Рассказы из журнала «Ghost Stories», 1927, октябрь

ПРОКЛЯТИЕ, ОТ КОТОРОГО НЕ СКРЫТЬСЯ

Гай Фаулер

Рассказ Дика Крейга

От Алжира на Средиземном море до Нового Орлеана на Миссисипи длинный путь; и все же, на Чэннел-стрит, в романтическом южном городе, мы с Роганом столкнулись лицом к лицу с двумя арабами из Сахары — и Роган знал их обоих. Видеть смертельный страх на лице сильного человека — неприятное зрелище. У Рогана перехватило дыхание, а его лицо, загорелое под солнцем пустыни и обветренное морскими шквалами, стало почти бледным. Я почувствовал, как он задрожал, когда мы двинулись дальше, и видел, как его вытаращенные глаза опустились под взглядом мрачных арабов.

— Боже мой, — пробормотал он, возвращаясь к французскому языку Иностранного легиона. — Это призрак.

Я обернулся, чтобы взглянуть через плечо на иностранцев, шагавших в противоположном направлении, не глядя ни направо, ни налево. В космополитичном Новом Орлеане, где бросают якоря корабли семи морей, эти люди не привлекали ничьего внимания, хотя один из них, огромный бородатый мужчина, был одет, как это принято у него на родине, — полосатую мантию и тюрбан. Другой мужчина — полукровка, выглядевший вполне по-западному, — был одет в простой белый летний хлопчатобумажный костюм уроженца Нового Орлеана.

— По-моему, оба они выглядят довольно реальными, — сказал я Рогану. — В чем, черт возьми, дело, парень? Ты ведешь себя так, как будто…

— Пойдем, — ответил он, ускоряя шаг и хватая меня за руку.

Он поспешно оглянулся и, все еще цепляясь за мою руку, повел меня через широкую Чэннел-стрит к отелю «Ла Саль». У нас были смежные номера, и Роган, казалось, безумно хотел добраться до них. Оказавшись в своей «каюте», он бросился в плетеное кресло, и пот выступил бисеринками у него на лбу. Какое-то время он не делал попыток заговорить.

— Ты не думаешь, что… они следили за нами? — спросил он, наконец.

— Я уверен, что они этого не делали, — ответил я. — Я видел, как они направлялись к реке.

Он широко развел свои большие смуглые руки жестом безнадежной капитуляции. Его пальцы судорожно подергивались, а лицо исказилось в неконтролируемой гримасе душевной муки. Впервые я встревожился. Я знал этого человека, Джима Рогана, в течение года, мы вместе побывали в нескольких труднодоступных местах. Он был авантюристом, если я когда-либо встречал такового; светским человеком, вышколенным и искушенным. Никогда, до сих пор, я не видел, чтобы Роган выказал хотя бы тень страха.

Он снова нарушил молчание.

— Это не имеет значения, — пробормотал он, уставившись на свои вялые руки. — На этот раз он меня достанет, это конец.

Я подошел к нему и положил руку на его сильное плечо.

— Спокойно, Джим. Тебя что-то беспокоит. Тебе лучше все рассказать мне, старина. Это тебе поможет.

Он обхватил голову руками и молчал. Я постоял мгновение, затем вернулся к своему креслу, набил трубку и принялся ждать. Он сразу же поднял голову и посмотрел мне в глаза. Он был изможден и стар; губы, которые всегда были готовы изогнуться в непринужденной улыбке, теперь дрожали.

— Я никогда не рассказывал тебе об этом, — начал он, потянувшись за сигаретой и нервно постукивая ею по подлокотнику кресла, — потому что… ну, потому что мне было стыдно. — Он закурил, его пальцы дрожали.

— Люди нашего сорта не рассказывают многого, Джим, — сказал я, чтобы успокоить его. — Не говори ничего, если тебе этого не хочется.

Он кивнул.

— Дело было не в том, чтобы я стыдился этого поступка, — продолжал он. — Вероятно, я делал и другие вещи, не менее плохие. Но мне было стыдно, Дик — и теперь я стыжусь своего страха.

— Самый храбрый человек, какого я когда-либо знал, напуган до смерти, — заметил я, тихо улыбаясь. — Страх — это не то, чего нужно стыдиться, старина. Это только когда ты не можешь что-то сделать, потому что боишься этого…

— Я знаю. — Внезапно он выпрямился, бросил сигарету на поднос, и что-то от прежней дерзости зажглось в его глазах. — Послушай, Дик, — он наклонился вперед, пристально глядя на меня, — ты веришь в призраков?

Я снова улыбнулся.

— Нет.

— Ну, я только что видел одного.

Я ждал, ничего не говоря.

— Этот бандит, араб в своей одежде, черт возьми, парень, — он мертв. Я убил его — два года назад.

Я не выказал ни удивления, ни недоверия и сидел в невозмутимом молчании, как научился делать за игорными столами и в различных чрезвычайных ситуациях своей бродячей жизни. Роган внимательно наблюдал за мной. Тень насмешки на моем лице, циничная улыбка на моих губах могли бы остановить его. Не видя ни того, ни другого, он продолжил с видимым усилием.

— Ты знаешь, что я служил в Иностранном легионе — я тебе это говорил?

Я кивнул.

— Но я не говорил тебе, что дезертировал, Дик. — Он сделал паузу и закурил еще одну сигарету. Теперь его руки не дрожали. Решимость раскрыть тайну начала оказывать свое действие.

— Ну, — продолжил он после серии торопливых, нервных вдохов, — я действительно дезертировал. В Легионе за это убивают. Конечно, я это знал. Но с меня было достаточно этого ада. Ты знаешь пустыню, Дик? Пекло, когда кровь стучит в ушах; горькие ночи; песок в горле, в глазах. В пустынях этой страны и так достаточно скверно, но Сахара…

Теперь он был погружен в свой рассказ, не обращая внимания на меня, забыв даже об арабах, которых мы видели.

— Легион — это особая организация, Дик. Нет никакой другой, похожей на нее. В моем отделении был чикагский убийца, а также банкир из Индианаполиса, который скрывался. Офицеры, бедняги, — им приходилось быть жесткими. Люди в наших рядах были по большей части отбросами.

Он пытался оправдать свое дезертирство. Со мной в этом не было необходимости. Я гордился тем, что могу понять эмоции культурного человека, оказавшегося в ловушке длительного периода службы в Судане. Но я ничего не сказал, думая, что молчание с моей стороны ободрит его.

— Я мог бы все это вынести. — Он выпрямился, и его челюсти сжались. — Но причиной была не служба. Это была женщина.

Произнеся последнее слово, Роган отвел взгляд; его глаза, голубые, как небо его родной Ирландии ясным утром, казалось, смотрели вдаль с тем особенным, отрешенным выражением, какое бывает у людей моря и прибрежных просторов.

— Ты когда-нибудь видел Сахару ночью, Дик? — Он спохватился, зная, что со мной такого не случалось. — Конечно, нет, — поспешно продолжил он. — В ясные ночи тебе кажется, что ты мог бы протянуть руку и сорвать звезду, — они кажутся такими близкими. Дюны становятся бледно-голубыми под луной, а тени черными. Воздух холодный, но чистый — выгорел на дневном солнце. Боже, как жарко на солнце, Дик. Горит даже твоя душа.

Я никогда не слышал, чтобы Роган говорил с таким чувством. Прежде он всегда был веселым или подавленным, легкомысленным или молчаливым, как подсказывало его кельтское настроение.

— Я видел пустыню Невада и Аризону, — сказал я. — Полагаю, там есть что-то в этом роде.

Роган, казалось, едва ли слышал меня.

— Я встретил ее такой ночью, — продолжал он. — У меня был двадцатичетырехчасовой отпуск. Мы разбили лагерь за пределами Алжира. Она была наполовину француженкой, наполовину арабкой, иначе я бы никогда ее не встретил. Эти пустынные псы не выпускают своих женщин из виду. Но французская половина в ней придавала ей немного независимости. Я встретил ее в кофейне, одном из тех каменных заведений с низкими потолками, выглядящими такими же старыми, как пирамиды. Она была с французом…

Роган резко встал с кресла и медленно обошел комнату. Он изучал пол, собирая свои воспоминания на ходу. Вскоре он взял себя в руки и вернулся на свое место.

— Лягушатник что-то сказал ей, — продолжил он, — и я увидел, как она приподнялась. Она была зла и… обижена. Француз рассмеялся и схватил ее за запястье. Я сидел за соседним столиком. Я треснул его по запястью ребром ладони, и его хватка ослабла. Когда он встал, я сбил его с ног. В заведении было с дюжину туземцев, полдюжины французов и два или три томми в форме. Ты же знаешь, как там обстоят дела — у Легиона дурная слава. Никто не хотел со мной ссориться — я был очень зол. Прямо тогда не имело бы значения, что они делали. Мне было все равно. Но никто не вмешивался. Они отнесли француза в заднюю комнату, а я взял девушку за руку, заговорил с ней по-французски — попросил ее присоединиться ко мне в другом месте, где мы могли бы поговорить.

Роган устало провел рукой по глазам, как будто хотел стереть повторяющееся видение.

— Когда она ответила — Дик, я никогда не забуду ее голос. Это был хриплый голос, предназначенный для того, чтобы петь. Я не могу сказать тебе, как она выглядела, и у меня никогда не было ее фотографии — она никогда в жизни не стояла перед камерой. Но француз должен был знать, Дик, любой мужчина должен был понять, что она честная, просто взглянув на нее. Она не могла играть в дешевую игру — это должно было быть все или ничего, жизнь или смерть. Она была такой — ее глаза говорили об этом.

Я думаю, он посмотрел на меня снизу вверх, чтобы убедиться, что я понял. Я молча кивнул и стал ждать.

— Ну, это случилось до того, как я по-настоящему понял, в чем все дело. Она рассказала мне о своей жизни в Алжире — о ее неизбежном конце. Сказала что-то о мужчинах, которые приходили туда, о том, как они разговаривали с женщинами, о том, что они делали. И она гордо подняла голову, — она говорила правду, — когда сказала мне, что ни один мужчина никогда не обладал ею. Я никогда не был большим любителем женщин, — продолжал он, словно разговаривая сам с собой. — Но с ней все было по-другому. Я рассказал ей о Штатах — о внешнем мире. Мы встали, покинули это место, и пошли по узкой, кривой улочке — пришли к восточным воротам, где дорога вела наружу и терялась в песке…

Роган вздрогнул, и его плечи, казалось, сузились, когда он низко наклонился, вглядываясь в узор ковра.

— Пока мы там стояли, мимо прошел араб и уставился на нее. Она испуганно придвинулась ко мне поближе. Я хотел проучить его, но она удержала меня.

— Он ничто, — сказала она мне. — Я его не боюсь. Но его учитель, Рамачарака…

— Что с ним? — спросил я ее. — Кто он такой?

— Мужчина, который сделал бы меня своей рабыней, если бы мог, — ответила девушка.

Большие руки Рогана сжались в кулаки, и я увидел, как костяшки его пальцев побелели от напряжения.

— Ну, я посмеялся над ней и над этим Рамачаракой, — продолжил он. — Я сказал ей, что увезу ее в Америку — мы поженимся, и будем жить обычной жизнью. Я имел в виду именно это. Она знала, что я это сделаю. И она согласилась. Там, в тени разрушающейся старой стены, когда пустыня окутывала нас своим безмолвием, я держал ее в своих объятиях. Где-то в стороне араб наблюдал за нами, но тогда я этого не знал. В любом случае, мне было наплевать.

Итак, в ту ночь я составил план дезертировать из полка. Когда я оставил ее — Иветту — то поехал прямо в лагерь и миновал первого часового за несколько часов до истечения моего отпуска. Утром я доложил. Я сказал капитану то, что сказал часовому: где-то в Алжире я потерял свой отпускной билет. Это не имело значения. Я вернулся. Выговор — вот все, что я получил.

Но в тот день, в свободные минуты, я срезал надпись с билета самым острым лезвием своего ножа. Осталась только подпись моего капитана. Осторожно, копируя его почерк, я выписал пропуск на семьдесят два часа, что было допустимым пределом. В ту ночь, когда пустыня была иссиня-черной, я еще раз воспользовался билетом и вернулся в Алжир.

Теперь Роган изо всех сил старался рассказывать свою историю в хронологической последовательности. Он обрывал фразы, и я видел, что он снова переживает ту ночь, когда он и франко-арабская Иветта бесшумно выскользнули из спящего Алжира.

— Иветта ждала меня. Под мышкой у меня был штатный сорок пятый, но я также носил нож.

У нас был план, мы отправились прямо на набережную, где Средиземное море плещется о толстые серые стены причалов. Старый лодочник согласился отвезти нас на грузовое судно, капитана которого Иветта знала. Она была уверена, что этот капитан позволит нам отплыть с ним на рассвете — когда узнает обстоятельства.

Старый лодочник отправился на берег за своей лодкой. Набережная была пустынна, если не считать нас. Иветта подошла ближе, и я обнял ее. Когда я поцеловал ее, из темноты донесся голос.

— Иветта, — произнес кто-то по-французски, — не ошибись. Ты идешь на смерть с этой христианской собакой.

Я отпустил ее и развернулся, держа руку на ноже, поближе к пистолету. Араб выступил из мрака и встал перед нами, не обращая на меня внимания. Иветта прижалась ко мне, ее глаза были широко раскрыты. Я почувствовал, как она дрожит, и увидел, что слова застряли у нее в горле. Она выдохнула одно слово:

— Рамачарака!

— Иди своей дорогой, — сказал я этому парню и сделал шаг вперед.

Роган снова прервал свой рассказ, чтобы встать и начать расхаживать по комнате, нахмурившись и что-то бормоча себе под нос на арабском. Он взял себя в руки без моей помощи.

— Этот парень наклонился и плюнул мне в лицо, — резко произнес Роган. Воспоминание вызвало пунцовый румянец на гладкой коже его щек.

— Конечно, я ударил его. Совсем забыв о ноже, да и о пистолете тоже. Даже забыл Иветту. Но я ударил его недостаточно сильно. Он смотрел на меня, и я увидел в его глазах убийство. Его губы были растянуты в оскале. Я кое-что знал об этих пустынных крысах. Они не боятся умереть. Это их религия. Так что мне пришлось действовать быстро. Я не хотел шуметь, поэтому пригнулся, и его удар миновал меня. Когда я выпрямился, у меня в руке был нож, и я воспользовался им.

Роган сделал паузу и полуобернулся, чтобы посмотреть в окно на Чэннел-стрит внизу, как будто искал кого-то в движущихся рядах людей.

— Я не потрудился убрать нож, — продолжил он странно тихим голосом, без акцента. — Иветта наблюдала за всем этим. Если она и издала какой-то звук, я его не услышал. Парень все еще задыхался, когда я наклонился над ним. Я слышал этот хрип в других глотках — я знал, что он умрет. Но его лицо было совершенно спокойным. Казалось, ему совсем не было больно.

А затем он посмотрел на Иветту и снова заговорил. «Иветта, ты идешь на смерть», — сказал он. И будь я проклят, если он не улыбнулся. Затем он поднял на меня глаза, и его голос был ровным. «Смерть — это всего лишь аспект жизни, — сказал он, — и разрушение одной материальной формы — всего лишь прелюдия к возникновению другой».

Мгновение спустя мы услышали звук приближающейся к нам лодки старика. В бухте я мог видеть ходовые огни грузового судна. Носком ботинка я мог бы столкнуть этого умирающего араба в воду. Должно быть, он прочитал мои мысли. Он приподнялся и быстро заговорил по-арабски, наблюдая за мной своими остекленевшими глазами. Когда он упал на спину, Иветта издала тихий вскрик.

Он был мертв. Лодочник, занятый своими веслами, не услышал всплеска. Я увидел, как халат на мгновение закружился в воде, а затем утонул. На поверхность не поднялось ни одного пузырька. Лодочник резко затормозил у причала, и мы с Иветтой молча сошли в лодку. Мы вообще не произнесли ни слова, пока не причалили к ржавому кораблю, и наш лодочник не окликнул палубную вахту.

Я заплатил лодочнику двойную плату за молчание, и мы взобрались на борт. Старый капитан вышел из своей каюты, и, казалось, был рад нас видеть. Он вспомнил Иветту. Он понял. Он согласился отвезти нас, и я сразу же ему поверил.

Роган остановился и вопросительно посмотрел на меня.

— Я тебе надоел, Дик? Ты улавливаешь суть? Я… я не способен рассказать об этом. Все так, как и случилось.

— Продолжай, — сказал я. — Я понимаю — все это.

— Пока ты справляешься, — ответил он, — но с этого момента…

Я ждал, пока он вернется к своему рассказу.

— Мы снялись с якоря на рассвете и отплыли из Алжира, — снова начал он. — Мы с Иветтой сидели на носовой палубе, откуда могли наблюдать за рассветом и ленивыми волнами впереди. У нас не было никакого желания оглядываться на Алжир. В то утро капитан обвенчал нас. Иветта чувствовала себя отчаянно несчастной. Это было достаточно естественно. Женщина не может видеть, как совершается убийство, и при этом оставаться спокойной. Только когда церемония закончилась, она сказала мне правду.

— Джим, — позвала она меня, смягчая «Дж», — я боялась. Я знаю, ты будешь смеяться. Но в вашей стране не так, как в пустыне. Мы уплываем с проклятием на нас, мой возлюбленный, — проклятием Рамачараки, который не боялся смерти. Тебе и мне он пожелал проклятия горя и страха — ты понимаешь?

Я действительно посмеялся, как она и сказала. Весь тот день мы были счастливы, потому что я боролся с ее суевериями. Мы вышли в открытое море, и я знал, что нам будет легко добраться до Нью-Йорка. А когда мы сели на английское судно, направлявшееся в Америку, казалось, что Иветта забыла Рамачараку и его проклятие. Но по пути ее старые страхи вернулись.

— Говорю тебе, любимый, — призналась она, — я вижу Рамачараку. Он здесь, на корабле, с нами; он ходит по палубе, когда мы гуляем; он стоит у иллюминатора нашей каюты, когда мы спим.

Я посмеялся над ней, но это ни к чему хорошему не привело. Она побледнела и потеряла свойственный ей огонь — отказывалась есть. Когда мы гуляли ночью по палубе, она цеплялась за меня и постоянно оглядывалась через плечо, боясь чего-то, что, как ей казалось, витало в темноте над морем и вокруг корабля.

Роган внезапно прервал свой рассказ и снова уткнулся лицом в ладони. Воспоминание о пытках сломило его, но он взял себя в руки и продолжил свой рассказ.

— За три дня до того, как мы должны были прибыть в Нью-Йорк, Иветта слегла в постель. Корабельный врач пытался дать ей лекарства, но она отказалась от них.

— Это проклятие Рамачараки, любовь моя, — сказала она мне ночью, и стук ее сердца рядом с моим был подобен гулу двигателей внизу. Видит Бог, я сделал все, что мог. Она внезапно села, не говоря ни слова, указывая на дверь нашей каюты. Та медленно открылась, и порыв соленого ветра ворвался внутрь…

Теперь он поднял глаза и пристально посмотрел на меня.

— Я посмотрел — и увидел — этого проклятого араба — Рамачараку — дьявола, которого мы только что встретили на улице.

Я застыл от ужаса — как птица, загипнотизированная змеей.

— Вы видели, как индусы сидят в воздухе, — продолжил он монотонным голосом. — Вы можете провести тростью под ними. Как они это делают? Вы видели, как они заставляют розу вырасти в горшке, наполненном землей, — за несколько мгновений. Что ж, арабы тоже совершают странные поступки. Они стары; их пути стары — как пустыня. На мгновение мне показалось, что мой разум находится под контролем Иветты — это была галлюцинация, оптический обман…

Но Иветта, уставившись на призрак, отшатнулась. Ее тело напряглось. Ее глаза были скрыты веками, которые на мгновение дрогнули и замерли. Дик, она была мертва — там, у меня на руках.

Роган поперхнулся и поднялся на ноги. Он провел руками по лбу, затем прижал ладони к глазам, словно хотел отгородиться от видения той маленькой каюты.

Когда он продолжил, его глаза были дикими, и я заметил глубокие морщины на желтоватой коже его лица.

— Я поднял глаза и увидел Рамачараку. Он смотрел мне прямо в глаза, и его лицо было суровым. Но гнева не было. Он казался спокойным, бесстрастным. На нем был тот же полосатый халат — и, хочешь — верь, хочешь — нет, рукоятка моего ножа из слоновой кости все еще была видна. Лезвие находилось внутри тела — я сидел с Иветтой на руках и видел это.

Я подумал, что Роган, должно быть, сошел с ума, если этого не случилось раньше. Но я приучил себя выглядеть бесстрастным, и он наблюдал за мной своими налитыми кровью глазами.

— Я не мог произнести ни звука. Дверь каюты все еще была открыта, и в нее дул соленый бриз. Внезапно эта штука — этот Рамачарака растворился. Он исчез, и не было ничего. Затем дверь мягко закрылась, чтобы…

Роган снова выглянул в окно, затем повернулся ко мне с умоляющим жестом.

— Понимаешь, старик, я знаю. Этот парень в белом костюме достаточно реален. Он — слуга Рамачараки. Он обеспечивает его связь с землей. Другой, араб в мантии, это Рамачарака. Я бы узнал его где угодно. Это первый раз, когда он беспокоит меня в течение года. Я подумал, что, возможно, он ушел. Но на этот раз — он меня достанет… Я не боюсь ни одного мужчины, Дик. Но, Боже, я боюсь этой штуки.

Я встал и взял дрожащую руку Рогана.

— Я, конечно, слышал о подобных вещах, — сказал я. — Но, в конце концов, зачем относиться к этому так серьезно? Мы пережили множество штормов. Давай выйдем на улицу и поищем этих арабов. Будет лучше разобраться с этим, если это возможно. По крайней мере, мы можем докопаться до правды. Идем?

Роган кивнул.

— Полагаю, ты прав. Но ведь ты мне веришь, не так ли? Ты видел это… эту штуку? На этот раз я не мог ошибиться. Ты сам это видел — и ты должен знать, что я говорю правду.

— Конечно, — сказал я ему. — Но разве нет шанса, что Рамачарака все еще жив? Мне говорили, дьяволы умирают тяжело, хотя и приветствуют смерть.

— Лезвие вошло по самую рукоять, Дик. Когда он опустился на дно рядом с причалом, пузырей не было.

Мы вошли в лифт и спустились в вестибюль. Первое, что бросилось нам в глаза, были два араба, стоявшие у письменного стола. Тот, что помоложе, полукровка в цивильной одежде, брал ключ у клерка. Араб в мантии — человек из загробного мира — молча стоял рядом с ним. Роган схватил меня за руку, и его глаза расширились.

— Спокойно, — предупредил я его. — Сохраняй хладнокровие, парень. Не позволяй им увидеть твое состояние.

Он взял себя в руки, и мы пошли по этажу, минуя арабов, направлявшихся к лифту. Они смотрели на Рогана, игнорируя меня. И, должен признать, Роган ответил на их пристальный взгляд, не дрогнув.

— Посмотрим регистрационную книгу, — предложил я.

Я небрежно перевернул ее и изучил нацарапанные подписи гостей, строчку за строчкой. В конце страницы я наткнулся на причудливый, изящный шрифт «Хатха Хабу, Алжир». Имя другого араба в книге не значилось. Роган, склонившийся над столом, вздрогнул.

— Это его слуга, — сказал он. — Рамачарака с ним. Но он, конечно, не стал бы регистрироваться. Смотри, Дик, Господи, у них номер 864, - рядом с моим!

Я сжал руку Рогана и улыбнулся служащему.

— Странная пара, — заметил я.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Вы что-то сказали, мистер Крейг?

— Эти арабы, — повторил я, — странная пара.

— О, — сказал он с улыбкой, — вы имеете в виду парня, который только что поднялся? Да. Но, вы говорите, с ним был еще один? Второго я не видел. Должно быть, он встретил приятеля, а?

Мы с Роганом отвернулись, и, признаюсь, мне стало не по себе. Да, именно так, — я тоже ощутил это заклятие. Только Роган и я видели эту фигуру в мантии с пронзительными глазами. Роган почувствовал мое беспокойство.

— Теперь ты веришь, — сказал он почти ликующе. — Ты сомневался во мне, Дик. Ты больше не сомневаешься.

Мы вышли на улицу. Роган, казалось, вновь обрел самообладание — или, возможно, это было спокойствие отчаяния. Говорят, обреченные люди, когда они очень сильны, испытывают странную отчужденность по отношению к мирским вещам. Я видел людей, находившихся на грани смерти, смеявшихся вместе со своими охранниками и отпускавшими странные шутки о смерти. Возможно, так было сейчас с Роганом.

— В пустыне, — сказал он, когда мы прогуливались по Чэннел-стрит, — я изучал факиров и пророков, с которыми мы сталкивались. Они совершили несколько замечательных поступков. Я всегда верил, что они искренни, как бы сильно сам в них ни сомневался. Однажды ночью старая пустынная крыса рассказала мне кое-что об этом. Он сказал, что каждый из нас — это эго, фрагмент вселенской жизни, выделенный как индивидуум для выполнения части вселенского плана. Вы независимы от тела; вы используете его только как инструмент. Вы неразрушимы и обладаете вечной жизнью — вы не можете быть уничтожены огнем, водой или чем-либо вообще. Независимо от того, что станет с вашим телом, вы выживете. Вы — душа, и у вас просто есть тело. Ты меня понимаешь, Дик?

— Да, в некотором роде. Я много читал об этом.

— Примерно так, как будто ты читаешь роман или детективную историю, — продолжал он. — Ты отложил книгу в сторону и подумал: «Как интересно». И оставляешь все как есть. Ты ведь никогда по-настоящему не думал об этом, не так ли, Дик?

Я должен был признать, что эта тема была из тех, в которые я никогда не вникал с какой-либо степенью серьезности.

— Ну, я тоже не задумывался над этим до той ночи на борту корабля.

Мы шли дальше, каждый погруженный в свои мысли. Вскоре мы подошли к реке. Дамба была завалена тюками хлопка, бочками с патокой, упакованными грузами. Вдоль полумесяца на многие мили были пришвартованы корабли всех форм и размеров, от огромных морских лайнеров до неуклюжих грузовых судов с низкой палубой. Негры пели за работой, в то время как их белые сотоварищи выкрикивали проклятия.

— Интересный город, — тихо сказал Роган. — Интересный мир. Мне не хочется оставлять его, Дик.

Я выдавил из себя смешок, но он прозвучал фальшиво.

— Тебе не нужно смеяться. Теперь ты знаешь все так же хорошо, как и я, — продолжал он, — но, я думаю, ты в достаточной безопасности. Для тебя было бы лучше следовать своим планам и идти дальше в одиночку.

Мы приехали в Новый Орлеан, чтобы сесть на корабль, отплывающий в Южную Америку. Там царило оживление, и те, кто знал толк в деньгах, могли их заработать.

— Забудь об этом, Роган, — резко сказала я. — Мы пойдем дальше вместе.

Мы развернулись и медленно направились обратно в отель. Казалось, говорить было не о чем; а у меня было огромное желание помолчать и подумать. Я пошел в свою комнату, смежную с комнатой Рогана, соединяющуюся через ванну. Я оставил дверь открытой и вскоре услышал скрип его ручки по бумаге.

За ужином он вручил мне результат своих трудов. Это было на редкость краткое заявление, примерно отражающее то, что он рассказал мне о своей жизни. Заключительный абзац носил характер завещания, в котором он оставлял мне свои личные вещи.

— Ты позволяешь этому делу зайти слишком далеко, — сказал я и вернул ему бумаги.

— Все равно, старина, ты окажешь мне услугу, сохранив их, — твердо сказал он.

Я сунул исписанные страницы в карман. На протяжении всего ужина мы наблюдали за другими посетителями, но не видели ни одного араба.

После ужина мы еще раз прогулялись, посмотреть старый город. Мы вышли на Сент-Чарльз-авеню. Мы прошли долгий путь — мимо множества старых южных особняков, наполовину скрытых поникшим испанским мхом. Мягкий ночной воздух был наполнен ароматом магнолии.

Вернувшись в отель, Роган снова почувствовал беспокойство. Во время прогулки, на какое-то время изможденные морщины на его лице стерлись, и он был почти весел. Теперь он снова стал угрюмым, хмурым, беспокойным. Я оставался с ним в его комнате до позднего часа.

— Я не собираюсь сдаваться так легко, — сказал он перед тем, как я встал, чтобы пойти в свою комнату. Он открыл свою сумку и достал тяжелый служебный револьвер.

— Если ты захочешь зайти ко мне сегодня вечером, Дик, сначала крикни. Я собираюсь стрелять, а потом уже задавать вопросы.

Я ухмыльнулся и похлопал его по плечу.

— Приятных снов, — сказал я. — Утром все будет выглядеть по-другому.

Но в своей собственной комнате я тоже достал надежный пистолет, не раз служивший мне в чрезвычайных ситуациях. И когда я лег спать, у меня было смутное, но вполне определенное предчувствие, что мой сон будет нарушен. Я лежал без сна, прислушиваясь к городским шумам. Наконец, голоса в коридорах стали реже. Машины-«совы» проезжали лишь изредка, а когда тишина стала гнетущей, я, должно быть, уснул.

Меня разбудил звук голоса Рогана.

— Ты сам навлек это на себя, — говорил он скучным монотонным голосом. — Иветта была моей — моей, говорю тебе. Она была белой, а ты — черный. Между вами был целый мир. Той ночью на набережной ты сам позвал смерть — плюнуть в лицо солдату Легиона! О, да, я знаю — я был дезертиром, но я все еще был мужчиной. Убирайся, ты, черный дьявол! Убирайся…

Я вскочил на ноги, схватил пистолет и быстро, беззвучно двинулся по полу. Света не было ни в ванной, ни в комнате Рогана; в своей я его включать не стал. У двери я остановился, выставив пистолет перед собой.

Сквозь полумрак я мог видеть Рогана, сидящего на кровати. Его волосы были растрепаны, а глаза вытаращены; его револьвер, — я был в этом уверен, — лежал на столике рядом с кроватью, но он не сделал ни малейшего движения, чтобы достать его. Он откинулся назад, опираясь на одну руку, а другой беспрерывно потирал горло. Он что-то бормотал по-арабски.

Из окна лился тусклый свет, и я мог отчетливо видеть различные предметы в комнате. Там не было никого, кроме моего друга. Потом я увидел, что дверь была приоткрыта. Я двинулся через комнату и выбежал в коридор. В двадцати футах от меня араб поменьше ростом бесшумно шагал по коридору. Еще два шага, и он был бы у своей двери.

— Вернись, — прорычал я.

Он повернулся, пристально посмотрел на меня в тусклом свете, и я увидел, как его глаза переместились на синий блеск моего пистолета. Затем он тихо и неторопливо двинулся в мою сторону. Он остановился прямо передо мной.

— Иди сюда, — прорычал я, держа ствол направленным на него.

Он немного натянуто поклонился и первым вошел в комнату. Роган откинулся на подушку. Я закрыл дверь и, все еще держа араба под прицелом, подошел к кровати. В изголовье находился выключатель. Я повернул его, и комната залилась светом.

— Сядь в это кресло, — приказал я. Мужчина повиновался без единого слова. Я опустил левую руку и коснулся лица Рогана. Оно было холодным. Пораженный, я посмотрел на него сверху вниз. Его глаза были широко открыты и смотрели в потолок. Его рот был искривлен, как будто он подвергся пытке. Его руки, выглядывавшие из-под смятого покрывала, были скрючены и одеревенели. Я знал, что он мертв.

Я выпрямился и повернулся лицом к мужчине в кресле.

— Где твой хозяин — Рамачарака? — спросил я.

Парень слегка приподнял брови, но его голос был мягким, когда он ответил:

— Рамачарака мертв.

— Почему ты убил Рогана? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Вы ошибаетесь, мсье. — Он говорил на довольно хорошем английском. — До этого момента я не знал, что он мертв.

— Что ты делал в этой комнате — в коридоре?

— Я проходил мимо двери — я гулял с друзьями — и услышал мужской голос, — с готовностью ответил он. — Это звучало так, как будто он был в беде…

— И ты вошел, — прервал я.

Он покачал головой.

— Нет. Я остановился на мгновение, но голос быстро смолк, и поэтому я направился к своей комнате. Потом вышел мсье — с пистолетом.

Этот парень смеялся надо мной? Я мог бы поклясться, что на его толстых губах и в глазах-бусинках была насмешка.

— Дверь была открыта — ты уходил — Роган был убит, — сказал я ему. — Тебе будет трудно убедить полицию…

Он пожал плечами.

— Мне нечего бояться, кроме страха, — сказал он.

— Ты знал этого человека? — Я ткнул пальцем в сторону Рогана.

Араб долго смотрел на тело и покачал головой.

Вместо ответа я снял телефонную трубку и позвонил в полицию, стараясь держать араба под прицелом.

— Пришлите сюда детектива, — коротко сказал я, — и врача — как можно быстрее!

Мы ждали в тишине, наверное, минут десять. Было раннее утро, и, по всей вероятности, детектив наслаждался несколькими минутами сна. Вскоре он появился в сопровождении клерка и коридорного.

— В чем проблема? — спросил он, протискиваясь внутрь.

Я рассказал ему в нескольких словах. Он склонился над Роганом, прислушиваясь к сердцебиению, затем поднялся, медленно качая головой.

— Он мертв, — сказал он. — Это был нож или… — Он снова наклонился, чтобы осмотреть горло Рогана. — Он не был задушен, — сказал он, выпрямляясь.

Раздался стук в дверь, и в комнату вошел врач, частично одетый, очевидно, только что проснувшийся.

Он быстро подошел к кровати и почти сразу подтвердил то, что я уже знал.

— Он мертв.

В своей деловой, профессиональной манере доктор обнажил огромную грудь Рогана и начал торопливый осмотр. Детектив стоял рядом, внимательно наблюдая за ним. Араб спокойно сидел в своем кресле, — заинтересованный наблюдатель. Служащий и коридорный уставились на меня широко раскрытыми глазами, в то время как я стоял между арабом и дверью, все еще держа в руке автоматический пистолет.

— На нем нет никаких следов, — сказал врач через некоторое время. — Он страдал от болезни сердца?

— Этот человек никогда в жизни не болел, — заявил я. — Он был убит.

Они с любопытством посмотрели на меня, и тень улыбки пробежала по зловещему лицу человека из Сахары.

— Мы, конечно, проведем более тщательное обследование, — с беспокойством сказал врач. — Но из того, что я вижу, смерть наступила по естественным причинам.

Я быстро соображал. Осмелюсь ли я рассказать историю Рогана западному миру? Поймет ли западный разум странные теории и силы Востока? Стал бы я вечно выставлять себя на посмешище из-за истории, которой нет объяснения? Они назвали бы меня сумасшедшим. Я решил пока хранить молчание.

Конечно, была вызвана полиция. Они задержали Хатху Хабу для допроса, и его алиби было достаточно правдоподобным. На самом деле, он доказал, что в ту ночь был с друзьями в арабском квартале и только что вернулся в отель, когда я остановил его. Консультация хирургов и терапевтов была заключительным актом, и их решение было принято как официальное. Роган умер, по их мнению, от внезапного отказа сердечных клапанов. Я ничего не сказал им о призраке пустыни. Они никогда не смогли бы этого понять.

ПРИЗРАЧНЫЕ ПАЛЬЦЫ

Джон Миллер Грегори

Нельзя отрицать, что я был влюблен в Илму Берли, потому что, если «кошке дозволено смотреть на короля», пресс-агент может любить свою звезду, даже если он оказался таким дураком, что сказал ей об этом. Но даже если бы я не был в нее влюблен, думаю, что вмешался бы, чтобы помочь ей в ее отчаянной борьбе за сохранение своего прекрасного голоса, потому что одно дело сражаться с материальными вещами за превосходство на Бродвее, и совсем другое — оказаться полем битвы двух противоборствующих духов. Каковым стала Илма Берли.

Илма Берли была блестящей, красивой певицей, однажды вечером покорившей пресыщенный Нью-Йорк на потрясающей премьере одной из оперетт Штрауса. Она имела ошеломляющий успех, который в одночасье высветил ее имя электрическими лампочками над театром и поместил его на первой странице каждой газеты в стране.

Я не претендую на большую личную заслугу за это замечательное первое выступление, хотя довольно усердно работал в качестве пресс-агента, чтобы получить полноценный дебютный зал и шансы для новичка. Талант и способности девушки, а также ее удивительная индивидуальность привлекли мое внимание в тот момент, когда я увидел ее, а история ее жизни заставила меня решиться дать ей хотя бы хорошее начало на трудном пути.

К счастью, у меня был личный интерес к ней, потому что, когда странные призрачные пальцы потянулись откуда-то издалека, чтобы вырвать ее золотой голос из ее горла, ей нужен был друг, и я благодарю Бога, что я оказался там, чтобы помочь ей.

Илма Берли была дочерью известного венгерского романиста, вынужденого бежать в нашу страну из-за политических врагов. В Венгрии писателям очень трудно зарабатывать деньги, поэтому Берли приехал в Нью-Йорк со своей женой и их малышкой Илмой, без денег и с небольшим количеством друзей.

Жизнь маленькой семьи была полна тяжелого труда, разочарований, а иногда и отчаянной нужды. Но Берли боролся с этим, берясь за все, что попадалось ему под руку — немного переводил, немного работал в газете. Они жили и были счастливы.

Жена Берли была певицей в Венгрии, но у нее сел голос. Поэтому все ее внимание было сосредоточено на маленькой золотоволосой голубоглазой Илме, чей нежный детский голосок время от времени взлетал, как стрела в солнечном свете, заставляя ее мать и отца ахать от благоговения и счастья.

Ей они посвятили все свои усилия и искреннюю помощь. С надеждой они наблюдали, заботились и молились; и голос маленькой девочки стал необычайно чистым и прекрасным, а ее лицо засияло красотой материнской души и силой и верой отца.

Миссис Берли взяла Илму с собой в Европу, девочке требовалось лучшее образование, которое мог дать Старый свет. В последующие годы Берли трудился и отказывал себе, воодушевляемый письмами своей жены, в которых предсказывались славная карьера их ребенка. Но внезапно от Илмы пришла ужасная телеграмма, и вскоре пароход привез их обратно — девушку с большими глазами, бледным лицом, одетую в черное; а в трюме парохода — серый гроб, в котором было все, что осталось от ее матери.

Они снова были вместе, Берли и Илма, и девушка попыталась проверить предсказание своей матери. Две песни и лихой, оживленный венгерский чардаш подняли продюсера на ноги во время ее прослушивания, его глаза сияли от восхищения. На следующий день она была объявлена ведущим сопрано в новой оперетте Штрауса.

Затем состоялась премьера и потрясающий успех Илмы. Перегнувшись через перила в задней части зала, я не отрывал глаз от покачивающейся фигуры на сцене, прекрасной, — вне всякой критики; я услышал, как ее великолепный голос следует неподражаемой мелодии Штрауса, и мое сердце потянулось к ней, какой бы недосягаемой она ни была, поскольку я поклялся, что буду защищать и помогать, чем смогу.

Но когда я сделал это, у меня возникло чувство, что моя клятва каким-то образом будет подвергнута испытанию в будущем. Ибо дары, какими была осыпана Илма, должны были позволить ей жить своей жизнью в легкости и комфорте.

Прошло ровно две недели после триумфального приема Илмы Берли, когда Лола Нунция подошла ко мне в фойе театра как раз перед ночным представлением.

Театр был битком набит блестящей публикой в вечерних костюмах, от которых трепещет сердце пресс-агента. Каждая ложа была заполнена, галерка представляла собой колышущуюся массу взволнованных меломанов. Шесть рядов стояли в задней части зала.

По какой-то странной причине я обратил особое внимание на Лолу Нунцию еще до того, как она заговорила со мной. Темноглазая, довольно жалкая женщина была одета в тусклое платье из синей саржи, а в ушах у нее были длинные серьги, которые пришлись бы по вкусу латиноамериканцам. Она стояла в углу, оглядываясь вокруг большими, карими, мертвыми глазами, которые, казалось, лежали в глазницах ее бледного лица, как два пятна тусклой краски. В них не было ни малейшей жизни. Казалось, они открывали душу, в которой умерли все надежды и амбиции.

