятся в одном — характере звука, издаваемого пришельцем. Предположим, он не говорит. Нет шагов — и все же есть звук. И этот звук всегда на что-то указывает — для тех, кто может его интерпретировать. В этом случае, доктор, раздался шорох… едва различимый шорох.

В Вирджинии в июне обычно жарко, как в тропиках. Но на четвертую ночь поднялся ветер и принес холод. Это был один из холодных океанских ветров, и перед тем, как лечь спать, мы услышали, как он шумит в сухих дубах вокруг дома, стучит в оконные стекла, завывает в трубах. Обычно огонь был только украшением. Сегодня ночью его тепло было приятным.

— Ночь, когда я нашел Сэма, началась именно так, — сказал он мне, когда мы прощались.

— Веселенькая информация! — прокомментировал я про себя, направляясь в свою комнату.

Долгое время я лежал и слушал ветер. Он начал ослабевать, и холод становился все более ощутимым. Я уже собирался заснуть, когда услышал шаги в коридоре. Кто-то постучал в мою дверь.

— Кто там? — спросил я.

Это был Фред, и он нес свечу. Его голос звучал приглушенно.

— Вы не могли бы встать, доктор? — спросил он дрожащим голосом.

— Не могли бы вы сначала объяснить, зачем? Я бы не назвал эту ночь приятной для прогулки.

Он обратил на меня свои большие темные глаза.

— Не шутите, старина, я серьезно. Может, я и дурак, но мне все равно хотелось бы немного пообщаться.

Я мгновенно вскочил на ноги. Мы сели на край кровати.

— В чем дело, Фред? — тихо спросил я.

— О, ничего особенного — за исключением того, что наш друг, который шуршит, снова здесь. — Он начал шарить по карманам своего халата в поисках сигареты. — Это может показаться вам забавным, доктор. Но я больше не вижу в этом шутки. Я слушал, пока не устал.

— Вы имеете в виду…

— Я имею в виду, — я только что слышал тот же звук, который слышал той ночью в холле, когда я нашел Сэма мертвым. Только, похоже, на этот раз источником притяжения являюсь я. Это шорох, сопровождаемый легким шепотом. Сначала я услышал это в коридоре, а потом я услышал это на пороге, а затем тот же звук донесся до меня с дальней стороны моей комнаты, от шкафа. Это было не очень приятно, доктор. Я взял свечу и все осмотрел, но, похоже, это не та вещь, которую можно увидеть со свечой. Я думаю, что та штука сейчас в моей комнате. Я бы хотел, чтобы вы сейчас вернулись туда со мной.

— Хорошо, — ответил я.

У него была большая комната на нижнем этаже. Что бы ни шуршало вдоль ее стены, оно определенно исчезло. Либо так, либо это было нечто такого рода, что невозможно было обнаружить при свете свечи. Мы заглянули под кровать и в шкаф. Мы выглянули в окно и посмотрели вдоль коридора. Все это время Фред держал руку в кармане своего халата.

— Что у вас там? — спросил я его.

— Пистолет, — ответил он, достал его и показал мне. Это был уродливый маленький автоматический пистолет тридцать восьмого калибра.

— Это лучшая защита, чем я мог бы вам предложить, — заверил я его. — Но хороший ночной сон был бы еще лучше. Я возвращаюсь в постель.

— Спокойной ночи! — сказал он.

— Спокойной ночи! — Я подошел к нему вплотную. — И помните, старина, жизнь — это не то, что можно проклясть. Вы не можете убить проклятием, как и ваш чертов предок. Убивать могут только материальные агенты. Спокойной ночи и идите спать!

Его глаза следили за мной, пока я выходил из его двери и шел по коридору.

Должно быть, уже близился рассвет, когда я услышал этот звук. Возможно, я просто задремал. Или, возможно, я глубоко спал. Но, каким бы ни было мое предыдущее состояние, я полностью проснулся при первой вибрации, достигшей моего уха. Это был выстрел, который пронесся по коридорам, словно порыв ветра, и заставил меня мгновенно вскочить на ноги.

За выстрелом последовала абсолютная тишина. Я тщетно напрягался, ожидая второго выстрела, или звука борьбы, или торопливых шагов.

Человеческий мозг, в кризисных ситуациях, действует с молниеносной быстротой, и в тот момент, когда я стоял, нащупывая спички, меня захлестнули потоки эмоций, мыслей и сожалений. Это мгновение показалось мне вечностью. Конечно, страх тоже присутствовал. Ни один человек никогда не избавится от страха. Хуже того, я испытывал ужасные угрызения совести из-за того, что был так слеп, так беспечен.

Почему я был так уверен, так нагло уверен! Кто я такой, чтобы считать себя знающим законы жизни и смерти, такие законы, которые для человеческих существ, какими бы мудрыми они ни были, всегда являют собой непостижимую тайну? Почему я позволил своему старому другу вернуться в свою комнату? Было ли это потому, что я думал, — только материальные агенты могут причинить материальный вред? Как много и насколько обширны были возможности сложных тайн жизни, и как мало я знал, может ли проклятие, проецируемое годами, разрушить такую неосязаемую вещь, как человеческая жизнь, или нет?