Это была стройная женщина лет сорока с двумя рядами блестящих белых зубов и квадратным решительным подбородком. Она была бы удивительно хороша собой, если бы не ее глаза. Они привлекали ваше внимание и заставляли глядеть в них — два огромных коричневых надгробия мертвой души.

Когда толпа протиснулась в дверной проем, и послышались звуки оркестра, настраивающегося для увертюры, она скользнула ко мне.

— Вы — рекламный агент? — спросила она.

Я кивнул.

— Я рада, — пробормотала она, ее губы раздвинулись в нервной улыбке. — Конечно, вы меня узнали. Я — Лола Нунция. — Она с большим нетерпением ждала, когда я заговорю.

Это имя мне ничего не говорило, а в наши правила не входило допускать неизвестных на многолюдные вечера. Я упомянул об этом факте, и она подняла на меня свои мертвые глаза.

— Боюсь, вы слишком молоды, чтобы помнить меня. Десять лет назад я была великой оперной звездой. Я пела по всему миру, перед коронованными главами дюжины стран. — Ее голос слегка дрогнул при воспоминании о ее прежних победах. — Вы найдете мое имя в газетах, mon ami — Лола Нунция, величайшее контральто в мире.

— Я бы хотел послушать, как вы поете, — я тянул время, — но, боюсь… — Я замолчал и взглянул на переполненный зал театра.

— Возможно, вы проводите меня за кулисы, mon ami. Я бы не стала просить вас, если бы могла позволить себе купить место. Но сейчас я бедна. — Ее губы затвердели. — Подумайте об этом! Лола Нунция выпрашивает место, как нищенка! — Она вздрогнула и выразительно пожала плечами. — Это было бы забавно, mon ami, если бы не было трагично.

Дрожь пробежала у меня по спине. Я хотел, чтобы она не смотрела на меня — вид ее мертвых глаз вселил в мое сердце странный ужас, необъяснимый испуг. На самом деле бояться было нечего, подумал я. Это были всего лишь разочарованные, жалкие глаза упавшей звезды.

— Послушайте, mon ami, — взмолилась она, положив руку мне на плечо. — Я должна услышать, как поет Берли, вы понимаете? Это может быть чрезвычайно важно — для нее — для меня — для всего мира! — Ее лицо поднялось, и в ярком свете люстры я увидел, что ее глаза внезапно ожили. Они странно светились в золотистом свете. — Вы отведете меня назад, mon ami, если впереди не будет места. Мне не хочется ее видеть. Я хочу услышать ее голос. Возможно, этот голос — мой голос! — Ее глаза смотрели прямо перед собой, как будто она видела что-то, скрытое от меня.

Я не смог противостоять ее напористости. Несмотря на здравый смысл, я не отказал ей в просьбе, а отвел ее за кулисы и поместил в укромное местечко под железной лестницей, которая вела к раздевалкам наверху. С этого места она могла видеть сцену, и была бы в стороне от спешащих хористок и неуклюже ступающих рабочих сцены.

Когда я вернулся на свое прежнее место, воспоминание о женщине не оставляло меня — ее мертвые глаза, ее измученная и опаленная душа, ее карьера, прерванная на пике, странное, тоскующее выражение на ее встревоженном лице и, особенно, ее странные слова: «Возможно, этот голос — мой голос!»

После того, как занавес опустился в последнем акте, я вернулся в комнату Илмы. Ее красота притягивала меня к ней.

— Я так рада, что вы вернулись, — нервно сказала она после моих поздравлений. — Во-первых, я хочу, чтобы вы познакомились с мадам Нунцией — знаменитой Лолой Нунцией. Ее слава гремела по всему миру.

Женщина скользнула ей за спину и потянулась к ее руке.

— Мир звенел от этого, carissima, но теперь — я мертва; мой голос исчез.

— Но, моя дорогая, — возразила Илма, — вы не должны так говорить. Ваш голос вернется. Он должен вернуться — он был великолепен.

На секунду глаза женщины вспыхнули.

— Он вернется, — сказала она почти свирепо. — Мир еще услышит, как поет Нунция.

Если бы я мог предвидеть будущее, я бы выгнал ее из комнаты, и Илма была бы избавлена от нескольких недель пыток. Ибо эта женщина протянула свою руку в вечность и хотела вернуть к жизни то, что умерло. Только Бог может сделать это, но для человека любая такая попытка — безумие.

Илма, вздрогнув, заговорила со мной.

— Минуту назад моей горничной стало плохо, — поспешно сказала она. — Она вон за той ширмой — лежит на диване. Я думаю, нам лучше вызвать врача или, возможно, «скорую помощь».

— «Скорая помощь» была бы лучше, — медленно произнесла Нунция. — Она очень больна, я совершенно уверена.

Уверенность в ее тоне заставила меня быстро взглянуть на нее. Она встретилась со мной взглядом своих мертвых глаз и отступила в сторону, чтобы убрать ширму.

— Вы можете убедиться сами, mon ami. Девочка очень, очень больна.

Я подошел к дивану и склонился над ней. Маленькая венгерская горничная лежала как мертвая, ее лицо было белым и неподвижным, глаза закрыты, руки безвольно покоились на груди. Очевидно, она была без сознания.

— Даже не могу себе представить, что случилось, — с тревогой сказала Илма. — Когда я приступила к последней сцене, она казалась в порядке.

— Она смеялась и разговаривала, — вмешалась Нунция.

— Вы были здесь? — быстро спросил я.

— Я только что представилась мисс Берли. Я хотела сказать ей, какой у нее прекрасный голос.

— Но я не могла ждать, — заговорила Илма. — Мне нужно было выступать в последней сцене, а это требовало смены костюма. Мы поболтали, пока я переодевалась. Я упросила мадам Нунцию остаться здесь, пока мое выступление не закончится, но когда я вернулась, Креска лежала на кушетке, жалуясь на ужасную головную боль, появившуюся внезапно.

— К счастью, у меня было с собой несколько порошков от головной боли, — сказала женщина с мертвыми глазами. — Сейчас она будет спать, но я боюсь, что она очень больна.

— Тогда, пожалуйста, вызовите «скорую помощь» и отвезите ее в больницу, — попросила меня Илма. — Я бы ни за что не допустила, чтобы она серьезно заболела; она такая милая.

— Конечно, — ответил я и направился к двери. — Вам придется нанять другую горничную, чтобы она временно помогала вам, мисс Берли. Могу ли я помочь в ее поиске?

У Нунции вырвался странный, гортанный смешок.

— Ах, mon ami, в этом нет необходимости, потому что мисс Берли может оказать мне честь. Мне бы так хотелось помочь ей, просто быть рядом с ней — просто слышать ее чудесный голос. — Она повернулась к изумленной Илме. — Вы позволите мне, мисс Берли? — спросила она.

— О, нет, — запротестовала Илма. — Только не вы — не Лола Нунция в качестве моей горничной.

Лола Нунция рассмеялась.

— Вы должны помнить, что я очень бедна. Это место было бы для меня находкой. Кроме того, это ненадолго — пока не вернется ваша горничная, мисс Берли. А до тех пор это доставит мне удовольствие. Обещайте мне — пожалуйста. — Она протянула обе руки, и Илма, после минутного колебания, схватила их.

— Вы так добры, мадам. Это такая услуга.

Лола Нунция запрокинула голову и рассмеялась.

— Услуга! Моя дорогая, вы даже не представляете!

В ее смехе было что-то ужасное. Это поразило меня, как внезапный удар между глаз, и с этого момента Лола Нунция изменилась для меня. Вместо жалкой, разочарованной женщины она стала кем-то, наполненным странным, непроницаемым злом. Хитрым и изощренным. Это нависло над ней, как проклятие клеветы. С того момента, как я закрыл дверь комнаты Илмы, мы с Лолой Нунцией невзлюбили друг друга — что-то подсказывало мне, что она почувствовала мою неприязнь и возмущалась этим. Только Небеса знали, как и когда она отомстит за это.

Последовали две недели, в течение которых я использовал все искусство пресс-агента, распространяясь об успехе прекрасной маленькой американки венгерского происхождения с золотым голосом. Критики и художники были в восторге от нее. Но Илма восприняла все это так, как и следовало ожидать — она знала, что такое ужасная бедность; и теперь, когда она в одночасье окунулась в славу Бродвея и роскошь, которую приносит успех, она оставалась задумчивой, привлекательной, нежной маленькой девочкой, вернувшейся домой из Европы с разбитым сердцем, широко раскрытыми глазами и испуганная, со своей матерью в сером гробу.

Раньше я забегал во время представления, но теперь у меня не было возможности поговорить с ней. Затем, однажды вечером, я пошел за кулисы, после последнего занавеса, и постучал в дверь ее гримерной. Голос Нунции, странно приглушенный, пригласил меня войти.

Илма лежала на диване с закрытыми глазами, как будто спала. Нунция в платье горничной нависла над ней, и я снова почувствовал тот дух зла, который она, казалось, воплощала. Ее мертвые глаза остановились на лице девушки, и, казалось, в их карих глубинах таилась странная сила очарования, которую мог почувствовать даже я, такой закоренелый, каким меня сделала театральная жизнь.

Женщина заговорила — в ее голосе чувствовалась властность.

— Илма, проснитесь! Кое-кто хочет вас видеть.

Девушка пошевелилась, дрожь пробежала по ее телу. Ее веки затрепетали.

— Просыпайтесь, Илма, просыпайтесь. Сейчас вы чувствуете себя намного лучше. Вся ваша усталость прошла. Проснитесь! Проснитесь!

Глаза Илмы медленно открылись. Она глубоко вздохнула и выпрямилась. На ее лице появилась слабая улыбка, и она протянула мне руку.

— Должно быть, я спала. Я не слышала, как вы вошли.

— В последнее время Илма неважно себя чувствует, и поэтому я стараюсь, чтобы она немного отдохнула, пришла в себя, — произнесла женщина с мертвыми глазами. — Всего минуту или две сна — то, что вы называете «сорок подмигиваний». — Она улыбнулась и повернулась к девушке. — Как вы себя сейчас чувствуете, carissima? Хорошо — очень хорошо?

— О, теперь со мной все в порядке, — сказала Илма и подняла свое белое лицо к свету. — Разве это не абсурд — моя растущая усталость? Не могу себе представить, что со мной происходит. Я чувствую себя так только последние несколько дней.

— Возможно, вам лучше обратиться к врачу, — предложил я.

Но Нунция отбросила эту идею, решительно покачав головой.

— О, эти мужчины! Первое, что вы хотите, чтобы женщина сделала, это обратилась к врачу. Доктора! Фи! Что они знают о людях творческих? — Она легонько коснулась бронзовых волос певицы — как будто те были священными. — Mon ami, — продолжала она, — Илма — актриса. То, что она дает публике, она должна чувствовать, и это утомительно. Она устает, отдавая — отдавая — отдавая. Но такова ее жизнь. Она всегда должна отдавать, и ее тело платит за это. Но это ничего, mon ami, ничего. Истинный художник должен платить, если он может продолжать отдавать. Разве это не так, Илма?

Илма лучезарно улыбнулась.

— Давайте забудем об этом, — сказала она. — Сейчас со мной все в порядке — совершенно замечательно.

Я сказал ей, что хотел бы, чтобы она сделала для небольшой дополнительной рекламы, и она любезно, как всегда, согласилась с моим предложением; затем я повернулся к Нунции.

— Я надеюсь, вы не допустите, чтобы с ней что-нибудь случилось, мадам, — многозначительно сказал я. — Вы знаете, она очень ценна, и если что-нибудь случится, общественность может возложить ответственность на вас.

Она долго смотрела на меня сквозь тяжелые, полуприкрытые веки, затем пожала плечами.

— Вам не нужно беспокоиться об Илме, — холодно ответила она. — Что бы с ней ни случилось, это будет к лучшему. В этом вы можете быть уверены.

Я оставил их, но слова Нунции засели у меня в голове. Казалось, они имели двойное значение; и то, которое не было очевидным, указывало на тот факт, что с девушкой что-то должно было случиться. Когда я размышлял об этом, мне казалось, это будет что-то ужасное — что это может повлиять на ее карьеру, возможно, на ее жизнь.

Мне не понравилось, что Илма спала, когда я зашел в ее комнату — спала в каком-то оцепенении, неподвижная, словно труп; ее руки и лицо были белыми, дыхание прерывалось редкими глубокими вздохами. Мне также не понравилась команда в голосе Нунции, когда она разбудила ее, и ее предположение, что она будет здорова и счастлива, когда снова придет в себя. Я видел, как гипнотизеры будили своих подопытных подобным внушением.

Это казалось мне неправильным. Вокруг царила промозглая атмосфера ядовитого болота, но не было ничего конкретного. Вскоре затем мои подозрения усилились после разговора с музыкальным директором. Я нашел его в комнате оркестрантов, как раз перед тем, как поднялся занавес.

— Я беспокоюсь о Берли, — сказал он, нахмурив брови. — Когда я увидел ее впервые, то подумал, что она будет великой звездой. У нее был голос, внешность, темперамент — все. Но последние две недели что-то ее сдерживает. Я не знаю, что это такое.

— Вы хотите сказать, что она поет не так хорошо, как следовало бы?

— Я не имею в виду, что она не поет так же хорошо, но… она боится. Вот именно — она боится. Она не понимает этого. Она замирает на высоких нотах, как будто боится, что не дотянется до них.

— Но она может их взять, — возразил я.

— Конечно, может, и именно поэтому я не могу ее понять. Хотел бы я знать, почему она должна бояться сейчас? — спросил он с некоторым жаром. — В течение трех недель она была великолепна, чудесна. Ее голос взлетел, как золотая стрела. Теперь, внезапно, она начала спускаться. Последние две недели она нервничала. Ее глаза почти не отрываются от меня. В ее голосе слышится страх.

— Последние две недели, — сказал я задумчиво, — с тех пор, как мадам Нунция стала ее горничной.

Он быстро поднял глаза, его седые усы воинственно торчали.

— Нунция! Что вы знаете о ней?

— Ничего, кроме того, что когда-то она была великой оперной певицей.

— Я знаю, — глубокомысленно кивнул он. — И знал ее много лет назад. Она была великой певицей, изумительным контральто и очень красивой женщиной.

— Похоже, все это осталось в прошлом, — начал я, но он прервал меня.

— Я помню об этом все. Она была замужем за врачом, презренным человеком, интересовавшимся человеческой психикой. Говорили, что он был неплохим гипнотизером, но постепенно потерял свою практику из-за странных вещей, которые пытался внушить своим клиентам.

Он безумно ревновал свою жену и обычно бродил по театру, бросая свирепые взгляды на всех, кто ее замечал. А у нее было много поклонников, скажу я вам. Но внезапно что-то случилось с ее голосом; он начал ломаться. Когда это случилось в первый раз, женщина чуть не сошла с ума. Она бесновалась и разглагольствовала в своей гримерной, словно дикая, в то время как ее муж просто стоял и смотрел на нее своими огромными черными глазами, похожими на сверкающие угли. Но через некоторое время она успокоилась, и они вместе вышли из театра.

Какое-то время мужчина держался подальше от оперы; затем внезапно он появился снова, сидя впереди на одном и том же месте на каждом представлении и свирепо глядя на нее. Однажды ночью, выступая, она внезапно сорвалась на высокой ноте. Она стояла в центре сцены, схватившись за горло, и на ее лице был ужас. Затем она бросилась со сцены в свою гримерную, и через некоторое время туда же отправился ее муж. Люди на сцене сказали мне, что слышали, как они обменивались тихими, ядовитыми словами. Один раз голос мужчины сорвался на крик.

— Ты никогда больше не будешь петь, — закричал он. — Никогда… никогда! Я заберу твой голос с собой.

Мадам Нунция распахнула дверь и выбежала, ее волосы развевались, платье было разорвано у горла. Затем в раздевалке раздался выстрел из пистолета, и женщина упала в обморок.

Его нашли в комнате, мертвого, с обожженной синей отметиной на виске, из которой текла кровь, и пистолетом в его руке. Когда Лола пришла в себя, она уставилась на то, что было ее мужем, а затем попыталась петь. Но единственными звуками, которые вырывались из ее горла, были грубые, скрипучие ноты. Затем она рассмеялась мужским смехом и, схватив пальто, выбежала за дверь и исчезла. После этого о ней ничего не слышали.

Я поднялся, когда прозвучал звонок к увертюре.

— Теперь она снова вернулась, Кардини, и она принесла с собой злую, ужасную личность своего покойного мужа. Я не знаю, что происходит с Илмой, но я выясню, и если есть что-то, что эта женщина делает, чтобы погубить ее, она ответит передо мной лично.

Директор покачал головой.

— Вам лучше не торопиться, молодой человек. Вы собираетесь вмешаться в то, во что не имеете права вмешиваться.

— Я собираюсь помочь Илме Берли, чего бы мне это ни стоило, — решительно заявил я.

Директор вопросительно посмотрел на меня, затем пожал плечами. Должно быть, он увидел в моих глазах любовь, которую я питал к ней, но ничего не сказал, пока не дошел до маленькой двери, ведущей в оркестровую яму. Там он остановился и обернулся.

— Если вам понадобится какая-либо помощь, вы можете обратиться ко мне, — предложил он. Затем, после небольшого колебания. — Я имею в виду, конечно, если это связано с человеком. Я бы не хотел иметь дело с мужем Нунции.

Я стиснул зубы.

— Если возникнет такая необходимость, — сказал я.

Размышляя над стоящей передо мной проблемой, я не видел способа помешать Нунции осуществить свои коварные замыслы. Я ни в чем не мог ее обвинить, но она очевидно втерлась в доверие к девушке, оставшейся без матери. Голое обвинение против нее, без доказательств, вызвало бы только улыбку недоверия. Но я чувствовал, что связь Нунции с Илмой так или иначе приведет к гибели последней, и был наполовину безумен от своего бессилия. Затем, внезапно, начал действовать, потому что убедился, — промедление будет означать смерть Илмы Берли, и дорого каждое мгновение.

Я вернулся, чтобы повидаться с ней после вечернего представления в понедельник. Она казалась ужасно напуганной, когда пела. Перегнувшись через перила, я наблюдал за ней, и видел, что ее глаза были расширены от ужаса; она пыталась ухватиться за высокие ноты, как будто боялась, что они ускользнут от нее.

Я тихо подошел к двери ее гримерной и приложил ухо. Возможно, вы скажете, что это было неуместно, но сейчас не было времени думать ни о чем, кроме безопасности Илмы. Через дверь я услышал голос женщины с мертвыми глазами. Ее слова были тупым, настойчивым повторением одной идеи.

— Илма, ты не слышишь ничьего голоса, кроме моего. Ни один звук не может достичь тебя, кроме звука моего голоса. Приближается время, когда мой голос войдет в тебя, Илма. Ты станешь той, кем была я, величайшим контральто в мире. Он сказал, что заберет мой голос с собой, но он не может оставить его себе, Илма. Он вернется к тебе. Ты снова будешь Лолой Нунцией — молодой, красивой, с великолепным голосом, который был у меня. Он не может скрыть его от тебя, Илма. Не может.

Я толкнул дверь и ворвался внутрь. Илма лежала на диване, ее лицо было белым. Она спала, как и прежде, и над ней склонилась Нунция. Женщина с мертвыми глазами, втянув воздух, похожий на змеиное шипение, поднялась на ноги и беззвучно шагнула ко мне.

— Почему вы здесь? Почему вы не постучали?

— Что вы с ней делаете? — воскликнул я, не сводя глаз с Илмы; мои руки сжались в кулаки.

Лола Нунция улыбнулась.

— О, друг мой, вы такой импульсивный. У Илмы ее «сорок подмигиваний». Уходите, пожалуйста. Не будите ее, она очень устала.

Илма на диване была неподвижна, словно мертвая.

— Илма, — крикнул я, и еще громче. — Илма.

Нунция покачала головой.

— Она не слышит; она слишком устала. Уходите — пожалуйста — прошу вас.

Я уставился на нее, пытаясь проникнуть в ее злой ум, но она встретила мой взгляд с улыбкой на лице, приложив палец к губам.

— Я не знаю, что вы делаете с Илмой, мадам, — сказал я, — но что бы это ни было, я выясню. И если это то, что я думаю, я прикажу выгнать вас отсюда и не пускать, прошу вас это запомнить.

Она пожала плечами.

— Я думаю, вы, должно быть, пьяны. Уходите немедленно, и я ничего не скажу Илме. В противном случае…

Она многозначительно приподняла плечи. Рассерженный, я вышел из комнаты, и она закрыла за мной дверь. Затем я услышал ее команду, отданную резко и быстро.

— Илма! Проснись! Скорее, Илма, просыпайся!

Я бросился прочь. Не знаю, что случилось бы, если бы я вернулся.

Остаток той недели был для меня пыткой. Ночь за ночью я стоял в задней части театра и наблюдал за какими-то странными вещами, происходящими с женщиной, которую я любил, — без возможности выяснить, что это было, или как с ними бороться. Что-то вцепилось в ее шею, разрывая ангельские нити внутри нее, пытаясь отнять у нее — ее чудесный дар пения. И я был беспомощен.

Илма побледнела и похудела. Казалось, она пребывала в каком-то гипнотическом состоянии, или в том, что я принимал за гипноз. Она выходила на сцену словно испуганная, как будто цепляясь за поддержку чего-то — кого-то вне ее. Раз за разом она поглядывала в сторону входа, где, как я знал, стояла Нунция. Когда она пела, ее голос прерывался. Она боялась высоких нот. Она нащупывала их. Она добиралась до них, дрожа, с измученным лицом, сотрясаясь всем телом.

Однажды вечером в театр пришел продюсер. Он посмотрел на мое изможденное лицо и круги под глазами, которые появились у меня из-за бессонных ночей, затем позвал в отдельную комнату за кассой и спросил, что меня беспокоит.

Я был рад, что он спросил меня об этом. Мне уже давно хотелось с кем-нибудь обсудить этот вопрос, но моя любовь к Илме сделала меня сдержанным. Продюсер, однако, был человеком с большим опытом и редкой проницательностью. Он молча слушал, пока я не закончил.

— Я знал, что с Илмой что-то не так, — согласился он, когда я довел свою историю до конца. — Вам следовало прийти ко мне раньше. Однако… — Он замолчал и нацарапал адрес на обороте одной из своих карточек, которую протянул мне. — Идите к человеку, чье имя я написал, и, возможно, он сможет сказать нам, что делать. Он психиатр и один из моих очень хороших друзей.

Я взял карточку и встал. Моя работа была закончена, поэтому я сразу же отправился на поиски профессора, чье имя написал продюсер. Он пригласил меня в свой кабинет в своей маленькой квартирке недалеко от университета. Его брови нахмурились, его серые проницательные глаза горели интересом, он жадно слушал то, что я ему рассказывал, и когда я закончил, уверенно заговорил.

— Я уверен, что Илма Берли загипнотизирована, — сказал он. — Все, что вы сказали, указывает на это. Муж Нунции, как вы говорите, интересовался экстрасенсорными предметами, и она, должно быть, узнала что-то о них от него. Он покончил жизнь самоубийством, поклявшись, что заберет голос Нунции с собой. Несомненно, из-за своей ревности к ней он пытался лишить ее голоса с помощью внушения. Если она знала об этом, — а она, должно быть, была шокирована его смертью, — возможно, это вывело ее из равновесия и фактически заставило потерять голос. Такие вещи случались в моменты особенно сильного потрясения.

— Но как мертвый человек может повлиять на Илму? — спросил я.

— Внушение, оставшееся в сознании Нунции, может повлиять на нее, — рассудительно ответил он. — Нунция добилась большого успеха в своем искусстве. Внезапно голос покинул ее. В ужасе от его потери, подавленная, наполовину сумасшедшая, она, в конце концов, стала одержима идеей, что он вернется к кому-то другому. Идея овладела ею так, что она не могла этого выдержать, не хотела; поэтому она стала искать какую-нибудь другую певицу, молодую, красивую женщину, от которой она хотела бы снова услышать свой чудесный голос. Она нашла этого человека в Илме Берли и проникла внутрь, загипнотизировав и отправив горничную в больницу.

— Вы имеете в виду, что она гипнотизирует Илму — внушает ей, что ее голос меняется на контральто — на собственный голос Нунции?

— Именно это, — ответил профессор Майрон. — Но… она не только пытается заменить голос Илмы своим собственным голосом; она пытается вселить свой дух в тело Илмы. Я полагаю, ее подталкивает к этому злой дух ее мужа, вселившийся в ее собственное тело. Ибо такие духи стремятся сеять раздор, несчастье и окончательный распад.

— Но этого не может быть, — сердито возразил я. — Как может дух мертвого мужчины войти в тело живой женщины, а дух этой женщины — в тело Илмы?

— Есть много вещей, которые мы сейчас не можем полностью объяснить, — терпеливо сказал психиатр. — Но мы знаем, что они возможны. Например, в Новом Завете есть история, где духи демонов вселились в свиней. Мы, психиатры, называем это «одержимостью». Спиритуалисты называют это «метемпсихозом».

— Но такой человек был бы сумасшедшим? — возразил я.

— Врачи могли бы назвать это так, — согласился он и улыбнулся, немного цинично. — Однако я убежден, что злой дух мужа Нунции действует в ней, стремясь через нее причинить зло Илме. И он добьется успеха, если только не будет сделано что-то, чтобы остановить его.

Я вскочил, мои руки сжались в кулаки.

— Что можно сделать, доктор? Я бы сделал для Илмы все — все, что угодно.

— Вы любите ее? — спросил он.

— Больше, чем кто-либо на земле, — просто ответил я.

— Хорошо, — сказал доктор. — А она — вас?

— Не знаю. Я никогда не спрашивал ее.

— Будем надеяться, что это так, — ответил он, — ибо любовь и вера — величайшие силы во всем мире. Илма уже поддалась бы злым силам мужа Нунции, если бы ему не помешал какой-то другой дух, сражающийся за нее.

— Ее мать, — предположил я.

— Совершенно верно, — сказал доктор. — Прекрасный, любящий дух ее матери, должно быть, боролся со злым духом мужа Нунции. Только Илма может принести победу своей матери. Она должна бороться всей своей волей против Нунции — гипноз и внушение не могут иметь никакого эффекта, если она воспротивится им. Мы называем это самовнушением, и оно сильнее любого внешнего внушения. Илма должна молиться о силе, а вы должны держать Нунцию подальше от нее. Это борьба добра со злом, и добро должно победить.

Я поблагодарил его, как только мог, и вышел; мой мозг кружился от мыслей. Я поклялся, что спасу Илму, даже если мне придется применить силу, чтобы удержать Нунцию подальше от нее.

Я с трудом мог дождаться вечернего представления, но когда пришло время, то поспешил закончить свою работу и вернулся на сцену. Я снова приложил ухо к двери и прислушался, не раздастся ли голос Нунции. И он раздался.

— Сегодня вечером, Илма, твой голос будет моим. Услышь! Моим! Ты будешь петь так, как раньше пела я. Мой голос будет твоим! Ты будешь той, кем была я. Ты понимаешь?

— Понимаю, — сказала Илма так тихо, что я едва расслышал.

— Хорошо! Тогда проснись, Илма! Проснись, и когда будешь петь, ты вспомнишь.

В следующую секунду я стоял рядом с ними. Илма медленно открыла глаза и встала с дивана. Она стояла, слегка покачиваясь, прижав руку к горлу, ее глаза смотрели прямо перед собой.

— Илма! — воскликнул я. — Вы не должны позволять этой женщине влиять на вас. Она хочет отнять у вас ваш голос. Она хочет разрушить вас.

Нунция зашипела.

— Вот как! Вы хотите остановить меня? — Она указала на дверь, ее лицо исказилось от гнева. — Уходите! Быстро, пока я вас не убила.

Одним прыжком она оказалась у туалетного столика и повернулась ко мне лицом; в ее руке блеснули длинные узкие ножницы. Но я не обратил на нее никакого внимания. Я схватил Илму за плечи и встряхнул ее.

— Илма! Послушайте, дорогая. Я беспокоюсь о вас. С вами что-то не так, и это проявляется в вашей работе. Это сводит меня с ума, потому что я люблю вас. Я не знал, что делать, пока прошлой ночью не пошел к профессору Майрону.

Я повернулся и обвиняюще ткнул пальцем в Нунцию.

— Этой женщиной правит злой дух ее мужа, Илма. Он покончил с собой и сказал ей, что заберет ее голос с собой, чтобы она никогда больше не пела. Она позволила этой навязчивой идее подействовать на нее, и теперь верит, что, загипнотизировав какую-нибудь другую женщину, она сможет вернуть свой собственный голос. Она пыталась это сделать, Илма — пыталась лишить вас вашего чудесного голоса, заменить его тем, что она считает своим собственным. Но это ужасная вещь, Илма. Вы не можете отменить то, что сделал Бог, а это Он дал вам ваш голос. Вы одна можете остановить это, Илма — вы должны остановить это.

Илма уставилась на меня широко раскрытыми от испуга глазами.

— Это было так ужасно, — пробормотала она. — Я думала, что теряю голос. Я не знаю, что делать. Скажите мне, пожалуйста, что я могу сделать?

Снаружи я услышал аплодисменты зрителей. Звонок под туалетным столиком Илмы предупредил о ее выходе. Через мгновение ей придется предстать перед толпой.

— Вы должны верить, Илма, — напряженно сказал я ей, — вы должны молиться о силе. Дух вашей матери борется с этим злым духом, и она нуждается в вашей помощи. Вы ведь сделаете это, правда, Илма?

Нас прервал голос Нунции.

— Ты не можешь, Илма. Ты должна петь так, как я приказала тебе петь.

— Нет, нет, Илма, — взмолился я. — Ради вашей матери — вы не должны.

Взгляд ее голубых глаз встретился с моим, и я увидел борьбу, которая происходила в ее душе. Она робко протянула руку и положила ее мне на плечо. Еще раз прозвучал звонок.

— Я попрошу свою маму о помощи, — тихо сказала она. — Я сделаю это для мамы — и для вас.

Она быстро шагнула к двери, но Нунция опередила ее.

— Илма! Илма! Послушай меня!

Я поймал ее за руку и развернул к себе.

— Вы останетесь здесь, — сказал я. Она отдернула руку и бросилась на меня с ножницами. Я быстро отступил в сторону, схватил ее за запястья и силой усадил в кресло. — Вы останетесь здесь, — приказал я, когда Илма прошла через дверной проем. — Вы потерпели неудачу, Нунция.

Она выплюнула в мой адрес ужасное ругательство, но я вышел и запер дверь за собой. В следующее мгновение я уже стоял за кулисами, как раз в тот момент, когда Илма вышла на сцену.

Зрители разразились аплодисментами, но Илма, казалось, их не слышала.

На мгновение она замерла, подняв голову. Затем она слегка повернулась, и на ее лице появилось выражение, которого я никогда не видел. Это было нечто неземное. Ее глаза широко раскрылись, руки слегка приподнялись, и я уловил слово «мама» на ее губах. Она начала петь. Ее чистый и красивый голос возвысился, устремляясь ввысь, как это было во время ее первого ночного выступления, и зрители притихли, очарованные, в то время как Илма пела как ангел.

Я тоже стоял как зачарованный, молясь за нее со всем пылом своей души; я не произносил никаких молитв, поскольку не мог их вспомнить, а просто просил помощи против зла, которое ей угрожало. Она закончила на холодной, чистой, высокой ноте, безупречной, как звук серебряного колокольчика, и толпа в темноте зрительного зала взорвалась бурными аплодисментами. Затем со стороны гримерной Илмы я услышал ужасный крик, похожий на крик человека, которого пытают, и бросился туда.

Внутри я обнаружил Нунцию, лежавшую на полу, ее тело беспомощно дрожало. Я осторожно поднял ее на ноги, но она попятилась от меня. Она медленно опустилась на колени и закрыла лицо руками. Когда она отняла их через мгновение, то казалась другой. Ее глаза больше не были мертвыми. Они казались нормальными — человеческими — глазами живой души.

— Илма, — выдохнула она, — что я с ней сделала? Где она?

— Она поет, мадам, — ответил я.

— Поет — как я раньше? — спросила она с дрожью страха в голосе.

— Поет своим собственным великолепным голосом, — ответил я, — поет так, как она никогда раньше не пела.

Слезы текли по лицу Нунции.

— Слава Богу за это, — сказала она. — Я не знаю, почему я это сделала. Я думаю, что я, должно быть, была заколдована.

Я ничего не сказал, поскольку почувствовал, что зло, жившее в ее душе, вырвалось наружу в ужасном крике мужского голоса. Позже профессор Майрон сказал мне, что, по всей вероятности, я был прав. Во всяком случае, никогда больше Нунция не говорила с Илмой о голосе, который умер, хотя с тех пор они стали самыми близкими друзьями — и никогда больше моя жена не боялась петь.

Но, кажется, я забыл сказать вам, что Илма — моя жена.

РУКИ В ТЕМНОТЕ

Эмиль Раймонд

У меня и всех других студентов медицинской школы в Вене имя доктора Торвальда Бендера вызывало определенные ассоциации. Он был величайшим хирургом в Европе — и не только. Это было до появления психоанализа, но до нас доходили странные слухи о тайных лабораториях и тайных клиниках, где творилось много таинственного. Говорили, что эксперименты проводились на людях; рассказывали истории, от которых кровь стыла в венах. Студенты слушали, затаив дыхание; в них упоминались многие великие имена, но доктор Торвальд Бендер был самым известным из всех.

Я встретил его однажды, случайно, когда один из моих профессоров в университете послал меня к нему домой со срочным сообщением, которое должно было быть доставлено ему лично. Помню, он произвел на меня впечатление даже тогда как человек, несший бремя какого-то фантастического поиска. Огромные, невыразительные, его глаза невидяще смотрели на меня из-под нависших бровей. Он казался каким-то огромным доисторическим животным, немного ошеломленным своим контактом с миром и пытающимся к нему приспособиться.

Как же тогда такой человек мог быть отцом Элизы? За те несколько коротких мгновений, что я видел ее, хрупкая, неземная красота лица девушки решила мою судьбу. Она улыбнулась мне, пока я ждал ее отца, и на мгновение задержалась, выполняя поручение, которое привело ее в комнату.

— Вы американец, не так ли? — сказала она после того, как я серьезно поклонился ей.

Мне стоило немалых усилий назвать свое имя, Уолтер Фэллон, и сказать ей, что я студент университета. Мы поболтали несколько минут, она — совершенно непринужденно, я — ощущая себя в раю. Затем внезапно из холла донесся рокочущий голос ее отца, и улыбка исчезла с ее губ, а на лице появилось выражение ужаса.

— Ах! — выдохнула она. — Он будет очень зол.

— Но! — запротестовал я. — Скажите мне, когда я увижу вас снова? Это должно быть скоро.

— Это невозможно! Вы не должны даже пытаться. Вы слышите? — И когда его шаги приблизились к двери, она убежала в другую комнату.

Я видел ее много раз позже, когда ее отец уезжал в лекционный тур. Преодолеть угрызения совести было нелегко, потому что Элиза была окружена всеми условностями и приличиями респектабельной немецкой семьи. Но она изголодалась по общению и дружбе с кем-то своего возраста, поскольку отец жестко отказывал ей в этих вещах.

Итак, какое-то время Элиза была счастлива во время долгих прогулок по венским паркам и бесед, которые мы вели в тени деревьев. У нее была веселость и игривость фавна, она наслаждалась своей обретенной свободой. Но вскоре я увидел, что под этим внешним блеском скрывалась какая-то глубоко укоренившаяся проблема, временами волной накатывавшая на нее. Это заставляло ее обрывать слова на середине предложения или сдерживало смех на ее губах. Я видел, как пляшущие искорки гаснут в ее глазах, а раскрасневшиеся щеки внезапно бледнеют при каком-то ужасном воспоминании. Какое горе так тяжело легло на ее душу?

Я знал, какую жизнь она вела, потому что Торвальд Бендер был суровым родителем. Он был бы настоящим солдафоном в своем собственном доме, властным, тираническим, даже жестоким. Но объясняло ли это ужас, затуманивавший глаза Элизы при одном упоминании его имени? Сначала это озадачило меня, а потом я по-настоящему встревожился, обнаружив, насколько неизменным был ее страх. Она никогда не говорила о нем, но ее голос дрожал, а тело трепетало при мысли о его возвращении, и ее волнение встревожило меня. Напрасно я пытался выведать ее секрет.

— Ничего страшного, Уолтер, — говорила она, когда я требовал от нее объяснений. — Только… это счастье должно закончиться так скоро.

— Но, Элиза, разве мы не помолвлены? Ты знаешь, что это не может закончиться.

Она задумчиво покачала головой.

— Он никогда не позволит; он никогда не позволит нам видеть друг друга.

Я старался говорить уверенно.

— Не бойся этого, Элиза. Он ничего не может сказать против меня, и когда вернется, я сразу же увижусь и поговорю с ним.

Девушка в панике повернулась ко мне. Я не должен видеть доктора Бендера; я не должен ничего ему говорить, это было бы опасно. Она попытается тайком встречаться со мной, если только я ничего ему не скажу. Ее глаза были широко раскрыты от страха, который тряс ее, как осиновый лист.

Всегда было одно и то же. Некоторое время мы проводили вместе в тишине и покое, а потом мысль о ее отце приводила Элизу в ужас. Что же лежало в основе всего этого? Я не мог поверить, чтобы она боялась всего лишь вспышки гнева своего отца. Конечно, для нее не было большим преступлением провести со мной несколько счастливых часов. Правда, я был бедным студентом в чужой стране, а она дочерью одного из ведущих специалистов в Европе. Но могло ли это объяснить тот безумный ужас, который охватывал ее всякий раз, когда она думала о его возвращении?

Я прокрутил это в уме, но так и не смог прийти ни к какому решению. Если бы он действительно был жесток с девушкой, я был уверен, что узнал бы об этом. Я пытался разными способами расспросить Элизу о ее жизни дома, но ничто из того, что она сказала, не заставило меня поверить, будто ее отец был жестоким. На самом деле, она мало что рассказала. Ее скрытность в отношении своего отца была одной из вещей, пробудивших во мне тревожные подозрения. Она не могла не знать о репутации, которую он завоевал, и об уважении, с которым к нему относились; я сам часто комментировал то высокое положение, которое он занимал. И Элиза слушала, молчаливая и задумчивая, все это. Я не мог вытянуть из нее ни слова.

Затем, однажды в парке, она сказала мне со всхлипом, после того как мы долго молчали.

— Это в последний раз, Уолтер! Я не могла сказать тебе раньше, но это наша последняя встреча.

Я уставился на нее, пораженный.

— В чем дело, Элиза? Почему ты отсылаешь меня прочь?

— Он возвращается сегодня вечером. — Мне показалось, что дрожь сотрясла ее хрупкое юное тело. — Я больше не смогу с тобой видеться. — Ее слова были произнесены шепотом, а в глазах стояли слезы. Я взял ее за руки.

— Чего ты боишься, Элиза? Пришло время сказать мне это. В противном случае, я пойду к твоему отцу завтра…

— Нет, нет! — дико закричала она. — Отец никогда не должен узнать. Обещаю…

— Я не собираюсь тебя бросать, — безжалостно перебил я. — Если есть какая-то причина… что-то, что он сделал…

Она судорожно прижала руки к моим губам и остановила мои слова.

— Обещай, Уолтер! Ты не пойдешь к нему! — выдохнула она. — Поклянись мне, что ты ничего не скажешь…

Ее дыхание было прерывистым, а глаза вытаращенными; я мог только чувствовать глубину ее ужаса. Но расспрашивать ее дальше в таком настроении было бы безнадежно. Я дал какой-то уклончивый ответ, решив про себя обратиться к доктору Торвальду Бендеру и обсудить с ним все как можно скорее. Я изо всех сил старался утешить ее, но сам был полон нездоровых мыслей. Весь тот день я провел в мрачном расположении духа, пытаясь придумать, как лучше поступить, и когда в тот вечер пошел к себе в комнату, проблема все еще оставалась нерешенной.

Если бы доктор Бендер стал возражать против того, чтобы я виделся с его дочерью, какие у меня были средства правовой защиты? Что я мог сделать, чтобы он принял меня как друга? Я встречался с Элизой в его отсутствие; он мог легко поверить, что я оказал на нее чрезмерное влияние, встречаясь с ней без его разрешения. Мои мысли стали расплывчатыми, казалось, мой мозг болезненно сжимался. Свет померк, в ушах у меня стоял звон, и я, должно быть, заснул в своем кресле. Должен ли я быть рациональным и назвать то, что последовало за этим, кошмаром?