Все эти мысли пришли мне в голову за мгновение до того, как моя спичка вспыхнула. Я зажег свечу и помчался по коридору. Я замер на долю секунды у двери комнаты Фреда, и, возможно, мне послышался шорох где-то в тени коридора. Дверь была закрыта, и в комнате было тихо.

— Фред! — позвал я.

Ответа не последовало.

Я толкнул дверь и вошел.

Сначала я взглянул на кровать. Фреда в ней не было. Затем, высоко подняв свечу, я увидел смутные очертания его фигуры, скорчившейся на полу.

Он был в халате и лежал на спине, его пистолет валялся на полу в нескольких дюймах от его вытянутой правой руки. На рукаве его левой руки я увидел что-то похожее на пятна крови, затем заметил, что его левый указательный палец был полностью отстрелен.

Я склонился над ним и поднес свечу к его лицу.

— Боже! — пробормотал я. — Он мертв!

Но мгновение спустя, приложив ухо к его груди, я услышал слабое биение его сердца. Возможно, он умирал, но, несомненно, искра жизни все еще теплилась.

Однако я не оказал первую помощь сразу. Кое-что еще привлекло мое внимание. У порога двери, через которую я только что прошел, послышался какой-то шорох.

Фред точно описал этот звук. Это был шорох, отчетливый, как шорох одежды, и сопровождавший его тихий шепчущий звук. Он доносился из коридора снаружи; что-то шуршало с какой-то неведомой целью. Это был действительно слабый звук — едва различимый за тихим ропотом ветра. И все же, он был так же осязаемо, так же реально, как испачканная одежда, которую я трогал пальцами, или уродливый пистолет на полу. Очевидно, он ждал в тени, когда я вошел, и — теперь он убегал!

Я не позволил себе думать, что это может быть за штука. Это уложило Фреда на пол без пальца и привело к потере сознания, состояние, которое в любой момент могло смениться смертью. Поэтому я взял пистолет и прокрался в холл.

Тварь услышала, как я приближаюсь, и, шурша, двинулась по коридору. Я не мог точно отследить звук. Стены старого дома, казалось, собирали и отражали звук, как и говорил Фред, так что он больше походил на шепот, чем на движущееся, живое нечто в коридоре передо мной.

Я бросился за ним, и мне показалось, что он скользит впереди. Я не мог ничего видеть в свете свечи. Она освещала лишь небольшое пространство передо мной, и беглец оставался прямо за пределами круга света. Иногда звук казался приглушенным, а иногда он так преломлялся и отражался эхом от стен, что, казалось, заполнял весь коридор.

Он повернул за угол. Я помчался за ним. Он казался таким же быстрым, как ветер. Я остановился, чтобы прислушаться. Звук, казалось, затих вдали. Я прокрался за угол коридора и продвигался вперед, пока стена в другом конце не преградила мне путь.

Затем я резко обернулся, потому что услышал, как он снова движется по коридору. Очевидно, он ждал в тени, и я прокрался мимо него. Я не переставал удивляться, что это может быть за штука, которой удавалось лежать так неподвижно и так незаметно у стены, что я не мог ее увидеть, проходя мимо со свечой. Я снова помчался за ней, держа пистолет наготове.

Она снова остановилась. На этот раз я преследовал его со всей возможной осторожностью. Я не хотел давать ему шанса подстеречь меня в засаде. Иногда я слышал слабый шепот, который затихал вдали, затем царапающий, шаркающий звук, а потом шорох, который слышал раньше. Наступали долгие периоды молчания, когда мы, казалось, охотились друг на друга.

Но я знал, что медленно загоняю его в конец коридора, где ему придется остановиться. Оно ждало, и шептало, и шуршало, но всегда продолжало свое скрытное продвижение. И теперь слабый свет моей свечи упирался в стену. Я подкрался ближе, мои глаза пытались прощупать темноту. Теперь я был достаточно близко, чтобы стена была видна в свете свечи. Но, казалось, там вообще ничего не было.

Я ожидал чего угодно на свете. Никакая форма, никакое обличье, каким бы неподвластным человеческим существам оно ни было, не могло бы меня сильно удивить. Но у меня была одна ужасная секунда, когда я осознал, что там вообще ничего не было.

Но… когда я высоко поднял свечу, то, что сначала казалось тенью, начало приобретать очертания живого существа. В углу коридора, рядом с панелью, что-то зловещее и смертоносное было свернуто, словно большая толстая веревка. Теперь я мог это видеть! Я мог видеть его голову, его широкий капюшон, его злые, сверкающие глаза. Я мог слышать его шипение. Это была змея. Это была великая королевская кобра Востока, каких никогда прежде не видели в Вирджинии.

Больше рассказывать особо нечего. Старый сэр Эдмунд не полагался только на яд своей ненависти, чтобы оставаться проклятием для дома. Он поселил этих ядовитых змей в подвале внизу.

Он привез их с собой с Цейлона. В давние времена они послужили орудиями убийства его двоюродного брата и его собственного самоубийства — и после его смерти они жили там в течение многих лет, порождая зло в этом ужасном месте. Они убили Сэма, слугу-негра. Только благодаря присутствию духа Фред избежал той же участи.

Никто не знает, сколько представителей этой породы сэр Эдмунд привез с собой. Во время последовавшей за этим охоты на змей сырой заплесневелый подвал принес полдюжины мерзких созданий. Вирджиния, очевидно, не смогла создать надлежащих климатических условий для их размножения. Они ведут ночной образ жизни, и когда дул ветер и ночи были холодными, они покидали свой холодный подвал и пробирались через многочисленные щели и крысиные норы в досках в более теплые помещения наверху.

Нож и носовой платок были просто инструментами первой помощи, которые Сэм достал из кармана. Своим ножом он, очевидно, намеревался разрезать рану поперек, а носовым платком наложить жгут.

Но яд кобры не ждет таких инструментов. Он проносится по каждой вене, как молния. Сэм не прожил даже достаточно долго, чтобы наложить жгут. Конечно, поспешный осмотр его черной кожи не выявил тонких проколов, сделанных клыками.

Когда Фред достаточно поправился, он заполнил последние звенья в цепи обстоятельств. Он снова услышал шорох и последовал к своему шкафу. Когда он наклонился, чтобы поднять какое-то постельное белье с пола шкафа, змея укусила его в палец. Если бы он подождал хоть мгновение, он бы умер, и никакое лекарство в мире не смогло бы его спасти. Но он не стал ждать, он отстрелил отравленный палец.

Экспонат номер четыре когда-то был звуком. Теперь это коричневая шкура кобры шести футов длиной и нескольких дюймов в поперечнике, которая шуршит, когда ее беспокоит ветер.

Этот ужасный сувенир Фред натянул поверх букв проклятия Бурдильона, о котором рассказывает эта история.

ЧЕРНЫЙ ИДОЛ

Вера Даррелл

Я отказалась от вечеринки у Энн Огден и выбрала Билли Дейна в качестве своего эскорта. Я часто поступаю без особой причины и чисто импульсивно. Майор Бассетт очаровал меня своими рассказами о тайнах и приключениях южных морей и Востока, и я не могла дождаться, когда увижу его в необычной обстановке, о которой так много слышала. Нас познакомила сама Энн Огден.

— Лучшая семья в Англии, Вера, — сказала она мне шепотом, отведя в сторонку. — Только что вышел на пенсию после долгих лет на Востоке. Какие истории! От них у тебя на голове волосы встанут дыбом! И, Ви, — добавила она, — я не верю, что он когда-либо видел кинозвезду!

Я была далека от мысли о завоевании, потому что приехала в Санта-Барбару отдохнуть между съемками. Но весь тот вечер я как зачарованная слушала майора Бассетта, когда он рассказывал своим низким, красочным голосом истории о странных людях и странных происшествиях в местах, о которых никто никогда не слышал. О, он прожил интересную жизнь; он перенял жуткие, мистические качества дикарей, среди которых он жил. Его рассказы были ужасны, с темной, призрачной завесой колдовства и заклинаний, и я могла видеть, что он сам во все это верил.

Он был поражен моей внимательностью и несколько минут поговорил со мной наедине, прежде чем уйти.

— Я привез много диковинок из тропиков, которые вам, возможно, захочется увидеть, мисс Даррелл. У некоторых из них есть странные истории, а сказки всегда выигрывают, если их рассказывают в подходящей обстановке. — Он слегка улыбнулся, но я знала, что для него это были не сказки.

— Я бы с удовольствием пришла! — сказала я, взволнованная мрачным выражением его глаз. — Когда это возможно?

Мы назначили дату, и теперь, когда Билли Дейн был рядом со мной, мы собирались осмотреть странную коллекцию майора Бассетта. Конечно, Билли не проявлял чрезмерного энтузиазма, но я добилась своего. Мы молча ехали по обсаженной пальмами аллее. Фонари на бульваре светились тускло, потому что с моря наползал легкий туман. Некоторые из странных фантастических историй майора живо всплыли в моей памяти, и я испытала нечто вроде того же жуткого чувства, которое так очаровало меня, когда я услышала, как он их рассказывает. Поднялся легкий ночной ветерок, потому что лето еще не наступило, и я плотнее закуталась в плащ. Внезапный холод пронзил меня и заставил вздрогнуть.

Мудро ли я поступила, настояв на том, чтобы прийти? Смутное предчувствие овладело мной теперь, когда я направлялась к нему снова. Возможно, это было что-то в самом человеке, каким я представлял его в своем воображении. Поразительная фигура, высокий и худощавый, у него был темно-бронзовый цвет лица и слегка впалые щеки, какие британцы приобретают в тропиках. Но гораздо больше, чем его внешность, было ощущение, что он видел очень много. Серьезный и непостижимый, он казался частью таинственных фигур, которые появлялись в его рассказах. Меня охватило неприятное чувство, и ожидание увидеть чудеса майора Бассетта больше не было таким заманчивым. Я почти пожалела, что пришла.