Ибо внезапно я увидел фигуру, которая туманно вырисовывалась передо мной — фигуру со склоненной головой, медленно обретающую очертания в темноте. Моя плоть покрылась мурашками, волосы встали дыбом. Я сделал дикое усилие, чтобы подняться, убежать из комнаты. Но я оцепенел от ужаса; мои конечности дрожали и не выдерживали моего веса.

Не сводя глаз с темной фигуры, я наблюдал, как она внезапно подняла голову, словно в мольбе. И при виде открывшихся мне черт, каждая капля крови в моих венах превратилась в лед. Призрачной посетительницей была Элиза — но какая мука отражалась на этом прекрасном лице! Его черты были вытянуты и искривлены, глаза подняты и выпучены. В этом взгляде читался такой ужас, какой, надеюсь, я никогда больше не увижу.

Казалось, прошла вечность, пока я сидел ошеломленный; воздух вырывался из моей груди громкими вздохами. Внезапно появилось еще одно призрачное видение. Рука с пальцами, похожими на когти, вцепилась в призрак девушки. Спазм неописуемой агонии сотряс ее стройное тело, рука, извивающиеся пальцы придвинулись ближе. А потом она дико закричала, призывая меня на помощь.

Мужчина во мне воспротивился оцепенению страха. Я хотел бы прийти ей на помощь, но когда попытался подняться и закричать, крик застрял у меня в горле. Я не мог пошевелить ни единым мускулом; меня словно приковали к креслу. Я в отчаянии напряг свои конечности; моя голова чувствовала себя так, словно ее обхватили тугие ленты. Я сделал последнюю судорожную попытку разорвать удерживавшие меня путы; раздался громкий треск, и я упал на пол.

Я проснулся слабым, с головокружением и тошнотой, но бодрым. Каким бы ни был призрак, преследовавший меня, он исчез. Свет горел ярко, все в комнате было на своих местах и нетронуто. Кроме кресла — подлокотник у него был сломан. По крайней мере, в моей борьбе не было ничего воображаемого; я был весь в поту, мое дыхание все еще вырывалось с придыханием. И кресло — я сломал его в своем безумии. В чем был смысл того, что поразило меня?

Мои мысли обратились к Элизе. Могла ли она на самом деле быть в опасности? Но нет; такая агония, свидетелем которой я был во сне, никогда не могла охватить Элизу. Это была отвратительная галлюцинация — ее вызвало положение моей головы, когда я заснул.

И все же я не мог найти покоя, пока не был уверен. Я должен быть уверен, что с ней все было хорошо. Я почти добежал до узкого переулка, где жил доктор Бендер. Что я планировал делать, я не знаю; возможно, я все еще был немного не в себе. Но при виде крошечного домика, темного и безмолвного, как сама ночь, мои страхи оставили меня. Я действительно пришел с дурацким намерением. Этот спокойный и умиротворенный дом, где все спали, ничего не знал о моем странном посещении.

Я медленно шел домой, позволяя ночному бризу остудить лихорадку внутри меня. На следующий день я навещу доктора Бендера и прямо скажу ему, что люблю его дочь. Каким бы строгим педантом он ни был, я знал, он не сможет сказать ничего дурного о моем характере. Что касается остального, то богатство и слава пришли бы, если бы у меня была Элиза.

Но когда я появился в доме на следующий день, то обнаружил, что моя задача будет не такой простой. Слуга Алекс, с которым я достаточно хорошо познакомился за последний месяц, только нахмурился. Доктора Бендера не было дома, пробормотал он, а фрейлейн Элизе плохо; она никого не может видеть. Когда я запротестовал, он захлопнул дверь у меня перед носом.

Я ушел, не испытывая ни малейшего беспокойства. Если врач отдал приказ не допускать меня к себе, как казалось очевидным по поведению Алекса, это могло означать только то, что он уже был проинформирован обо всем. Я решил навестить его в его кабинете в больнице, но и там меня приняли грубо. Доктора Бендера ни в коем случае нельзя было беспокоить; ждать было бесполезно, разве что по самому срочному делу. Я ушел, более мрачным и подавленным, чем когда-либо.

Мои дела в больнице в тот день пострадали из-за моей рассеянности. Я не мог перестать думать об Элизе и доме, в котором она была фактически пленницей. Была ли какая-то связь между реальностью и странными видениями прошлой ночью? Рассказы, которые я слышал о докторе Бендере и его странных экспериментах, внезапно захватили мой разум. Была ли правда в этих диких слухах, и знала ли о них Элиза? В тот день у меня было достаточно неприятных мыслей.

Но позже я убедил себя, что это суеверие. Я был доктором в научной школе, окруженный современной цивилизацией. Молодых девушек, заключенных в тюрьму посреди дьявольского окружения, можно было найти только в «Тысяче и одной ночи». Мне не приходилось иметь дело ни с чем более серьезным, кроме как с чрезмерно осторожным родителем, и письмо доктору Бендеру, несомненно, прояснило бы этот вопрос. Мне нужно написать ему, а также Элизе.

Я отправил оба письма так, чтобы их доставили до наступления темноты, и вернулся в свою комнату, уверенный в том, что нашел решение своей проблемы. Я поужинал с несколькими друзьями и провел несколько часов в отличном расположении духа. Я даже выпил бокал вина с моим приятелем Людвигом Вебером, прежде чем лечь спать. Я лег довольно рано и погрузился в сон с чувством глубокого спокойствия и умиротворения со всем миром.

Внезапно я проснулся от толчка, заставившего меня выпрямиться в постели. Я ощущал какое-то присутствие в комнате, что-то, что пыталось дать о себе знать. Пока еще невидимый, он был там, воздействуя на мои чувства. В том, что я бодрствовал, не могло быть никаких сомнений. Мои кулаки были крепко сжаты; я чувствовал, как ногти впиваются в ладони. Слабый свет луны проникал сквозь опущенные жалюзи, и я мог разглядеть каждый предмет в своей комнате. Я услышал далекую песню каких-то студентов, возвращавшихся домой. Все это странным образом отразилось на моих напряженных чувствах. Я знал, что это еще не все.

В то время как эти мысли лихорадочно проносились в моей голове, пришло осознание моих страхов. В противоположном конце комнаты, рядом с дверью, начала обретать очертания фигура. Медленно, она обретала форму, различимую только контуром на фоне окружающей расплывчатости. Оно была бледной, мертвенно-бледной.

Я издал хриплый крик и попытался подняться. Я знал, что это было, еще до того, как проявились черты лица. Безумный порыв убежать охватил меня, но мои мышцы не могли или не хотели повиноваться; я повернул голову, чтобы скрыть страшное зрелище, но чувствовал, что оно приближается. Затем в панике я зарылся в подушки, но какая-то сила заставила меня поднять глаза. Тень Элизы стояла возле кровати.

Внутри нее происходила какая-то ужасная борьба; ее лицо было искажено отвращением и ужасом от того, что преследовало ее, и она бросила на меня умоляющий взгляд, окликая меня, прося о помощи. Затем она внезапно отпрянула, и я увидел, чего она боялась. Та же жестокая, угрожающая рука, которую я видел раньше, со змееподобными пальцами, тянулась к ней.

Я собрал все свои силы и решимость; немой призыв в ее глазах не мог остаться без ответа. Я издал крик, который долгое время звенел у меня в ушах. Кровь снова заструилась по моим венам; через мгновение я стал самим собой. Но как раз в тот момент, когда я собирался подняться, эта ужасная рука приблизилась; фигура Элизы сделала последнее умоляющее движение в мою сторону, скорчилась, словно под тяжестью кого-то нападавшего, и исчезла. Я смотрел в пространство. Лунный свет все еще мягко проникал сквозь занавески, которые слегка колыхались на летнем ветерке. Я был один.

В коридоре послышались шаги; раздался стук в мою дверь и взволнованный голос спросил: «Герр Фэллон, вы кричали? Что-нибудь не так?» Это был Людвиг Вебер, который услышал мой крик. Я распахнул дверь; человеческое общение было бы сейчас благословением. Должно быть, я представлял собой странное зрелище.

— Мне приснилось, что я увидел привидение, — пробормотал я. — Это сильно напугало меня.

Людвиг взглянул на часы на моем столе.

— Ложиться спать так рано вредно для нервов. Видите, сейчас только половина одиннадцатого.

Итак, я проспал меньше получаса, когда это случилось. Мой разум был спокоен, когда я ложился. Как могло такое посещение последовать сразу за мирно проведенным вечером? Конечно, это должно предвещать Элизе какое-то зло. Странные фантастические мысли приходили мне в голову, пока Людвиг бесцельно болтал. Внезапно приняв решение, я натянул одежду. Я должен немедленно устранить эту ночную угрозу. Если бы это было не так, я бы сошел с ума. Несмотря на протесты Людвига, уверенного, что я болен, я бросился исполнять принятое решение, которое, даже по моему собственному разумению, было расплывчатым и неосознанным.

Наконец я оказался перед домом доктора Торвальда Бендера. Как и предыдущей ночью, все было окутано тишиной и мраком. Какое зло могло нависнуть над этой тихой, мирной обителью? Напротив дома я остановился, едва понимая, что собираюсь делать. Какую глупость я собирался совершить? Ворваться в этот спящий дом-крепость, чтобы проследить за привидением до его логова? Разве меня не осудили бы за идиотизм? Не лишит ли это меня последней надежды на дружбу с доктором Бендером? Не поставит ли это саму Элизу в более трудное положение?

При мысли о девушке моя решимость вернулась. Каким-то образом я должен убедиться, что она не страдает. Я прокрался по узкому переулку, который вел во двор позади дома. Деревья росли вплотную к стене здания и затеняли окна своей листвой. В окне второго этажа горел свет! Кто-то в доме все еще не спал!

С неровным дыханием я нашел место, наполовину скрытое огромной липой, откуда мне было хорошо видно окно. Какая-то тень расхаживала взад-вперед; ее очертания смутно вырисовывались на занавеске. Она расхаживала взад и вперед от стены к окну, не подходя достаточно близко, чтобы я мог определить, кто это. Эта тень повергла меня в своего рода безумие. Кто же нес это ночное бдение? Какая таинственная работа шла полным ходом?

Внезапно тень остановилась, повернувшись спиной к окну. На фоне света вырисовывались огромные очертания громоздкой фигуры доктора Бендера. Так это он, нервный и взволнованный, расхаживал по безмолвному дому! Я почувствовал непреодолимое желание заглянуть в эту комнату. Я больше не мог мириться со страхами, вызванными моим воображением. Я бы рискнул любой ценой, любым наказанием, чтобы освободить свой разум.

У стены росло дерево, одна из его ветвей изгибалась и склонялась к освещенному окну. Если бы я мог забраться на нее, то получил бы прекрасный обзор комнаты. Я призвал на помощь все свое гимнастическое искусство, никогда не бывшее особенно значительным, и взобрался на самую нижнюю ветку. Мои натянутые нервы придали мне сил и мастерства. Я не боялся упасть. Медленно я добрался до ветки, которая нависала над окном, и осторожно пополз по ней; если она скрипела и прогибалась под моим весом, то я не обращал на это внимания.

И вдруг в поле моего зрения оказался интерьер комнаты доктора Бендера. Хорошо, что при каждом движении я был вполне уверен в своей шаткой опоре: иначе я, должно быть, упал бы от ужаса. В своих самых смелых предположениях я никогда не смог бы заподозрить такое.

Доктор Бендер склонился над кушеткой у стены, его профиль был обращен прямо ко мне. В его глазах был мрачный, неземной свет, как у того, кто видел странные вещи. Одна из его рук — огромная и громоздкая, с размахивающими пальцами-когтями — была вытянута над фигурой, полулежавшей на диване, как будто он призывал что-то из неизвестной пустоты. Это была та самая рука, которую я уже дважды видел в своем кошмаре!

Я вздрогнул и с трудом сдержал крик. Затем, когда посмотрел снова, доктор повернулся, и стала видна фигура на кушетке. Это была Элиза, одетая только в ночную рубашку — Элиза с открытыми, но невидящими глазами, щеками, бледными, как сама смерть, ее дыхание было коротким и лихорадочным. Мой мозг закружился; в течение нескольких минут я держал глаза крепко закрытыми, пытаясь совладать со своими чувствами.

Разум поспешил мне на помощь. То, что я увидел, не было плодом моего воображения; это были существа из плоти и крови, с которыми я мог иметь дело. Мне не нужно бояться; здесь не было никаких призрачных видений. И я открыл глаза, чтобы рассмотреть каждую деталь этой сцены. Доктор Бендер стоял, как и прежде, ядовитые пальцы почти касались лба девушки. Ее губы слегка шевелились. Повинуясь его приказу, она рассказывала ему какую-то свою тайну. Меня затошнило при виде этого человеческого жертвоприношения.

Теперь я понял, какой ужас она испытывала всякий раз, когда упоминали ее отца. Это было причиной истерии и нервных вспышек, так озадачивавших меня. Вполне возможно, она боялась этого родителя-монстра. Мне все стало ясно. Прошлой ночью, да и этой тоже, Элиза обратилась ко мне за помощью, чтобы я уберег ее от этого дьявольского эксперимента. Прежде чем она отдала ему свою душу, ее тень, ее аура — называйте это как хотите — взывала ко мне о помощи. Я этого не понял.

К этому времени я пришел в неистовое возбуждение. Любой ценой я должен остановить это дьявольщину. Конец ветки, на которой я лежал, почти задевал ставень окна; выступ был широким. Часто поскальзываясь, я дополз до конца; затем одно неуверенное движение — и я твердо встал на подоконник, ухватившись за ставень для опоры. Я остановился на мгновение, чтобы перевести дыхание.

Внутри сцена не изменилась. Возможно, дыхание Элизы было немного тяжелее, а выражение лица Торвальда Бендера более мрачным. Я тихонько потянулся к оконной раме, и когда она легко скользнула в моей руке, почувствовал трепет победы. Рывком сдвинув ее вверх, я отодвинул тонкую занавеску и прыгнул в комнату.

Взгляд дикого зверя, попавшего в ловушку, появился на лице доктора Бендера, когда он повернулся ко мне. Страх, ярость, поражение, безумие — все таилось в выражении, исказившем его черты. Я заговорил первым.

— Она умирает! Отпустите ее! Вы ее убиваете! — воскликнул я.

Доктор Бендер, наконец, узнал меня. Думал ли он, что я был эмиссаром полиции, или, возможно, какой-то призрачной фигурой, вызванной его собственной практикой, я не знаю. Но когда он узнал меня, его ужас очень быстро прошел.

— Болван! Идиот! — взревел он. — Знаешь, что ты сделал? Возможно, ты убил девушку!

Я в ужасе отпрянул назад; я не был готов к этому. В строгих глазах доктора было обвинение.

— Элиза больна, она не в себе. Ты застал меня в разгар лечения. Ты хочешь убить ее?

Было ли это правдой? Действительно ли мое внезапное появление поставило девушку под угрозу? И все же я видел выражение его лица, когда он думал, что был один. Это был не взгляд врача, возвращающего пациенту здоровье. И рука, которая дважды преследовала меня и которой боялась Элиза, — мог ли я забыть эту извивающуюся руку?

— Вы лжете! — взорвался я. — Разбудите ее, или я вызову полицию!

Судорога ярости исказила лицо доктора. Он с усилием подавил вспышку гнева, но этот момент неуверенности убедил меня. Элиза не была больна; он не осмелится обратиться в полицию сам. Он медленно произнес.

— Вы совершаете ошибку, молодой человек; вы слишком молоды, чтобы знать. Вы, американцы, невежественны. Другие так же невежественны, как и вы; они бы не поняли. Я люблю свою дочь; я бы не позволил ей страдать.

В его словах была странная торжественность, в которой я не мог сомневаться. Где-то в этом огромном, жестоком разуме имелось крошечное место, отведенное для Элизы. Он охотно пожертвовал бы ею для своих экспериментов, но он тоже любил ее. Я молчал, пока он поворачивался к неподвижному телу на диване. Он слегка взмахнул рукой и пробормотал пару слов, которых я не расслышал. Я наблюдал, зачарованный этим видением его власти над ней. Она задрожала, как будто получила легкий удар током; затем каждый напряженный мускул расслабился, ее глаза медленно закрылись, и тяжелое дыхание стало спокойным. Казалось, она погрузилась в обычный сон. Доктор Бендер повернулся ко мне.

— Она будет спать так всю ночь. Вы удовлетворены?

Я больше не мог оставаться в его доме; я больше ничего не мог сделать. И все же я все еще беспокоился за ее безопасность.

— Вы ответите, если это повторится, — пригрозил я. — В следующий раз я приду с полицией!

Загадочная улыбка тронула губы доктора.

— В следующий раз…

— Я узнаю, будет ли следующий раз! — прогремел я. — Элиза даст мне знать, и тогда берегитесь!

Его веки затрепетали; странное, испуганное выражение появилось на его лице.

— Это невозможно — Элиза сказала бы вам? Нет! — В его глазах, направленных на меня, читалось любопытство.

Я был встревожен; должен ли я сказать ему всю правду? Или он уже знал о посещениях и о предупреждениях, с которым Элиза обращалась ко мне? Доктор Бендер подошел ближе.

— Вы имеете в виду, герр Фэллон, вы видели ее дух?

Его слова были почти шипением. Перед этими сверкающими глазами, наполненными знанием скрытых вещей, я мог только кивнуть головой. Теперь хозяином положения стал он.

— Это невероятно! Это чудо! — В его голосе слышалось ликование. — Значит, это доказано; это правда. Ее душа, герр Фэллон! Я препарировал душу!

Я отпрянул от этого монстра, который вцепился в меня своими руками, но я не мог остановить поток его нетерпеливых слов.

— Мы должны идти дальше, герр Фэллон, вы и я. Мы не можем остановиться на достигнутом; это слишком ново, слишком прекрасно! Вы видите? Именно ее любовь к вам делает это возможным. Мы будем работать вместе; мы будем продолжать идти рука об руку. Вы будете первым помощником доктора Бендера, его помощником, майн герр! Вы узнаете то, чего не знает никто…

Должно быть, я сошел с ума от ярости. Это чудовище предлагало мне дружбу, славу, успех в обмен на душу Элизы! Мой рассудок покинул меня. Я бросился на него, сдирая с него кожу кулаками, дотягиваясь до его горла. Он был огромным мужчиной, но моя сила превосходила сейчас любую человеческую силу. Затем внезапно железная рука упала на меня сзади и потащила прочь. Алекс вошел в комнату; возможно, он наблюдал за нами все это время.

Доктор Бендер поднес руку к лицу; он смахнул пот и тонкую струйку крови над глазом. Алекс вопросительно посмотрел на него, держа меня в своих объятиях. Доктор покачал головой.

— Не причини ему никакого вреда, Алекс; этого не нужно. Но он пробыл здесь слишком долго; проводи его.

Через минуту я был на улице.

В ту ночь я спал беспокойно и проснулся гораздо позже, чем обычно. Меня охватило предчувствие, что я поступил глупо, оставив доктора Бендера без присмотра. Какие у меня были гарантии, что он не продолжит свои дьявольские штучки с Элизой? Должен быть найден какой-то способ освободить ее от власти этого архидемона, и я решил немедленно встретиться с этим человеком, чтобы выдвинуть свои требования.

Был полдень, когда я добрался до дома доктора Бендера. На мой звонок никто не ответил, и дом казался покинутым. Опрос соседей подтвердил мои подозрения: доктор Бендер, его дочь и слуга утром уехали в закрытом экипаже.

Я испытывал безграничное чувство поражения — Элизы больше нет, ее отец может воздействовать на нее своей волей, я связан своей бедностью с Веной. В состязании такого рода я не смог бы справиться с Торвальдом Бендером. И все же я мог узнать, куда они направлялись. Фигура его значимости не могла просто исчезнуть. И от доктора Танненбаума, который был достаточно простодушен, я узнал, что у доктора Бендера был летний дом в Элленбруке, в двадцати милях отсюда, куда он отправился ненадолго погостить.

Но что хорошего было бы в том, чтобы следовать за ним? Если он был полон решимости избавиться от меня, не мог ли он отправиться во Францию, в Англию, на край света, куда я, возможно, не смог бы последовать? Рано или поздно он должен был вернуться в Вену с Элизой, и я заставил себя довольствоваться этим.

Той ночью я сидел и читал в своей комнате, лишь наполовину сознавая текст, задаваясь вопросом, что происходит с девушкой, которую я любил. Внезапно я похолодел, когда то же самое ощущение, которое я уже так хорошо знал, охватило меня. Огни, казалось, замерцали и погасли. Появилось бледное свечение, медленно обретавшее форму. На этот раз у меня не было никаких сомнений относительно того, что это было. И как я могу описать свои чувства, когда снова появилось лицо и фигура Элизы с тем же умоляющим взглядом и жестом, которые преследовали меня раньше?

Я сидел, беспомощный, зная, что произойдет. Появятся рука и предплечье, простирающиеся над ней; она бросит последний, полный отчаяния взгляд, полный муки, и призрак исчезнет. Это будет означать, что ее дух снова поддался непреодолимой силе доктора Бендера; что она перешла к нему, и он добавил еще один эксперимент к своему ужасному списку.

Но на этот раз видение не исчезло! Угрожающая рука не появилась, как раньше, но вместо этого появилось слабое свечение, которое неподвижно висело над ее головой. Это могла быть рука, а могла и не быть. И тень Элизы осталась, с печальными глазами, жалостливая, неувядающая. Как долго это может продолжаться? Моя кровь была ледяной; каждый нерв дрожал — плоть и кровь едва могли выдержать это. А потом, когда я обезумел от этой бесконечной пытки, мне показалось, что я понял, о чем говорил доктор Бендер. Сегодня вечером он не проявил всю свою силу; он позволил тени Элизы остаться со мной!

С какой целью? Он проверял меня — или ее? Или он только хотел напугать меня до смерти? Ответ пришел быстро. Моему обезумевшему, перегруженному мозгу казалось, что фигура приближается ко мне; что она действительно коснется меня. Я застонал и потерял сознание.

Когда я пришел в себя, много времени спустя, у меня кружилась голова. Огни снова ярко засияли; призрак исчез. Но я знал, что если так будет продолжаться и дальше, мой рассудок не выдержит. Так или иначе, каким-то образом я должен положить конец этому ночному призраку. Я должен найти доктора Бендера и освободить Элизу от его ужасного влияния. Я знал, где его найти, и должен был действовать без промедления.

Вскоре мои приготовления были закончены. Конюшня, оказывавшая покровительство студентам, предоставила мне лошадь и коляску, несмотря на поздний час. Было около десяти; через четыре часа я должен был быть в Элленбруке. У меня в кармане лежал хороший американский шестизарядный револьвер, который я захватил из дома. На этот раз ошибки не будет; я вернусь с Элизой.

Что это была за поездка в ночной тишине по моему фантастическому случаю! Кто бы мне поверил, если бы я сказал, что направляюсь по зову призрака? Был ли сумасшедшим я — или доктор Бендер? Я мрачнел при мысли об этом человеке — лучше иметь дело с сумасшедшим, чем с безжалостным ученым. Но я не испытывал страха; моя цель была ясна, и мой план был верен.

Было два часа, когда я прибыл в Элленбрук, и в единственной гостинице в городке меня направили в шале доктора Бендера, располагавшееся примерно в двух милях вверх по склону. Здесь я оставил свою лошадь, потому что она устала, а еще я знал, что горная лошадь будет лучше на тропе, чем мое городское животное. Тропа была крутой и каменистой, и мое продвижение было медленным. Когда я, наконец, приблизился к дому, то увидел свет в окнах и ускорил шаг своей лошади. Что, если что-то пошло не так и я опоздал?

Долгое время я стучал в дверь, не получая ответа, и искал другой способ проникнуть, когда появился старый слуга. Потратив впустую много драгоценных минут, он, запинаясь, рассказал свою историю. Доктор Бендер и Элиза уехали в своем экипаже совсем недавно. Куда они отправились, слуга не знал, но они могли поехать только одним путем; они не проезжали мимо меня, и поэтому, должно быть, двигались по тропе в противоположном направлении. Они были впереди меня.

— Почему они уехали? — с тревогой спросил я.

Старик пожал плечами.

— Алекс принес известие о вашем приезде. Он наблюдал за городком.

Значит, доктор ожидал меня! Как можно было перехитрить такого человека?

— Значит, Алекс с ними? — Я потрогал свой револьвер.

— Он впереди, верхом; доктор и фрейлейн в карете.

Я услышал достаточно. Снова вскочив на свое место, я пустился в погоню. Моя легкая повозка скоро догонит тяжелый экипаж доктора Бендера. Дорога становилась все круче и труднее, но как только я добрался до гребня, то дал лошади волю; ей можно было доверить следовать по извилистой тропе. Взошла луна, но осветила только унылый, пустынный горный склон.

Я проехал, наверное, милю вниз по крутому склону; затем на крутом повороте дороги, где моя лошадь инстинктивно замедлила ход, я услышал внезапное, пронзительное ржание лошади, страдающей от боли. Казалось, оно доносилось издалека, с насыпи, и я остановился. Взяв фонарь, я подошел к краю дороги. Я ужасно боялся того, что произошло.

В кустарнике образовалась огромная брешь, в рыхлой грязи обочины виднелась глубокая вмятина от колес. Какая-то тяжелая коляска упала со склона холма, и с замиранием сердца я, спотыкаясь, спустился по склону. На полпути вниз я остановился, окаменев от ужаса. Там был разбитый экипаж доктора Бендера — он врезался в дерево. Одна лошадь была совершенно неподвижна под обломками; другая металась, запутавшись в своей сбруе. В тусклом свете фонаря я лихорадочно искал двух пассажиров.

Я нашел Торвальда Бендера под повозкой, он был прижат ею. Его глаза открылись, когда лучи моего фонаря упали на его лицо. Он был бледен как смерть; его губы слабо шевелились, и я напрягся, чтобы расслышать.

— Я слишком много старался! — вздохнул он. — Нам не дано делать слишком много. Позаботьтесь об Элизе… — Выражение его лица после смерти стало мягче.

Элизу отбросило далеко от обломков; когда я, наконец, нашел ее, она была без сознания и дышала с большим трудом. Я упал на колени рядом с ней и издал стон, обнаружив ее рану. Перелом в основании черепа! Что бы я ни делал на склоне холма, это ни в малейшей степени не помогло бы; ее нужно срочно доставить в ближайший кабинет врача. Но даже тогда…

Далеко внизу, у подножия холма, я мог разглядеть скопление огней — какая-то деревня, где должен был быть врач. С величайшей осторожностью я поднял бесчувственное тело и отнес его к своей коляске. Доктор Бендер — для него не было места в моей маленькой повозке. Его тело должно было остаться под разбитой повозкой до тех пор, пока Алекс или кто-нибудь другой не смогут вернуться за ним. Прежде чем покинуть место происшествия, я вытащил пистолет и избавил раненую лошадь от страданий; это было единственное применение, которое я мог найти сейчас своему оружию.

Со своей драгоценной ношей я как можно быстрее поехал по дороге и на окраине деревни обнаружил дом местного врача. На мой шумный призыв откликнулся дряхлый старик, и при виде его мое мужество исчезло. Как я мог спасти Элизу — я, с моим недостатком навыков и знаний, и этот слабый человек, мой единственный помощник?

Я знал, что нужно было сделать. Операция, самая сложная в хирургии, была единственным шансом ослабить смертельное давление на мозг. Нет времени везти ее в городскую больницу; ничего, кроме как немедленно оперировать, насколько это возможно. Я молился Богу о руководстве, потому что это был случай, с каким я никогда прежде не сталкивался.

Пожилой доктор был в нервном параличе; дрожащими пальцами он разложил свои старые и ржавые инструменты, принес мне антисептики, разложил свои лекарства и бинты, пока я, как мог, готовил Элизу к предстоящему испытанию. Оно значило жизнь или смерть, и я единственный, кто мог ее спасти! Это была тускло освещенная комната, свет лампы падал на узкий письменный стол, который мне пришлось использовать в качестве операционного. Тени нависали со всех сторон. Передо мной старик возился с инструментами, которые мне понадобятся. Выдержат ли мои собственные нервы такое напряжение? Смогу ли я сохранить свою руку твердой, не дрогнет ли мое запястье?

Я постоял мгновение, боясь начать. Внезапно я почувствовал, как через меня прошла волна силы, ощущение могущества, какого я никогда раньше не испытывал. Я знал, — то, что я должен был сделать, я сделаю хорошо и безопасно. И когда я крепко сжал скальпель, то почувствовал прикосновение к своей руке — рука с сильными пальцами направляла меня.

Я ни разу не обернулся, чтобы посмотреть; я не усомнился ни на мгновение. Здесь было чье-то присутствие, невидимая фигура, но если бы я обернулся, то, знаю, увидел бы ту руку, которую видел раньше, — всегда как угрозу. Теперь она помогала мне, ускоряя мои движения, укрепляя мою нетренированную руку.

Моя собственная держала инструмент, но в каждом ударе, в каждом надрезе была решительность, непогрешимая уверенность, которая могла принадлежать только Торвальду Бендеру.

Величайший хирург Европы вернулся на короткое время, чтобы исправить часть допущенных им ошибок.

Много лет прошло с той невозможной ночи. Элиза и сейчас находится в соседней комнате, ее волосы немного поседели, фигура немного сгорбилась, но она такая же бодрая, какой была в тот месяц, когда я впервые ее узнал. Этот прекрасный молодой ум и здоровое тело пережили ужасное напряжение и выдержали его. Прошли годы, прежде чем мы смогли поговорить о ее отце; боль воспоминаний была слишком острой для любого из нас. Но его работа была объяснена многими, кто оплакивал его кончину, и теперь мы знаем, что эта мрачная фигура была искренним, хотя и заблуждавшимся фанатиком дела науки. То, что он чуть не убил свою дочь, — в этом его душа, должно быть, покаялась, но, несомненно, часть этого греха была снята в ту ночь, когда его дух помог мне вернуть ее из долины теней.

ПРИЗРАК ВСКРЫВАЕТ ТУЗА

Эдвин А. Гоуэй

Терзаемый подозрениями, я оторвал взгляд от чемодана, который собирал, и бросил взгляд сквозь задернутые портьеры в будуар Джин. Я был не только подозрителен, но и ревнив.

Она стояла перед высоким зеркалом, критически изучая свое отражение. Облегающее черное платье подчеркивало стройную красоту ее фигуры и кремовую мягкость кожи. Приглушенный свет над ее головой подчеркивал великолепие ее блестящих каштановых волос.

И, взглянув на нее, я подумал о результате моего тщательно продуманного плана. Сегодня вечером я узнаю правду — и если это подтвердит сплетни, неделями мучившие меня, смогу ли я выполнить задуманное?

Я сделал глубокий долгий вдох, но медленно, чтобы не издать ни звука. Ибо волна ненависти внезапно нахлынула на меня с такой силой, что прошла целая минута, — пока я стоял, застыв, сжав руки так, что ногти впились в ладони, — прежде чем я смог подавить желание броситься на нее и попытаться вытянуть из нее правду.

Когда я наклонился и защелкнул замки своего чемодана, моя нерешительность исчезла. Я снова почувствовал холодное спокойствие, в прошлом помогавшее мне преодолевать отчаянные ситуации. Когда придет время, я без колебаний убью — если Рэндольф предал мою дружбу, если Джин нарушила свое обещание.

Когда я медленно прошел в другую комнату, Джин склонилась над вазой, вдыхая слабый аромат букета орхидей, который она собиралась надеть этим вечером.

При моем приближении она внезапно обернулась, в ее пурпурно-черных глазах мелькнул лишь намек на испуганное удивление, в то время как ладони ее рук легли плашмя на стол перед ней, словно для того, чтобы поддержать ее. Но она мгновенно взяла себя в руки, пожала плечами, и ее глаза встретились с моими с безличной прямотой ребенка.

— Ну что, дорогой, ты собрался?

— Мне потребуется мало чего, — беспечно ответил я. — Всего два дня в Вашингтоне — одной перемены будет достаточно. Но давай забудем о поездке, Джин; это скучно. Ты меня интересуешь больше. Ты просто великолепна сегодня вечером, дорогая. Да, в то время как я продолжаю стареть и пополняю свой запас седых волос, ты на самом деле издеваешься над временем и с годами становишься только моложе.

Она тихо рассмеялась и для пущего эффекта закурила сигарету. Хотя я не выдал гнева, бушевавшего во мне, даже взмахом ресниц, я остро ощущал, как она нервничает и беспокоится.

— Полагаю, я должен ехать с тобой до Форрестеров? — спросил я. — У меня есть время. Но мне будет неприятно покидать тебя. Сегодня вечером ты так очаровательна, что просто опасна.

— Что… ты ревнуешь, дорогой? — Ее глаза широко раскрылись в притворном изумлении.

— Возможно. В последнее время дела довольно часто заставляли меня уезжать. Но очень скоро расставаний больше не будет. Ты слишком молода, слишком любишь острые ощущения, чтобы быть предоставленной самой себе. Ты заказала машину по телефону или нам взять такси?

— Стыдись своей ревности, Стинсон. И ты не поедешь со мной сегодня вечером. Джим и Мими собираются заехать за мной и отвезти меня к Форрестерам. Они будут здесь не раньше девяти, а для тебя это будет слишком поздно.

— Значит, есть… кто-то еще?

Я улыбнулся и попытался говорить шутливо. Но, должно быть, в моем тоне прозвучал намек на фальшивую нотку. Ибо щеки Джин побледнели, а брови сошлись вместе.

— Ты не имеешь права так говорить, Стинсон.

— Прости, я пошутил. Но мой поезд действительно отправляется в половине девятого, и поэтому мне лучше выехать…

— Послушай, Стинсон. Мы с тобой слишком многое повидали в жизни, чтобы принимать ревность за юмор. На самом деле, ни у одного из нас нет претензий к другому. Помнишь, мы договорились, что будем жить вместе пять лет…

— Я помню. И если кто-то из нас полюбит другого, он сможет беспрепятственно уйти к этому другому. Но… было еще одно условие, как ты помнишь. Наши отношения могут быть разорваны только честным и открытым заявлением об этом факте.

— Вот именно, — сказала она усталым, будничным тоном. — И это обещание будет выполнено — если будет — но мы говорим чепуху. Ты опоздаешь на свой поезд. Если ты телеграфируешь мне, я встречу тебя на вокзале, когда ты вернешься.

Я выдавил из себя смешок, поднес ее пальцы к своим губам и поцеловал их.

— Я буду держать тебя в курсе, — сказал я, поспешил в свою комнату и схватил свой чемодан и шляпу. От двери я крикнул: — Хорошо проведи время у Форрестеров. До свидания.

Ее ответное прощание эхом отдавалось в моих ушах всю дорогу вниз в лифте, и пока я не добрался до вестибюля. Там я остановился и с порога оглядел улицу перед собой. Я был слишком опытным участником кампании, — как в реальной войне, так и в конфликтах с женщинами и из-за них, — чтобы не отдать должное ловкости моих оппонентов. В течение некоторого времени я верил, что за мной следят каждый раз, когда я выезжаю из города — по крайней мере, до железнодорожной станции.

Через дорогу, припаркованное в тени большого дерева на краю парка, стояло такси, у которого тускло горели фары. Я подозревал, что в нем находился тот, кто должен был выследить меня; кто должен был убедиться, что я покинул город. Добравшись до обочины, я стал ловить свободное такси, появившееся почти мгновенно.

— Пеннсильванский вокзал, — крикнул я, бросил свой чемодан перед собой, и мы тронулись с лязгом дверцы.

Через заднее стекло я попытался разглядеть, пустилось ли в погоню такси на другой стороне улицы. Но я не мог быть уверен. По подъездной дорожке сновало слишком много машин.

Когда мы въезжали и выезжали в полосу двигавшегося транспорта, меня раздирали противоречивые эмоции.

Джин Ривьер была моей в течение трех лет. И, клятва или не клятва, я намеревался удерживать ее столько, сколько захочу. Я не любил ее; я никогда не ожидал, что она полюбит меня. Для нее я был просто мужчиной средних лет — источником денег, платьев и драгоценностей. Я полагал, что ее обещание было просто попыткой смягчить мимолетные угрызения совести. Но она не могла обмануть меня. Мои руки сжались при этой мысли. Я не хотел стать посмешищем. Ни один мужчина, даже такой красивый и молодой, как Рид Рэндольф, не сможет отнять у меня женщину — и остаться жить. А Джин? Она утратила всякое право продолжать обманывать.

Пришла новая мысль, усилившая мой гнев. Она обещала встретить меня, если я телеграфирую ей о времени своего возвращения. Я злорадно рассмеялся, вспомнив ее слова. Если бы я сделал, как она предложила, она и ее любовник точно знали бы, как долго могли бы оставаться вместе без опасности столкнуться со мной.

Но, какой бы умной она ни была, я верил, что переиграл ее. Ибо, после первых дошедших до меня слухов, я часто отлучался из города только с одной целью — чтобы она и Рэндольф осмелели, чтобы их предосторожность ослабла. Так и случилось. Они встречались часто и открыто — но в тех местах, куда, по их мнению, я никогда не приходил. На углу Бродвея и Тридцать четвертой улицы я крикнул шоферу, чтобы он остановился. Для меня было важно выяснить, не преследуют ли меня. Я вышел из такси и пошел по южной стороне улицы в сторону вокзала. Я выбрал эту сторону не случайно. Вдоль нее тянулись магазины, и во многих витринах были большие зеркала.

Остановившись перед одним из таких, я притворился, будто смотрю на выставленные предметы. Но на самом деле я наблюдал за тем, что отражалось позади меня. Прохожих было немного. Мужчина, которого, насколько я помнил, я никогда раньше не видел, но внешность и манеры которого наводили на мысль о частном детективе, пристально посмотрел на меня, прошел несколько шагов, затем остановился и закурил сигарету. Затем я посмотрел еще раз, более внимательно. Казалось, за мной наблюдал второй мужчина; он стоял в нескольких футах от другого. Но вторая «тень» не казалась незнакомой. Что-то в его внешности было знакомым. Затем, внезапно, истина озарила меня. Я не знал этого второго мужчину, но во многом он был похож на меня — только старше, более сутулый и довольно потрепанный.

После первого шока удивления я мрачно улыбнулся. Наверняка какое-нибудь детективное агентство, выполняя заказ Джин или Рэндольфа, допустило прискорбную ошибку, поручив слежку человеку, черты лица которого настолько напоминали мои, что я сразу узнал его. Я удивился, что «тень» не заметила сходства и не держалась вне поля зрения.

Внешне не обращая на них никакого внимания, я посмотрел на свои часы. До отхода поезда оставалось еще полчаса, поэтому я пошел дальше, останавливаясь перед витринами, где были зеркала. И почти каждый раз замечал одних и тех же двух мужчин неподалеку, хотя они притворялись, будто не замечают присутствия друг друга.

Чтобы они не заподозрили меня в каком-нибудь трюке, я, наконец, зашел в галантерейный магазин, купил несколько рубашек и положил их в свой чемодан. Однажды, украдкой взглянув в сторону дверного проема, я заметил, что один из соглядатаев смотрит на меня. На вокзале я взял билет, позвонил, а затем неторопливо направился к крутой лестнице, ведущей вниз к поезду. Я намеренно задержался, чтобы оказаться возле ворот в один и тот же момент с другим пассажиром. Я отступил в сторону, чтобы дать ему дорогу, в то же время, оглядываясь по сторонам. Моя тень была всего в нескольких футах от меня, делая вид, что изучает расписание.

Он не пытался последовать за мной вниз по ступенькам. Другой мужчина, — тот, который был похож на меня, — бесследно исчез. Если бы дело не приближалось к развязке, я, конечно, захотел бы найти этого второго человека и узнать о нем что-нибудь еще. Было жутковато, когда за мной следовал тот, кто, по крайней мере, в полутьме, мог бы сойти за меня. Это было немного похоже на то, как если бы за мной следила моя собственная тень.

Той же ленивой походкой, что и раньше, я пошел по платформе в направлении вагонов в переднем конце поезда. Если за мной все еще наблюдали с верхнего уровня, я представлял наблюдателю все доказательства того, что покинул город. Я последовал за носильщиком, наблюдал, как он засовывает мой чемодан под койку, и улыбнулся, когда он это сделал. Потому что я никогда не ожидал увидеть его снова. Из его памяти я удалил все пометки, которые позволили бы вспомнить меня. Доллар чаевых гарантировал бы мне внимание носильщика. Сообщив ему, что собираюсь сесть в клубный вагон, чтобы написать много писем, я сказал ему не приходить за мной, как бы долго я ни отсутствовал.

К тому времени, как я добрался до указанного вагона, я был уверен, что соглядатай покинул свой наблюдательный пост. Но я подождал, пока не прозвучало финальное «по вагонам», а затем спрыгнул на платформу как раз в тот момент, когда поезд тронулся. Я поспешил по ней в дальний конец станции. Это было частью моего плана. Я тщательно изучил вокзал и знал, что там имеется лестница, ведущая в ту часть станции, которая была отведена под залы ожидания для пассажиров.

Никто не задавал мне вопросов. Через несколько минут я снова был на улице, выйдя из задней части здания на Восьмую авеню. Абсолютно уверенный, что обманул наблюдателей, я направился на запад и свернул в тихий переулок. Через некоторое время я остановился перед одним из ряда приземистых домов из коричневого камня. В нем я снял комнату несколько недель назад под вымышленным именем. И там, в надежно запертом сундуке, было все, что мне требовалось для моего ночного приключения.

Я проскользнул в дом и заперся в своей комнате. Из багажника я достал полный комплект вечернего костюма, револьвер, коробку патронов и глушитель, который идеально подходил к оружию. В последний раз перед тем, как надеть костюм, я просмотрел коллекцию поношенных вещей, от потрепанной шляпы и разбитых ботинок до рваного нижнего белья и поношенного пиджака. В них, после того как отомщу, я совершу свой побег. Я бы не стал пытаться сбежать на пароходе или пассажирском поезде. Было бы безопаснее несколько дней надеть личину бродяги, — возможно, сесть на поезд до какого-нибудь отдаленного пункта, — прежде чем обзавестись респектабельной одеждой и попытаться покинуть страну как обычный путешественник. Я был уверен, что буду далеко в пути, прежде чем полиция узнает, что меня нет в Вашингтоне.

Я снял одежду, которая была на мне, и бросил ее в сундук. Я проверил, как крепится пояс для денег на моей талии. В тот день я забрал из банка свои последние доллары, всего несколько тысяч, и зашил их в полоску замши. Затем я тщательно облачился в вечерний костюм. Аккуратно зарядил револьвер и положил его вместе с глушителем в карманы.

Заперев сундук, я огляделся, чтобы убедиться, — я не оставил ничего такого, что могло бы вызвать подозрения у моей квартирной хозяйки, если бы она вошла в комнату. Выключив свет и заперев дверь, я низко надвинул шляпу на глаза, поднял воротник пальто, чтобы скрыть тот факт, что я был в вечернем костюме, выскользнул из дома и направился к аллее.

Я хорошо знал, где найду Джин и Рэндольфа. Форрестеры служили всего лишь прикрытием, водя ее в места, где она могла тайно встречаться с Рэндольфом. Сегодня вечером они отправятся в «Золотой павлин», один из самых дорогих ночных клубов. За два дня до этого я нашел письмо с назначением встречи — на «вечер, когда Стинсон уедет». Именно это письмо заставило меня завершить мои планы по выяснению отношений.

Я не хотел добираться до ночного клуба до того, как толпы из театров отправятся на танцы, — а это произойдет не раньше, чем через полчаса, — и поэтому направился к месту назначения пешком, вместо того чтобы взять такси. Я не боялся встретить знакомых в этом районе. Однако поблизости театров и кабаре я был бы вынужден проявлять большую осторожность. Если бы я встретил кого-нибудь, кто узнал бы меня и заговорил со мной, я, конечно, мог бы легко уйти, но такая случайная встреча могла бы привести к тому, что власти выйдут на мой след быстрее, чем я предполагал, — могла бы создать препятствие, которое увеличило бы опасность моего ареста.

Я медленно продвигался вперед, среди легкой прохлады в ночном воздухе. Она охлаждала жар в моем теле и успокаивала мои нервы. Ибо, каким-то образом, по мере того, как приближался час моей мести, я начал понимать, что я не тот человек из стали, каким себя считал. В прошлом я сталкивался с опасностями, держа свои нервы под совершенным контролем. Сегодня вечером они определенно начинали сдавать. Либо возраст начинал брать свое, либо я учился испытывать ощущение страха. Не раз внезапный вой автомобильной сирены заставлял меня вздрагивать. Когда я столкнулся с полицейскими, мне показалось, что они уставились на меня, и я попятился. Но сразу же после этого проклял себя за эту сверхчувствительность. На самом деле, они ни в чем не могли меня подозревать. Почему они должны это делать? Никто не мог догадаться, что было у меня на уме, или, что я скрытно нес смертоносное оружие.

Наконец я свернул направо, в театральный район. Через несколько секунд я оказался в одном из ярко освещенных кварталов — невероятно многолюдном и грохочущим от вавилонских звуков. Здесь не было никаких скрывающих теней — только огни, огни и снова огни. Они сияли освещенными лампочками фойе, ослепительными витринами магазинов и мириадами вывесок над головой. Надвинув поля своей шляпы еще ниже, я доверился госпоже Удаче.

Плотная толпа заставляла меня двигаться медленно. Я старался не раздражаться из-за задержки, но вскоре давление толкающихся плеч, хриплые крики и звонкий смех довели меня до того, что я почувствовал душевную тошноту.

Наконец, однако, я добрался до ярко освещенного входа в «Золотой павлин». Спрятавшись за колонной, я облегченно вздохнул. В дверях была давка, и я на мгновение задержался, внимательно изучая лица окружающих. Здесь не было никого из знакомых.

Встав в очередь, я прошел по кричащему коридору в гардеробную, сдал шляпу и пальто, затем продолжил путь к большому залу; грохот музыки, смеха и разговоров становился все громче. Но у меня не было намерения вторгаться в круг танцующих. Это грозило тем, что я наткнусь прямо на Джин и Рэндольфа. И, превыше всего на свете, я не хотел встречаться с ними лицом к лицу — сейчас.

Я исследовал клуб накануне, поэтому свернул в коридор с пальмами, и поднялся по лестнице, ведущей в мезонин.

Мне пришлось рискнуть встретиться со своей добычей по пути наверх, но фортуна была ко мне благосклонна. Я не встретил никого, кто знал бы меня. У входа на балкон я сунул пятидолларовую купюру в руку одному из слуг в ливрее и велел ему отвести меня в отдельную нишу, выходящую на танцпол. Через несколько секунд я оказался в уединении и задернул за собой шторы. Затем, подойдя к перилам, я немного отодвинул бахрому листьев пальм, чтобы смотреть вниз, и при этом быть скрытым от всех наблюдателей.

Мое бдение не было продолжительным. Сначала я заметил Неда Форрестера и его жену за столиком на самом краю танцпола. Проследив за их взглядами, я увидел Джин и Рэндольфа, покачивающихся в такт вальсу. Они медленно двигались в моем направлении, пока не оказались почти подо мной. То, что я увидел, вызвало во мне прилив ненависти, и я пробормотал ругательство. Ибо если когда-либо женщина смотрела в лицо мужчине глазами, полными любви, то именно так Джин смотрела на мужчину, который обнимал ее. Она никогда, даже в первые несколько недель нашего увлечения, не смотрела на меня так.

Моя рука непроизвольно потянулась к карману, в котором лежал револьвер. Мои пальцы непроизвольно сомкнулись на рукоятке, когда Рэндольф наклонился ближе и прошептал что-то, что заставило ее счастливо улыбнуться.

В последующий час я наполовину обезумел от ненависти. Моя оскорбленная гордость побуждала меня без дальнейших проволочек открыто отомстить. Но мне удавалось держать себя в руках, хотя моя ярость росла с каждой минутой, пока я наблюдал, как они смеются и говорят слова любви, даже когда сидели за столом с Форрестерами.

Наконец, улыбнувшись своим друзьям и кивнув в сторону балкона, они ушли, держась за руки. Они также поднимались в мезонин в поисках уединения. На мгновение ко мне, казалось, вернулось мое обычное спокойствие, и я хладнокровно приготовился противостоять их дальнейшим шагам, используя каждый атом мастерства и сообразительности, которыми обладал. Наблюдая через занавески, я увидел, как они вышли на балкон. Затем они прошли так близко, что я мог бы протянуть руку и коснуться их. Многие проходили мимо. Я пристроился позади группы, прикрывавшей меня, и последовал за ней.

Джин и Рэндольф выбрали один из множества крошечных балконов, выходивших во внутренний двор. Внизу был фонтан, в котором играли разноцветные огоньки. Каждое из этих миниатюрных любовных гнездышек прикрывали огромные гряды пальм и цветущих растений. Проскользнув на балкон рядом с тем, где искали уединения они, я спрятался за перегородкой. Я мог видеть их, но они не видели меня. Я мог слышать почти каждое слово, которое они произносили, хотя их голоса были тихими. И то, что я услышал, укрепило меня в моей решимости.

Я не могу повторить их разговор, их планы перехитрить меня; ибо ненависть в моем сердце, казалось, отчасти притупила мое понимание, а их объятия и слова любви сводили меня с ума. Но я понимал их цель. Они уже давно планировали сбежать. Рэндольф ждал только значительной суммы денег, которую он поручил своим поверенным переслать. Она пришла сегодня. Его вещи уже были упакованы для побега. И хотя Форрестеры сопровождали их на их тайные встречи, Джин и ее любовник не осмеливались признаться в своих намерениях.

Теперь, когда меня не было на их пути в течение двух дней, — в отчете обо мне говорилось, что я действительно покинул город, — они чувствовали себя свободными и должны были проделать большое расстояние по пути в Японию, — их цель, прежде чем я вернусь и узнаю правду. Рэндольф убеждал Джин придумать какой-нибудь предлог, чтобы покинуть ночной клуб и ускорить их побег. Она возражала. По ее словам, для нее это была единственная по-настоящему счастливая ночь в ее жизни — единственная ночь, когда она чувствовала себя абсолютно свободной поступать так, как ей хотелось. Она хотела запомнить ее после того, как они поженятся и навсегда оставят веселую, беззаботную жизнь позади. Она настаивала, что они должны танцевать, по крайней мере, до раннего утра. После этого, в серый период, предшествующий рассвету, они могли собрать вещи и отправиться в путь.

Позже я вспомнил, — ничто из того, что они сказали или сделали, не задело меня так сильно, как ее заявление о том, что они с Рэндольфом должны пожениться. Я не знаю почему. Мужчина моего типа, вероятно, не смог бы найти вескую причину. Но это просто произошло.

Наконец было решено, что они должны остаться в «Золотом павлине» и танцевать до двух. Это дало бы им достаточно времени, чтобы добраться до моего дома — и Джин — до трех. Когда я отсутствовал в городе, я часто звонил ей по междугороднему телефону в этот час — время, о котором мы договорились, когда она будет в нашей квартире. Она хотела быть дома к тому времени, на случай, если я позвоню. Она также настояла, чтобы Рэндольф сопровождал ее и помог собрать вещи, на что он с готовностью согласился.

Уверен, что саркастическая улыбка скривила мои губы, когда я услышал эту последнюю фразу. Это меня абсолютно устраивало. Я бы подождал их — дома. Это было бы лучше, чем подстерегать их в вестибюле, когда они желали друг другу спокойной ночи. Кроме того, это было безопаснее. Глушитель помешал бы звуку, который привлек бы внимание людей и побудил начать расследование. Я был настолько уверен в своей меткости, что знал, — никакого промаха не будет. Их также никто не найдет до утра. А к тому времени я буду уже далеко на пути к безопасности.

Затем пришла новая мысль. Я мог бы ограбить их, представив убийство делом рук взломщиков, которых они застали. Это дало бы мне дополнительное время до того, как власти обнаружат, что я не был в Вашингтоне, и подозрение падет на меня.

Понимая, что Джин и Рэндольф могут вернуться на танцпол в любой момент, я выскользнул из своего укрытия. Но тут же отпрянул назад. Меня прошиб холодный пот. В коридоре, прислонившись к колонне, менее чем в десяти футах от меня, стоял один из наблюдателей, которых я видел на Тридцать четвертой улице, — тот, кто был похож на меня. Но он не смотрел в мою сторону. Я задавался вопросом, наблюдал ли он за мной, не провалились ли мои тщательно продуманные попытки избавиться от сыщиков. Я надеялся, что нет. Я подумал, что часть его обязанностей заключалась в том, чтобы держаться поближе к Джин и ее любовнику и защитить их, если я внезапно появлюсь.

Я с нетерпением снова выглянул из-за пальм. Мужчина исчез.

Я ускользнул в мгновение ока, смешавшись с группой смеющихся молодых людей, направлявшихся к лестнице. Несколько секунд спустя, в шляпе и пальто, скрывавших большую часть меня, я вышел на улицу. Пристальный осмотр убедил меня, что тень не бродила где-то поблизости. Я вызвал такси, дал указания и плюхнулся на сиденье — более чем немного расстроенный. Все вокруг меня казалось влажным, желтым удушающим туманом. Только однажды во время поездки я полностью очнулся. Затем я вспомнил, зачем направляюсь домой, и решил убедиться, что револьвер и глушитель все еще у меня в карманах.

Когда я добрался до жилого дома, то вошел в него через вход для торговцев. Я взбежал по лестнице и добрался до своих комнат, никого не встретив. После того, как я закрыл все окна, чтобы снаружи не было видно ни проблеска, я включил электрический свет. Положив пальто и шляпу так, чтобы мог быстро схватить их, я прошелся по комнатам — в последний раз. Затем я опустился на стул, еще раз осмотрел свое оружие, надел на ствол глушитель и положил пистолет на стол перед собой в пределах досягаемости.

Но, несмотря на мои усилия держать себя в руках, мои конечности дрожали. Тишина вокруг меня стала ужасной. Пытаясь успокоиться, я начал расхаживать по комнате. Это было бесполезно. Воздух стал душным. Я включил электрический вентилятор. Потом выключил. Его жужжание изрядно истязало мои натянутые нервы.

Снова усевшись за стол, я взял колоду карт и начал раскладывать пасьянс. Но удача была против меня. Раз за разом я терпел поражение. Я отложил карты, опустил подбородок на грудь и стал ждать в агонии неуверенности и неизвестности.

Внезапно, хотя не уловил ни звука, я осознал, что не один. Каждый волосок на моей голове, казалось, поднялся дыбом. Я поднял глаза — и кровь застыла в моих венах. Потому что прямо через стол, скрестив руки на груди, сидела одна из моих теней, та, что была похожа на меня.

Хотя мой язык распух, и мне казалось, что я задыхаюсь, мне удалось заговорить.

— Как… как, во имя всего святого, вы сюда попали?

— Так же, как ты — через дверь. — Ни один мускул на его лице не дрогнул. Но его пронзительные, глубоко посаженные глаза, казалось, сверлили меня насквозь, заглядывая в самую мою душу.

Я попытался заговорить, но внезапно осознал то, чего раньше не замечал, что-то, что заставило меня испуганно ахнуть, заставило меня задуматься, не сошел ли я с ума. Ибо, хотя я мог ясно видеть этого человека, каждую его черту, даже большой красный рубец на виске, я также видел сквозь него — спинку кресла, на котором он сидел, предметы позади него. Я протер глаза и посмотрел снова. Он все еще был там. Оккультное, то, что не может быть объяснено естественными причинами, всегда казалось мне предметом насмешек. Но этот человек, это существо передо мной, не было человеком. Я знал это.

— Почему… вы следили за мной сегодня вечером?

— Я следил за тобой в течение многих лет, но только сегодня вечером я позволил тебе увидеть меня.

— Позволили? Во имя Небес, скажите мне — кто и что вы?

Он наклонился вперед, пока его локти не уперлись в стол, его глаза не отрывались от меня, как будто гипнотизировали. Затем он сказал:

— Я — твое лучшее «я».

— Вы… кто?

— Ты слышал меня; твое лучшее «я». Ты прогнал меня от себя, когда тебе едва исполнилось шестнадцать, когда ты сбежал из дома, разбив сердца своих матери и отца, начав карьеру эгоистичного развратника — и даже хуже.

— Но… вы… ты… следил за мной?

— Да. Я всегда надеялся воссоединиться с тобой. Однако мои надежды были напрасны. С годами ты становился все хуже. Я тоже стал старше и более потрепанным; ибо каждый из твоих своевольных, бессердечных поступков отнимал у меня что-то. Ты брал у других все, что тебе заблагорассудится; лгал и обманывал. Ты видишь это? — Он коснулся рубца на виске. — Ты нанес его, когда бросил маленькую Эрлайн в Лондоне. Бедную маленькую Эрлайн, единственную женщину, которая по-настоящему любила тебя, которая последовала бы за тобой на край света, не думая о награде. Но ты безжалостно бросил ее.

— Я… я не думал, не осознавал, — выпалил я. — Теперь я сожалею. Разве мы не можем воссоединиться, как тогда, когда я был мальчиком? Не слишком ли поздно? Скажи мне! — взмолился я.

Он покачал головой, и я увидел страшную печаль в его глазах.

— Ты спрашиваешь меня об этом; ты, кто сидит здесь с убийством в сердце — ожидая момента, чтобы хладнокровно убить двух человек?

Его слова вернули меня обратно в мою ярость лихорадки и ненависти.

— Так вот почему ты здесь? — зарычал я. — Ты собираешься удержать мою руку. Ты пришел, чтобы спасти их. Я больше не стану тебя слушать. Они лгали, жульничали и обманывали меня. Джин, о которой я заботился — как о жене.

— Но ты не женился на ней.

— Нет, но мог бы. Но больше всего я ненавижу Рэндольфа — Рэндольфа, которому однажды спас жизнь. Он обманул меня.

— Ты всегда был плохим игроком, Стинсон. Сейчас ты ноешь не потому, что кто-то другой действительно любит Джин, а потому, что задета твоя гордость, твоя гнилая гордость, питающаяся только эгоизмом. Ты убил бы только для того, чтобы удовлетворить ее требования, подавляя любые мысли о милосердии или порядочности. Да, ты плохой игрок, всегда был таким, всегда пытался получить несомненное преимущество…

— Это ложь. Как ты сказал, я совершил тысячу поступков, за которые мне должно быть стыдно. Но я игрок. И в каждой игре, в которую когда-либо играл, я играл честно.

— Ты играл честно, если шансы были на твоей стороне. Если этого не было, ты не играл. У тебя никогда не хватало смелости рискнуть, когда шансы были равны, когда было пятьдесят на пятьдесят, что ты проиграешь.

— Повторяю, ты лжешь.

Другой — призрак — устало улыбнулся. Затем протянул руку, собрал карты и сложил их.

— Хорошо, я проверю тебя. Но я не верю, что ты захочешь играть. Мы будем вскрывать карты поочередно, пока кто-то из нас не откроет туза. Если туза откроешь ты, я уйду, не сказав больше ни слова, и предоставлю тебе убить этих двух беззащитных существ, чье единственное преступление состоит в том, что они научились по-настоящему любить друг друга.

— Но почему они обманывали меня?

— Потому что знали тебя и боялись. Знали, что ты сделаешь именно то, что планируешь, убьешь их обоих, а не отпустишь их.

— Ладно, — сказал я, придвигая свое кресло ближе к столу. — А если туза вскроешь ты, что тогда?

— Ты не должен преследовать их. Ты больше не должен их видеть. Ты должен немедленно уехать отсюда и покинуть страну, чтобы никогда не возвращаться. Это сделка, — или ты боишься?

— Но ты… ты обманешь меня. Я всего лишь смертный. Я не могу сравниться с тобой в мастерстве.

В его глазах было нечто большее, чем выражение печали, когда он поднял руку, чтобы остановить меня.

— Ты забываешь, что я — твое лучшее «я». Ты судишь обо мне по тому, что осталось от тебя — худшему. Игра должна быть абсолютно честной. Тасовать карты будешь ты.

Я знал, что он говорит правду; что у меня будут равные шансы.

— Хорошо. По крайней мере, хоть раз в жизни я докажу, даже тебе, что я настоящий игрок.

Со спокойствием, скорее наигранным, чем реальным, я взял карты и медленно, тщательно перетасовал их. Затем я положил их на стол посередине между нами.

— Ты первый, — сказал он.

Напрягшись, я ухватил колоду твердыми пальцами, затем повернул ладонь вверх. Открылся король бубен.

Мне показалось, я заметил подергивание его губ, когда поднял глаза. Ибо я открыл карту, которая подходила мне лучше всего; карту, указывающую на человека хитрого и опасного, которого следует бояться.

Когда я положил часть колоды обратно, призрак взял ее и вскрыл трефовую десятку, карту успеха.

Стиснув зубы, я снова протянул руку с подергивающимися пальцами. Я был полон решимости изменить судьбу к лучшему вопреки ей самой. Но я потерпел неудачу — в тот раз. Я открыл тройку червей, — карту, указывающую на разочарование, вызванное собственной неосторожностью.

Затем, не глядя на своего противника, я вернул карты на место и уставился на них горящими глазами; каждый мой нерв напрягся. Его пальцы скользнули вниз по бокам, пока не коснулись стола. Затем он перевернул руку. Вскрытая карта оказалась тузом; тузом пик, черной картой разочарования, означавшей для меня полное поражение.

— Ты выиграл, — хрипло пробормотал я. — Я сдержу свое слово.

Он ничего не сказал, взял револьвер и раскрыл его, позволив патронам высыпаться ему в руку. Он положил его на каминную полку, а затем раздвинул шторы, открыл окно и выбросил патроны в кусты внизу. Закрыв окно и поправив портьеры, он вернулся и снова сел в кресло лицом ко мне.

— Я посижу с тобой еще немного, пока ты не придешь в себя. Потом мы уйдем, но пока — разными путями. Позже, надеюсь, я смогу воссоединиться с тобой, и тогда мы будем неразлучны — до конца…

Я не видел, как он ушел. Должно быть, я потерял сознание.

Внезапно, вздрогнув, я пришел в себя. Я не мог сказать, заснул ли я или случилось что-то еще. Я посмотрел через стол. Кресло стояло там, но оно было пустым. Я провел дрожащими пальцами по своим пульсирующим вискам. Приснилось ли мне это? Был ли призрак — вскрытие карт — мое обещание — всего лишь частями ужасного кошмара?

Я посмотрел на стол. Карты лежали там, как они были оставлены после игры. Туз пик смотрел на меня.

Я не смог сдержать крик, мои глаза обежали комнату в поисках другого, призрака. Его не было — совершенно точно не было. Мне, конечно, приснилось; я играл во сне. Я бы не позволил себя обмануть.

Потом я снова похолодел. Мой револьвер пропал. Я вспомнил. Он — мое второе «я» — разрядил его и оставил на каминной полке. Шаркающими шагами, пошатываясь, я пересек комнату. Оружие лежало там, на полке. Я схватил его и рывком открыл. Барабан был пуст.

Я тупо задавался вопросом, как долго был без сознания. Я посмотрел на свои часы. Пятнадцать минут третьего. Джин и Рэндольф могут прийти в любой момент. Затем, внезапно, мой мозг, казалось, прояснился. Я снова овладел собой. Я взял газету и развернул ее на странице, содержащей информацию об отправлениях судов в порты Центральной и Южной Америки. Около рассвета в Рио отправлялось судно. Я мог бы успеть на него.

В мгновение ока я накинул пальто, застегнулся и надвинул шляпу на глаза. Я почти дошел до двери, когда остановился, а затем вернулся к столу.

Придвинув к себе бумагу и карандаш, я нацарапал:

Рид Рэндольф,

Я отправляюсь в долгое путешествие, из которого не вернусь. Вы поймете, когда я скажу вам, что в течение нескольких недель я знал все. Постарайся сделать Джин счастливой. Она этого заслуживает.

Стинсон.

Затем я выключил свет, запер дверь квартиры и поспешил в ночь.

БАБОЧКА[1]

Герберт Уэллс

Вы слышали, вероятно, о Гэпли, не о В. Т. Гэпли-сыне, но о знаменитом Гэпли, открывшем насекомое Periplaneta Hapliia, — об энтомологе Гэпли. В таком случае вам известно, по крайней мере, то, что между Гэпли и профессором Паукинсом была страшная вражда. Но все же некоторые последствия ее, может быть, откроют вам нечто новое. Для тех же, которые ничего не знают об этой вражде, необходимо предпослать несколько слов, которые ленивый читатель может пропустить, слегка лишь пробежав их, если захочет.

Поразительно, до какой степени широко распространено незнакомство с таким действительно важным обстоятельством, как эта вражда между Гэпли и Паукинсом. С другой стороны, та составившая эпоху в науке полемика, которая потрясала Геологическое общество, осталась, как я твердо верю, почти неизвестной вне кружка членов этого учреждения. Мне даже приходилось слышать, как люди, получившие прекрасное общее образование, считают знаменательные сцены, имевшие место в заседаниях общества, чем-то вроде дрязг на собраниях прихожан. И все же великая вражда английского и шотландского геологов продолжалась уже полвека и оставила глубокие и обидные следы в науке. А дело Гэпли и Паукинса, хотя оно и имеет, может быть, более личный характер, столь же сильно, если не сильнее еще, разожгло страсти.

Средний человек не имеет представления о том, какой фанатизм воодушевляет научного исследователя, в какую ярость вы можете привести его противоречиями. Это odium theologicum[2] в новой форме. Находятся, например, люди которые охотно сожгли бы профессора Рэя Ланкэстера из Смисфилда за его трактат о моллюсках в Энциклопедии. Это фантастическое включение крылоногих в разряд головоногих… но я отклонился в сторону от Гэпли и Паукинса.

Началось это много лет назад, с описания жесткокрылых насекомых, составленного Паукинсом, причем в описание это он не включил нового вида, открытого Гэпли. Последний, всегда отличавшийся придирчивостью, ответил язвительной критикой, уничтожающей всю классификацию Паукинса.[3] Паукинс в своем «Возражении»[4], высказал предположение, что микроскоп Гэпли имеет те же недостатки, что и его способность производить наблюдения, и назвал его «неответственным болтуном, сующимся не в свое дело», — Гэпли в то время еще не был профессором.

В своем ответе[5] Гэпли упомянул о «запутавшихся компиляторах» и как бы мимоходом назвал обзор Паукинса «диковинной нелепостью». Это был бой врукопашную. Во всяком случае, читателя едва ли могут заинтересовать подробности того, как ссорились эти великие люди, как они все более и более расходились во мнениях, пока от жесткокрылых не перешли к спорам по всем вообще вопросам энтомологии. Произошли события достопамятные. Иногда заседания Королевского Энтомологического общества чрезвычайно были похожи на заседания Палаты депутатов.

В общем, по-моему, Паукинс был ближе к истине, чем Гэпли. Но Гэпли искусно пускал в ход свою риторику, имея редкий для ученого дар все обращать в смешную сторону; он обладал огромным запасом энергии и сохранил горькое чувство обиды по поводу непризнания открытого им вида; между тем, Паукинс был человек медлительный, говорил скучно, видом напоминал бочку, с доказательствами обращался чрезвычайно добросовестно, и его подозревали в том, что он торгует музейными предметами. Поэтому молодежь группировалась вокруг Гэпли и рукоплескала ему. Долго шла борьба; с самого начала в ней был элемент гнева, а под конец это обратилось в беспощадную вражду. Последовательные удачи и неудачи то той, то другой стороны, — то терзания Гэпли по поводу успеха Паукинса, то превосходство первого над последним, — все это относится скорее к области истории энтомологии, нежели к предмету настоящего рассказа.

Но в 1891 году Паукинс, здоровье которого было в течение некоторого времени расстроено, напечатал свой труд о «мезобласте» ночной бабочки «Мертвая голова». Что такое мезобласт ночной бабочки «Мертвая голова» — безразлично для нашего рассказа. Но труд был гораздо ниже обычного уровня и тем самым доставил Гэпли повод, который он поджидал годами. Он работал, вероятно, день и ночь, чтобы воспользоваться, как можно лучше, выпавшим на его долю удобным случаем.

В тщательно составленном докладе он разнес Паукинса в пух и прах — можно себе представить его растрепанные черные волосы и дикий блеск в глазах, когда он вызывал своего противника на бой. Паукинс возражал сдержанно, неубедительно — и тем не менее злобно. Нельзя было не видеть, что он хочет уколоть Гэпли, но не умеет. Однако, лишь немногие — я не был на этом заседании — заметили, как сильно он болен.

Гэпли сбил противника с ног и хотел прикончить его. Вскоре после доклада он произвел зверское нападение на Паукинса: это был очерк о развитии бабочек вообще, — очерк, куда вложен был огромный умственный труд, но вместе с тем — ожесточенно полемический тон. Примечание редактора свидетельствует о том, что тон этот был еще несколько смягчен. Очерк этот должен был покрыть Паукинса стыдом, вогнать в краску. Выхода для него не было; доводы были убийственны, тон в высшей степени дерзкий; для человека на склоне лет это ужасная вещь.

Мир энтомологов, затаив дыхание, ожидал ответа со стороны Паукинса. Он непременно попытается возразить, потому что всегда отличался смелостью. Но когда последовало возражение, то оно всех удивило. Потому что возражение Паукинса заключалось в том, что он схватил инфлюэнцу, перешедшую в воспаление легких, и умер.

Впечатление получилось, быть может, не менее сильное, чем от возражения, которое он мог бы написать при данных обстоятельствах, и настроение значительных кругов повернулось против Гэпли. Те самые люди, которые чрезвычайно радостно поощряли обоих гладиаторов, стали серьезны при виде таких последствий. Нельзя было сомневаться в том, что огорчения побежденного Паукинса ускорили его смерть. Даже для научных споров есть предел, говорили серьезные люди. Еще одно сокрушительное нападение было уже сдано в печать и появилось накануне похорон. Я не думаю, что Гэпли принимал меры, чтобы задержать его. Люди вспомнили, как Гэпли травил своего соперника и забыли о недостатках этого соперника. Над свежей могилой неподходяще читать уничтожающие сатиры. Это было отмечено в ежедневных газетах. Именно это и заставляет меня думать, что вы, вероятно, слыхали о Гэпли и об его полемике. Но, как я уже заметил, научные труженики живут в своем особом мире; половина тех людей, которые ежегодно проходят по Пикадилли до Академии, не могли бы вам сказать, где помещаются ученые общества.

В глубине души Гэпли не мог простить Паукинсу его смерти. Во-первых, это было с его стороны подлой уловкой, — он просто боялся того, как бы Гэпли не стер его в порошок, к чему все уже было готово, а, во-вторых, в мыслях Гэпли получился странный пробел. В продолжение двадцати лет он усиленно работал по семи дней в неделю, засиживаясь иногда далеко за полночь, работал с микроскопом, скальпелем, сеткой для ловли насекомых, пером в руках — и почти вся работа целиком была связана с Паукинсом. Европейская известность, которую приобрел Гэпли, явилась, как некий случайный придаток к его великой антипатии. Во время последней полемики он доработался до предела. Полемика убила Паукинса, но и его, так сказать, обрекла на бездействие; доктор посоветовал ему прекратить на некоторое время работу и отдохнуть. Поэтому Гэпли отправился в тихую деревню в Кенте, где день и ночь размышлял о Паукинсе и обо всех тех хороших вещах, которых нельзя сказать о нем.

Наконец, Гэпли начал понимать, куда влечет его это занятие. Он решил побороть свои мысли и принялся читать романы. Но все же не мог не думать о Паукинсе — он видел Паукинса бледным, произносящим свою последнюю речь; каждая фраза в романе давала Гэпли прекрасный повод для этого. Гэпли перешел на фантастические рассказы — и увидел, что они его не захватывают. Начал читать «Island Nights' Entertainments» пока здравый смысл окончательно не возмутился в нем, как чертенок, закупоренный в бутылку. Принялся за Киплинга, но оказалось, что Киплинг «ничего не доказал», будучи в то же время непочтительным и вульгарным (у этих ученых совсем особые понятия!). Гэпли, к несчастью, попробовал читать «Внутреннее обиталище» Безанта — и тут первая же глава опять направила ход его мыслей на ученые общества и на Паукинса.

Тогда Гэпли обратился к шахматам и нашел, что это несколько лучше успокаивает. Вскоре он изучил все ходы, главные гамбиты и наичаще встречающиеся финалы — и начал побеждать приходского священника. Но потом цилиндрическая фигура короля у противника начала походить на Паукинса, — это Паукинс стоит и тщетно открывает рот, чтобы протестовать против мата; Гэпли решил бросить шахматы.

Быть может изучение новой отрасли знаний окажется в конце концов самым лучшим развлечением. Лучший отдых состоит в смене занятий. Гэпли решил погрузиться в изучение инфузорий и выписал из Лондона один из своих небольших микроскопов вместе с монографией Хейлибота. Он думал, что если ему удастся затеять добрую ссору с Хейлиботом, то он, может быть, окажется в состоянии зажить новой жизнью и забыть Паукинса. Вскоре он засел за работу с обычным своим рвением и принялся изучать микроскопических обитателей придорожного пруда.

На третий день занятий Гэпли обнаружил новый вид в местной фауне. Он работал поздно вечером с микроскопом, и единственным источником света в комнате была яркая лампочка с зеленым абажуром особой формы. Как все опытные микроскописты, он держал оба глаза открытыми. Это единственный способ избежать сильного утомления. Правым глазом он смотрел в инструмент, — там перед ним лежало светлое и ясное круглое поле, по которому медленно подвигалась темная инфузория. Левым глазом Гэпли смотрел как бы не видя.[6] Смутно сознавал он, что перед ним медная трубка инструмента, освещенная часть поверхности стола, лист бумаги для заметок, подставка лампы, вокруг погруженная в темноту комната.

Вдруг внимание его переместилось от правого глаза к левому. Стол был покрыт тканой скатертью, довольно ярко освещенной. Рисунок был выткан золотом и кое-где красными и бледно-голубыми нитями по сероватому фону. В одном месте рисунок как будто сместился, и здесь краски как бы передвигались и колебались.

Гэпли быстро откинул голову назад и стал смотреть обоими глазами. Рот у него открылся от изумления.

Перед ним сидела большая бабочка; крылья у нее были раскрыты, как у бабочки в манере!

Странно, что она могла попасть в комнату; ведь окна были закрыты. Странно, что она не привлекла внимания Гэпли, когда летела туда, где теперь сидит. Странно, что она так подходит к рисунку скатерти. Еще страннее, что ему Гэпли, великому энтомологу, она совершенно неизвестна. Чувства не могли его обманывать. Она медленно ползла по направлению к лампе.

— Genus novo, черт возьми! И это в Англии! — воскликнул Гэпли, пристально вглядываясь.

Потом он вдруг подумал о Паукинсе. Паукинса это совсем с ума свело бы. А Паукинс взял и умер!

Что-то в голове и туловище насекомого стало удивительно напоминать Паукинса, — совсем так же, как это было с шахматным королем.

— К черту Паукинса! — сказал Гэпли. — Но я должен поймать ее.

И, оглядываясь, не найдется ли чего под рукой, чтобы прикрыть бабочку, он медленно встал со стула. Вдруг насекомое взлетело, ударилось о край абажура — Гэпли слышал это — и скрылось в темноте.

В один миг сорвал Гэпли абажур, так что комната осветилась. Бабочка исчезла, но вскоре наметанный глаз Гэпли заметил насекомое на обоях у двери. Он направился туда, приготовившись накрыть его абажуром. Однако, раньше, чем он подошел достаточно близко, бабочка снялась с места и принялась летать по комнате. Как все бабочки, и эта летала, внезапно останавливаясь и меняя направление, как бы исчезая в одном месте и появляясь в другом. Один раз Гэпли промахнулся своим абажуром; потом еще раз.

На третий раз он задел микроскоп. Инструмент покачнулся, ударился о лампу, опрокинул ее и с шумом свалился на пол. Лампа покатилась по столу и, к счастью, погасла. Гэпли очутился в темноте. Вздрогнув, он почувствовал, что диковинная бабочка задела его за лицо.

Это могло с ума свести. Свечей у него не было. Если открыть двери, насекомое улетит. В темноте он совершенно ясно увидел Паукинса, который смеялся над ним. Паукинс всегда смеялся раскатисто. Гэпли с шумом выругался и топнул ногой по полу.

Раздался робкий стук в дверь.

Потом дверь чуть-чуть приоткрылась, очень медленно. Позади красного пламени свечи показалось встревоженное лицо хозяйки дома, седые волосы ее были покрыты ночным чепчиком, а на плечи накинуто было что-то красное.

— Что это тут так грохнуло? — спросила она. — Разве что-нибудь…

У приоткрытой двери показалась порхающая бабочка.

— Закройте дверь! — проговорил Гэпли и бросился к двери. Дверь быстро захлопнулась. Гэпли остался один в темноте. Потом в наступившей тишине он услышал, как хозяйка взбежала вверх по лестнице, закрыла свою дверь на ключ, протащила по комнате что-то тяжелое и приставила к двери.

Гэпли сообразил, что его поведение и внешний вид представляются странными и возбуждают тревогу. К черту эту бабочку и Паукинса! Однако, ему стало жалко упустить бабочку. Он ощупью нашел дорогу в переднюю, нащупал там спички, причем смахнул на пол свой цилиндр, который громыхнул как барабан. С зажженной свечей вернулся он в гостиную… Бабочки нигде не было видно. Был, однако, момент, когда ему показалось, что она порхает вокруг его головы. Совершенно неожиданно Гэпли решил оставить бабочку в покое и лечь спать. Но он был взволнован. Всю ночь то и дело просыпался; он видел перед собой то бабочку, то Паукинса, то хозяйку. Два раза за ночь он слезал с кровати и мочил голову холодной водой.

Одно ему было вполне ясно. Хозяйка не могла понять, что это за странная бабочка, — страннее всего для нее было то, что ему не удалось поймать эту бабочку. Никто, кроме энтомолога, не мог бы ясно представить себе его самочувствия. Вероятно, хозяйка была напугана его поведением, но Гэпли никак не мог придумать, как ей все это объяснить. Он решил просто ничего не говорить о происшедшем ночью. Напившись чаю, он увидел ее в саду и решил пойти поговорить с ней, чтобы ее успокоить. Он повел с ней беседу о бобах и картофеле, о пчелах и гусеницах, о ценах на фрукты. Она отвечала своим обычным тоном, но глядела на него несколько подозрительно и, прогуливаясь с ним, держалась так, чтобы между ними всегда приходилась или клумба цветов, или грядка бобов, или что-нибудь в таком роде. Через некоторое время это начало его чрезвычайно раздражать, и, чтобы скрыть досаду, он пошел домой, потом вскоре отправился прогуляться.

Бабочка, в которой странным образом было что-то паукинсовское, не отставала от него во время этой прогулки, хотя он изо всех сил старался не думать о ней. Раз как-то он увидел ее совершенно явственно: с распростертыми крыльями она сидела на старой каменной стене, проходящей вдоль парка с западной стороны; но когда он подошел поближе, то оказалось, что это только два пятнышка серых и желтых лишаев.

— Вот, — сказал Гэпли, — обратная сторона мимикрии: вместо того, чтобы бабочка походила на камень, здесь камень похож на бабочку!

Один раз что-то пронеслось и запорхало вокруг его головы, но усилием воли он снова отогнал от себя это ощущение.

Среди дня Гэпли зашел к священнику и завел с ним беседу на богословские темы. Они сидели в маленькой беседке, покрытой терновником, курили и спорили.

— Взгляните на эту бабочку, — воскликнул вдруг Гэпли, указывая на край деревянного стола.

— Где? — спросил священник.

— Разве вы не видите, вон бабочка, на том краю стола? — спросил Гэпли.

— Разумеется, не вижу, — ответил священник.

Гэпли как громом поразило. Он тяжело вздохнул. Священник глядел на него внимательно. Ясно, он ничего не видел.

— Вера видит не лучше, чем наука, — сказал Гэпли нескладно.

— Я не понимаю вашей точки зрения, — ответил священник, думая, что тот продолжает развивать свои доводы.

В следующую ночь Гэпли увидел, как бабочка ползет по его стеганому одеялу. Он уселся на край кровати и принялся рассуждать сам с собой. Неужели это только галлюцинация? Он сознавал, что выбился из колеи, и отстаивал здоровье своего рассудка с той же сосредоточенной энергией, которую прежде применял в борьбе с Паукинсом. Умственные привычки так упорны, что ему все еще казалось, что он борется с Паукинсом. Он был хорошо знаком с психологией. Ему было известно, что подобные зрительные иллюзии появляются в результате умственного напряжения. Но вся суть состояла в том, что он не только видел бабочку, — он слышал, как она стукнулась о край абажура, как толкнулась потом в стену, чувствовал, как она задела его лицо в темноте.