Тормоза машины резко взвизгнули, когда мы свернули на подъездную дорожку, и вот мы были на месте. Майор низко поклонился, когда мы вошли, словно вводя нас в тронный зал какого-то восточного властелина. Я переступила порог и растеряла свои страхи в изумлении. Никогда еще я не видела такой комнаты! Ни один восточный дворец или даже музей не мог похвастаться такой экспозицией. От пола до сводчатого потолка стены были увешаны чудесными светящимися тканями и гобеленами, любопытными бронзовыми изделиями и скульптурами, оружием из меди и железа, украшениями и странными приспособлениями из Бог знает каких материалов для непонятного использования. Я ахнула от этого зрелища.

— Боюсь, это неэффективно, — осуждающе сказал майор Бассетт. — Здесь все слишком переполнено; у меня так мало места. Видите ли, это всего лишь мои любимые вещи; есть ящики, которые я даже не распаковал.

Я бродила по комнате, теряясь в восхищении и зависти. По стоимости коллекция затмила бы королевский выкуп. Я прикоснулась к бесценному предмету из чистейшей слоновой кости, а рядом с ним располагался кусочек тикового дерева с чудесной резьбой, стоивший целое состояние. Майор Бассетт слегка торжественно улыбнулся.

— С некоторыми из этих вещей связаны интересные истории, — заметил он. — Я расскажу вам о них позже.

В соседней комнате послышались шаги, и вошел чернокожий слуга-туземец. Он был странным существом, с потерянным выражением в глазах, делавшим его довольно жалким.

— Коктейли или кофе? — спросил майор.

— Кофе! — ответил Билли Дейн. — Я бы не стал рисковать чем-то более сильным, когда вокруг столько демонов и драконов!

Майор отдал приказ слуге, и тот вышел из комнаты.

— Это Аззим, — сказал майор, улыбаясь. — На его родном языке его имя длиной более трех футов. Он из горного племени на Борнео, но он учился в британской школе, и знает наши обычаи. Он часть моей коллекции. — Его глаза блеснули, что было странно для него, и он продолжил. — Однажды Аззим вспомнит о своем народе в горах, и меня найдут с ножом в сердце.

Я бросил на него острый взгляд, но никакая моя проницательность не могла подсказать, был ли он серьезен или нет. Вскоре мы наслаждались сокровищами майора Бассетта. Он неторопливо водил нас по залу, указывая на один предмет за другим, обращаясь с ними так, как рыцарь древности мог бы обращаться с религиозными реликвиями, и рассказывая их истории в высшей степени занимательно. Его коллекция была просто бесконечна. Всегда одни и те же темы — магия, колдовство и сверхъестественное, пока я сама не начала испытывать к ним страх и благоговейный трепет. Я старалась набраться храбрости.

— Суеверие! — воскликнула я. — Чушь и бессмыслица, майор Бассетт, все это! Но вы рассказываете так хорошо, что это кажется правдой.

Его взгляд стал более серьезным, если это было возможно.

— Я не уверен, что это чепуха, мисс Даррелл. Я видел некоторые вещи, которые рациональному человеку трудно объяснить. Трудно говорить о них, не говоря уже о том, чтобы пытаться найти объяснение.

Наконец я откинулась на диван, подавленная очарованием его слов. У меня и в мыслях не было уходить сейчас: все мое существо было взволновано и напряжено таинственными потоками, пробужденными моим странным окружением. Билли Дейн поигрывал изогнутым мечом, которым пользовался палач мандана, но майор Бассетт не обращал на это внимания. Он говорил довольно сентиментально.

— Возможно, вы правы, мисс Даррелл; мы, армейцы, туповаты, а суеверия дают простой ответ на многие вопросы. В южных морях жизнь не имеет смысла, и в голове все ужасно искажается.

Я больше не думала о «всякой всячине».

— Там так много внезапных, необъяснимых перемен, — продолжал он. — Нет такой вещи, как причина и следствие. Остров поднимается за ночь или исчезает без причины; гора, которая была похожа на любую другую, внезапно извергает огонь и дым. Странные огни играют в небесах, и племя уничтожается; или приходит муссон, и наступает ликование.

— Значит, эти вещи — символы. — Мой жест охватил все фантастические предметы в этой фантастической комнате.

— Возможно, символы — мисс Даррелл. Говорю вам, в этой комнате есть кое-что, чего я боюсь!

Дрожь снова пробежала по мне. Его голос понизился до шепота, а в глазах появился странный огонек. Я знала, что он смотрел на вещи, которые никогда бы не раскрыл. Аззим вошел с кофе.

Я встала, благодарная за то, что меня прервали, и прошла в дальний конец комнаты, где стоял табурет, на котором покоилась темная фигура. Она привлекла мое внимание, возможно, потому, что из всех предметов в комнате только ей было отведено уединенное место, и по какой-то причине стена вокруг нее была оставлена голой, за исключением простого темного занавеса за ней. Как раз в тот момент, когда я собиралась взять ее в руки, я услышал резкий крик позади себя, и майор схватил меня за руку так внезапно, так сильно, что не только испугал меня, но и причинил мне ужасную боль.

— Не надо! Мисс Даррелл! Держите свои руки подальше от черного идола!

В голосе майора Бассетта послышался страх, его обычная галантность совершенно покинула его. В его глазах был неподдельный ужас. Аззим смотрел на меня с дикой яростью. Майор Бассетт постарался, чтобы его тон казался небрежным.

— Отойдите, пожалуйста, мисс Даррелл! Этот идол — скорее мое домашнее животное; я всегда беспокоюсь, что с ним что-нибудь случится.

Он нервно рассмеялся, но я видела, что его пальцы конвульсивно двигались. Какой-то дьявол противоречия побудил меня идти дальше.

— Дайте мне только взглянуть! Я буду очень осторожна, — сказала я.

Но нельзя было ошибиться во взгляде майора, когда он ответил.

— Боюсь, мне придется отказать вам; это единственная вещь в комнате, мисс Даррелл… — Он запнулся, как будто не знал, что сказать.

Я была заинтересована и немного напугана его очевидным ужасом.

— Этот идол — это то, чего вы боитесь! — прошептала я ему, возвращаясь на свое место, и увидела, как он напрягся. Это был очень неприятный момент для него.

После этого разговор продолжался вяло, а мои глаза постоянно возвращались к уродливой черной фигуре. Что она могла означать, чтобы так сильно взволновать невозмутимого майора? Издали казалось, что он высечен из черного камня или почернел от времени. Там был бог, сидевший на корточках на пьедестале, толстая, неуклюжая фигура с уродливым лицом. Высота идола не могла превышать восемнадцати дюймов; однако пьедестал был необычайно прочным; я постоянно смотрела на него, но мое любопытство неизбежно оставалось неудовлетворенным. Майор Бассетт больше не сказал о нем ни слова.

Спустя время Билли Дейн начал клевать носом, и я поднялась, чтобы уйти. Что касается меня, то я бы задержалась, потому что майор оказался необыкновенным хозяином. Он, казалось, оценил мой интерес, поскольку нашел во мне благодарного слушателя.

— У вас должно остаться что-нибудь на память об этом визите, мисс Даррелл, — сказал он. — Какой-нибудь сувенир. Может, вы что-нибудь выберете?

Я заглянула ему в глаза, чтобы понять, было ли предложение сделано всерьез, но он понятия не имел, что было у меня на уме. Он улыбнулся и махнул рукой в сторону комнаты.

— Все, что вам нравится, — повторил он.

Я сделала шаг к идолу.

— Я возьму это, майор Бассетт, — тихо сказала я.

Выражение ужаса промелькнуло на лице майора.

— Мисс Даррелл! Нет! Вы должны выбрать что-нибудь другое! — воскликнул он.

Но снова демоны, которые таятся в душе, заманили меня дальше.

— Неужели это так ценно? — Мои слова были насмешкой.

Он подавил гнев, который, должно быть, поднялся в нем при этих словах, и на мгновение лишился дара речи. Я презрительно повернулась к Билли Дейну.

— Пойдем, Билли, мы ужасно опаздываем!

Но майор Бассетт схватил меня за руку; его голос дрожал.

— Даю вам слово, вы получите то, что хотите, мисс Даррелл; слово британского офицера. Но, пожалуйста, умоляю вас, не просите об этом! Пожалуйста!

Его тон был таким серьезным, даже страстным, что я с любопытством повернулась к нему. Я могла бы даже тогда внять предупреждению. Но пришел Аззим, молчаливый и зловещий, с нашими накидками, и я была непреклонна.

— Опять суеверие? — насмешливо спросила я. — Я хотел бы излечить вас от ваших суеверий, майор!

— Назовите это так! — мрачно сказал он. — Я больше не знаю, что такое суеверие и что такое разум. Но я знаю, что над этим идолом нависла мрачная судьба, мисс Даррелл; опасная судьба для вас и других. Я умоляю вас не рисковать этим.

Я откровенно рассмеялась над его фантастическими словами. Это было слишком мелодраматично. Майор Бассетт мгновение колебался, затем отдал резкую команду Аззиму, который, как мне показалось, неохотно покинул комнату. Майор говорил тихим голосом.

— Некоторое время назад вы сказали, что идол — это то, чего я боюсь, мисс Даррелл. Что ж, это правда. Это может быть суеверием — называйте это так или как хотите, — но это — порождение зла. Пожалуйста, не искушайте его. Он принадлежал горному племени Борнео; там, наверху, это бог и сила. — Он хамолчал, чтобы внимательно рассмотреть отвратительную вещь.

— Это мужской бог, мисс Даррелл; женщинам это не сулит ничего хорошего. Мужчина, который позволит женщине осквернить его, будет наказан, и женщина также будет наказана. Он никогда не может быть взят силой или хитростью; тот, кто получит это таким образом, наверняка пострадает. Я сам знаю, что все это правда.

— Правда? — В моем голосе звучали раздражение и презрение. — Смешно даже повторять такие басни, так по-детски!

Майор Бассетт глубоко вздохнул.

— Вы настаиваете?