Он посмотрел на бабочку. Это было совсем не похоже на сон, он ясно и определенно видел ее при свете свечи. Видел ее волосатое тельце, коротенькие перистые усики, членистые ножки, даже то место на крыле, где пыль стерлась. Вдруг он почувствовал досаду на самого себя за то, что боится маленького насекомого.

Этой ночью хозяйка заставила прислугу лечь спать вместе с ней, потому что ей страшно было оставаться одной. Кроме того, она заперла дверь на ключ и передвинула к ней комод. Обе они прислушивались и разговаривали шопотом, когда улеглись в кровать, но не происходило ничего такого, что могло их встревожить. Около одиннадцати часов они рискнули потушить свечку и обе задремали. Вдруг они проснулись, сели в кровати и стали прислушиваться в темноте.

Затем они услышали, как кто-то ходит в туфлях взад и вперед по комнате Гэпли. Опрокинулся стул и раздался громкий удар чем-то мягким по стене. Потом какая-то фарфоровая вещица с камина упала и разбилась о решетку. Внезапно открылась дверь, и они услыхали, как Гэпли вышел из комнаты на площадку лестницы. Они прижались друг к другу и прислушивались. Он как будто танцевал на лестнице. То быстро спускался вниз через три или четыре ступеньки, то опять поднимался наверх, а затем побежал в переднюю. Они услышали, как повалилась подставка для зонтиков, и как разбилось окно. Потом застучал засов и загремела цепочка. Он открыл дверь.

Они поспешили к окну. Ночь была пасмурная, туманная; почти сплошной слой густых облаков быстро несся, закрывая Луну; забор и деревья перед домом чернели на беловатом фоне дороги. Они увидели Гэпли, похожего на привидение, в рубашке и белых кальсонах: он бегал взад и вперед по дороге и хлопал руками по воздуху. Он то останавливался, то быстро бросался на что-то неведомое, то подкрадывался большими шагами. Наконец, он скрылся из глаз, спустившись по дороге вниз, в долину. Потом, пока они спорили, кому из них пойти и закрыть дверь, Гэпли вернулся назад. Шел он быстро и вошел прямо в дом, тщательно закрыл дверь и спокойно отправился в спальню. Затем наступила полная тишина.

— Миссис Колвилл, — позвал ее Гэпли на следующее утро, стоя внизу около лестницы. — Надеюсь, я не обеспокоил вас ночью?

— Да, следует спросить об этом, — сказала мисс Колвилл.

— Дело в том, что я лунатик, и последние две ночи у меня не было сонных порошков. Особенно вам беспокоиться нечего. Мне досадно, что я так глупо себя вел, я сейчас спущусь вниз в Шорхэм и достану какого-нибудь средства, чтобы крепко заснуть. Следовало сделать это еще вчера.

Но на полпути, около меловых ям, снова появилась бабочка. Он продолжил идти, стараясь думать о шахматных задачах, но ничего не выходило. Насекомое полетело прямо ему в лицо, и он, защищаясь, ударил по нему шляпой. Вслед за тем им опять овладело бешенство, прежнее бешенство… то самое бешенство, в которое его так часто приводил Паукинс. Он продолжал идти вперед, подпрыгивая и нанося удары по кружащемуся перед ним насекомому. Вдруг он ступил ногой в какую-то пустоту и полетел кувырком.

Гэпли лишился на некоторое время сознания, а когда очнулся, то оказалось, что он сидит на куче камней у меловой ямы с подвернутой ногой. Странная бабочка все еще порхала вокруг него. Он ударил по ней рукой и, повернув голову, увидел, что к нему идут два человека. Один из них был сельский доктор. Гэпли подумал, что это вышло очень кстати. Потом ему пришло в голову с чрезвычайной живостью, что никто никогда не сможет увидеть диковинную бабочку, кроме него самого, и что ему следует помалкивать о ней.

Однако, поздно вечером, когда его сломанная нога была уже перевязана, у него появилась лихорадка, и он забыл о том, что надо быть сдержанным. Он лежал, вытянувшись во весь рост в кровати, и начал водить глазами по комнате, чтобы увидеть, не здесь ли еще бабочка. Он старался не делать этого, но безуспешно. Вскоре он заметил, что насекомое сидит невдалеке от его руки, около ночника, на зеленой скатерти, которой был покрыт столик. Крылья бабочки шевелились. С внезапно вспыхнувшим гневом, Гэпли хватил по бабочке кулаком; сиделка проснулась и громко вскрикнула. Он промахнулся.

— Это бабочка, — сказал он и добавил: — Одно воображение. Пустяки!

Все время он совершенно ясно видел, как насекомое ползает по карнизу и мечется по комнате, видел также, что сиделка ничего этого не видит и с удивлением на него смотрит. Надо держать себя в руках. Он знал, что он — погибший человек, если не будет держать себя в руках. Но когда ночная тьма начала рассеиваться, лихорадочное состояние усилилось, и самый страх перед тем, что он увидит бабочку, заставил Гэпли видеть ее. Около пяти часов, как только начало светать, он попытался слезть с кровати и поймать бабочку, хотя в ноге чувствовалась боль. Сиделке пришлось чуть ли не драться с ним.

По этому поводу его привязали к кровати. Тогда бабочка расхрабрилась, и однажды он почувствовал, что она уселась у него на голове. Он начал изо всех сил бить себя руками, — связали и руки. Тогда бабочка явилась снова и поползла по лицу; Гэпли плакал, ругался, вопил, просил их снять с него насекомое, но все было напрасно.

Доктор был болван, лечил от всех болезней и был круглым невеждой в психиатрии. Он просто говорил, что никакой бабочки нет. Если бы он был умнее, то, может быть, сумел бы избавить Гэпли от его горькой доли: он мог бы войти в мир иллюзий Гэпли и покрыть ему лицо кисеей, как он о том просил. Но, как я уже говорил, доктор был болван, и, пока нога не срослась, Гэпли держали привязанным к кровати, а воображаемая бабочка ползала по нему. Она не покидала его, когда он бодрствовал, и обращалась в чудовище, когда он спал. Когда он бодрствовал, ему страшно хотелось спать, а заснув, он просыпался с диким криком.

Поэтому Гэпли доживает свои дни в обитой тюфяками комнате, и его мучит надоедливая бабочка, которую никто не видит кроме него. Доктор больницы для душевнобольных называет это галлюцинацией; но когда Гэпли приходит в сравнительно спокойное состояние и может говорить — он уверяет, что это дух Паукинса, что, следовательно, эта бабочка является единственным экземпляром, и что стоит потрудиться, чтобы поймать ее.

ПРИЗРАЧНЫЙ ПАЛАЧ

Гарольд Стэндиш Корбин

(под псевдонимом Харви С. Коттрелл)

Как долго бутылка пробыла в море, я не знаю. Но когда, наконец, мне удалось протереть ее своим смоченным водой носовым платком, это оказалась приземистая, круглая, коричневая бутылка с длинным горлышком, какие сейчас можно увидеть только в антикварных лавках — по хорошей цене. Гирлянды из морских водорослей прилипли к ее пробке, вбитой и запечатанной красным воском.

Я осторожно пробрался обратно по камням и со всей гордостью щенка, нашедшего мяч, передал ее Шейле. В ее больших карих глазах загорелось предвкушение.

Она подняла бутылку к небу, снимая с нее водоросли своими изящными руками.

— Смотри! — воскликнула она. — Я же говорила! В ней есть бумага. Какое-то послание из глубин!

Ее восторгу не было границ. Она протянула ее мне, с детским любопытством ожидая, пока я своим ножом соскребу воск и попытаюсь вытащить пробку. Но пробка была заткнута слишком туго; и, кроме того, горлышко бутылки было таким длинным, что я сомневался, смогу ли дотянуться до бумаги.

— Мне придется разбить ее, — воскликнул я, наконец.

Лицо Шейлы омрачилось.

— Это ужасно, — сказала она. — Я бы хотела сохранить ее как память о нашем походе; она такая старая и забавная. Но если ты уверен, что не сможешь достать бумагу каким-либо другим способом…

Ей не нужен был никакой сувенир об этом походе! Память о нем и без него сохранится у нас до наших самых последних дней.

Я разбил бутылку о камень. Стекло было прочным, и ее нужно было сильно ударить. Мы, словно дети, склонили головы друг к другу в нашем стремлении увидеть, что содержалось в послании.

Это был желтый клочок бумаги, очевидно, вырванный из древней бухгалтерской книги. Одна его сторона была исписана женским почерком, который был бы изящным, если бы использовались надлежащие письменные принадлежности. Но это послание было написано с трудом, каким-то неуклюжим инструментом — возможно, щепкой. Буквы едва поддавались расшифровке; и хотя я ничего не сказал Шейле, у меня было подозрение, что жидкость, которой они были написаны, представляла собой человеческую кровь.

— Поднеси его к солнцу — вот так, — скомандовала Шейла.

Я так и сделал. Послеполуденное солнце уже скрылось за темной тучей. Ветер налетал порывами. Я нахмурился, потому что небо угрожало одним из тех быстрых летних штормов, которые внезапно налетают на побережье штата Мэн, с порывистым ветром и кратковременным сильным ливнем.

Но тогда мы были полностью поглощены нашей находкой, чтобы беспокоиться о погоде. Головы соприкасаются, плечо Шейлы прижато к моему, слово за словом мы разобрали послание:

«Спасите меня. Я нахожусь в Доме рабов, я пленница. Заключенная в его стенах. Хозяин угрожает мне смертью. Помогите мне.

Аннет Баллу».

Дом рабов! Да ведь это был старый особняк рядом с высоким утесом, дальше по берегу. Мы могли видеть его крышу прямо над скалами. У этого дома была своя история. Он был построен до Гражданской войны, и его владелец, Джон Ричардс, эксцентричный старый торговец, принадлежал к аболиционистам.

Во времена подземной железной дороги, по которой рабам с южных плантаций помогали бежать, этот старый дом использовался как перевалочная станция для беглецов. Согласно распространенному мнению, там были подземные ходы, ведущие в бухту, где когда-то стояли на якоре корабли с Юга, и большая комната на третьем этаже, где рабы ждали, пока их можно будет контрабандой переправить через границу в Канаду.

Шейла знала эту историю так же хорошо, как и я. Это была популярная легенда.

— Как ты думаешь, что означает это сообщение? — спросила она, усаживаясь на камень и задумчиво глядя на море.

— Могу только догадываться, — ответил я. — Конечно, Ричардса пользовался дурной славой в местном обществе. Предполагалось, что он берет с негров высокую цену за свою помощь. И еще ходило много слухов о нем и его гостях женского пола. Он умер, как ты помнишь, при загадочных обстоятельствах в старом доме. Говорили, что он был до смерти напуган призраком женщины, которая была убита там.

— Какой ужас! — воскликнула Шейла.

— Чушь собачья, я полагаю, — сказал я. — Вероятно, у него были проблемы с сердцем, и его смерть была достаточно естественной.

— Хммм, — задумчиво произнесла Шейла. — Интересно.

Казалось, никто не знал, кому теперь принадлежит это место. Иногда там бывали посетители, которые рассказывали о встрече с древним негром, — гигантом, — который показывал им некоторые комнаты, но был молчалив и необщителен. Более того, он был осторожен, и отрицал, что в доме имелись какие-либо секретные проходы.

Шейла все еще была погружена в раздумья.

— Просто подумай, — сказала она. — Эта бутылка плавала здесь, в этом заливе, в течение многих лет, все кружась и кружась. Похоже на некоторые жизни, правда? Интересно, что стало с Аннет Баллу, кем она была, и почему ее посадили в тюрьму. Как ты думаешь, ей удалось сбежать?

— Несомненно, — ответил я. — Не могу поверить, что женщине позволили умереть в старом доме за такими стенами. Это было бы слишком ужасно.

— Я хотела бы, чтобы мы могли подняться туда и осмотреть дом.

— У тебя есть шанс, — поспешно сказал я.

Небо быстро темнело. Высоко вверху виднелись кобыльи хвосты — перистые облака, которым ветер придавал фантастические формы. Ниже виднелся слой маленьких, пухлых, черных облаков, несущихся в другом направлении. Но ближе к земле ветерок внезапно стих. Над океаном опустился туман, воцарилась зловещая тишина, казалось, предвещавшая какой-то катаклизм. Я бросил взгляд на унылый, пустынный пляж и подумал — слишком поздно — о шторме, коротких двух часах до наступления темноты и четырех милях между нами и домом.

— Бежим, Шейла, — воскликнул я. — У нас как раз есть время, чтобы добраться до старого дома до того, как пойдет дождь. Быстрее!

Взявшись за руки, мы помчались по камням, прыгая, рискуя поскользнуться. Мы затаили дыхание, когда поднялись на вершину возвышенности, и на мгновение остановились, чтобы оглянуться на надвигающийся шторм. Затем мы поспешили дальше. Внезапно ветер подхватил нас с такой силой, что чуть не сбил с ног. Шейла прижалась ко мне в поисках поддержки.

— Разве это не ужасно! — крикнула она мне в ухо.

— Держись крепче! — крикнул я в ответ. — Мы успеем.

Мгновенно за яростью ветра из огромной тучи хлынул дождь, промочивший нас насквозь. К счастью, дождь был теплее, чем холодное дыхание ветра, и я был рад за Шейлу, потому что ее мокрая одежда обтягивала ее изящную фигуру самым обескураживающим и сковывающим образом.

Цепляясь друг за друга для поддержки, мы пробивались к старому дому. Он нависал над нами в полутьме, пришедшей с бурей, зловещий и мрачный. Когда мы приблизились к нему, я увидел, что комнаты были высокими, в соответствии со старинным обычаем домостроения, и его второй этаж возвышался над нами, в то время как третий был скрыт среди верхушек больших вязов, окружавших его.

Он был построен из дерева, квадратный и суровый. Давным-давно он был выкрашен в темный цвет, но с годами краска стерлась, а широкие доски обветшали и посерели, как древний череп. Наверху имелся квадратный застекленный купол, похожий на наблюдательный пункт моряка. Я представил себе, как сумасшедший старик Ричардс наблюдал там в подзорную трубу за судами, доставлявшими рабов в его дом и богатство в его кошелек.

Ветер чуть не сдул нас с широких ступеней на крыльцо с его огромными колоннами в колониальном стиле. В любом другом случае было бы приятно посетить это место и исследовать его настолько, насколько нам было бы позволено. Но когда ветер завывал, а дождь лил потоками, у нас была только одна мысль — найти укрытие и восстановить дыхание.

Едва мы ступили на крыльцо, как массивная дверь распахнулась перед нами. Внутри было темно, и я не мог видеть, с помощью какого устройства работает дверь. Затем я заметил в темноте человеческую фигуру, и голос, глубокий и неземной, пригласил нас войти.

Мы не колебались — не при такой буре снаружи. Мы почти пробежали через портал, и дверь быстро закрылась за нами.

— Подождите минутку, мастер, я зажгу огонь, — снова раздался странный голос, так поразивший нас.

Вскоре послышалось чирканье спички, за которым последовало шипение свечи, установленной на подставке в конце коридора. Когда свет свечи стал ровным, а мои глаза привыкли к ее сиянию, я испытал шок.

Перед нами стоял негр. Но какой! Он был бы почти семи футов ростом, если бы выпрямился полностью. Его плечи были почти в ярд шириной, а руки длинными, как у гориллы. Его лицо было морщинистым и походило на лицо мумии. Он был стар — ужасно стар. И все же он казался гибким и энергичным — замечательный образец силы.

Но при всей его чрезвычайной вежливости в нем было что-то зловещее, чего я не мог объяснить. Я вздрогнул.

У Шейлы была похожая реакция. Она ахнула, когда увидела его, и я заметил выражение страха на ее лице. Негр тоже это заметил.

— Не бойтесь, леди, — сказал он достаточно смиренно, хотя мне показалось, что я уловил насмешку в его взгляде. — Думан — ваш слуга. Он будет заботиться о вас. Возможно, леди хотела бы удалиться в комнату и высушить свою одежду.

Он не стал ждать, пока она согласится. С серьезным достоинством он повел нас вверх по широкой лестнице на второй этаж. Массивность интерьера была сродни самому Думану. В этом месте не было ничего особенно богато украшенного; но огромные бревна, какие могли бы послужить ребрами для китобойного судна, были видны на потолках, а доски пола, устланные чудесными старыми тряпичными ковриками, были от четырнадцати до восемнадцати дюймов в поперечнике — сердцевиной древесины девственных лесов. Несмотря на то, что ветер снаружи бесновался как настоящий ураган, в доме не было ни звука, ни скрипа. Он был построен так, чтобы простоять целую вечность.

Думан провел нас в комнату, такую же массивную, как и весь остальной дом.

В ней стояла великолепная кровать из красного дерева с балдахином, которая порадовала бы сердце коллекционера антиквариата. В соответствии с ней была подобрана и другая мебель, такая же старая и красивая. Аккуратно застеленная кровать, как и сама комната, была чистой до безукоризненности. На полу лежало еще больше тряпичных ковриков, с одной стороны располагался большой открытый камин.

Именно перед ним присел Думан, и через несколько мгновений веселое пламя потрескивало в массивной каменной глотке. Встав, Думан ждал. Было очевидно, он ожидал, что я уйду вместе с ним.

Я колебался. Выражение страха все еще оставалось на лице Шейлы. Внезапно она повернулась ко мне и прошептала.

— Не оставляй меня, — взмолилась она. — О, милый, не оставляй меня здесь. В этом доме есть что-то ужасное.

— Но, Шейла, ты должна высушить свою одежду, — сказал я. — Она мокрая, и ты простудишься. Сними ее и высуши перед огнем, а я вернусь, когда ты будешь готова.

— О, нет, — прошептала она. — Я боюсь… боюсь его, боюсь теней. Это… это ужасно.

Думан рылся в сундуке, пока мы разговаривали, но теперь стоял и наблюдал за нами. Казалось, он понимал, о чем мы шептались.

— Мастер может подождать поблизости, — сказал он утешительно, — в соседней комнате.

Шейла снова начала протестовать, но в этот момент Думан шагнул вперед, протягивая ей предмет, который достал из сундука.

— Думан сожалеет, леди, что нет чего-нибудь получше, — объяснил он.

Тогда я мало что знал о женских вещах — это было до того, как я женился на Шейле. Но страх внезапно покинул ее, и она ахнула от восторга. Предметом была женская ночная сорочка — прелестная вещь из мягкого льна. У нее был старомодный высокий вырез, и Шейла потом сказала мне, что она была так изысканно сшита вручную, что ее женское сердце восхитилось, и на мгновение она совершенно растерялась от восхищения.

Пока она рассматривала ее, гигантский негр покровительственно улыбнулся и жестом велел мне уйти. Он смиренно ждал, пока я выйду перед ним. Я так и сделал, и он закрыл за нами дверь. Открыв другую дверь рядом, он снова подождал меня. Я прошел внутрь. Собираясь закрыть за мной дверь, он заметил:

— Думан позовет хозяина, когда леди будет готова.

Было что-то зловещее в том, как закрылась эта дверь. От этого повеяло какой-то безнадежностью. Я посмотрел на ее внушительную ширину, и меня охватило неприятное чувство. Я чувствовал себя так, словно нахожусь в тюрьме. Комната была близнецом той, в которой я оставил Шейлу, — с большой кроватью с четырьмя столбиками, свечой, горящей в подставке, тяжелой мебелью, камином. Но сама тяжесть этого места угнетала меня.

Хотя моя одежда была такой же мокрой, как у Шейлы, негр не стал оставаться, чтобы подбросить углей в камин. В этом тоже было что-то странное. Смутно я заметил, что камин не был почерневшим от сажи. Я осмотрел его. Он был слишком чист.

Тишина угнетала. Было так тихо, как будто я находился за много миль от чего бы то ни было, и даже ветер, бесновавшийся снаружи, был слышен лишь слабо.

Сидя на кровати, я уже почти решил покинуть эту комнату и встать на страже у двери комнаты Шейлы, когда раздался тихий скребущий звук, словно кто-то проводил щеткой по стене позади меня. Вместе с этим донесся звук шагов, размеренных и медленных — шагов пожилого мужчины.

Я вскочил и повернулся к стене. Звук прекратился.

— Что за дьявол! — воскликнул я. — Это место, с его хитрыми лестницами, черными гигантами и всем прочим, действует мне на нервы.

Я направился к двери, полный решимости убраться отсюда. И остановился как вкопанный. Кто-то пристально смотрел на меня. Я никого не мог видеть, но у меня было такое чувство, что за мной наблюдают. Это было жуткое ощущение, и холодок пробежал у меня по спине. Я повернулся лицом к стене. Там была большая панель из какого-то темного дерева, на которой не было ни единой царапины. Кто там был — что это было, что выглядывало из-за той стены?

Снова послышались шаги. Они спускались по лестнице — за стеной!

Обойдя кровать, я приложил ухо к панели. Я ничего не услышал. Я хлопнул по ней ладонью. Ей не хватало пустого звука, которого я ожидал. Она была тверда, как камень! Снова появилось ощущение, что за мной наблюдает невидимый глаз. Я развернулся и огляделся по сторонам. Комната не изменилась.

— Будь проклято это место! — воскликнул я. — Я заберу Шейлу, и, — шторм или не шторм, — мы убираемся отсюда.

Мне показалось, что я услышал смешок. Я прислушался. В течение нескольких мгновений я ощущал затхлый запах, который приписал недостатку проветривания комнаты. Он мучил меня — тошнотворно-сладкий запах, от которого мои ноздри сжимались. Запах не уходил, он становился сильнее. Это навевало на меня сонливость. Когда я стоял у кровати, прислушиваясь не повторится ли смешок, меня охватило огромное желание полежать там мгновение — только мгновение, а потом я вернусь к Шейле. Я расправил плечи, пытаясь избавиться от этого желания. Я был таким сонным. Просто полежать там минутку было бы величайшим утешением, какое я мог себе представить в этой жизни.

Внезапно комната, казалось, надвинулась на меня. Моя голова опустилась. Мое тело покачнулось. Прежде чем сделать попытку удержаться, я повалился на кровать, погружаясь на много миль в самый восхитительный, спокойный сон, какой испытывал за многие дни. Мне ничего не снилось. Я ощущал только сильную усталость и блаженный покой на этой широкой кровати. Мои глаза были тяжелыми, как свинец, мое тело расслабилось. Я ни за что на свете не смог бы побороть это чувство. Я этого не хотел.

Не знаю, как долго я пробыл в таком состоянии. Казалось, оно длилось всего мгновение. Внезапно я вздрогнул. Однако мой сон был настолько глубоким, что я не сразу понял, где нахожусь, и мне было все равно. Я был пьян этим, погружен в это.

Но пока я лежал там, мое подсознание упорствовало: надо вставать. Я не мог остаться. Я должен встать!

В одно мгновение, без всяких рассуждений, я резко выпрямился, прислушиваясь. Кто-то звал меня. В комнате было тихо, как в гробу, но где-то кто-то произнес мое имя. И этот шепот все еще звучал у меня в ушах.

Мне показалось, я услышал, как тихо закрылась дверь; я с трудом, пошатываясь, поднялся на ноги. Сквозь свои притупленные чувства я уловил этот тихий, скребущий звук где-то в стене. Снова послышались шаги, но на этот раз они были легкими и быстрыми — шаги женщины!

А потом мне стало смертельно плохо. Моя голова болела так, как будто тысяча дьяволов била по ней молотками. Меня охватила тошнота, и я схватился рукой за столбик кровати, чтобы не упасть. Комната закружилась вокруг меня.

И тогда я понял. Это был не запах плесени. Это был эфир! В комнате присутствовал какой-то газ — и окна были закрыты!

Я, пошатываясь, попробовал открыть их. Я пробовал их одно за другим. Они были так же надежно закреплены болтами, как и стена, в которой они были сделаны. Свеча горела голубым пламенем. Я отшатнулся в изумлении, когда увидел, что она наполовину сгорела. Свеча была целой, когда я вошел в комнату. Возможно ли, что я проспал час — два часа?

Но этот крик! Воспоминание о нем все более прояснялось в моем сознании.

— Харв! — Был этот призыв. — О, Харв!

Это было ласковое, уменьшительное прозвище, которым Шейла — и только она — называла меня. Но это не был голос Шейлы! Тогда кто — и что — делали с Шейлой?

Пошатываясь, я подошел к двери, моя рука потянулась к ручке, чтобы распахнуть ее. Я повернул ручку. Мое усилие и дрожь в ногах заставили меня отшатнуться.

Я непонимающе посмотрел на дверь. Я снова потянулся к ручке, осторожно повернул ее и потянул. Дверь не открывалась. Я попытался снова, но она была заперта так же прочно, как и окна.

Я попробовал еще раз. Она не открывалась. И тут до моего глупого мозга дошло. Она была заперта снаружи!

Более того, когда я посмотрел вниз, то увидел пятно на полу — пятно от какой-то жидкости, которую вылили под дверь. Я знал, что это было, — эфир, который заставил меня уснуть, а теперь сделал меня больным.

Я обезумел от страха и тревоги. Я не думал о себе. Мои мысли были только о Шейле и ее безопасности. Я постучал в дверь. Снова и снова я дергал за ручку.

— Шейла! — кричал я. — Думан!

Ответа не последовало.

Как у меня болела голова! Мой язык заплетался, в горле пересохло.

Воздух! Мне нужен был воздух для моих легких, моей ноющей головы. Я, пошатываясь, подошел к окнам и снова попытался их открыть. Наконец, в отчаянии, я ударил локтем в стекло, и в комнату хлынул живительный воздух, свежий, с привкусом моря и чистоты дождя. Я втягивал его большими глотками. Для меня это было как тонизирующее средство. Моя голова прояснилась, мой мозг стал более активным.

Но Шейла! Я должен добраться до нее. Подушкой с кровати я выбил все стекла и высунулся из окна, чтобы посмотреть на землю внизу. От неровной поверхности меня отделяло добрых двадцать пять футов. Если бы я прыгнул, то наверняка сломал бы ногу.

Дождь прекратился, гроза прошла почти так же быстро, как и началась. К моему изумлению, небо было освещено великолепной восходящей луной, хотя клочья облаков все еще неслись по ветру. Я знал, что был ранний вечер — время, когда гости отеля собирались потанцевать в мягком свете фонарей в павильоне. Отель казался теперь очень далеким.

Я пытался найти какой-нибудь способ спуститься вниз. Я осмотрел стену. Она была голой, как отвесная скала, до ближайшей ветки дерева меня отделяло футов десять.

А потом, когда я посмотрел вниз, в сад, кровь застыла у меня в венах.

Там, внизу, была Шейла, — девушка, которую я любил. Она стояла под моим окном. Призрачно-белая в лунном свете, одетая в старомодный халат, доходивший ей до лодыжек, с длинными волосами, ниспадавшими на плечи.

Медленно, словно во сне, она делала шаг за шагом, нащупывая дорогу, но не осознавая этого. Ее тянула к морю какая-то сила, более могущественная, чем ее собственная.

— Шейла! — воскликнул я, страх заставил меня похолодеть. — Шейла!

Она не обращала на меня внимания, а все шла и шла, медленно, как автомат, в сторону моря.

И когда мои глаза инстинктивно проследили за направлением, в котором она шла, я увидел два предмета, заставившие меня задрожать от ужаса.

На небольшом расстоянии перед ней двигался тот чудовищный негр. Он шел спиной вперед, словно вел Шейлу странной, гипнотической силой.

А за ними обоими, там, в бухте, на дорожке восходящей луны, стояла маленькая лодка с одним парусом. На ее корме виднелась фигура старика, высокого, статного, величественного, и его взгляд был направлен на Шейлу. Он терпеливо ждал, когда она придет к нему.

Сначала я подумал, что фигура была создана лунными лучами. Но когда взглянул снова, меня затошнило от этого зрелища.

Фигура светилась собственным сиянием. Сияние было ужасным, болезненным, зеленоватым на фоне серебра луны. И пока я смотрел, то вдруг понял, что фигура была неосязаемой — прозрачной, как тонкое облако тумана.

Я громко закричал. Холодный пот выступил у меня на лбу.

Во имя Господа, что это? Был ли это дух Джона Ричардса, этого злобного старого монстра, этого эксплуататора женщин, стремящегося затащить Шейлу после смерти в какое-то мерзкое существование, которое он уготовил для ее души?

В двухстах ярдах перед ней был утес. Если она продолжит идти вперед, ведомая негром, то ее ждет неминуемая смерть.

Как мне добраться до нее? Я должен был это сделать! Она не могла слышать меня из-за дьявольских чар. Я должен спасти ее.

Я снова подумал о том, чтобы выпрыгнуть из окна. Но если бы я получил повреждение, то не смог бы быть ей полезен. Я должен сохранить себя, чтобы спасти ее.

В отчаянии, я вернулся от окна обратно к двери. Дверь держалась крепко. Как сумасшедший, я бегал по комнате, кричал, колотил по стенам. Другого выхода, кроме окна, не было.

Когда я, спотыкаясь, направился к нему, то споткнулся об один из тряпичных ковриков и упал на камин, ударившись кулаком о его стенку; моя голова едва не разбилась о кирпичную кладку. Но произошло нечто такое, что заставило меня позабыть о боли. Я услышал глухой звук.

Я быстро вскочил на ноги и постучал по стене камина. Снова раздался глухой звук. Стена не была сплошной. За ней имелась пустота. Потайная лестница!

Я не стал тратить время на поиски скрытого механизма. Я взмахнул креслом над головой, и с грохотом пробил стену. Я снова замахнулся, и стена еще больше посыпалась под моим ударом. Внутри была темнота, я схватил свечу со стены и, прикрывая ее одной рукой, прополз через отверстие. Наверняка в конце этого коридора должен быть какой-то выход из дома.

Пространство в стене было небольшим. Более того, проход поворачивал под прямым углом, и теперь я знал, почему Думан не развел огонь. Камин был фальшивым.

Нащупывая дорогу, я протиснулся за угол и посмотрел вперед.

Крик сорвался с моих губ. Я отпрянул назад так быстро, что ударился головой о балку, выронив свечу. На мгновение я в ужасе прижался к стене.

Ибо, завернув за угол, я наткнулся на человеческие кости.

Если бы свеча погасла, я бы выбрался из этой дыры обратно в комнату. Но она лежала у моих ног, давая слабый свет.

На минуту меня затошнило от ужаса. Однако постепенно ко мне вернулось мужество, и мысль о том, чтобы добраться до Шейлы, снова стала преобладающей. С трудом я потянулся к свече и поднял ее. Осторожно держа ее, я взглянул на скелет. Я достаточно разбирался в анатомии, чтобы понять, при жизни это была женщина. Широкие тазовые кости подсказали мне это. Клочья ткани все еще цеплялись за скелет; но одежда, когда-то покрывавшая тело, давно истлела.

Мне не хотелось отодвигать это в сторону. Мне не нравилось осквернять кости мертвых. Но Шейла!

И тут у меня кровь застыла в венах. Перед моими глазами возникла туманная фигура. Она была расплывчатой, как та фигура там, в маленькой лодке. Это было видение молодой женщины, одетой в старинное платье. Я почувствовал, что ее странные глаза устремлены на меня, и услышал тихий шепот ее голоса.

— Ты не пришел вовремя, — сказала она. — Мое сообщение слишком долго доходило до тебя. Это я, Аннет Баллу, послала его, заключенная здесь после того, как мастер поступил со мной по-своему. Именно здесь я умерла.

— Здесь? — хрипло воскликнул я.

— Это сделал Думан — черный слуга хозяина, — печально сказала она. — Он доставал их всех для хозяина — женщин. Вот уже три четверти века он делает это. Но пойдем… Нельзя терять времени.

Я последовал за ней, потому что мне не оставалось ничего другого. Я был как лунатик. Она повела меня вниз по узким ступенькам. Я едва мог протиснуться вперед. Пыль поднялась вокруг меня облаком, затуманивая мне зрение.

Мы снова свернули за крутой поворот, очень узкий. Мы спустились еще на один пролет, а затем в подвал. Она, казалось, скорее, плыла над земляным полом, чем шла по нему. Она повела меня в другой проход, и я понял, что мы проходим под фундаментом дома. Затем мы подошли к крошечному хранилищу. Женщина-призрак отошла в сторону, пропуская меня. Она указала на маленькую дверь в стене. Задыхаясь, я побежал вперед.

Я отодвинул засов и распахнул дверь. Куча сухих листьев и грязи осыпалась к моим ногам, но над головой я мог видеть звезды. Я уронил свечу и ухватился за края дверного проема. Я быстро втянул свое тело в отверстие. Теперь я был в окружении кустарника в саду, но не знал, в какую сторону двигаться. Затем я продрался сквозь кустарник — и увидел Шейлу.

Она находилась в нескольких футах от утеса — ее фигура белела в лунном свете, шаги ускорились. Еще мгновение, и она рухнула бы на камни внизу. Там, на воде, ждала эта странная фигура — прямая и властная.

Из его призрачного рта вырвался низкий мурлыкающий звук, который пронесся над водами так же соблазнительно, как зов матери своему ребенка. Но какой ужас был в этом! Нотка злого желания, которая была в этом голосе!

— Шейла! — крикнул я. — Шейла!

Она была на самом краю скалы, но при звуке моего голоса заколебалась.

Поскальзываясь, оступаясь, я помчался по неровной земле.

— Шейла! — снова крикнул я. — Подожди. Это Харв!

Она бы продолжила идти, — к смерти, — если бы какая-то безумная нотка в моем голосе не проникла в ее разум. Как бы то ни было, она колебалась. Теперь я был почти рядом с ней. Тяжело дыша, напрягая каждый мускул, я бросился к ней.

Она пошатнулась. Еще один шаг, и она упадет. Мои руки взметнулись к ней. Покрытые мхом камни были коварными, и я упал на колени. Но я схватил ее за руку и странную старомодную ночную рубашку, которая была на ней, и оттащил ее от края обрыва.

Но прежде чем смог подняться на ноги, я был опутан тяжелой веревкой — мои руки прижаты к бокам, а ноги связаны. Коварный Думан застал меня врасплох, и шанс на сопротивление был упущен. Он потащил меня к дому. Я в последний раз мельком увидел Шейлу, лежавшую на камнях.

Сдаваться я не собирался. Я корчился и извивался с силой отчаяния. Я брыкался и боролся. Думан только смеялся. Он потащил меня вверх по ступенькам, в холл и вверх по широкой лестнице. Он не остановился у комнаты, где я был заключен раньше, а потащил дальше, на верхний этаж дома.

Неужели он собирался выбросить меня из окна? Или он просто запер бы меня, как сделал на другом этаже? Если бы он хотел убить меня, он мог бы сбросить меня со скалы. Какова была его цель?

Наконец он остановился и отпер дверь. Мы пересекли затемненную комнату, и подошли к окну, освещенному полными лучами луны. Оконные переплеты были сняты, так что рамы были открыты. У окна стояла широкая, похожая на стол доска, откинутая назад под углом в двадцать градусов и поддерживаемая старыми упаковочными ящиками.

Мое сердце упало. Я понял, что он собирался сделать. Я должен был подвергнуться воздействию стихий.

Я читал об этом. В прежние времена были суровые хозяева, считавшие дурной приметой лишать жизни непокорного раба, как бы им этого ни хотелось. Но чтобы избавить себя от всякого сознания убийства, но при этом добиться того же результата, они оставили рабов привязанными к такой доске «на волю стихий».

Это было жестоко. Жертву укладывали на спину и привязывали там, где солнце и дождь, ветер и холод, жажда и голод заставляли ее страдать до тех пор, пока она не просила пощады или не была освобождена смертью.

Ходили слухи, что подобное практиковалось в этом доме, и теперь мне предстояло пострадать от этого. Это было похоже на то, как если бы меня повесили на кресте, а мои руки и ноги приковали цепями.

Было ужасно — долго находиться в таком напряженном положении. Но душевная пытка была хуже физической, когда я думал о Шейле. Лежа на доске, я мог видеть, вытянув шею, призрачную лодку в бухте, но призрачной фигуры в ней больше не было. Что с ней стало? И что стало с Шейлой?

Ее не было там, где я ее оставил, — белой фигуры, неподвижно лежащей на камнях. Что случилось? Неужели она шагнула с обрыва навстречу своей смерти, и ее душу подхватил и унес этот похотливый призрак?

Этих мыслей было достаточно, чтобы свести с ума. Я проклинал черного великана, удерживавшего меня.

— Ты думаешь, что тебе удастся сбежать? — сказал он с ухмылкой. — Нет, ты останешься, пока Думан не придет за тобой. Леди мы отведем к мастеру. Через некоторое время я, может быть, сделаю тебя духом, чтобы ты увидел, как мастер любит своих женщин.

— О Господи! — воскликнул я. — Я убью тебя раньше, дьявол.

— О, нет. — В его тоне слышалось тщеславие. — Ты не убьешь Думана. Думана нельзя убить. Он прожил сто лет и проживет еще столько же. Мастер сделал его таким.

Он увидел недоверие в моих глазах, и я подумал, что он ударит меня. Но внезапно он стал серьезным и общительным.

— Ты мне не веришь? — Он заговорил тоном капризного ребенка. — Есть только один способ убить Думана, и ты не можешь этого сделать. Я умру только от руки женщины хозяина. Той, которую я убил. Когда-нибудь она придет за мной.

Дрожь пробежала по его могучему телу. Безумец, дикарь, призрак или кто-то еще, в тот момент он был ужасно напуган — боялся невидимого духа, витавшего где-то в тени. Внезапная мысль пришла мне в голову. Хотя я был измучен болью, слова сами собой сорвались с моих губ:

— Аннет Баллу!

Он чуть не взвизгнул от испуга при упоминании этого имени. Он упал на колени, его глаза закатились, странные звуки срывались с его тонких губ, похожие на крики загнанного животного.

Но его страх быстро прошел. Он стал смиренным, подобострастным. Он низко наклонился, вытянув руки. Затем на меня налетел холодный, промозглый порыв воздуха. И послышались шаги — шаги, медленные и размеренные, которые я слышал за стеной! Повелительный голос, глубокий, звучный, нарушил тишину.

— Думан, дьявол, почему ты медлишь? Где эта девка? Приведи ее ко мне, чтобы я мог заполучить ее душу, прежде чем я вырву тебе глаза.

Я вскрикнул от ужаса. Я почувствовал запах давно умершего существа. Я мог думать только о сухих костях и желтой коже, хрупкой, как пергамент, или об отвратительных существах, лежащих в склепах.

Когда я повернул голову, то увидел его — призрак Ричардса. Если когда-либо на чьем-то лице и были страсть и зло, то они было написано на нем. Я мог отчетливо видеть только его лицо — впалое и безглазое, со сморщенным ястребиным носом и ужасными, обесцвеченными зубами между оскаленными, сморщенными губами. Остальная часть его тела представляла собой смутные очертания.

— Да, хозяин, — выдохнул Думан, в одно мгновение повернулся и выбежал из комнаты, его огромная фигура растворилась в темноте.

Я отчаянно боролся, стараясь освободиться. Внезапно зловоние исчезло. Призрак только что был здесь; мгновение — и он исчез.

— О, Господи! — воскликнул я, проклиная свою беспомощность. — О, Господи, дай мне сил.

Рядом со мной возникло новое присутствие. Что-то легкое и прохладное, как шелк, коснулось меня. Внезапно моя рука оказалась свободной. Послышался слабый шорох. Теперь была свободна и другая моя рука.

Усталый и измученный, я с трудом принял сидячее положение. Меня трясло от ужаса, но я был полон решимости бороться за Шейлу из последних сил. Я нащупал путы на своих ногах, и когда сделал это, то осознал, что я свободен. В тени, прямо за пределами лунного света, стоял призрак Аннет Баллу. Прежде чем я успел вскрикнуть, она обратилась ко мне своим мягким, свистящим голосом, похожим на шепот деревьев.

— Пойдем, — сказала она. — Еще есть время, и ты храбр. Ты бы спас меня, если бы жил давным-давно. Я привела ее в дом. Я помогу тебе спасти ее. Пойдем.

Испытывая боль, я соскользнул с этой ужасной доски. Следуя за ней в темноте, как можно следовать за расплывчатой тенью, я наткнулся на открытую панель под окном. Шепот ее голоса снова побудил меня последовать за ней, и, согнувшись, я обнаружил еще одну узкую лестницу, ведущую вниз.

Ощупью, я последовал за ней. Призрак женщины вел меня по коридору, не шире гроба. Мы спустились по другой лестнице и по другому коридору. Женщина-призрак остановилась и указала пальцем. Передо мной была узкая дверь со старинным засовом. Я понял.

Я отодвинул щеколду и распахнул дверь. Я ворвался в комнату — в комнату Шейлы. И как раз вовремя.

Черный гигант держал ее на руках, собираясь выйти. Она была полностью одета в свои высохшие одежды, но пребывала без чувств, бледная, с закрытыми глазами.

— Оставь ее, черт бы тебя побрал! — закричал я и бросился к нему.

Он посмеялся надо мной. Одержимый верой в то, что не может умереть, он не боялся меня. Подойдя к кровати, он положил Шейлу и повернулся ко мне. Его огромные пальцы сжимались и разжимались, словно уже были у моего горла. На его лице играла ужасная улыбка.

Он подходил все ближе и ближе. С быстротой броска змеи, он схватил меня за запястье и подтащил к себе. Затем, крепко держа меня одной рукой, другой начал медленно надавливать на мой лоб.

Огни заплясали перед моими глазами. Колокольчики зазвенели у меня в ушах. Моя голова откинулась назад. Кровь стучала у меня в висках. Я чувствовал, что мой позвоночник вот-вот сломается, а горло разорвется от напряжения.

Затем, когда его лицо приблизилось к моему, его глаза внезапно превратились в картинки, словно я смотрел в стереоптикон, и сцена эта происходила миллион лет назад, до начала истории, когда земля была горячей и от нее шел пар, а воды моря были теплыми. Я видел берег моря, где женщина, прекрасная и грациозная, с распущенными волосами, стояла и смотрела в воду. Но позади нее, с опушки леса, кралась огромная черная фигура, получеловек-полуживотное. Он собирался прыгнуть на нее, когда она обернулась и увидела его. Он отпрянул. Животным был Думан; этой женщиной была Аннет Баллу.

И как раз в тот момент, когда смерть почти настигла меня в объятиях Думана, существо внезапно завизжало, издав пронзительную, воющую ноту страха. Давление на мою голову ослабло. Меня уронили на пол, как мальчик может уронить игрушку.

Я смутно видел черного гиганта, съежившегося в углу комнаты, его лицо было пепельно-серым, огромные глаза навыкате. Его чудовищное тело дрожало, как осиновый лист. В одно мгновение он подскочил к двери и исчез за ней.

Затем что-то белое и тусклое проплыло мимо меня быстрее ветра, и вылетело из двери вслед за ним. Призрак Аннет Баллу! Он сказал мне, что только она могла стать причиной его смерти!

Я слышал, как он с грохотом спускался по лестнице. Я слышал, как он ломится во внешнюю дверь, его бегущие, скользящие, спотыкающиеся шаги по неровной земле. Мгновение спустя я услышал его дикий крик, и в воображении мог видеть, как его тело с грохотом падает со скалы в тот ужасный водоворот, куда недавно он собирался увлечь мою бедную околдованную Шейлу.

Я не стал ждать. Я наполовину вытащил, наполовину вынес ее из этого дома на прохладный ночной воздух под свет луны. Я не останавливался, пока она не очнулась, не запротестовала и не сказала мне, что ей приснился ужасный сон, в котором к ней пришла прекрасная женщина.

Затем, внезапно занервничав, напрягшись, мы прижались друг к другу. Ибо далеко-далеко в море, едва различимая в лунном свете, виднелась призрачная лодка с серым призраком на корме, а рядом с ней еще одна фигура, не более осязаемая из-за своей черноты, но, как и ее хозяин, прозрачная, как стекло. Лодка и фигуры в ней становились все меньше и меньше по мере того, как она двигалась по лунной дорожке.

Тело негра так и не было найдено. Мы также никогда больше не видели призрак Аннет Баллу и не узнали ее историю.

Но пока мы стояли и смотрели, внезапно из старого дома вырвался язык пламени. Возможно, это было вызвано той свечой, которую я уронил, или каким-то дефектом в камине в комнате Шейлы, я не знаю. В любом случае, вскоре дом превратился в большой костер, который привлек даже гостей из нашего отеля, расположенного в четырех милях отсюда.

Не потребовалось много времени, чтобы дом сгорел до основания. Пламя аккуратно делало свою работу. Ни рабы во плоти, ни призраки в духе больше не будут бродить по его тайным лестницам. В его стенах произошли бесчисленные трагедии. Было хорошо, что дом перестал существовать.

Друзья, которые пришли посмотреть на пожар, отвезли нас обратно в отель на своей машине. Мы не рассказали им историю той ночи, потому что знали, — они нам не поверят.

Шейла, много позже, достала письмо, которое мы нашли в той странной старой бутылке. Когда она прочитала его, то мечтательно посмотрела вдаль, и мне показалось, что в ее глазах были слезы.

Но она не ответила мне, когда я заговорил с ней. Она ничего не сказала мне, но я думаю, она произносила молитву за упокой души Аннет Баллу.

ПЛЕНЕННЫЕ ДУШИ

Кэсси Х. Маклори

В детстве я испытывала ужас перед старым особняком, располагавшимся через долину от нашего дома. Это был серый, зловещий дом, построенный так, чтобы напоминать замок, и окруженный унылыми вечнозелеными деревьями. Мне рассказывали, что призрак каждую ночь поднимался в башню и ставил там зажженный фонарь.

В последующие годы я познакомилась с этим местом, — он стал домом моего поклонника Дональда Харрисона, — но я никогда полностью не переставала бояться его.

Вскоре после смерти отца Дональда и за несколько дней до того, как должна была состояться наша свадьба, Дональд исчез. Он не оставил ни слова объяснения. Один из его слуг — высокий мулат — сказал мне, что «мистер Харрисон уехал и не оставил адреса».

Это был самый горький и унизительный опыт в моей жизни. Я не могла ни с кем встретиться лицом к лицу. Я проводила время, наблюдая за замком и ожидая возвращения моего возлюбленного.

Прошло четыре года. Однажды ночью я не спала почти до двенадцати и, когда легла в постель, увидела свет и плывущий белый объект в башне замка. Призрак? Если бы я была ребенком, это зрелище повергло бы меня в истерику, но теперь меня было не так легко напугать — или убедить.

Несколько ночей спустя, я снова держала свет включенным почти до двенадцати, и лишь затем выключила его. Призрак появлялся пунктуально, и я начала верить, что он является исключительно для меня. Я решила, здесь есть нечто, заслуживающее внимания.

Однажды ночью я выскользнула из дома, оседлала свою гнедую лошадь и отправилась в замок.

Приближаясь к башне, я двигалась очень осторожно. Я остановила лошадь в тени деревьев, и долго пристально вглядывалась в окна замка. Но смотреть было не на что. Место было тихим и пустынным, и казалось необитаемым.

Я уже собиралась направить свою лошадь вперед, когда мне показалось, будто я увидела какое-то движение в окне прежней комнаты Дональда. Я крепко держала поводья — мои глаза были прикованы к черной поверхности стекла. Затем что-то действительно сдвинулось. В окне появилась полоска света от верха до подоконника; она расширилась на долю секунды и осветила проходящую фигуру.

Я сидела, оцепенев от изумления. По другую сторону этого окна была портьера, такая темная и тяжелая, что свет изнутри не мог проникнуть сквозь нее. Комната могла бы освещаться каждую ночь в течение недели, и никто снаружи никогда бы об этом не узнал!

Я наблюдала за этим местом еще пятнадцать или двадцать минут, но больше ничего не увидела. Ощущая холодок в спине, я тронула лошадь, и мы отправились домой.

На следующее утро никто за завтраком не заподозрил, что я ездила к замку ночью. Я не чувствовала себя от этого хуже — более того, я узнала кое-что важное.

Я решила не знакомиться с призраком ближе. Я держала старый замок под наблюдением, но безрезультатно. Мама и папа решили, что я перестала думать о Дональде; но — о, если бы они знали, как мне не терпелось совершить ту дерзость, которую я задумала! Я набиралась мужества и сил, чтобы сделать это.

Наступил конец лета, ночи становились прохладными. Раз или два я видела дым, поднимающийся из большой трубы камина в комнате Дональда. Но она также служила дымоходом для двух других каминов — на первом и втором этажах; так что это ничего не значило.

Однажды я отправилась в деревню за покупками. Я только что вышла из аптеки, когда на другой стороне улицы старый негр споткнулся на неровном тротуаре и упал. У него было несколько свертков, и они разлетелись во всех направлениях. Будучи ближе всех к нему, я поспешила собрать их, пока он с трудом поднимался на ноги. Я узнала в нем Адольфуса, дворецкого Дональда. Он происходил от рабов, и унаследовал от них преданность, делавшую их прекрасными слугами.

Я дала деревне свежий материал для сплетен на целый месяц — я остановилась, и полчаса разговаривала с чистокровным негром-слугой прямо на главной улице.

Он заверил меня, что ничего не сломал, но «это не пошло на пользу его ревматизму».

— Вы все еще живете в замке, дядюшка? — спросила я.

— Да, мэм. Но я бы хотел, чтобы нога моя никогда не ступала в этот дом.

— Почему?

Он посмотрел на меня широко раскрытыми, навыкате, глазами и покачал головой.

— Призраки! — торжественно произнес он.

— Призраки? — повторила я и рассмеялась. — Неужели вы верите в призраков? Кроме того, вы же знаете, что там может быть только один призрак.

— Не нужно смеяться над призраками, мисс Стюарт, — пробормотал старый негр. — Это серьезное дело. Сейчас все не так, как было, когда старый мистер Харрисон был жив, и молодой мистер Дональд был здесь.

— Что вы имеете в виду?

— Мисс Стюарт, как вы думаете, вы могли бы найти мне работу у каких-нибудь очень богатых людей, которых вы знаете?

— Из-за призраков? Расскажите мне о них.

— Я не люблю говорить о призраках, но скажу вам, что там раздаются странные звуки и происходят ужасные странные вещи. — Он поднял руку и вскинул брови.

— Вверху по лестнице? — спросила я.

Он кивнул очень медленно и тяжело.

— В комнате юного мистера Дональда, что бы там ни было. И эта башня! Эта башня была проклята самим Ангелом Гавриилом и Святым Моисеем! Я больше не могу оставаться там.

— Как можно подняться на вершину башни?

— Там есть высокие каменные ступени, они покрыты влагой и у них нет перил. Они вьются от низа до верха, и никто, кроме призрака, не смог бы взобраться по ним. Или дьявола. Никто, кроме дьявола, никогда бы не придумал такой лестницы.

— Вы когда-нибудь поднимались на вершину башни?

— Я? — Он почти кричал. — Я никогда не был даже рядом с ней. Я слышал шаги, но я никогда не видел, кто там ходит.

Я нетерпеливо продолжала свои расспросы.

— Когда вы слышите шум?

— В основном по ночам. Никто не поднимается до наступления темноты.

— Вы позволите мне попытаться прогнать призрака, дядюшка?

— Вам, мисс Стюарт? Как вы думаете, мистер Дональд позволил бы вам дурачиться с призраками?

— Не могли бы вы как-нибудь достать для меня ключ от входной двери?

— Что у вас такое на уме? — спросил он, закатывая глаза.

— Призрак! — ответила я, улыбаясь. — Я всегда хотела увидеть привидение. Знаете, если вы их не боитесь, они не смогут причинить вам вреда. Призраки преследуют того, кто их боится. Они бы никогда не прикоснулись ко мне — я бы посмеялась над ними.

Негр изумленно посмотрел на меня. Очевидно, он никогда не слышал такого заявления. Он стоял неподвижно, его глаза были выпучены, лицо вытянуто, ни один мускул на нем не двигался целую минуту. Сказанное мной стало пищей для серьезного размышления.

— Это так? — сказал он, задыхаясь, поглаживая подбородок.

— Конечно. Этот призрак знает, что вы его боитесь, — ответила я со смехом.

— И вы считаете, что могли бы прогнать этого призрака, мисс Стюарт? — спросил он благоговейным тоном.

— Я бы ни капельки не удивилась. Но сначала мне нужно увидеть призрака.

— И вы не боитесь привидений?

— Нет. Я бы просто хотела немного поразвлечься.

Негр никак не мог поверить, что кто-то хочет поразвлечься с призраком. С его точки зрения, было бы веселее играть с бочонком динамита и факелом.

— Хорошо, я посмотрю. Может быть, я достану ключ. Мне почему-то кажется, что если мы сможем избавиться от этого призрака, молодой мистер Дональд вернется. Когда…

— Сейчас мы с вами прощаемся. Если вы сможете получить ключ, встретимся на почте. Я бываю там каждое утро около десяти. Кстати! Никому не говорите об этом ни слова.

— Не скажу. Но вы уверены, что не боитесь призраков?

— Раздобудьте для меня ключ, если сможете, и я вам докажу. — Я сунула ему в руку доллар.

Пройдя полквартала, он медленно обернулся и посмотрел на меня, а затем на башню, видневшуюся над верхушками деревьев. Очевидно, он был полон дурных предчувствий, но готов рискнуть чем угодно, чтобы избавиться от призрака.

Каждый день я приходила на почту в десять. Каждый день в течение недели я возвращалась домой разочарованной после того, как безрезультатно ждала старого негра. Он был настолько болезненно невежествен, что я очень сомневалась, сможет ли он заполучить ключ, не вызвав подозрений. Но, не исключено, ему было просто трудно найти такую возможность, и я предпочла бы подождать, чем позволить ему все испортить ненужной спешкой. Иногда я задавалась вопросом, действительно ли он пытался или передумал давать мне шанс изгнать призрака? Но однажды я была рад обнаружить, что он ждет меня.

— Я достал ключ, мисс Стюарт, — сказал он себе под нос. — Я незаметно вложу его вам в руку — например, когда вы будете проходить мимо. Не делайте вид, что собираетесь поговорить со мной, просто идите прямо вперед. Однако я должен вернуть его к завтрашнему утру.

Я сделала, как он сказал, и почувствовала, как большой медный ключ скользнул мне в руку. Дрожь пробежала по моей спине, но я была полна решимости даже больше, чем когда-либо прежде. Хотела бы я знать, как именно ему удалось заполучить его — заключил ли он какую-нибудь сделку или просто взял. Однако это не было необходимым, главное, ключ был у меня.

Я прятала его в кармане свитера в течение дня, большую часть времени держа в руке. Пару раз я взглянула на него, поворачивая и задаваясь вопросом, что меня ожидает. Поможет ли он разгадать тайну или я попаду под действие проклятия?

Прошел вечер. Ночь была темной. Ветер проносился сквозь ветви деревьев, но холодно не было. В десять я поднялась в свою комнату и встретила на лестнице горничную Белинду. Я весь день искала возможность поговорить с ней так, чтобы меня не подслушали.

— Я собираюсь выйти через некоторое время. Тише! Никому об этом не говори. Я оставлю свет включенным, а без пяти двенадцать я хочу, чтобы ты выключила его, и подняла шторы. Я дам тебе за это двухфунтовую коробку шоколадных мараскино, — если ты сделаешь только это и ничего больше. Но никому — ни полслова!

Упоминание о вишнях в шоколадной глазури всегда приводило Белинду в восторг. Без четверти одиннадцать в доме все было тихо; слышалось только тиканье часов с кукушкой в холле. Я набросила на плечи свой черный плащ, натянула на голову бархатную шапочку и на цыпочках спустилась вниз. Свет в комнате Белинды сказал мне, что она ждет и готова заработать двухфунтовую коробку конфет.

Ветер подхватил мой плащ, когда я открыла дверь. Я обернула его вокруг себя, тихо закрыла дверь и вышла в конюшню. Гнедая была оседлана и взнуздана за две минуты, и мы тронулись в путь по направлению к замку через долину — ключ был надежно спрятан в кармане моего свитера.

У меня было достаточно времени, и поэтому большую часть пути я позволила лошади идти пешком. Ветер дул вокруг нас и шелестел ветвями над головой. Сухие листья проносились перед нами и облепляли каменные стены по обе стороны. Лошадь шарахалась от каждой тени на дороге. Мы миновали мост, поднялись на длинный холм и, наконец, выехали к широким полям, за которыми находился замок.

Когда до него оставалось несколько сотен футов, я остановилась, чтобы посмотреть и послушать. Двенадцати еще не было, и свет в моей комнате на другом конце долины ярко горел. В замке в холле на втором этаже тоже был виден тусклый свет. Несколько минут я ждала. Затем в окне этого тускло освещенного холла появилось чье-то лицо. Я снова перевела взгляд на свет через долину. Внезапно он погас. Верная Белинда!

Я спрыгнула с лошади, крепко привязала ее к дереву и побежала, точно олень, к задней части замка, перепрыгнув через изгородь и уворачиваясь от кустов и деревьев. Я добралась до замка и втиснулась между башней и стенами дома — одной рукой крепко сжимая ключ в кармане.

Я успела как раз вовремя, потому что сразу же услышала быстрые, короткие шаги по сухим листьям. Дверь в основании башни заскрипела и открылась. Я увидела высокого сутулого мужчину, несущего белую простыню и зажженный фонарь. Я услышала, как ветер завыл в башне, и почувствовала запах плесени. Я увидела, как высокая фигура исчезла внутри, и тяжелая дверь захлопнулась за ней. Затем послышался звук быстрых шагов по ступенькам внутри. Я протянула руку, потянула эту дверь на себя, и тихо, бесшумно задвинула огромный засов, который надежно ее удерживал, — я знала, что вошедший в башню не слышал этого. Ловушка захлопнулась.

Я бросилась к передней части замка, поднялась по ступенькам и вставила ключ в дверь. Медленно, осторожно повернула его, а затем бесшумно открыла большую дверь. Все было тихо — до боли тихо, за исключением ветра снаружи.

Я ощупью пробиралась вдоль стены, пока не добралась до лестницы. Весь дом погрузился во тьму, потому что тусклый свет в верхнем холле был погашен. Скрипнула доска, но я перенесла большую часть своего веса на перила и поднялась на одну, две, три, четыре ступеньки; мои ноги утопали в тяжелом ковре. Я остановилась и прислушалась, а потом пошла дальше. Наконец я добралась до верха. Ни звука, только чернота.

Я снова ощупью пробралась вдоль стены и нашла вторую лестницу. По ней я поднималась бесшумно — мое сердце бешено колотилось, а дыхание было тяжелым — гадая, спущусь ли я когда-нибудь снова. Теперь я была на этаже Дональда. Я шла вдоль стены, пока не коснулась ручки первой двери. Затем я перешла ко второй и, наконец, к третьей. Это была комната Дональду. Я хорошо это помнила.

Я остановилась, положив руку на ручку, приложив ухо к замочной скважине, но ничего не услышала. Я медленно повернула ручку. Что, если дверь окажется заперта! Я об этом не подумала. Все мои старания и планы были бы напрасны!

Я продолжала поворачивать ручку, а затем осторожно толкнула дверь внутрь. Она оказалась не заперта! С бесконечной осторожностью я приоткрыла дверь достаточно широко, чтобы просунуть голову. Внутри тикали часы, но больше не было слышно ни звука. Постепенно я взяла себя в руки, затаив дыхание и сжав кулаки. Я бесшумно прикрыла дверь, но так, чтобы она не закрылась.

Единственным источником света служили несколько красных угольков в камине. Я постояла мгновение, оглядываясь по сторонам и пытаясь разглядеть находившиеся в комнате предметы. Черные, очень черные бархатные занавески свисали с верхней части окна до самого пола, огромная складка полностью закрывала окно и раму. Черный шарф свисал с каминной полки и с обоих ее концов ниспадал на пол. Пол был покрыт черным, тяжелым ковром. Деревянные изделия были выкрашены в черный цвет, мебель была черной, панели на стене, раньше бывшие зелеными, теперь также стали черными. Какая мрачная, похожая на смерть обстановка! Я на цыпочках пересекла комнату, пока не оказалась у камина; я присела в углу, где свет от догорающих углей не мог выдать меня. С этого места я увидела комод и на нем свою фотографию в серебряной рамке, а рядом с ней фотографию Дональда.

И еще я увидела кровать — кровать Дональда. Слабый отблеск от камина играл на ней — и затем под покрывалом я увидела длинную фигуру. Затылок был повернут ко мне, лицо наполовину зарыто в подушку. Несмотря на седые пряди в волосах, я узнала Дональда!

В темноте угла я не могла пошевелиться. Я была почти парализована, но мне хотелось кричать. Мне стало душно, и я сжала руки в кулаки — до тех пор, пока ногти не впились в кожу. Мое сердце, казалось, застряло где-то в горле, легкие отказывались функционировать, а колени стучали друг о друга.

Минуты шли. Часы непрерывно тикали, я слышала ровное дыхание Дональда и видела, как поднимаются и опускаются его плечи в слабом красном свете. Как отличался внешний вид этой комнаты от того, какой она была, когда я видела ее в последний раз — более четырех лет назад. Я вспомнила темно-зеленые панели и кнопку электрического освещения рядом с дверью. Я и теперь могла ее видеть — белая кнопка выделялась на черном фоне. Я задавалась вопросом, что произойдет, если я нажму на нее.

Занавески не пропускали даже шум ветра. Воцарилась гробовая тишина, если не считать тиканья часов. Дональд лежал, не подозревая о моем присутствии. Тик-так, ровно, размеренно. Затем раздался отчетливый звук! Легкое царапанье, и снова тишина. Потом опять этот звук — но откуда он исходил? Я слушала, затаив дыхание. Дональд лежал неподвижно. Снова раздался звук, похожий на легкие шаги, медленные, неуверенные, осторожные. Но он звучал так, будто кто-то ступал по голым деревянным ступеням, а те, по которым я шла, были покрыты толстым ковром.

Я снова прислушалась, мои нервы были напряжены, мои глаза всматривались в темноту. Шаги приближались — тихо, медленно. Они доносились не со стороны холла, и все же другой двери не было. Еще один шаг, и на мгновение воцарилась тишина.

Затем скрежет, низкий, раскатистый звук. Я уставилась на панели рядом с кроватью и увидела, как одна из них шевельнулась! Ее медленно отодвигали назад!

Когда она исчезла в стене, в проеме появилась маленькая фигурка. В комнату вошла девушка и мягко задвинула панель на место. Была ли она тоже одета в черное? Была ли у нее на голове черная вуаль?

Она медленно приблизилась к кровати Дональда, нерешительно, робко. Очевидно, она была знакома с этой комнатой, потому что даже в темноте избегала мебели. Она была в изголовье кровати, когда Дональд, разбуженный легким звуком ее движений, мгновенно принял сидячее положение.

— Уходи, убирайся — ты, черный дьявол! — закричал он голосом, от которого у меня похолодело в груди. Она отпрянула, будто ее ужалила гадюка.

— Я должна поговорить с вами, сэр, — сказала она тихим голосом, но у меня от этого по спине пробежали мурашки.

Дональд назвал ее черной, и ее тон, хотя и не был резким или грубоватым, принадлежал человеку с таким цветом кожи.

— Уходи, говорю, — повторил Дональд диким, как у маньяка, голосом. Девушка отодвинулась еще дальше к панели, из-за которой появилась. Она на мгновение остановилась, глядя на Дональда, а затем медленно отвернулась. В ее действиях и голосе была безнадежная покорность; поэтому, прежде чем она добралась до панели, я подскочила к кнопке освещения и нажала на нее. В следующее мгновение я оказалась между ней и панелью.

Дональд вздрогнул и отстранился, не сводя с меня глаз.

— Милдред, — начал он, — как ты…

Но мое внимание привлекала девушка — она была чистокровной негритянкой вест-индского типа! Она была гораздо больше напугана, чем удивлена.

— Почему вы здесь? — потребовала я, не повышая голоса. К моему удивлению, на ее лице появилось выражение облегчения.

— Леди, — жалобно сказала она, — вытащите меня из этого — пожалуйста, леди, помогите мне.

Я повернулась, чтобы посмотреть на Дональда, который теперь стоял у кровати в халате и тапочках. Но он все еще был сбит с толку, очевидно, не в состоянии осознать ситуацию.

— Я ничего не сделала, леди. Я больше не могу этого выносить. Я умру, если вы мне не поможете.

С первого взгляда я поняла, что девушка больна, потому что она часто кашляла и казалась измученной.

— Что вы имеете в виду — какая помощь вам нужна? — спросила я. Она не сводила глаз с двери и нервно сжимала и разжимала пальцы рук.

— Я бы сказала вам, мэм, только…

— Сядьте сюда и расскажите мне, — сказала я, пододвигая к ней кресло. Но она, по-видимому, кого-то боялась. Я заставила ее сказать мне, кого она боится, и без удивления узнала, что это был слуга-мулат по имени Дерман. Когда я заверила, что объект ее ужаса надежно заперт в башне, она начала говорить.

— Мне двадцать пять лет, — сказала она, — и я родилась в Порто-Рико. Я знала Дермана с тех пор, как была ребенком, а он взрослый мужчина, потому что намного старше меня. Он покинул Порто-Рико и приехал в Соединенные Штаты, вернувшись через несколько лет. Мы были женаты. Он оказывал на меня особое влияние, но я никогда по-настоящему не заботилась о нем. Затем он вернулся в Соединенные Штаты, сказав, что пришлет за мной позже. Я часто писала ему, но через некоторое время он перестал отвечать на мои письма.

Она печально помолчала, прежде чем продолжить.

— Через несколько лет я заняла деньги на проезд в Соединенные Штаты и приехала сюда, чтобы повидаться с ним. Он пришел в ярость, когда увидел меня, потребовал, чтобы я объяснила причину своего приезда, и даже угрожал мне. В Порто-Рико он был другим. Я думаю, он… он просто устал от меня и хотел от меня избавиться. Я приехала сюда почти пять лет назад — сразу после смерти мастера. Дерман запер меня в прачечной, и когда я увидела его в следующий раз, он раскрыл свой план.

Здесь она сделала паузу и откинула голову на спинку кресла. Она хорошо говорила по-английски, хотя медленно и неуверенно. Ее история была длинной, но вызвала у меня всепоглощающий интерес.

Той ночью в прачечной Дерман сказал ей, что купил и подсыпал наркотик в бутылку редкого вина и что собирается предложить ее Дональду как подарок от его покойного отца. Отец Дональда редко подавал вино в своем доме, но это была бутылка марки, которую он ставил на стол в самых редких случаях. Будучи очень близок со старшим Харрисоном, Дерман знал о нем, вероятно, больше, чем члены его собственной семьи.

Один-единственный бокал вина лишил бы Дональда сознания на несколько часов и позволил бы мулату осуществить свой дьявольский план. На следующий день, когда к Дональду должен был вернуться здравый ум, — или почти вернуться, — Дерман собирался убедить его, что он выпил всю бутылку и сильно опьянел. Под воздействием спиртного он занимался любовью с маленькой чернокожей девочкой, дочерью Дермана, только что приехавшей в эту страну в гости к своему отцу. Справедливая и праведная душа Дермана была доведена до ярости слезливой историей его дочери, и он заставил Дональда жениться на ней в ту ночь.

Чтобы доказать это, мулат должен был предъявить свидетельство о браке, — поддельное, конечно, — но достаточно убедительное на вид. Девушка должна была подтвердить все, что он сказал. Дональд, конечно, откажется принять ее в жены, когда снова придет в себя, и за триста или четыреста долларов в месяц она должна была пообещать хранить молчание об этом.

Этому плану, по-видимому, способствовала не только жажда денег, но и сильная антипатия, которую он всегда испытывал к Дональду. Он был очень возмущен тем, что Дональд занял место своего отца как главы дома, так и в церкви. То, что он был предан старшему мистеру Харрисону, не подлежит сомнению.

План был осуществлен с дьявольской изобретательностью. Пока Дональд находился в беспамятстве, мулат настойчиво говорил о маленькой чернокожей девочке и неизгладимо запечатлел ее образ в сознании своего молодого хозяина.

Когда Дональд очнулся от своего оцепенения, то был ошеломлен и шокирован рассказом Дермана. В его сознании присутствовало смутное воспоминание о девушке, но больше ничего. Возможно, все это правда. Его отец всегда высоко ценил Дермана; Дональд не знал за ним ничего дурного и ни разу не заподозрил его. Он думал, что любой отец в сложившихся обстоятельствах поступил бы так же, как Дерман. Когда он увидел девушку и свидетельство о браке, то был полностью убежден.

Зная гордость и чувствительную натуру Дональда, я понимала, насколько он был подавлен морально и физически. Аннулирование такого брака означало бы огласку и признание в пьянстве и разврате в его собственном доме; а ведь он должен был стать священником и занять важное пасторское место через несколько дней. Строгие и пуританские жители городка в Новой Англии никогда не приняли бы объяснения. Никто бы никогда этому не поверил, и он так и остался бы в их глазах заядлым пьяницей. Это означало бы, конечно, потерю священнических одежд и церкви, которую построил его отец. Это означало бы позор для него и для его умерших родителей.

Независимо от того, будет ли брак аннулирован или нет, он потеряет свою невесту, девушку, которую знал с тех пор, как они оба были детьми. Убегать было бесполезно. Это не изменило бы того факта, что у него была жена-негритянка, и не могло заставить его забыть об этом. Не было ни облегчения, ни лекарства — ничего не оставалось, кроме как довести это ужасное дело до конца. Но он не мог ни с кем встретиться лицом к лицу, потому что не мог объяснить. Люди будут ненавидеть и презирать его. Он стал угрюмым и отчаялся, не мог заставить себя выйти из дома и был готов терпеть все, что спасло бы его от разоблачения. Вскоре он потерял всякое желание жить и приветствовал бы смерть как единственное облегчение. Это привело к психическому состоянию, граничащему с безумием, в котором он чувствовал, что его наказывают за воображаемые грехи. Во искупление своего преступления он заперся в своей комнате и обставил ее полностью в черных тонах. Все это добавляло Дерману чувства личной безопасности.

Чернокожую девушку заставили остаться в темной, непроветриваемой, потайной комнате под домом Дональда. Это было частью плана Дермана, и каждая угроза со стороны Дональда лишить ее денег встречалась угрозой разоблачения Дональда, если он это сделает. Ее присутствие там должно было постоянно напоминать ему о том, что она его жена, и что он должен платить четыреста долларов в месяц за ее молчание. Самой девушке пригрозили страшными карами, если она не последует инструкциям мулата.

Дональд ненавидел ее так сильно, что девушка смертельно боялась его. Она медленно умирала в своей тюремной камере; один мужчина ненавидел ее так, что закрывал глаза на состояние ее здоровья, другой ослеп от своей жажды денег, и ему было все равно. Вопрос был в том, что не выдержит раньше: здоровье девушки или рассудок Дональда. Если последний, — это, вероятно, передало бы все имущество Дональда, включая замок, в руки Дермана.

Я легко могла понять, как присутствие девушки — и Дональда тоже — скрывалось от всех. Другие слуги были так напуганы рассказами Дермана о привидениях, что никогда не поднимались наверх, кроме как для того, чтобы принести еду мулату, жившему на третьем этаже в передней части дома. Дерман сам приносил еду Дональду и девушке.

Закончив свой рассказ, чернокожая девушка в изнеможении откинулась на спинку кресла. Еще до рассвета я отвезла ее в больницу и избавила от некоторых представлений, которые внушил ей Дерман. Он убедил ее, что по законам этой страны жена является законной собственностью своего мужа, и что бунт с ее стороны будет означать тюремное заключение, изгнание или смерть, если не все сразу.

Прежде чем позвать констебля, я сорвала черные шторы и открыла окна. В комнату хлынул солнечный свет, потому что было раннее утро; в комнату проник теплый ветерок. Весело пели несколько ранних пташек.

Я никогда не забуду лицо старого Адольфуса, когда он увидел Дональда. И еще было чудесно стать свидетельницей негодования всех цветных слуг, когда они узнали правду. Естественно, они понимали, что Дерман не только причинил ужасную боль их любимому молодому хозяину, но и несправедливо воспользовался слабостью своей собственной расы. Ибо, конечно, Дерман был хорошо знаком с традициями старого дома, проклятиями и призраками, и использовал их для достижения своих собственных порочных целей. Что касается меня, то мое наблюдение за замком с другого конца долины заставило его поверить, будто я настроена скептически, и он решил, что небольшая встряска в виде призрака время от времени может ослабить мое желание провести расследование.

Чернокожая прислуга сопровождала констебля в башню, где был заключен мулат. Он съежился у подножия лестницы, полностью убежденный, что что-то не так; когда офицер открыл дверь, Дерман побежал вверх по лестнице к вершине башни, в то время как цветные люди внизу смотрели вверх и выкрикивали угрозы. Констебль двинулся за ним.

Мулат добрался до верхней ступеньки, взобрался на стену и замер в ожидании. Но констебль продолжал карабкаться, направив на него револьвер. И пока мы с Дональдом наблюдали из его окна, Дерман попытался перепрыгнуть расстояние между башней и крышей дома — пятнадцать футов или больше — и потерпел неудачу более чем на фут. Мы услышали, как его тело ударилось о землю тремя этажами ниже. С ним исчез призрак в башне.

Прошло некоторое время, прежде чем я смогла рассказать о маленькой черной девушке Дональду. Но со временем его чувство ненависти к ней ослабло. Я убедила его оплатить ее больничный счет и расходы, связанные с неделями выздоровления в горах. Затем она села на пароход до Порто-Рико и отплыла домой, — самая счастливая и благодарная пассажирка на борту.

Прошло несколько недель, прежде чем открытый воздух и солнце начали сказываться на здоровье Дональда — и тогда он стал совсем другим! Он снова был тем молодым человеком, каким был пять лет назад, если не считать седых прядей в волосах. И он был готов, наконец, приступить к своим обязанностям священника.

Мама и папа не возражали против часов, которые я проводила с ним, и они простили мне испуг, испытанный ими той ночью, когда они обнаружили мою пустую кровать дома.

На следующий год мы с Дональдом переехали в дом священника. Адольфус и Лилли отправились с нами. Лилли никогда не забывала слабость Дональда к ее горячим булочкам, кукурузным лепешкам и вафлям.

Самый любимый и уважаемый из священнослужителей — молодой доктор Харрисон, чья популярность и влияние вполне могут соперничать, если не превосходить, с популярностью и влиянием его отца. Самая восторженная и, возможно, самая благодарная из его прихожан — жена молодого доктора Харрисона, которую Дональд называет идеалом всего, что включает в себя мужество, выдержку и женственность — а он должен знать это!

«ТОЛЬКО РУКОЮ СМЕРТНОГО»

Генри У. А. Фэрфилд

— Теперь, когда вы его купили, вы удовлетворены? — спросил продавец, жестом руки обводя старую заброшенную ферму.

Я хотел одиночества. Я хотел уехать и наладить свою разбитую жизнь, забыть тех, кто привел к краху мое дело, забыть ее, которую любил — и которая, как я обнаружил, была всего лишь их приманкой.

— Гуляйте по холмам в одиночку, — сказали мне врачи. — Это единственная надежда для вас сохранить здравомыслие.

Одиночество здесь было. Здесь был покой, покой лета, у дверей этой заброшенной фермы. Ее старомодный сад являл собой буйство виноградных лоз, высокой травы и потомков цветов, посаженных давным-давно рукой какой-то женщины. Коньковый столб дома прогнулся, словно хребет старой лошади. Оконные стекла потрескались, штукатурка со стен осыпалась, дверь лениво раскачивалась на скрипучих петлях. В затхлых комнатах стояла старая мебель; с тех пор, как здесь жил последний жилец, ничего не трогали. Мы стояли на пороге и смотрели на мирную долину неподалеку, на тусклые круглые вершины гор Беркшира вдалеке. У наших ног была странная трещина в земле, а неподалеку — причудливый крытый мост, перекинутый через ручей.

— Да, — задумчиво ответил я продавцу. — Я удовлетворен. И мне нравится вон тот причудливый старый мост. Он используется?

— Мост? — повторил он, нахмурив брови.

— Ну да, конечно, — объяснил я, указывая: — Вон тот старый мост, через овраг.

Он повернулся и внимательно посмотрел на меня. Затем смущенно кашлянул, прикрыв рот рукой.

— Вы имеете в виду те старые руины? — предположил он. — Вероятно, когда-то там был мост. Возможно, дорога проходила мимо этой самой двери. В этой части страны много старых развалин мельниц и мостов через ручьи.

— Руины! — возразил я. — Послушайте, это самый надежный мост, какой когда-либо видели вы или я. Он может быть старым и деревянным, но, мой дорогой друг, это прочное и заслуживающее доверия сооружение. Смотрите — это крытый мост с покатой крышей, чтобы снег скатывался в ручей внизу.

Он снова изучающе взглянул на меня, и на его лице появилось то выражение беспокойства, какое мы все испытываем в присутствии сумасшедших.

Он заявил, что должен вернуться в свой офис в городе. Он украдкой наблюдал за мной, пока мы выгружали продукты из его машины, и после торопливого рукопожатия завел двигатель и укатил.

Я был склонен разозлиться на него, наблюдая, как машина исчезает в облаке пыли. Что он имел в виду — руины? Там был мост, и я видел его так же отчетливо, как и дом, который купил. Возведенный на высоченных гранитных блоках, выступавших из склона холма, он был укреплен балками и покрыт, чтобы защитить его от штормов.

Я отвернулся от крошечного облачка пыли далеко внизу по дороге и снова посмотрел на мост.

Я не мог поверить своим чувствам. Я протер глаза и посмотрел снова. Место было именно таким, как он и сказал. Подо мной, по обе стороны ручья, виднелась груда обвалившихся камней, наполовину скрытых виноградными лозами и кустами. Возможно, когда-то они были опорами моста, но теперь превратились в руины. Сам мост исчез!

Моя рука потянулась ко лбу. Мой лоб был мокрым от холодного пота. Я дрожал всем телом, как в лихорадке.

— Милосердный Боже! — воскликнул я. — Неужели я все-таки лишился рассудка? Неужели у меня уже начались галлюцинации?

Мне хотелось побежать к кому-нибудь в поисках компании, утешения. Я начал махать продавцу, но он уже скрылся. Я огляделся по сторонам. Я был один. Ужас сотряс меня — безумный страх. Я что, уже сошел с ума?

Я постарался взять себя в руки. Доктора сказали «одиночество». Здесь было уединение — здесь я обрел бы здоровье и покой. Какая разница, если я был здесь один? Здесь я мог все обдумать. Здесь я мог найти себя. Но этот мост!..

Я посмотрел еще раз. Моста не было, только разрушенные опоры. Я попытался отмахнуться от этого. Я не должен позволять вещам так беспокоить меня.

Моим ближайшим соседом был фермер, чей дом располагался далеко, — последний выживший в вечной битве с землей и стихиями, — последний оставшийся в живых из той огромной армии поколений, которые боролись с почвой и были побеждены. От них остались только имена, которые можно было прочесть на продуваемом всеми ветрами кладбище за ручьем. От своей двери я мог видеть только скопление камней, опасно накренившихся. От этой мысли мне стало не по себе. Я остался наедине с воспоминаниями. Я попал в страну призраков. Даже сам дом был сумасшедшим, скрипучим, разваливающимся пережитком прошлого.

Настроение было удручающим. Но приближалась ночь, и я должен был подготовиться к ней. Я отнес продукты в большую старинную гостиную и развел огонь в большом камине. С чайником, поющим на куче углей, и ярким пламенем, потрескивающим в очаге, я почувствовал себя намного лучше. Мне даже понравилась уборка комнаты и удаление грязи и паутины.

Темнота наступила рано, пасмурное небо и усиливающийся ветер угрожали надвигающейся бурей. Я поужинал консервами при свете красивой масляной лампы, — единственной, которую смог найти в доме, — а затем сел читать.

Внезапно я почувствовал опасность. У меня по спине пробежали мурашки. Несмотря на усилия контролировать себя, мой скальп, казалось, наполнился булавками и иголками. У меня перехватило дыхание. Кто-то или что-то смотрело на меня! Я ничего не слышал, но знал, что на меня смотрят чьи-то глаза.

Я медленно оторвался от книги, едва осмеливаясь взглянуть в лицо этому существу, но будучи не в силах сопротивляться. И тогда я увидел.