— Конечно, нет, майор Бассетт! Но мне больше ничего не хотелось бы иметь.

Какое чудовище извращенности заставило меня так говорить? Было ли это просто исполнением моей праздной прихоти, слабостью женщины, которой отказали в игрушке? В то время я осознавала только чувство подавленности, вызванное часами, которые я провела, глядя на эти странные фигуры и слушая их невероятные истории. Не раз я вздрагивала и ловила себя на том, что смотрю на них с ужасом. Теперь я хотела доказать себе, что бояться нечего; что это была не что иное, как детская сказка, рассказанная очень ярко и реалистично.

Майор Бассетт быстро пересек комнату и осторожно поднял идола. Должно быть, это стоило ему немалых усилий, потому что, когда он принес его мне, его лицо было очень серьезным.

— Будьте осторожны с этим, мисс Даррелл, — твердо сказал он. — Смотрите, чтобы он всегда стоял прямо; если он упадет, то может причинить вред. Вот почему пьедестал сделан необычно тяжелым.

Он благоговейно вложил его мне в руки, и я с минуту осторожно держала его. Теперь, когда он действительно был у меня в руках, меня охватило чувство отвращения. Это был отвратительный предмет, и я слегка вздрогнула, когда посмотрела на него. Кроме того, я начала понимать, как поступила. С моей стороны было глупо и грубо настаивать. Билли Дейн наблюдал за происходящим с растущим беспокойством.

— Не бери это, Ви! — воскликнул он. — Эта штука похожа на самого дьявола! Отдай это!

Все мое упрямство вернулось.

— Знаешь, Билли, мы пытаемся перерасти эпоху дьяволов, — едко сказал я. — И мы не собираемся пугаться сказок, майор Бассетт. Я хорошо позабочусь о вашем кумире и научу его, что в наши дни женщины равны мужчинам!

Я посмеивалась про себя, пока Билли вел машину в направлении моего бунгало; волнение майора было абсурдным. То, что человек, годами носивший британскую форму, был так встревожен языческим мифом, казалось невероятным. И все же, возвращаясь домой, я позаботилась о том, чтобы идол оставался неподвижным у меня на коленях; при каждом крене машины я сжимала его, чтобы убедиться, что он не упадет. Неужели мной овладело праздное суеверие? Я могла бы поклясться, что была защищена от такой глупости.

Но, оказавшись за дверью своего дома, я была рада, что избавилась от жалкого демона. Мари, моя горничная, спала уже несколько часов, и когда я сбросила свои вещи, меня охватило неприятное ощущение. Это было так, как если бы демон был жив и наблюдал за мной. Теперь я рассмотрела его более внимательно. Он был сделан из какого-то блестящего камня невероятной твердости; что-то вулканическое, вероятно, с острова, где его нашел майор.

Глаза казались полузакрытыми, а выражение лица задумчивым.

И все же, когда я поставила его на стол у окна, мне показалось, что он наблюдает за мной из-под опущенных век. Я открыла окно, и мне показалось, что я увидела тень, движущуюся среди деревьев в саду. Я постояла некоторое время, но ничто не шевелилось, кроме огромных нависающих листьев. Мои нервы были на взводе, и я легла в постель в поисках безопасного сна.

Должно быть, прошел час, прежде чем я, вздрогнув, открыла глаза. Каждый нерв трепетал от предчувствия неминуемой опасности, и какое-то мгновение я лежала, едва осмеливаясь дышать. Я знала, что за мной кто-то наблюдает — или что-то. Я не трусиха; и все же от этой невидимой, неведомой угрозы мои конечности казались парализованными, а дыхание вырывалось судорожно.

Потом я внезапно увидела это в открытом окне, увидела и чуть не умерла от ужаса. В окно просунулась рука… рука, а затем и предплечье; и пока я смотрела, охваченная ужасным страхом, я увидела, как когтистые пальцы проникают в комнату. Кисть и предплечье были коричневыми, а пальцы казались ороговевшими; в тусклом свете они, казалось, двигались в пустоте, как будто не были привязаны к телу, затем пальцы внезапно опустились на идола, и в этот момент до меня донесся мой голос. Обезумев, я с криком вскочила с кровати.

Пальцы судорожно задрожали, и идол с грохотом упал на пол. Я потянулась за револьвером под подушкой и, когда снова повернулся к окну, увидела темную фигуру, дикую и скрюченную, пытающуюся влезть внутрь. Я выстрелила, но пуля пролетела мимо. Незваный гость взвизгнул и, соскользнув с подоконника, повернулся и убежал. Когда его лицо на мгновение осветилось, я узнал местного слугу майора Бассетта. В одно мгновение он исчез среди пальм.

Я включила свет, Мари ворвалась в мою комнату, разбуженная выстрелом и моими криками, и несколько минут у меня, наверное, была истерика. Потом, когда я успокоилась, то вспомнила, что произошло. На полу лежал идол, лицом вниз, там, где он упал. Неописуемый приступ ужаса охватил меня, совсем не похожий на тот испуг, когда я увидела руку в моем окне. Каковы были слова майора Бассетта?

— Держите его всегда прямо, мисс Даррелл; если он упадет, произойдет что-то ужасное!

Я слышала это так же ясно, как если бы он говорил это сам. Мог ли он действительно говорить серьезно? Было ли в этом куске камня что-то такое, что таило в себе реальную и ужасную угрозу? Меня чуть не стошнило, когда я приблизилась к столу. Как бы я хотела никогда не видеть его! Я не могла заставить себя прикоснуться к нему, потому что во мне вновь пробудился страх перед вещами, которых я не могла понять.

Я снова поставила эту штуковину вертикально, и моим ослабевшим пальцам показалось, что камень источает влагу. Возможно, это был пот с моих собственных рук, потому что я была больна и меня лихорадило. Свет был тусклым, и при слабом освещении чудовище на столе, казалось, изменило цвет с черного на болезненно-зеленый. Я подумала, что мои глаза играют со мной злую шутку, и попросила Мари принести раскладушку и спать рядом со мной. Затем, закрыв и заперев окна, я вернулась в постель.

Не знаю, как я вообще заснула, потому что странные и зловещие мысли одолевали меня, и когда я, наконец, погрузилась в беспокойный сон, фантастические фигуры наполнили его бесконечным ужасом. Было далеко за полдень, когда Мари разбудила меня, но и тогда мне не хотелось вставать, потому что сон не принес мне покоя. Я была так измучена, как будто никогда не прикасалась к подушке. Но у меня было дело, которое я не могла отложить, и я прошла через утомительный туалет.

Пока Мари причесывала меня и многословно комментировала события ночи, я с растущим отвращением смотрела на подарок майора Бассетта. Идол, как мне показалось, обладал способностью менять свое выражение. Когда я посмотрела на него в первый раз, у него был торжественный и суровый вид, достаточно злой в своем уродстве, но тихий и сонный, как будто он спал.

Теперь идол пробудился. Глаза, которые прошлой ночью, — я могла бы поклясться, — были прикрыты тяжелыми веками и опущены, теперь казались тонкими щелочками; челюсти, которые были впалыми в своем покое, теперь застыли в зловещей ухмылке. Идол выглядел настороженным, как животное, почуявшее свою добычу.

При свете дня эти мысли казались глупостью, но почему-то я никак не могла избавиться от них. Я решила в тот же день отправить идола обратно майору Бассетту. Был ли это Аззим, кто пытался проникнуть в мою комнату ночью? Я была уверена, что не могла ошибиться; я слишком ясно видела это изуродованное лицо.

И тут я вспомнила о том, что майор сказал о слуге. Он был из горных племен Борнео, и идол тоже был родом оттуда. Разве между ними не должна быть какая-то связь? Это изваяние, вероятно, было богом Аззима; он пришел, чтобы спасти его от рук пришельцев. Во всяком случае, я бы больше не стала рисковать тем, что он снова навестит меня.

Я отодвинула почти нетронутые тарелки с завтраком, когда в соседней комнате зазвонил телефон. Мари сняла трубку и окликнула меня.

— Это миссис Огден; должна ли я сказать, что вы дома?

Я почувствовала, что звук человеческого голоса пойдет мне на пользу, и вяло подошла к телефону. Но что-то в голосе Энн заставило кровь отхлынуть от моего лица и пробрало холодом до самых костей.

— Вы слышали, Ви? — спросила она. — Вы знаете?

Мое сердце подскочило к горлу.

— В чем дело, Энн?

— Майор Бассетт! Он мертв! — ответила она. — Он был убит, Ви, прошлой ночью!

Я держала трубку ледяными пальцами. Я могла только издать стон. Я слышала ее следующие слова как в тумане.

— Его тело нашли на дороге в нескольких милях от его бунгало, — сказала Энн. — Думают, что его сбросила лошадь: врачи сказали, что он умер мгновенно. Животное, должно быть, чего-то испугалось; оно стояло рядом с телом, когда автомобилист обнаружил его сегодня утром.

— Когда… когда это случилось? — нашла в себе силы спросить я.

— Никто точно не знает. Его слуга был допрошен, и, похоже, майор вышел сразу после того, как вы с Билли Дейном ушли. По словам слуги, он вообще не ложился спать. Ночные прогулки верхом были его старой привычкой. Забавно, как все оборачивается.

Забавно? Действительно, забавно! Я склонила голову над столом и попыталась избавиться от видения напряженного, нетерпеливого лица майора Бассетта. Моя голова раскалывалась, но сквозь сумятицу в моем мозгу я могла слышать его голос, который звучал низко и серьезно.

— Не просите об этом, мисс Даррелл!.. Опасная судьба для вас и других… Я умоляю вас не рисковать этим! — Он умолял меня, и странный свет вспыхнул в его глазах, которые не знали страха.

Я насмехалась над ним и настаивала. А через час или два он был мертв. Было ли это простым совпадением? Одна из тех странных выходок судьбы, которые делают случай и предназначение одним и тем же? Я знаю только, что утром идол на моем столе упал, и майор Бассет встретил свой конец. Что-то в моем сердце подсказывало мне, что я виновата.