Здесь стоял древний сундук, не более двух футов высотой, но вдвое длиннее и почти такой же широкий. Я обнаружил, что мой взгляд прикован к нему — зачарованный. Крышка была слегка приподнята, и в щели я увидел два глаза, наблюдающих за мной, немигающие, зловещие, недоброжелательные.

Возможно, это было результатом моих расшатанных нервов или волнения, последовавшего за миражом призрачного моста, но я сидел там, в полутьме, дрожа и желая закричать. Я был сломлен, испуган, растерян. Мой голос повысился — высокий, слабый, до жути непохожий на мой собственный. Я закричал:

— Кто вы такой? Ради… Бога!

Глаза продолжали смотреть.

Иногда в моменты стресса, подобные этому, возникает неистовство, заставляющее охваченное страхом животное нападать на монстра, который его пугает. Так было и со мной. Я вскочил на ноги. Волна за волной мурашки пробегали по моему позвоночнику, я хотел вонзить пальцы в эти ненавистные глаза. Я откинул крышку.

Запах плесени, густой и удушливый, заполнил мои ноздри. Я отшатнулся, задыхаясь.

Я взял со стола лампу и, держа ее высоко, прикрывая лицо от теней, заглянул внутрь сундука. Пыль. Внизу — старое пальто, выброшенное много лет назад. Но то, что я искал — Существо с глазами — исчезло.

И все же никто не покидал комнату. Тень, дух или галлюцинация — что это было? Я поставил лампу на место и начал осматривать пальто. Как только я это сделал, ледяная, похожая на привидение рука схватила меня за запястье. Что-то стояло рядом со мной. Я не мог этого слышать, я не мог этого видеть. Только инстинктивно я осознавал это — по пожатию костлявой руки. Затем ледяные пальцы скользнули по моему лицу, медленно, ласково.

Ужас сковал мою душу. Во мне проснулся инстинкт самосохранения. В страхе — глубоком, непреодолимом страхе — я отчаянно ударил по этому невидимому нечто. Костлявые пальцы отпустили мое запястье, лампа мигнула и погасла. До моих ушей донесся грохот, похожий на стук колес коляски и копыт лошади, пересекающей крытый мост.

Но у меня не было времени размышлять об этом. Существо парило в темноте вокруг меня, словно летучая мышь. С диким криком я метнулся через комнату и выскочил за дверь. Порыв холодного ветра, ударивший мне в лицо, заставил меня смертельно замерзнуть. Я побежал. Эта тварь была совсем рядом со мной. Я не мог ее видеть, но я знал, что она была там. И, как ни странно, передо мной, поблескивая белизной в темноте, виднелась тропинка, хорошо протоптанная, уходившая неизвестно куда. Воодушевленный ее гладкостью, я помчался по ней. Я не был здесь раньше. Я не знал, куда она ведет. Мне было все равно. Тварь была позади меня, она приближалась.

Через несколько секунд я был в конце тропинки. Впереди меня находился мост. Возможно, прежде он был фантомом, но сейчас он был реальностью. Я бросился в его мрак. Сейчас не было времени думать. Мои бегущие шаги выбивали дробь на его настиле и заставляли его пещерообразное нутро отзываться эхом.

Я быстро пересек его. Снова появилась тропинка, смутно белевшая в темноте. И снова я искал ее глазами. А потом случилось несчастье.

Полагаю, это был корень, за который я зацепился. Я упал головой вперед, одна лодыжка подогнулась подо мной. Боль пронзила мою ногу, охватывая бедро. Я перекатился на бок, задыхаясь, постанывая от ужаса и боли.

Я понял, где оказался — преследуемый этим ужасным Существом — на кладбище. В отчаянии я не задумывался о направлении. И теперь, когда мои глаза привыкли к темноте, я увидел, что лежу перед открытыми дверями древнего склепа. Он был встроен в склон холма. Со временем двери были скрыты плющом и другими ползучими растениями. Но теперь они были сорваны, и открытые двери зияли, как вход в обитель проклятых.

Я с трудом поднялся на колени, намереваясь сбежать из этого дома усопших. Но как я ни старался, невидимое, преследующее Существо настигло меня. Мои запястья были схвачены. Я боролся, стараясь высвободиться. Я потерпел неудачу. Испытывающего боль, наполовину потерявшего сознание, меня затащили в этот склеп.

И тогда началось самое страшное состязание, самая сверхъестественная борьба за жизнь, в какую когда-либо вступал смертный.

К своему ужасу, теперь я чувствовал Существо, напавшее на меня. У него был вес. У него было тело. У него была форма. Мои руки сказали мне, что у него была форма человека. Но я знал, что оно было совершенно невидимо.

Меня швыряло от одной стены к другой. Я спотыкался о деревянные гробы, прогибавшиеся под моим весом и рассыпавшиеся в пыль. Удушающими облаками поднимался затхлый запах. Странная, невидимая Тварь убийственно бросалась на меня. Я отчаянно боролся, чтобы освободиться.

Как долго мы боролись, я не знаю. Возможно, прошли минуты, а возможно, и часы. Постепенно я пришел в состояние изнеможения. Мои силы покидали меня. Кровь застучала у меня в висках. Перед моими глазами замелькали точки света. Мое дыхание стало прерывистым. Монстр раздавил меня почти что насмерть.

Господи на небесах! Был ли я во власти какого-то ужасного вампира? Должен ли я был быть убит столь ужасным образом каким-то извращенным духом преисподней?

Теперь грудь Существа давила на мою грудь. Его тело накрыло мое. Но движения грудной клетки не ощущалось, и хотя его лицо было близко к моему, дыхание не вырывалось из его носа или рта. Даже в моем полубессознательном состоянии это откровение вызвало новое тошнотворное ощущение.

То, что держало меня, поняло, что я больше не могу сопротивляться. Медленно, оно приблизило свое тело к моему. Его лицо приблизилась к моему лицу. Внезапно его губы прижались к моим, и мое тело содрогнулось в муках, когда Существо попыталось вытянуть из моих легких тот самый воздух, который отсутствовал в его.

Его губы были холодными, отвратительными. В них вообще не было живого тепла. Этот холод пробрал меня до мозга костей.

Мои легкие были похожи на сжатые кузнечные мехи, сплющенные и агонизирующие; казалось, их вытягивали из моего тела. Эти отвратительные, поджатые губы лишали меня самой жизни. Они тянули мое тело вверх, искаженное и бесформенное.

Я не мог дышать. Я не мог даже стонать. Меня держали как в тисках, рот прижимался ко рту, отвратительные губы касались моих.

Я терял сознание. Я почувствовал, что проваливаюсь в пустоту. Рука смерти была на мне. Я не мог убежать.

Затем внезапно эти ужасные губы отодвинулись от моих. Какое-то время я все еще был захвачен этим невидимым Существом. А потом, внезапно, меня отбросило в сторону, как будто это Нечто, сбитое с толку по какой-то неизвестной причине, разочарованно отшвырнуло меня. Постепенно боль в моих легких утихла. Медленно, кислород, оставшийся в этой зловонной пещере, нашел свой путь к моему измученному телу. Понемногу я снова задышал, то кашляя, то хрипя, как старый астматик, когда суженные трубки открылись в моем горле. Ко мне вернулась частичка силы. В смутном сознании, едва понимая, как мне это удалось, я потащился ко входу в склеп и вышел на ночной воздух.

С моим первым полным вдохом поступило так много кислорода, что это было похоже на миллион жгучих игл в моих легких. Пытка была почти невыносимой.

Брызги дождевых капель, словно охлаждающая ладонь сиделки, упали мне на лицо. Дождь был чистым. Я с благодарностью почувствовал, как он смыл всю скверну, бывшую на мне. Я лежал, приходя в себя, благодарный за его добрую ласку. Когда он падал быстрее, мое тело впитывало его. Моя одежда промокла, и я был рад.

Затем, вместе с вернувшимися чувствами, мне пришло в голову, что я не должен оставаться там. Дождь охладил бы меня и отнял бы последние остатки моих сил.

Я устало поднялся на ноги. Поврежденная лодыжка не выдержала моего веса, и я упал. Я нашел сухую ветку дерева и, используя ее как костыль, заковылял прочь. Где было это Существо? Я повернулся, чтобы вглядеться сквозь пелену дождя. Я больше нигде его не чувствовал. Дождь снова окатил меня брызгами. Я не мог медлить.

Смутно видимая тропа лежала передо мной. Я дотащился по ней до моста, и через мост, — обратно к темному дому. Я втащился внутрь и рухнул на пол. А потом почувствовал, что соскальзываю на много миль вглубь, в бессознательное состояние. Ничто больше не удерживало меня. Я достиг предела человеческой выносливости. Я потерял сознание.

Тепло послеполуденного солнца струилось через окно прямо на мое тело, когда я очнулся. Мое тело окоченело, было сведено судорогой, каждая косточка болела. Я огляделся вокруг, с трудом понимая, где нахожусь. Потом я увидел открытый сундук у окна, и осознание пришло слишком живо, когда я вспомнил об ужасной схватке.

Я медленно поднялся на ноги, забыв о поврежденной лодыжке, и они снова подогнулись под моим весом. Осмотр показал, что она побелела, и я знал, что впереди у меня недели хромоты.

Запах плесени все еще ощущался в моих ноздрях, и я все еще чувствовал отпечаток этих ужасных губ на своих. Прихрамывая, я вышел на улицу; прохладная вода из колодца, омывшая мое лицо, придала мне ощущение чистоты и новой энергии.

Мир царил в сельской местности, купающейся в лучах солнца. Ночной дождь омыл его и придал ему свежесть и красоту. Пчелы жужжали среди цветов, дымка все еще тянулась в сторону Беркшира. Призрачный мост исчез, остались только руины его фундамента, увитые виноградными лозами.

Если бы не моя вывихнутая лодыжка, я мог бы подумать, что мой отвратительный опыт был всего лишь ужасным кошмаром. Но подергивания и боли, пронзавшие мою ногу, были достаточно реальны.

Как мог, я навел порядок в доме. Я подумал о том, чтобы доковылять до дома моего соседа, расположенного в трех или четырех милях отсюда, и обратиться к нему за помощью. Усилие казалось слишком большим, чтобы о нем можно было даже подумать. Я решил остаться и отдохнуть, насколько смогу, всю ночь, а наутро, когда ко мне вернется больше сил, уехать.

Но что, если этот злой дух вернется в ночные часы? Мог ли я оказать ему сопротивление? Нет, не мог. Это означало бы мою смерть. Я был слишком слаб, чтобы пережить еще одну подобную встречу. По мере того как тени удлинялись, эта мысль беспокоила меня все больше и больше. Я снова подумал о том, чтобы отправиться к своему соседу, но не мог справиться с болью и приложить те усилия, которые, как я знал, мне для этого потребуются. Подавленный, больной, я достиг той точки, когда мне было уже все равно. Я встречусь лицом к лицу с тем, что приготовила мне ночь, и если смерть настигнет меня, по крайней мере, это будет покой, к которому я стремился. Но…

Я не хотел умирать. Мне пришла в голову новая мысль. Я мог бы сразиться с этим злым гением огнем! Я слышал, что духи не были невосприимчивы к нему. Во дворе было много сломанных веток; и я с трудом принялся собирать их в большую кучу на кухне, решив поддерживать огонь в камине всю ночь и не сомкнуть глаз до рассвета. Более того, я нашел поблизости несколько железных прутьев и приготовился разогреть их на углях. Хотя мои собственные силы были скудны, я мог бы помочь им раскаленным железом!

К тому времени, как я закончил свои медленные и мучительные труды, солнце скрылось за холмом позади дома, и снова сгустилась тьма. Я приготовил скромную еду и съел ее. Это придало мне дополнительные силы и добавило мужества.

Тени ползли по полу, чтобы раствориться во мраке углов. Ночные насекомые начали свой жужжащий, шумный хор. Свет лампы становился ярче по мере того, как чернота за окнами сгущалась. Я снял древнюю книгу с полки над моей головой и сел у камина спиной к стене, комната была буквально залита светом. В пределах быстрой и легкой досягаемости находились прутья, которые я положил на угли. Теперь пусть дух придет, если он собирается прийти.

Книга лежала у меня на коленях. Я даже не посмотрел на ее название. Я не мог сосредоточиться на ней. Сундук, в котором я видел эти пристальные, зловещие глаза, стоял у противоположной стены, его крышка была широко открыта. Я убедил себя, что в нем не было ничего, кроме сложенного пальто.

Пока ждал, я почувствовал, как мои нервы снова напряглись от неизвестности. Мгновения пролетали незаметно. Я не мог оторвать глаз от этого сундука. Он очаровал меня. Я молился Небесам, чтобы это произошло. Меня мучила не столько реальность опасности, сколько тревожное ожидание.

А затем в моем сознании возник грохочущий звук, который я слышал прошлой ночью, — как будто колеса коляски и лошадиные копыта стучали по настилу того крытого моста. Страх перед неизвестностью приковал меня к креслу. Я не осмеливался выглянуть наружу!

Грохот прекратился. Коляска въехала на мост. Я ждал звука ее колес перед моей дверью.

В этой напряженной тишине даже легкий шум казался грохотом. Треск горящей ветки был подобен пистолетному выстрелу. Стрекот сверчков был похож на щелчки гигантского телеграфа. Переворачивание страниц в книге…

Но книга, лежавшая у меня на коленях, была закрыта! Я не переворачивал страницы.

А потом я увидел, что он сидит там, рядом со столом.

Это был пожилой мужчина, одетый в костюм, возможно, семидесятипятилетней давности. Он был дороден, от него веяло добродушием. Он казался добрым, капризным, рожденным командовать. Мог ли это быть тот призрак, с которым я сражался? Были ли другие? Было ли это обиталищем призраков?

С мужеством отчаяния я вскочил со стула, чтобы встретиться лицом к лицу с призраком. Он поднял глаза, пристально изучая меня, но не сказал ни слова.

— Ради Бога, говорите! — воскликнул я, потянувшись за одним из своих прутьев. — Посмотрим, как звучит ваш голос.

Он снова пристально посмотрел на меня.

— Положите это, — приказал он, кивнув в сторону раскаленного железа.

Я колебался. В его тоне звучала властность. Как ни странно, я подчинился.

— Я пришел, чтобы помочь вам, — тихо сказал он; его тон был успокаивающим и глубоким. — Послушайте меня. Я дух, это правда, но не тот дух, о котором вы думаете. Я — доктор Маршалл. Я провел свою жизнь в этой сельской местности, разъезжая в своем экипаже, чтобы облегчить боль и страдание, исцелить недуги, если мог, утешить несчастных, когда приходила смерть. Однажды я совершил ошибку. Не имеет значения, какую именно. За это я плачу, обреченный на сезон скитаний между мирами. Я не могу сказать вам больше. Смертные не поняли бы.

Злой дух, который напал на вас прошлой ночью, скоро придет снова. Я тоже пришел прошлой ночью, но тогда я не смог вам помочь. И я решил, что этот другой дух сначала должен испытать разочарование. Но он снова попытается вернуть себе дыхание смертной жизни, которое было вырвано у него, когда он был повешен. Мысль, преобладавшая в его сознании в последний момент жизни, все еще остается с ним. Это желание дышать — воля к дыханию.

Я знаю его историю. Его повесили за поступок, которого он не совершал. Он преданно любил женщину — свою жену. Он не понимает, что много лет назад она ушла. Он хочет вернуться к ней, и это его заблуждение, что, впитывая дыхание живых, он снова будет жить. Не судите его слишком строго. Его духовный разум был сломлен случившейся трагедией. Он придет снова сегодня вечером, но, возможно, мы сможем ему помочь.

Когда он закончил, мой взгляд вернулся к сундуку. Над ним, паря, колеблясь в полутьме, — потому что огонь, за которым я не следил, пока доктор говорил, погас, — были эти зловещие, немигающие глаза, пристально смотревшие на меня, гипнотизирующие.

Но доктор тоже их видел. Поднявшись, он постоял мгновение, глядя на них. Он заговорил:

— Джон Харкомб!

Медленно, глаза сместились в сторону и, наконец, остановились на лице доктора. В этих глазах, как сказал доктор, была трагедия. Они были встревожены, преследуемы.

Какое-то время Существо и доктор смотрели глаза в глаза, не мигая. Происходила битва, тихая, невидимая, непонятная мне. Глаза Существа горели ненавистью и бунтом. Доктор, который всю свою жизнь по-отечески относился к другим, не дрогнул. Он был более сильной личностью.

Битва стремлений достигла кульминации. Постепенно она затихла. Глаза Существа дрогнули; и хотя трудно судить об эмоциях только по глазам, без выражения лица, я почувствовал, что сейчас в них было разочарование, поражение и печаль.

— Джон Харкомб, явись! — Голос доктора был ровным и низким.

Из воздуха — из ничего — сгустился туман. Затем появилась тень. Сначала было только лицо, нечеткое и расплывчатое. Потом туман увеличился в объеме и, застывая, обрел подобие человеческой формы.

Это была фигура молодого человека. В его фигуре чувствовалась сила — ну, я это знал. Жизнь на открытом воздухе отпечаталась на его лице. Он был прекрасно сложен, — замечательный образец мужественности и решительности. Он был такого крепкого сложения, что мог бы проложить путь в дикой местности цивилизации и прогрессу. Он был таким мужчиной, которого полюбила бы женщина.

Доктор медленно пересек комнату и взял обе руки молодого человека в свои.

— Джон Харкомб, — сказал он, и в его голосе звучало сочувствие, — бедный, несчастный, обеспокоенный дух, ты не можешь вернуться к жизни снова. Это бесполезно для нас с тобой. Мы прошли за завесу. И Марты здесь больше нет. Она ушла. Она ждет тебя в другом мире. Не пытайтесь вернуться. Жизнь осталась позади. Мы должны достичь иного существования. Мы должны идти дальше.

На мгновение в душе молодого человека снова шевельнулось сопротивление. Но под добрым взглядом доктора он, казалось, обрел контроль над собой.

Доктор повернулся ко мне, указывая на горло молодого человека. И я увидел, что петля палача все еще туго затянута у него на шее. Веревка была изношена, но узел под ухом надежно удерживал ее нити, охватывая горло.

— Это было помещено туда руками смертных, — сказал мне доктор, — и только руками смертных это может быть снято. Если вы желаете нам добра, снимите это.

Мысль о нашей ужасной схватке в гробнице снова пришла мне в голову. Я был ужасно напуган. Я с трудом мог заставить себя приблизиться к этой фигуре, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться к ней. Призрачный узел! Как он будет ощущаться под моими пальцами? Отвратительный? Ужасный?

Отчаянно пытаясь взять себя в руки, я протянул руки к веревке. Я ожидал, что они пройдут через нее — или, если нет, я обнаружу в своих руках частицы отвратительной плесени, похожие на соскобы со стены склепа.

Но мои подрагивающие пальцы наткнулись на настоящую субстанцию! Веревка была прочной, такой же материальной, как мои собственные руки! Вещь, к которой я прикоснулся, была почти такой же прочной, как новая!

Как такое могло быть — прочная веревка на горле призрака? Я не знаю. Хотя веревка была темной и невещественной для глаза, она казалась твердой под моими пальцами, и я с трудом оторвал ее от этого странного существа передо мной.

А потом произошла удивительная вещь. Когда мои дрожащие пальцы ослабили петлю палача, бледные щеки призрака внезапно залились краской. Оживление придало ему сил. На моих глазах его грудь быстро начала подниматься и опускаться в ритмичном движении дыхания. Цвет стал еще глубже. Новая энергия овладела им. Он перевел взгляд на меня. Ненависти в нем больше не было. Радость и признательность смешались в его взгляде.

— Пойдемте, — сказал доктор, — мы должны идти дальше.

Он схватил молодого человека за руку. Вместе они прошли через всю комнату. Я смотрел, как они уходят, две тени. Это была странная сцена. У двери доктор повернулся ко мне.

— Вы сделали больше, чем думаете, — сказал он. — Теперь на вас снизойдет благословение.

Все еще ничего не понимая, я ждал. Огонь догорал. Тени плясали по углам, но я больше не боялся. Внезапно я снова услышал грохот колес коляски и стук копыт лошади по мосту. На этот раз они удалялись — в сторону кладбища. Доктор, всегда склонный к проявлению милосердия, увозил заблудшую душу обратно в могилу.

Позже я нашел их могилы — доктора Маршалла и, отдельно от других, Джона Харкомба. Даты были давнишними, буквы на камнях неясными, сами камни старыми и тронутыми стихиями. Я нашел гробницу на склоне холма, ее двери все еще сопротивлялись штормам и были покрыты массой виноградных лоз, которые, разрастаясь и переплетаясь, образовали над ними сеть, прочную, как железо. На них не было никаких признаков того, что их открывали в течение нескольких поколений. Я едва не потерял сознание от ужаса при виде этого зрелища — ибо знал, что если бы эти двери были открыты, я бы обнаружил разваливающиеся гробы, оскверненные в той отвратительной битве.

Однако более интересным, чем могилы, было то выцветшее пальто в старом сундуке. Его ткань сгнила, и без осторожного обращения развалилась бы на куски. В нагрудном кармане я нашел бумагу, которая после тщательного изучения и расшифровки оказалась письмом — возможно, последним, адресованным Джону Харкомбу. В нем говорилось следующее:

Мой любимый муж,

То, как они поступили с тобой, ужасно. Они совершают самую серьезную и несправедливую ошибку. Но я больше ничего не могу сделать. Весь день я умоляла их. Они мне не верят. Должен был этот человек умереть или нет, я оставляю на суд Силы более высокой, чем я. Но они не поверят, что ты его не убивал.

Сегодня ночью они собираются лишить тебя жизни за то, чего ты не совершал. Я бы обняла тебя и утешила, но они мне не позволят. Следовательно, я могу лишь вверить тебя той же Высшей Силе, о которой я говорила.

Я попросила их прислать мне на память о тебе, если это возможно, твое пальто, рядом с которым я так часто лежала в твоих объятиях. Они согласились. Я буду дорожить им, любовь моя.

Жди меня, дорогой муж, на том другом берегу. Я буду искать тебя там. И знай, что моя любовь всегда будет с тобой — сейчас и во веки веков.

Будь сильным. Будь храбрым. Я больше не могу писать. Прощай.

Всегда, навечно, твоя любящая жена

Марта.

Окончание письма было размытым и тусклым, как будто подпись была смыта слезами. Я подумал о своем собственном печальном опыте и пожалел, что не мог познать любовь такой преданной женщины, как эта.

В моих руках были свидетельства разбитых жизней. Это было так, как если бы я ступил на священную территорию, где святость женской любви пронизывала все вокруг. Я вернул письмо в пальто и так осторожно, как только мог, сложила одежду так, как ее сложили любящие женские руки. А затем, опасаясь, что когда-нибудь в будущем менее понимающие люди могут найти ее и осквернить, я положил одежду обратно под крышку и подтащил сундук к камину.

И когда пламя превратило его в пепел, я с надеждой подумал, что в каком-нибудь более справедливом мире Джон Харкомб, возможно, уже нашел утешение в объятиях Марты.

Я никогда не видел призрачный мост с той странной ночи. И духи тоже больше не беспокоили меня. Моя лодыжка зажила на удивление быстро, на чистом воздухе и среди цветов сельской местности я обрел покой, силу и умиротворение.

Но когда я рассказываю эту историю, в моем столе лежит воспоминание о странном опыте. Это пеньковая веревка, и один конец ее представляет собой петлю палача. Этот конец, как будто удерживаемый в таком положении годами, всегда остается петлей. Веревка старая и в пятнах, но она очень прочная и основательная.

Иногда я достаю ее из своего стола, чтобы показать посетителям. Они проверяют ее, дергая, и поражаются ее прочности.

Да, это веревка, которая материализовалась в тот момент, когда я снял ее с шеи призрака — самый странный сувенир, каким когда-либо обладал смертный человек. Это и моя память — яркое напоминание о странных событиях на той старой, заброшенной ферме.

ИЗ ТРЕЩИНЫ В СТЕНЕ

Элеонора Кэрролл

Несколько лет назад я навещала друзей в Лондоне и глубоко заинтересовалась сеансами, устраивавшимися в доме моей хозяйки раз в неделю. Там был медиум, и за помимо обычного, — стуков, надписей в закрытых досках и других подобных явлений, — женщина временами демонстрировала действительно замечательные вещи.

Однако я была настроена скептически. Пока существовала лазейка для мошенничества, я не могла поверить, чтобы что-либо из этого было подлинным, ввиду нескольких ошеломляющих разоблачений, которые, как я думала, были известны только мне.

Именно на одном из таких сеансов я заметила пожилого мужчину с поразительной внешностью. У него были спокойные, вдумчивые манеры, глубокие, серьезные глаза и лицо, которое редко улыбалось, но в то же время хранило спокойствие, каким обладают немногие мужчины.

Я спросила свою хозяйку, кто он такой, и от ее ответа меня пробрал трепет.

— Я уверена, вы слышали об Арнольде Саймингтоне, великом химике этой страны, — сказала она с улыбкой.

— Доктор Арнольд Саймингтон! — воскликнула я. — Действительно, я слышала о нем, и ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем встреча с ним. Неужели человек с такими мозгами, как у него, верит во все это? — И я обвела комнату рукой, не понимая, как нелестно звучат мои слова.

Но моя хозяйка только рассмеялась.

— Надеюсь, вы позволите ему самому сказать вам, что он думает, — ответила она. А потом повела меня через комнату и представила доктору.

После нескольких минут разговора я повторила ему свой вопрос.

— Вы действительно верите в экстрасенсорные явления, доктор? — спросила я.

Он посмотрел на меня с грустной улыбкой, проведя рукой по лбу.

— Я не всегда верю в эти сеансы, — медленно ответил он. — Но, возможно, это потому, что я видел и слышал вещи гораздо более убедительные. Да, дорогая леди, я знаю, что такие вещи вполне возможны, и если вы хотите услышать историю — ужасную историю, — я был бы рад рассказать ее вам.

Я горячо умоляла его рассказать ее. Он жестом пригласил меня следовать за ним и повел в тихую маленькую комнату, расположенную на некотором расстоянии от той, в которой собрались наши друзья. Придвинув для меня кресло к камину, он опустился в другое — напротив — и устремил взгляд на тлеющие угли.

— Несколько лет назад я был поглощен своей работой до такой степени, что тосковал по одиночеству, — медленно начал он. — Я попросил своего адвоката найти мне самое уединенное место в королевстве, где я мог бы работать без помех, только с моим помощником в качестве компаньона. У меня были и другие причины желать побыть одному, но это не имеет никакого отношения к истории.

Когда мой адвокат вернулся из своих поисков, то описал свою находку, добавив, что дом был полуразрушенным старым поместьем, принадлежавшим одной и той же семье в течение сотен лет. Дом находился в десяти милях от ближайшего соседа и все еще был пригоден для жилья. Он также рассказал о зловещей репутации этого места, сказав, что ни один из оставшихся членов семьи не осмелится войти в него. Конечно, я посмеялся над этим заявлением. В те дни я не верил в сверхъестественное.

Была прохладная ночь, когда я прибыл на маленькую станцию, примерно в двух милях от моей собственности. Филип, мой помощник, прибыл на место накануне и уже привез достаточно припасов, чтобы нам хватило на несколько недель. Он встретил меня на станции, и мы медленно направились к поместью. Я наслаждался диким и суровым видом окружающей местности. Время от времени жалобно кричала ночная птица, несколько ночных животных перебежали дорогу.

Примерно через милю мы свернули в аллею, узкую и заросшую сорняками и кустарником, и Филип сообщил мне, что теперь я нахожусь на своей недавно приобретенной собственности, но до дома еще миля. Вскоре она осталась позади, и я едва смог подавить восклицание восторга, когда перед нами замаячил старый особняк.

Это было низкое, несуразное здание, построенное из серого камня, полностью покрытое мхом и плющом. Над древней дверью не было защитного навеса, мы вошли прямо в просторный холл, в конце которого находился огромный камин, почерневший от времени и дыма. Потрепанная временем лестница вела прямо в комнату, которую Филип приготовил для меня, и я сразу же направился туда, чтобы освежиться перед дальнейшими исследованиями.

Я вошел в большую комнату с четырьмя окнами и несколькими дверями. За ней я мог видеть комнату поменьше, которую легко можно было превратить в лабораторию.

Моя комната была полностью меблирована несколько столетий назад. Большая кровать из цельного красного дерева. Прямо напротив нее, у стены, словно алтарь, стоял массивный сундук, в колеблющемся свете нескольких свечей показавшийся мне сделанным из олова. Впоследствии я обнаружил, что это было чистое серебро, потускневшее от времени, и был поражен, что его не забрали прежние владельцы — или не украли. Увы, мне еще предстояло узнать его секрет.

Я подошел к необычному сундуку и с интересом осмотрел его. Резьба на нем выглядела любопытной и, казалось, образовывала иероглифы языка, с которым я никогда не имел дела, хотя я неплохой лингвист. На нем не было замка, а наверху имелась богато украшенная ручка. Я попытался поднять крышку, но она не сдвинулась с места. Мне пришлось временно подавить свое любопытство, но я решил, что внимательно осмотрю сундук на следующий день.

Я принял ванну, переоделся, и спустился, чтобы познакомиться с нижними комнатами. Филип встретил меня и распахнул дверь столового салона. Я называю это салоном, потому что помещение было чем-то большим, чем обычная столовая; она была очень большой и обшита дубовыми панелями до потолка, а стены украшены множеством любопытных орудий ведения войны давно минувших времен. Над каминной полкой висела картина, которая привлекла мое внимание: это была женская голова, очевидно, работы известного мастера. Глаза очаровывали меня больше всего; они были глубоко посажены, ярко-синего цвета и так хорошо расположены на холсте, что, где бы вы ни стояли, они следили за каждым вашим движением; в них, казалось, присутствовало колеблющееся мерцание. Мебель в этой просторной комнате была скудной, но подобранной с отменным вкусом; в дополнение к массивному столу здесь стояли тяжелый старый буфет и стулья с высокими спинками.

Филип угостил меня великолепным ужином; освежившись, я пожелал ему спокойной ночи, решив сразу же удалиться и осмотреть остальную часть дома на следующий день.

Должно быть, уже почти рассвело, когда я внезапно проснулся: мне показалось, будто я услышал шаги в комнате. Я сел в кровати и быстро огляделся. С приближением рассвета стало серо, но все было тихо. Поэтому я повернулся на подушке и приготовился снова вздремнуть.

Постепенно, я стал слышать слабое постукивание, словно за стеной кто-то работал. Однако я приписал шум крысам, закрыл глаза и заснул. Мне приснился короткий, необычный сон, такой, какой обычно снится, когда на дворе почти день, — наполовину сон, наполовину реальность. Мне показалось, будто одна часть стены напротив меня открылась, и в проеме возникла женщина — та, чье нарисованное лицо висело над каминной полкой внизу. В руке у нее была зажженная свеча. Казалось, она плыла по комнате, пока не встала прямо перед серебряным сундуком; затем внезапно повернулась и посмотрела мне прямо в глаза; на ее прекрасном лице отразилось отчаяние. Я отчетливо слышал, как она сказала: «Ради Бога, откройте сундук!»

И тогда я полностью проснулся. Я вскочил с кровати как раз вовремя, чтобы увидеть одетую в белое фигуру женщины. В следующее мгновение она исчезла в разверзшейся стене, закрывшейся за ней.

Я был обеспокоен, но к тому времени, как позавтракал, события раннего утра исчезли — точно так, как сны растворяются в ярком свете дня. Теперь я был готов осмотреть свою собственность.

Дом ничем не отличался от прочих, возведенных в то время; четыре большие комнаты внизу и по обе стороны от основного здания — крылья. Восточное крыло было заполнено антиквариатом, а высокие окна покрыты пылью и паутиной. Я не задержался там надолго. Затем я прошел в западное крыло и остановился в широком дверном проеме, пораженный размерами огромной, совершенно пустой комнаты. Очевидно, это был бальный зал, и мне почти почудилось, будто я вижу фигуры танцоров прошлых веков, порхающих по полу под звуки тихой, призрачной музыки.

Я был очарован старым домом, и, пройдя от подвала до чердака с мальчишеским рвением, решил осмотреть территорию. Она была обширной и заросшей густым кустарником. Здесь были беседки, ныне пришедшие в упадок, и лишенные воды фонтаны. Я вполне мог себе представить, сколько влюбленных пар бродило здесь, — теперь ушедших навсегда.

Я шел по почти исчезнувшей тропинке, пока не добрался до небольшого грота, выстроенного из камня. Композиция, скреплявшая эти камни вместе, состояла из своеобразного серого вещества с вкраплениями, похожими на золото. Внутри имелось каменное сиденье, и на нем я обнаружил несколько высеченных отметин. Присмотревшись повнимательнее, я разглядел буквы: «А.Б. и Дж. И. 1-3-58». Очевидно, влюбленные давних времен мало чем отличались от нынешних, подумал я.

Вернувшись в дом, я застал Филиппа за разговором с пожилым мужчиной, доставившим наш багаж со станции. Он окликнул меня, сказав: «Этот человек хочет поговорить с вами об этом месте, доктор».

Я пригласил мужчину в столовую. Он огляделся по сторонам, затем начал разговор словами: «Должно быть, у вас обоих крепкие сердца, раз вы здесь живете».

— Почему вы так говорите? — спросил я.

— Да ведь здесь уже почти сто лет никто не мог жить. Говорят, виной тому привидение. Вон та женщина, — он указал на портрет над каминной полкой, — бродит по дому и территории, и все время стонет, по крайней мере, так мне сказала сестра моей жены. Она слышала это от своей бабушки, которая была здесь экономкой много-много лет назад. Уэллсфорды жили здесь тогда или пытались жить здесь. Им пришлось съехать через неделю после того, как они приехали сюда, и с тех пор в доме никто не жил.

Я попросил его рассказать мне эту историю, думая подшутить над невежественным, суеверным человеком. Он поколебался, прежде чем заговорить, затем сказал, что призрак бродил по спальням Уэллсфордов, снова и снова выкрикивая одну фразу: «Ради Бога, откройте это!»

Я был поражен совпадением с моим сном. Однако это меня не расстроило. Это было скорее забавно, и больше, чем когда-либо, мне хотелось открыть этот странный серебряный сундук. Итак, вскоре после того, как словоохотливый мужчина ушел, я вернулся, чтобы осмотреть его еще раз, на этот раз более внимательно. Я был удивлен, обнаружив, что он скреплен тем же веществом, которое я заметил в каменном гроте; веществом настолько твердым, что зубило даже не оставляло вмятин на нем.

Я рассказал Филипу о своем желании открыть сундук, и мы вместе решили позже составить химическое вещество, которое разрушило бы этот цемент. Но на какое-то время о сундуке забыли.

В начале декабря наступила ночь, когда лес вокруг застонал от холодного ветра, а территория покрылась снегом. Однако мы были заняты одним из моих новых экспериментов и работали до тех пор, пока усталость не отправила нас обоих в постель. Но уснуть я не мог. Громкий порыв ветра и мокрый снег за моими окнами не давали мне сделать это.

Примерно часа в два я осознал, что не один. Я почувствовал холод в комнате, холод, вызванный не холодным воздухом — чем-то неосязаемым, чему я не мог дать определения. Я сел в постели, мои глаза были прикованы к фигуре, стоявшей в ногах моей кровати, фигуре женщины с портрета! Она смотрела на меня умоляющими глазами, ее рука была с мольбой протянута ко мне. Снова послышались слова: «Ради Бога, откройте это!»

Я вскочил с кровати и подошел к ней. Она оставалась в той же позе, ее глаза следили за каждым моим движением. Казалось, самый мой мозг промерз до костей, но я заставил себя ответить ей.

— Я собираюсь открыть это, — сказал я ей, подходя еще ближе, протягивая руку, чтобы коснуться ее протянутой руки. Но как раз в этот момент почувствовал ужасающий удар и упал на пол.

Как долго я лежал там, оглушенный своим падением, я не знаю. Но когда я пришел в себя, то все еще был на полу; холодное зимнее солнце светило в комнату, и мои мышцы были словно парализованы. Этот опыт оказался катастрофическим, так как я провел десять дней в постели с ревматизмом. Филип ничего не знал о причине; я не мог заставить себя рассказать ему. Но он настоял на том, чтобы я перебрался в маленькую комнату, примыкавшую к его. Со своей новой кровати я руководил его работой над химическим составом, чтобы открыть этот дразнящий сундук. Я просто заявил, что, пока он не будет открыт, я не могу посвятить себя более важным вещам.

Однажды ночью меня разбудил Филип, чье пепельное лицо и дрожащие руки выдавали ужас. Он легонько тряс меня.

— Как вы думаете, доктор, вы можете встать? — прошептал он. — В вашей бывшей комнате напротив происходит что-то неладное.

— Что там? — быстро спросил я, с трудом поднимаясь и натягивая банный халат.

— Там ужасный переполох, сэр. Стоит такой гвалт, как будто рушатся сами стены. Пойдемте со мной, доктор. Я вооружен и пойду вперед.

Мы прокрались по коридору, каждый со свечой в руке, и остановились, прежде чем открыть дверь. Внутри было тихо, поэтому я толкнул дверь, и мы вошли. Моим глазам предстала сцена разрушения. Огромная кровать была опрокинута набок, зеркало над комодом разбито от одного края до другого, а мои книги разбросаны в беспорядке.

Мы с Филипом посмотрели друг на друга.

— Давайте уберемся отсюда, — воскликнул он. — Я слышал рассказы об этом старом доме и смеялся над ними, доктор, но человеческие руки никогда бы не передвинули эту кровать. Давайте уедем сегодня же вечером!

— Нет, Филип, — твердо ответил я, — я собираюсь открыть этот сундук, прежде чем покину это место, даже если это будет последним деянием в моей жизни. Завтра мы предпримем такую попытку. Конечно, ты мне поможешь?

Он ничего не ответил, но последовал за мной обратно в наши покои. Я снова лег в постель, но заснуть не мог.

Как это случилось, я не знаю; но внезапно я оказался в том старом бальном зале внизу, посреди толпы мужчин и женщин, одетых по моде нескольких столетий назад. Там происходило какое-то празднество. Я увидел женщину с портрета, которая, казалось, была центром собрания, а рядом с ней стоял мужчина, чье лицо мне не понравилось — злое, плотоядное лицо. Он пристально наблюдал за ней подозрительным взглядом, а она часто с тоской поглядывала в сторону окна.

Внезапно в окне появилось чье-то лицо. Это был молодой человек лет двадцати пяти, я бы сказал; светловолосый юноша с солнечными кудрями, длинными волосами, стянутыми сзади лентой. У него были глаза поэта — мягкие, темные и мечтательные.

Женщина видела его. Я заметил, как она подала ему сигнал, и, быстро оглядев комнату, выскользнула из двери во двор. Это был не тот мрачный, полуразрушенный двор, который я видел сейчас. Весело играли фонтаны, цвели великолепные цветы. Она кралась по выложенной плитами дорожке, придерживая свои развевающиеся одежды маленькой, украшенной драгоценностями рукой. Она поспешила вниз к гроту, я внимательно следил за ней. Юноша был там, и я видел, как он взял ее руки — слышал, как он сказал: «Любимая, наконец-то, наконец-то!»

Ее красивые руки скользнули по его волосам.

— О, Артур, годы были такими долгими, такими долгими. Смотри, вот она, наша надпись. — И она указала на буквы, вырезанные на каменном сиденье. — Артур Билсли и Дженис Инглхарт, — пробормотала она.

Затем я услышал звук снаружи грота и увидел человека со злым лицом, заглядывавшего внутрь.

В мгновение ока я понял, что смотрю на сцену, в которой когда-то принимал участие!

Потом все это исчезло. Казалось, я снова перенесся в старую усадьбу. Залы теперь были пустынны — повсюду царила тишина. Теперь я был в комнате, в которой узнал свою бывшую спальню. Там была прекрасная Дженис, и она, очевидно, страдала, потому что заламывала свои прекрасные белые руки. Когда она подошла к окну и выглянула наружу, я последовал за ней и встал рядом — хотя она, казалось, не видела меня. Под нами была темная фигура, быстро карабкающаяся по виноградным лозам. Это был юноша, которого она назвала Артуром. Мгновение спустя он был в комнате и заключил ее в объятия.

— Поторопись, любимая, — услышал я его мольбу; но она задержалась на мгновение — ее рука гладила его волосы, ее мечтательные глаза смотрели на его нетерпеливое лицо. Я был в каком-то ужасном напряжении и продолжал смотреть на дверь. Я видел, как она тихо открылась, незаметно для двух влюбленных; крадучись, вошел злой темнолицый человек. В руке он держал нож с широким лезвием, острый, как бритва.