Я позвонила Билли Дейну, но он уже направлялся ко мне. Это придало мне смелости; мне нужен был кто-то, кто укрепил бы мой пошатнувшийся дух; кто-то, чей холодный флегматичный ум отмахнулся бы от некромантии, в которую я была погружена. Я была одета, когда он пришел, и мы сидели вместе, пока я рассказывала ему о ночном визите Аззима. На лице Билли появился внезапный интерес.

— Это важно, Ви! — воскликнул он. — Власти должны знать об этом. Видишь ли, они тщательно допросили Аззима, но он ничего не сказал о том, что отсутствовал ночью. Это выглядит подозрительно. Они собираются провести вскрытие, и я думаю, им следует устроить Аззиму еще один допрос. Он может знать…

Но я решительно запротестовала. Я была не в том состоянии, чтобы отвечать на вопросы, и, в конце концов, Билли согласился ничего не говорить. Но он нахмурился, когда его взгляд упал на чудовище на моем столе.

— Избавься от этого, во что бы то ни стало, Ви! — сказал он. — Нет смысла подвергать себя какой-либо опасности из-за такой вещи. И ты не должна позволять этому беспокоить вас; глупо думать, что это как-то связано с несчастным случаем с майором Бассеттом. Да в этом маленьком уродливом зверьке силы не больше, чем в любом другом куске камня!

Он поднял идола, словно собираясь швырнуть его на пол.

— Билли! — Я пыталась остановить его, но мое предупреждение пришло слишком поздно.

Тень скользнула рядом со мной, поднятая рука с чем-то блестящим мелькнула и опустилась, и когда идол рухнул на пол, Билли Дейн со стоном отшатнулся и упал. Черная фигура стояла передо мной, произнося слова, которые звучали тарабарщиной для моего онемевшего мозга. Это был слуга майора Бассетта. Схватив идола, он выпрыгнул в окно и исчез.

Мой голос, когда я звал Мари на помощь, был прерывистым, задыхающимся. Пошатываясь под тяжестью ноши, мы помогли Билли добраться до кровати. Он казался скорее ошеломленным, чем раненым, хотя из раны в плече текла кровь. Через несколько минут у нас был врач, и он обнаружил, что рана, хотя и болезненная, не опасна. Аззим был слишком взволнован и поспешил нанести смертельный удар, если это действительно входило в его намерения. Очевидно, он прокрался через парадную дверь, незамеченный Мари, и проскользнул по коридору. Я не знала, что он был в комнате, пока он не пронесся мимо меня, когда Билли Дейн схватил идола. Этот поступок, возможно, спас нам обоим жизни, потому что святотатство по отношению к его богу, казалось, выбило азиата из колеи.

Но события, произошедшие во второй половине дня, придали действиям фанатика Аззима более зловещий смысл. При обыске в доме майора Бассетта была обнаружена записка или, возможно, часть дневника, которая была передана властям.

«Аззим узнал, что его бог ушел, — гласило заявление, должно быть, написанное вскоре после того, как мы с Билли Дейном ушли. — Он в бешенстве и исступлении выбежал из дома. Боюсь, он знал, что я отдал его мисс Даррелл; но я не боюсь за ее безопасность. Его гнев направлен на меня, и я должен принять меры предосторожности».

Вскрытие позже в тот же день показало, что майор Бассетт не был сброшен лошадью, а был убит; тело вывезено на пустынную обочину глубокой ночью и оставлено там вместе с его лошадью. Дальнейший обыск в доме, теперь уже всерьез проведенный полицией, привел к обнаружению боевой дубинки, испачканной кровью, которая была орудием убийства; также выяснилось, что Аззим исчез вместе со многими сокровищами майора.

Был объявлен розыск, но ни об Аззиме, ни о черном идоле больше никто не слышал. Казалось, земля поглотила их.

Content

Рассказы из журнала «Ghost Stories», 1927, февраль

ПРИЗРАК МЕДУЗА-РИДЖ Уна Э. Дари

ТАНЦУЮЩИЕ В МОРЕ У. Э. Корниш

ДУША ЧЕРНОГО ТОБИАСА Марк Меллен

«НИКОГДА НЕ ПРИКАСАЙТЕСЬ К ПРИЗРАКУ!» Форрест Л. Кинг

ИСТОРИЯ С ТАНЦУЮЩИМИ ГРОБАМИ Джордж Брукхарт

ПРИЗРАЧНЫЙ ЗАЩИТНИК Ральф Бартон

«МЕРТВЫЕ ЗНАЮТ ВСЕ» Леонард Гесс

ТВАРЬ НА ДЕРЕВЕ Гарольд Стэндиш Корбин

ЛЮБОВЬ — И ПОСЛЕДНИЙ РУБЕЖ У. Адольф Робертс

ПРИЗРАК ФАЛЬШИВЫЙ — ИЛИ НАСТОЯЩИЙ? Марта Хиггинс

ШУРШАЩИЙ ПРИЗРАК ХЭТФИЛД-ХОЛЛА Миссис Джек Перселл

ЧЕРНЫЙ ИДОЛ Вера Даррелл