Я пытался предупредить влюбленных, но с моих замерзших губ не сорвалось ни звука. Он был прямо за ними. Он поднял руку. Одним взмахом этого сверкающего меча он снес белокурую голову юноши с плеч — а вместе с ней и белую руку женщины!

В следующее мгновение я потерял сознание.

Я вздрогнул и проснулся. Солнце уже стояло высоко в небе, взгляд на мои часы показал, что было десять. У меня болела голова, а конечности налились свинцом. Я позвонил Филипу, но мне никто не ответил. Я встал, поспешно оделся, вышел в холл и обнаружил, что дверь комнаты с привидениями открыта. Я поспешил внутрь. Филип, который, очевидно, тестировал химикат на серебряном сундуке, лежал на полу без сознания.

Серебряный сундук был открыт.

Я бросился к нему, взглянул, и громко закричал. Боже! Неужели я схожу с ума? Ибо внутри, на бархатной подушке, лежала светлая голова юноши из моего сна, мумифицированная, но все еще узнаваемая, а на золотых кудрях любовно покоилась маленькая белая рука, усыпанная драгоценностями!

Доктор Саймингтон сделал паузу в конце своей ужасной истории, положив подбородок на сцепленные руки, его глубокие серые глаза пристально смотрели на мое испуганное лицо. В течение нескольких напряженных мгновений ни один из нас не произнес ни слова. Я, наконец, обрела голос.

— Вы… вы сказали, что где-то видели этого Артура Бисли, до вашего видения в поместье, доктор Саймингтон. Можете ли вы объяснить, почему вы так подумали? — спросила я, затаив дыхание в ожидании его ответа.

Последовала долгая пауза. Затем — его ответ, решительный и недвусмысленный.

— Сейчас я так не думаю. Я знаю! Я сам был Артуром Бисли, и у меня нет никаких сомнений на этот счет.

ПОТОМУ ЧТО ИХ КОСТИ НЕ БЫЛИ ПОГРЕБЕНЫ

Розали Эванс

Двенадцатое декабря — День Пресвятой Богородицы и торжественная церковная фиеста. В тот день Мендизабели (бывшие владельцы ранчо миссис Эванс, Сан-Педро Кокстокан) настояли на том, чтобы комиссия вынесла останки дона Фернандо и доны Моники, их дедушки и бабушки, из часовни Сан-Педро. Некоторое время я сопротивлялась, так как боялась неуважительного обращения с телами. Все, что я делаю или говорю, оценивается индейцами в соответствии со стандартами доны Моники — «мамы Моники», как они ее называют. Она для них так же жива, как и в тот день, когда умерла.

Я отдала распоряжение своему управляющему, и трое ее внуков в возрасте от двадцати пяти до тридцати лет подъехали на автомобиле. Я сказал Яго (управляющему ранчо) засвидетельствовать происходящее, — что было сделано должным образом, — но он мало что мог сделать, так как они были внуками. Тела были похоронены двадцать шесть лет назад, но сохранили идеальную форму, хотя и частично мумифицировались. Внуки привезли две маленькие коробочки для праха и костей. Когда они нашли тела целыми, то стали рвать плоть руками — конечно, похожую на пергамент — отчего моим людям стало смертельно плохо — и сломали кости до размеров их коробок! Повар сказал мне, что на донне Монике была маленькая шапочка, а туфли прилипли к ногам. Все это они разбросали по часовне, предоставив Яго и моим слугам собрать это и сложить обратно в могилы. Затем они отправились на кухню, поужинали, выпили пива и беззаботно поехали в Пуэблу, размахивая моим распоряжением, когда кто-нибудь пытался им помешать.

На следующий день я добралась до гасиенды и услышала ужасные новости. Я едва могла слушать эту историю, но была рада узнать, — как мне сказали все, — если бы я была там, я бы вышвырнула их вон. Я не буду повторять ужасные проклятия, которые, как я слышала, были наложены на нечестивых внуков. Я не могу объяснить их жестокость. Четверо пеонов, которые были вынуждены им помогать, были больны и лежали в постели. Один из них потерял зрение и попросил травы из ее сада, чтобы восстановить его! Я дала ее — и это помогло. Я повторяю это так, как слышала, но повторяю едва ли наполовину. Я спросила, восстановили ли могилу в прежнем виде — поверх жалких остатков мумифицированной плоти и выцветших тряпок. Мне сказали, что только засыпали их землей. Я распорядилась восстановить все, как прежде, но испытала такой ужас при виде моей оскверненной часовни, — она находится неподалеку от моей комнаты, — что не стала заходить, чтобы посмотреть, и решила выбросить это из головы. В тот день я больше не думала об этом.

Это было тринадцатое декабря, и я пробыла там десять дней. Это была моя последняя счастливая неделя перед приказами о конфискации, которые я получила по возвращении. (Ранчо миссис Эванс было предметом спора в течение многих лет). Моя кухарка очень симпатичная, почти белокурая — я полагаю, в отца-испанца. На следующее утро она была бледна. Я спросила, что случилось. Она сказала, что как раз когда она ложилась спать, то услышала странный звук. Я спросила, на что был похож этот звук. Она выглядела встревоженной и сказала мне:

— Как будто кричал кто-то, в ком остывал разум. Он медленно угасал.

Надеюсь, вы помните, я рассказывала вам, что однажды то же самое случилось со мной в Сан-Педро, когда Гарри (покойный муж миссис Эванс) был болен. Самый нечеловеческий звук, какой я когда-либо слышала. Так вот, она никогда не слышала эту историю, но она использовала те же самые слова, какими я описывала свой опыт много лет назад.

Я была очень занята весь день с дровосеками, мой собственный разум и совесть были необычайно спокойны. Каждый день сторожа и служанки говорили, что не могут уснуть, — так рыдали духи. Я подумала, что они были напуганы рассказом кухарки, и не обратила на них внимания. Я сама ничего не слышала, а в соседней комнате была моя горничная из Мехико-Сити. Мы обе мирно спали. Примерно на пятую ночь я проснулась в ужасе, ни о чем не думая, пока не вспомнила о духах.

Я мысленно обратилась к ним, сказав, что «это сделали их внуки, а не я, и я похоронила их останки, как могла» и многое другое. Это меня успокоило, и я заснула, но, по словам горничной, вскоре закричала. Бедная служанка!

Словно в тумане — по одному с каждой стороны кровати — стояли дон Фернандо и донна Моника, пока я пыталась понять, чего они хотели. В отчаянии я спросила, может быть, мои приказы не были выполнены и их могилы не приведены в прежнее состояние? Когда я проснулась, то рассказала об этом девушке. Самое любопытное, что мы обе мгновенно успокоились и спокойно проспали до утра, когда у каждого слуги появилась новая история о плаче и странных звуках — они почти взбунтовались.

Итак, я рассказала свой сон. Вы бы видели Яго и его людей, которые таскали кирпичи и камни! Но старый trojero (тот, кто присматривает за амбарами) сказал, что это не прекратится, пока не придет священник, не благословит могилы и не отслужит мессу за их души, но я не прислушалась к нему. Прошло еще несколько дней, я спала спокойно — но с широко открытой дверью в комнату прислуги — поскольку, самое ужасное, даже Брунгильда (собака) просыпалась при этих жутких сценах.

В последнюю ночь, когда я была там, я пролежала в постели, наверное, час, и меня начало клонить в сон, когда я услышала, как кто-то плачет у моего окна. Самые нежные приглушенные рыдания: самые жалобные звуки, какие вы когда-либо слышали. Я ни на минуту не подумала о духах, но позвала девушку, чтобы она зажгла свечу. Она тоже их слышала — но самое странное в том, что я слышала их у заднего окна, а она — у переднего, и она тоже подумала о духах. Когда она открыла окно, чтобы посмотреть, кто там, послышались рыдания — мы посмотрели друг на друга и закрыли окно. Возможно, вы думаете, мы были напуганы или пришли в ужас? Я могу ответить только за себя — это наполнило меня острой жалостью. Я хотела утешить их и сказала девушке: «Как бы мне хотелось, чтобы этого не было!» Я пообещала отслужить мессу и пригласить людей, и рыдания постепенно смолкли. И мы, конечно же, обе отправились в свои постели, чтобы проспать без сновидений до утра.

Добавлю здесь следующее (это случилось на Рождество). Когда я, ничего не подозревая, открыла распоряжение Орегона (бывшего президента Мексики, который конфисковал ранчо миссис Эванс), первое, о чем я подумала, был рыдающий дух. В Мехико-Сити даже у меня впечатление померкло, и я улыбнулась, когда по возвращении старый trojero сказал, что духи все еще плачут и блуждают.

Уже на следующий день за столом, где все шутили, генерал Райан сказал: «Чтобы все было идеально, вы держите призрака предков?» Это заставило даже Эцио побледнеть. Затем он сказал нам:

— Я готов поклясться, что прошлой ночью меня разбудил призрак, влачивший цепи взад и вперед по комнате.

Это все. Другие тоже это слышали. Следующий день был посвящен фиесте и скачкам, но когда ночью у камина я рассказала эту историю, даже насмешники твердо захотели, чтобы месса была отслужена. Как вы мудро заметили, за деньги никогда не купишь то, что у меня есть на ранчо!

Рано утром следующего дня, до прихода священника, я попросила Розмари и Хоуп помочь мне посадить на могилы каллы, а Эцио, в качестве покаяния за плохих внуков, положил на могилы большой букет из них. Церемония освящения могил была самой трогательной. Старый солдат, который знал и любил покойных, преклонял колени рядом со священником и давал ответы. Эцио, генерал и я почувствовали это больше всего. С тех пор никто не слышал их (духов Мендизабель).

* * *

Примечание: Примерно через год и семь месяцев после написания этого письма, 2 августа 1924 года, Розали Эванс была застрелена индейцами, которым она отказалась уступить свое ранчо. — Редактор.

(Перепечатано из «Писем Розали Эванс из Мексики», Bobbs-Merrill Co.)

ДОМ СТРАХА

Мэйбел Шерман

Мне было десять лет, когда я впервые столкнулся с Гейбом Брансом. Мы с отцом возвращались из поездки в Викершем. Наш пустой фургон дребезжал и трясся на неровной дороге, делая разговор невозможным. Наступил вечер, более одинокий, чем полночь. Солнце село, небо опустилось. Сухие листья шелестели и перешептывались, деревья терлись друг о друга голыми ветвями и со свистом размахивали ими.

Когда мы проезжали мимо старого дома Брансов, я придвинулся поближе к отцу на большом сиденье фургона и прошептал:

— Отец, в этом доме водятся привидения?

— Ну, ну! — ответил он. — Таких вещей не существует. Единственный дух, который там живет, — это уродливый дух старого Гейба Бранса; и он не позволит там жить ни одной душе, отличной от его.

— Но люди говорят…

В этот момент над болотами пронесся женский крик, пронзительный, полный ужаса, быстро стихший. Быстро дернув поводья, отец остановил лошадей. Я крепко сжал его руку. Он стряхнул меня, аккуратно положил вожжи и спрыгнул на землю.

Он направился к железным воротам, и его ботинки застучали по разбитой кирпичной дорожке. Он взбежал по ступенькам к открытой двери дома и вошел — без стука. Я сидел и дрожал, глядя на мрачный кирпичный дом; он был таким приземистым и старым, таким бесформенным и уродливым. Центр строения был длинным и низким, на обоих концах располагались высокие двухэтажные фронтоны. Тяжелые зеленые ставни провисли. Кирпичная дорожка, которая вела к покосившимся ступеням крыльца с прогнившими колоннами, была потрескавшейся, трава пробивалась в трещины. Возле дорожки застыла старая корявая яблоня с увядшими ветвями, а ближе к дому росла группа вечнозеленых кустарников, которые, казалось, были посажены только для того, чтобы напоминать надгробия, когда их покроет зимний снег.

Кваканье лягушки-быка, раздавшееся неожиданно близко, напугало меня так, что я спрыгнул на землю, протиснулся через ворота и с бьющимся сердцем помчался к двери. Но прежде чем я добрался до нее, она открылась. Что-то бросилось на меня, и удар был таким сильным, что я увидел миллионы звезд. Вслепую, я повернулся и побежал, а это нечто преследовало меня. Я добрался до зарослей кустарников и упал. То, что преследовало меня, тоже упало. Я взглянул и увидел широко раскрытые, испуганные глаза маленькой девочки. У нее было самое бледное лицо, какое я когда-либо видел. Она не обращала на меня никакого внимания, а лежала, не сводя глаз с дома.

— Что… что там? — прошептал я.

— Он охотится за тетей Эммой.

— Кто за ней охотится?

— Ш-ш! Там! Она сейчас выйдет!

Маленькая девочка вскочила на ноги, но я поймал ее за руку.

— Отпусти меня! — закричала маленькая девочка. — Я должна спасти тетю Эмму от дяди Гейба. Сегодня он ужасен. Ей придется прятаться долгое время. Я должна отнести ей что-нибудь поесть. Отпусти! Я должна посмотреть, куда она пойдет.

Она отпрянула и, как маленький дикий кролик, метнулась через двор.

В полосе света, по-видимому, выбивавшегося из открытого дверного проема, на мгновение остановилась женщина. Она оглянулась через плечо, вскинула руки над головой и исчезла в тени. Мгновение спустя крошечная фигурка юркнула за ней, и все стихло.

Что происходило в доме? Неужели этот ужасный старик убил моего отца? Я метнулся к двери, из которой выбивался свет, и прижался всем телом к стене дома; кровь стучала у меня в ушах, как огромный барабан. Голос моего отца, спокойный, рассудительный, как всегда, наконец, проник в мое сознание. Но слова! Я никогда раньше не слышал, чтобы он употреблял проклятия. Теперь же с его губ сорвалась целая череда, каких я никогда прежде не слышал. Изумление заставило меня просунуть голову в открытый дверной проем.

Это была кухня, освещенная только лучами свечи в комнате за ней. Я вошел внутрь и на цыпочках направился во внутреннюю комнату. В дальней стороне ее я мог видеть старого Гейба Брансона, стоявшего на коленях. Огромная левая рука моего отца держала его за горло, заставив его маленькие глазки-бусинки вылезти из орбит. В свете свечи его лицо было мертвенно-бледным; губы шевелились, как будто он хотел молить о пощаде. Отец тряс его взад-вперед, из стороны в сторону, время от времени добавляя удар, чтобы подчеркнуть какое-нибудь особенно сильное выражение. Гейб был слишком труслив, чтобы сопротивляться.

— Отец! — с облегчением воскликнул я. Бросив на меня быстрый взгляд, он отшвырнул старика от себя и, наклонившись, поднял разделочный нож с длинной ручкой. Он посмотрел на него, а затем на Гейба. Старик поднялся, сердито глядя из-под кустистых бровей.

— Не надо! Не надо, сосед! — Он посмотрел на моего отца, который водил пальцем вверх и вниз по острому лезвию ножа.

— Ты самый трусливый из всех, кого я когда-либо видел! Использовать такое оружие против женщины!

— Я никогда не причинял ей вреда, — угрюмо защищался Гейб.

— Это неправда. Ты убиваешь ее; убиваешь ее так, что закон не может тебя тронуть. Ты пугаешь ее до смерти!

— Я должен держать ее в руках. — Гейб начал приводить в порядок свое сильно поношенное пальто из альпаки.

— Попробуй немного полюбить ее, это сработает лучше. — Бросив нож на стол, отец взял меня за руку, и мы вернулись к фургону.

После той ночи прошли годы, прежде чем кто-то из членов нашей семьи вошел во двор дома Брансов.

Когда мне было шестнадцать, миссис Бранс умерла, и моя мать пришла, чтобы сделать все, что могла. Я только что надел длинные брюки и настоял на том, чтобы пойти с ней. Именно во время этого визита я обратил серьезное внимание на Эми Бранс.

Она выросла высокой — очень высокой и стройной. Она закручивала свои длинные каштановые волосы в кольца над ушами. Ее глаза были фиолетово-голубыми, быстрыми и беспокойными. Белизна ее кожи напомнила мне о майских цветах, которые росли в тени. Позже я обнаружил, что могу придать розоватый оттенок этой гладкой белой щеке и сделать ее очаровательной своим сиянием.

Но это были упорные усилия долгих трех лет.

После того как миссис Бранс ушла из жизни, Эми взяла на себя заботы о хозяйстве своего дяди. Она редко куда-нибудь ходила. У нее никогда не было гостей. Когда я однажды предложил прийти вечером и посидеть с ней на ступеньках, в ее глазах появился страх, и она взволнованно попросила меня не приходить.

Но я выискивал моменты встретиться с ней. Я знал, что она наполняла свои ведра на ветряной мельнице, и много раз встречал ее там как бы случайно. В тех редких случаях, когда я видел, как Гейб проходил мимо нашего дома по пути в город, я коротал с ней мгновения под яблоней, и хотя не мог неправильно истолковать приветствие в румянце на ее щеках, она никогда не приглашала меня войти, и мне приходилось признать, что мой уход был явным облегчением для нее.

Перед поездкой во Францию я хотел сказать ей о том, что было у меня на сердце, но, как ни старался, не мог найти возможности. Я сказал ей, что напишу, но она умоляла меня не делать этого, объяснив, что ее дядя обязательно получит это письмо. Было очевидно, что ее страх перед гневом Гейба перевешивал любые чувства, которые она испытывала ко мне.

Но после того как почти год провел за океаном, я получил от нее короткую записку. Ее дядя умер от апоплексического удара (истолкованного мной как результат приступа ярости) и был похоронен рядом с женой, которую он отправил на кладбище пять лет назад.

Гейб Бранс был мертв! Подумав об этом, я улыбнулся, поскольку это означало, что Эми свободна. Я думал о том, как распахну старые железные ворота и позволю им греметь и стучать, как мне хотелось сделать в дни моего детства. Я смело поднимусь по кирпичной дорожке и громко постучу в дверь, Эми без страха выйдет мне навстречу.

Но когда пришло время, и я подошел к воротам, то остановился. Чувство страха, овладевавшее мною в детстве, овладело мной и сейчас. Дом был погружен в полнейший мрак. Огромная липа в задней части здания, казалось, протягивала ветви, чтобы заключить его стены в свои холодные, темные объятия. Черные стволы стояли как часовые, приглядывая, чтобы ничто не сбежало из дома.

Желание швырнуть камень в корявую яблоню покинуло меня. Хруст моих ботинок казался эхом шагов моего отца, когда-то бежавшего по дорожке. Прежде чем я успел подняться по ступенькам, дверь открылась. Выражение лица девушки, которая стояла там, заставило мое сердце замереть.

Эми была всего лишь тенью той девушки, которую я оставил. Она была выше и бледнее, чем когда-либо. Ее лицо было тоньше, а глаза больше. Когда она стояла, обрамленная чернотой открытой двери, то казалась каким-то призраком, выходящим из открытого склепа.

— Эми! Ты была больна!

Она двинулась ко мне так тихо, что ее шаги не производили ни звука на прогнивших досках лестницы. Она протянула руку. В ее голосе не было и намека на радость, на которую я надеялся.

— Я не болела; почему ты так думаешь?

— Ничего… только… — Я мечтал обнять розовощекую девушку и заставить ее улыбнуться. Я взял ее за руку, но не мог найти слов. — Не могли бы мы… не могли бы мы присесть?

Она указала на ступеньки. Она села — бросив быстрый испуганный взгляд в сторону двери — и я сел рядом с ней.

Наш разговор состоял из банальных вопросов, перемежавшихся долгими, осознанными паузами. Вероятно, это была моя вина. Так много мыслей проносились в моей голове, что я не мог остановить ни одну из них достаточно надолго, чтобы выразить словами. В конце концов, какой в этом был прок? Я уже давно знал, что собираюсь сказать. Почему бы не сказать это сейчас? Я придвинулся к ней поближе.

— Эми, — начал я, — последние четыре года я твердо решил, что попрошу тебя выйти за меня замуж. Пять акров фруктового сада рядом с рекой принадлежат мне. Я собираюсь построить там маленький белый домик, — маленький домик, с большими окнами, чтобы каждая из них была наполнена солнечным светом. Это для тебя, Эми, для нас с тобой. Ты согласна?

— Ах! — тихо воскликнула она, когда я накрыл ее руки своими. Ее глаза смотрели в мои, удивленные, испуганные. Внезапно она оттолкнула меня и поднялась на ноги.

— Я не могу!

— Ты должна!

— Но я не могу! — Она вырвала у меня свою руку и вскочила на ноги, бросив быстрый испуганный взгляд через плечо.

— Пожалуйста, не надо! — взмолилась она. — Пожалуйста, уходи и оставь меня! — Она снова оглянулась через плечо на дверь.

— Кто там? — требовательно спросил я.

— Никто… никого. — Она опустила взгляд.

— Ты говоришь мне правду? Ты… ты замужем? — Эта возможность поразила меня, как страшный удар.

— Нет, нет, только не это! Только не это! — Она подошла ближе в порыве отрицания.

— Тогда в чем, во имя Неба, дело? Почему ты продолжаешь смотреть на эту дверь? Кто там внутри?

Я бессознательно повысил голос. Она приложила дрожащий палец к губам.

— Эми, я знаю, как ты относилась к своему дяде. Но теперь он мертв. Чего еще тебе бояться?

— Он не… не мертв, — прошептала она.

— Что ты имеешь в виду? — Я схватил ее за руку и притянул к себе. — Ты с ума сошла? Человек, который мертв, — мертв, и это его конец.

— О, Ли, ты подумаешь, что я сумасшедшая, если я скажу тебе… Но ты подумаешь, что я сумасшедшая, если я этого не сделаю — так что я тебе скажу.

Она придвинулась немного ближе, как будто ища защиты.

— Они отнесли тело дяди Гейба на кладбище, но — все равно — он все еще живет здесь, — сказала Эми.

Я долго и пристально смотрел ей в глаза. Я нежно пожал ее руки.

— Ты расскажешь мне об этом?

— Тут нечего рассказывать. — Ее тон был полон смирения. — Он здесь, и я должна повиноваться, как всегда.

— Могу я увидеть его? — спросил я, поддавшись ее настроению.

— Он ненавидит посторонних, — сказала она уверенно, но после опасливого взгляда назад, наклонилась ко мне и прошептала. — Он подходит к своей двери, когда я иду в свою комнату в одиннадцать; он всегда там. — Она указала на старую спальню Гейба, которая выходила в столовую.

— Почему бы тебе не запереть дверь?

— Я попробовала, однажды, но он был ужасно зол. Мне пришлось переступить через порог, чтобы закрыть ее. — Она вздрогнула при этом воспоминании. — Я никогда не была в его комнате с тех пор, как забрали его тело.

— Ты не останешься в этом доме еще на одну ночь! — Я встал и крепко схватил ее за руку. — Мы пойдем к моей матери.

— Нет, нет, отпусти! Я не могу! Я обещала…

— Обещала? Что? Кому?

— Обещала дяде Гейбу. Он заставил меня поклясться — здесь не должно быть никого, кроме меня.

— Но теперь он ушел, Эми; он не узнает!

— Ты не понимаешь. Он будет знать. Он здесь.

— Хорошо, если он здесь, я собираюсь его увидеть. Я войду. Я разберусь с ним.

Это казалось очень нелепым заявлением. Потом я начал задаваться вопросом, что бы я сказал, если бы увидел Гейба. Я вспомнил, что сказал ему мой отец. Я вспомнил, — как будто это было всего лишь накануне, — взгляд старика, когда рука моего отца сжалась на толстой шее, и я все еще слышал его жалобную мольбу о пощаде, когда он съежился под яростными проклятиями. После этого увядания под грубым обращением моего отца, старик, в моих глазах, так и не восстановил свой пьедестал устрашающей власти. Но Эми не видела, как тиран поник под гневом другого человека. Она никогда не видела такого проявления трусости. Именно тогда я приступил к осуществлению своего плана.

Полная луна начала выглядывать из-за края далекого леса. Кузнечики перекликались друг с другом, лягушки-быки голосили на болоте. Мы сидели молча. Время от времени я посматривал на часы, и когда было почти одиннадцать, встал.

— Эми, помни, что ты не несешь ответственности. Я войду в дом без твоего согласия. Если Гейб Бранс узнает, что я там, мы уладим этот вопрос. Ты говоришь, что он появляется в дверях своей спальни?

Она кивнула. Ее губы задрожали.

— А теперь иди, Эми, и делай то, что ты делаешь всегда.

Она прошла в дом, не без признаков дурных предчувствий, и через мгновение я последовал за ней.

Я сразу же направился в столовую. Лунный свет проникал в окно и оставлял длинные полосы света на полу. Там было старое кресло-качалка из гикори, которое я отодвинул в темный угол. Напротив меня находился дверной проем, в котором мой отец поставил старика на колени. За дверью было темно, но я мог различить смутные черные очертания мебели в комнате.

Я услышал чирканье спички на кухне и увидел худое, бледное лицо Эми. Затем, держа перед собой свечу, она медленно вошла в столовую. Когда она переступила порог, ее глаза выжидающе уставились на дверь комнаты Гейба. Я скорее почувствовал, чем увидел, как она вздрогнула и напряглась, а ее свеча задрожала. Ее губы были плотно сжаты, а большие глаза становились все круглее и круглее по мере того, как она подходила все ближе и ближе к двери. Она пристально и со страхом смотрела на нее, пока почти не прошла; затем она побежала к подножию лестницы, словно ребенок, убегающий от ночных теней.

— Эми! — крикнул я. — Подожди!

Свеча выпала у нее из рук, и комната погрузилась в темноту, если не считать полос лунного света на полу. Но я знал, что она неподвижно стояла на нижней ступеньке, и что она повернулась, чтобы посмотреть на меня. Я поднялся со стула и направился к двери в эту черную, безмолвную комнату. Не было слышно ни звука, кроме стука моих ботинок по деревянному полу.

— Гейб Бранс, — закричал я, и мой голос странно отозвался эхом в пустоте комнаты, — ты трусливый подонок! Ты издевался над телом и душой своей жены, пока она была жива, и ты свел ее в могилу так же верно, как если бы вонзил нож ей в сердце. Почему ты не дрался с моим отцом, когда он душил тебя? Это потому, что ты был трусом! Тебе было страшно, и ты скулил и съеживался, как побитая дворняжка. Твои слова сейчас сводят Эми с ума. Пока ты был жив, ты полностью доминировал над ней, и она верит, что у тебя все еще осталась эта власть. Ты украл ее молодость, а теперь ты крадешь ее право на любовь. Любовь сильнее страха, и она победит. Я собираюсь показать Эми, что ты трус, и тогда она больше никогда не будет тебя бояться!

Я изо всех сил старался вызвать в воображении образ этого человека таким, каким я его помнил. Я сосредоточил свой разум на сцене давнего прошлого и попытался повторить ее. Моя рука протянулась, чтобы схватить его за горло; я начал видеть его маленькие глазки-бусинки и всклокоченную бороду. Я тряс его вверх-вниз, взад-вперед; я проклинал его; я призвал Эми в свидетели того, что он съежился; что он умолял о пощаде.

Потом что-то произошло — и по сей день я точно не знаю, что это было. Но вдруг я почувствовал, что комната больше не пуста, и у меня волосы встали дыбом.

Мгновение я не мог ни двигаться, ни говорить, а затем каждый мускул в моем теле пришел в движение, когда я попытался развернуться и отпрыгнуть от дверного проема. Но моя голова ударилась о дверной косяк, и я кубарем скатился через порог в комнату с привидениями.

Следующее, что я осознал, — я лежал на крыльце в лунном свете. Эми склонилась надо мной и растирала мои руки, и… я почувствовал, как ее губы коснулись моих, и они были теплыми, влажными и сладкими и наполнили меня восторгом.

Я медленно открыл глаза, чтобы посмотреть, правда ли это.

— Тебе очень больно, Ли? — спросила она. — Мне пришлось залатать твой лоб; ты рассек его о дверь.

— Провалив свое первое выступление, — пробормотал я, пытаясь отнестись к случившемуся легкомысленно.

— Тебе лучше немного полежать. У тебя еще кружится голова.

Я поднялся на ноги — и без предупреждения заключил ее в объятия и поцеловал.

Интересно, кто больше пострадал в ту ночь от психического расстройства, Эми или я. Не я ли был причиной? Из любви ко мне она отважилась войти в комнату с привидениями; ее любовь дала ей силы протащить меня через столовую, через длинный коридор — на крыльцо.

Я не позволил ей увидеть, как сильно боялся оставить ее одну в этом ужасном доме.

Медленно шагая домой в лунном свете, я пытался убедить себя, что мои нервы просто сыграли со мной злую шутку, когда я стоял в дверях комнаты Гейба. Но в ту ночь я спал очень мало.

На следующий день, работая на западном поле, я задавался вопросом, как себя чувствует Эми. В сумерках я направился к старому кирпичному дому. Очевидно, она ждала меня, потому что побежала к воротам, и в ее голосе прозвучали такие нотки, что мое сердце обрадовалось. Она не обиделась на то, что я взял ее под руку, когда мы шли к крыльцу.

— Ты хорошо спала?

— На удивление хорошо! Ты придешь снова сегодня вечером, не так ли? Чтобы убедиться, что он ушел?

— Конечно, если ты этого хочешь.

Мы снова сели на ступеньки и стали разговаривать. Но время от времени возникали долгие паузы, когда мы ничего не говорили. События прошлой ночи заполнили наши умы, вытеснив все остальное.

Через некоторое время мы немного повеселели. Я рассказывал ей истории о своих приключениях за границей, и она время от времени тихонько смеялась. Луна взошла и зашла, и я забыл о времени, пока не заметил, что Эми отвечает односложно.

— С тобой все в порядке? — с тревогой спросил я.

— Да, все в порядке. Но… ты войдешь, пока я зажгу свечу?

Я обещал. Она вошла внутрь. Я последовал за ней через несколько мгновений. Я сидел в старом кресле-качалке из гикори и слушал ее шаги на кухне. Затем она появилась в дверях с зажженной свечой.

— Эми, — сказал я, — не смотри в сторону той двери, его там нет. Там ничего нет. Ты знаешь, что я прогнал его прошлой ночью. Его там нет!

Она попыталась повиноваться. Устремив на меня взгляд, она медленно двинулась вперед; затем, побуждаемая какой-то силой, которой, казалось, была бессильна сопротивляться, быстро повернулась лицом к двери.

— Скажи ему, чтобы он уходил! — закричала она. — Скажи ему, чтобы он уходил!

Сопротивляться ее призыву было невозможно. Я шагнул к двери и снова отправил дух старого Гейба в преисподнюю. На этот раз ничего не произошло.

Когда я закончил, то повернулся и увидел, что Эми стоит на нижней ступеньке со свечой в руке. Выражение ее лица сказало мне, что мое выступление было именно тем, чего она ожидала. Она вздохнула с облегчением и отдалась моим объятиям.

Каждую ночь она встречалась со мной. Улучшения были настолько заметны, что я чувствовал, — теперь это всего лишь вопрос нескольких дней, когда она согласится позволить мне отвести ее домой. В ее походке появилась пружинистость; жизнерадостность юности начала заявлять о себе. И все же, когда каждый вечер мне приходило время уходить, она становилась молчаливой и чувствовала себя не в своей тарелке. Несмотря на самые веселые рассказы, приберегаемые мной для этого конкретного времени, они не вызывали у нее никакого интереса. Каждый раз возникал вопрос:

— Ты не зайдешь, пока я не зажгу свечу?

Каждую ночь я стоял в дверях и бросал вызов мертвецу, и всегда меня пробирала дрожь страха, хотя мои слова были достаточно смелыми. При свете дня я презирал себя за свою нервозность.

Я отогнал воспоминание об этом ужасном моменте далеко в прошлое и заставил себя увидеть, что все это было нелепым фарсом. Я, взрослый мужчина, в здравом уме, сражаюсь языком и руками с тенью, которая существовала только в сознании взвинченной девушки. И я начал понимать, что не помогал Эми. Сам факт, что я говорил и действовал так, будто осознавал присутствие Гейба, подтвердил в ее сознании веру в то, что иллюзия была реальностью. Я решил больше не играть эту роль Дон Кихота. И вот так получилось, что когда она начала: «Не мог бы ты?..» — я прервал ее.

— Нет, Эми, я не пойду с тобой, пока ты зажигаешь свою свечу. Я был дураком. Вместо того чтобы помочь тебе, я причинил тебе вред, уступив твоей глупой просьбе. В этом доме нет такой вещи, как дух Гейба Бранса. Я притворялся, потому что хотел, чтобы ты поверила в мою силу отпугнуть его. Ты действительно веришь, что он боится меня; и нужно заставить его бояться тебя. Эми, этот призрак — всего лишь фантазия твоего разума. Гейб помыкал тобой, пока был жив, потому что ты передала свою силу воли, ты передала свою силу воли ему. Эта сила воли должна быть возвращена; цена этого — мужество — больше мужества, чем ты когда-либо была в состоянии призвать за всю свою жизнь. Ты сама должна преодолеть тот страх, который владеет тобой.

— Как? — слабо спросила она.

Я не знал, что ответить, поэтому решился.

— Есть одна вещь, которая сильнее страха. Это любовь. Ты любишь меня, Эми?

— Да, да! — прошептала она.

Я всегда ждал этого слова. Теперь, когда оно прозвучало, я должен действовать решительно. Я знал, что если прикоснусь к ней, то не смогу оставаться твердым в своем решении. Я не смел жалеть ее.

— Тогда, если ты любишь меня, ты должна бросить вызов воле Гейба и пойти со мной.

— Я не могу! Я не могу!

Я приготовился к тому, что, как я знал, должно было произойти.

— Ты сама должна сказать Гейбу Брансу, чтобы он убирался к дьяволу, где ему самое место. Если ты справишься со своим страхом настолько, чтобы сказать ему об этом, он больше никогда тебя не побеспокоит. Бог свидетель, я бы помог тебе, если бы мог, но есть некоторые вещи, которые моя любовь не может сделать для тебя; твоя любовь ко мне должна сделать это. Спокойной ночи!

— Ты… не пойдешь? — пробормотала она в смятении.

— Нет. Ты можешь пойти со мной, но я не останусь.

Собрав все свое мужество, я повернулся и пошел в направлении ворот. Я шел так быстро, как только мог, по освещенной луной дороге; я бежал или спотыкался по разбитым полям, пока не остановился, тяжело дыша, у ограды западного поля. Затем оглянулся назад. Бранс Плейс выделялся чернильным пятном на фоне далекого неба. Деревья, окружавшие его, образовывали гротескные фигуры с косматыми головами, запрокинутыми назад, словно в дьявольском смехе; их раскинутые ветви манили, как жуткие руки. Их выставленные напоказ верхушки казались траурными перьями, печально развевающимися над похоронными носилками.

Проклиная себя за дезертирство, я повернулся и, спотыкаясь, побрел обратно по неровно вспаханным полям; несмотря на все свои усилия, казалось, я двигался со скоростью улитки; мучительные видения, мелькавшие в моем сознании, были настолько реальными, настолько пронзительными, что казались одним бесконечным кошмаром. Я представил себе Эми, распростертую перед дверью, парализованную ужасом; я увидел ее у подножия лестницы, ее лицо превратилось в посмертную маску ужаса; я представил, как она лежит холодная и бледная на своей кровати, — красная струйка течет из ее сердца, — мертвая от своей собственной руки; я мельком увидел, как она бродит под шепчущими старыми деревьями, ее волосы растрепаны, глаза дикие, она бормочет что-то невнятное, лишенная разума.

Но хуже всего было то, что я видел, как она двигалась в этом устоявшемся, смертельно спокойном убеждении, принимая свою судьбу, навязанную ей самой; ее разум и душа были отданы невидимым силам тьмы, ее тело было словно мраморное и механически двигалось, выполняя приказы старого Гейба Бранса. Но сквозь эту путаницу в мозгу два вопроса требовали ответа. Должен ли я пойти и вступить в битву, — не один раз, а снова и снова, чтобы девушка, благодаря своей вере в меня, обрела покой? Или я должен забрать ее силой, веря, что все будет хорошо?

Я так и не пришел ни к какому выводу, когда стоял, тяжело дыша, под липами. Место было полностью погружено в темноту. Зажгла ли Эми свою свечу? Неужели она поднялась наверх и потушила ее? Была ли она…

Внезапно я заметил мерцающий свет в северном фронтоне. Он был таким маленьким, таким неуверенным. Он приближался и отступал, словно блуждающий огонек на болоте. Затем он вспыхнул теплым желтым пламенем и так же быстро погас.

Я взбежал по ступенькам, толкнул дверь и ощупью двинулся по длинному черному коридору, пока не добрался до двери столовой. Здесь я застыл, как вкопанный, при виде фигуры, появившейся в дверях кухни.

Длинные косы Эми почти доставали до подола ее белого платья. Ее лицо было бледнее, чем я когда-либо видел. Ее стройное тело было выпрямлено. Она высоко держала голову, и ее губы слегка изогнулись. Ее глаза, которые, казалось, затмевали свечу, смотрели прямо на дверь комнаты Гейба. Она подошла и, держа свечу высоко над головой, осмотрела каждый уголок комнаты с привидениями. А затем прозвучал ее голос, чистый и звучный, порадовавший меня своей уверенностью.

— Гейб Бранс, — сказала она, — дядя Гейб, ты управлял мной, пока был жив, но это потому, что я не знала, — у тебя не было права забирать мой разум и душу. Теперь я знаю, что у тебя нет права красть мою жизнь. Ты не должен красть моего возлюбленного, который для меня больше, чем сама жизнь. Он мой! Я беру назад данную мной клятву. Я собираюсь навсегда покинуть твой дом, и ты должен навсегда уйти из моей жизни! Уходи!

— Эми! — тихо воскликнул я.

Она медленно повернулась ко мне, ее большие глаза спрашивали; затем улыбка, нежная, какой я никогда раньше не видел, появилась на ее губах. Через мгновение мои руки обняли ее, ее голова лежала у меня на груди, и я услышал:

— Ли, дорогой Ли! Идем!

Примечания

1

Перевод: Д. П. Носович (1924).

2

Латинская фраза odium theologicum — это название, которое первоначально было дано для сильного гнева и ненависти, порождаемых богословскими спорами. Она также была принята для описания нетеологических споров злобного характера. (СТ)

3

«Некоторые замечания по поводу пересмотра вопроса о Microlepidoptera». Журн. Энтомологич. общ., 1863.

Примеч. в подлиннике (англ.): «Remarks on a Recent Revision of Microlepidoptera». Quart, Journ. Entomological Soc. 1863.

4

«Возражение к некоторым замечаниям» etc., Ibid., 1864.

Примеч. в подлиннике (англ.): «Rejoinder to certain Remarks», &c. Ibid. 1864.

5

«Дальнейшие замечания» etc., Ibid.

Примеч. в подлиннике (англ.): «Further Remarks», &c. Ibid.

6

Читатель, непривычный к микроскопу, может легко понять это, свернув газету в виде трубки и смотря через нее в книгу, держа другой глаз открытым.

Примеч. в подлиннике (англ.): The reader unaccustomed to microscopes may easily understand this by rolling a newspaper in the form of a tube and looking through it at a book, keeping the other eye open.

Content

Рассказы из журнала «Ghost Stories», 1927, октябрь

ПРОКЛЯТИЕ, ОТ КОТОРОГО НЕ СКРЫТЬСЯ Гай Фаулер

ПРИЗРАЧНЫЕ ПАЛЬЦЫ Джон Миллер Грегори

РУКИ В ТЕМНОТЕ Эмиль Раймонд

ПРИЗРАК ВСКРЫВАЕТ ТУЗА Эдвин А. Гоуэй

БАБОЧКА Герберт Уэллс

ПРИЗРАЧНЫЙ ПАЛАЧ Гарольд Стэндиш Корбин (под псевдонимом Харви С. Коттрелл)

ПЛЕНЕННЫЕ ДУШИ Кэсси Х. Маклори

«ТОЛЬКО РУКОЮ СМЕРТНОГО» Генри У. А. Фэрфилд

ИЗ ТРЕЩИНЫ В СТЕНЕ Элеонора Кэрролл

ПОТОМУ ЧТО ИХ КОСТИ НЕ БЫЛИ ПОГРЕБЕНЫ Розали Эванс

ДОМ СТРАХА Мэйбел Шерман

Примечания