Рассказы из журнала «Ghost Stories», 1927, декабрь

НЕВИДИМЫЕ НОКАУТЫ

У. Дж. Рэпп

Мощные прожекторы высветили маленький брезентовый квадратик в центре арены. Предварительные бои закончились, толпа выжидательно зашевелилась, с нетерпением ожидая звездных бойцов.

В ложе для прессы деловито убирались телеграфные приборы. Диктор радио начал свой шутливый рассказ в микрофон, установленный на самом краю ринга.

— Главный поединок должен начаться через несколько минут. Господи, я никогда не видел такой толпы. Со всех сторон — океан лиц. Никакой опасности, что промоутеры или бойцы умрут с голоду. По-моему, в боксе крутится больше денег, чем на Уолл-стрит.

Претендент, Майк Махони, вышел на ринг, за ним следовали его секунданты. Толпа зааплодировала. Диктор продолжал.

— Майк Махони только что вышел на ринг, и этот рев был приветствием толпы. Майк находится в наилучшей форме, и у него определенно есть все основания считать себя крутым. Слово «бульдог» написано у него на лице. У него два красивых уха в форме цветка каллы, нос, наполовину закрывающий щеки, и лукавый взгляд. Поверьте мне, я бы не хотел встретиться с ним в темном переулке ни в какую ночь — даже когда светит луна.

Внезапно толпа поднялась на ноги. Раздался низкий рокот, становившийся все громче, пока не превратился в настоящие раскаты грома. Чемпион, Ральф Робертс, прокладывал себе путь на ринг.

— Они приветствуют чемпиона, — прокричал диктор в микрофон. — Он симпатичный парень. Титул «Чемпион-джентльмен» ему очень подходит. Вы бы никогда не подумали, что он может отправить в нокаут с любой руки. Честно говоря, он больше похож на танцора, чем на боксера-профессионала.

Я сидел в ложе для прессы, наблюдая за шоу. Лично я не мог прийти в восторг от этого боя. Для меня, как и для большинства других спортивных обозревателей, этот бой выглядел как подстава. Чемпион, человек, выигравший свои последние десять боев нокаутом, встречался с третьеразрядником, чье единственное право называться бойцом заключалось в его жажде победы. Ставки на чемпиона достигали десяти к одному, и это было справедливо.

Но, несмотря на явно неравный поединок, здесь собралась огромная толпа, заплатившая почти полмиллиона долларов, чтобы увидеть то, что должно было стать верным убийством. Это свидетельствовало о не слишком развитом интеллекте публики. Однако это была огромная дань популярности Ральфа Робертса. Люди были здесь, чтобы увидеть его в действии. Они ожидали одного из его характерных нокаутов — удара, который был настолько быстрым, что даже боксеры на ринге часто не могли заметить, как он наносился. «Невидимый нокаут» — так мы, спортивные обозреватели, называли его.

Пока бойцов представляли друг другу и проходили другие церемонии, обычно предшествовавшие чемпионскому поединку, я обнаружил, что вспоминаю карьеру обладателя титула. Его история была такой же странной, как и любая другая за всю историю призового ринга.

Тремя годами ранее он был старшекурсником в государственном университете Среднего Запада. Тогдашний чемпион, Кид Скэнлон, посетил университетский городок во время своего тура. Это было сразу после того, как Кид нокаутировал Великолепного Боба Харригана, едва не отобравшего у него титул.

В течение многих лет Кид избегал Великолепного Боба, спокойно укладывавшего бойца за бойцом, которых его маленький суетливый менеджер Дик Терри мог заставить выступить против него. Наконец, призыв общественности к поединку между Кидом и Бобом стал таким настойчивым, что Киду грозила опасность потерять титул, поскольку различные боксерские комиссии штата грозились сделать это, если он его не защитит. Великолепный Боб был главным фаворитом. Но, ко всеобщему удивлению, Кид победил, — рефери остановил поединок в четвертом раунде. Боб тогда висел на канатах, ужасно избитый.

Он выглядел жалко. Его знаменитый нокаут, считавшийся самым мощным ударом, когда-либо нанесенным бойцом, так и не был продемонстрирован. Он казался слабым еще до того, как вышел на ринг. Через неделю после схватки он умер. Некоторые говорили, что его смерть стала результатом ужасного наказания, которое он понес, в то время как другие утверждали, что она была вызвана разбитым сердцем. Это было его первое поражение, и, по мнению романтиков, он предпочел смерть тому, что считал позором.

Ходили также неприятные слухи о том, что Великолепный Боб принимал допинг. Но подобные истории всегда всплывают, когда фаворит проигрывает, и они не пользовались особым доверием.

Как бы там ни было, турне Кида Скэнлона было его способом избавиться от слухов, порожденных его победой над Великолепным Бобом. Он выступал во всех обычных театрах, и предлагал пятьдесят долларов любому из зрителей, кто продержится против него полный раунд. Никто никогда не выходил за этими пятьюдесятью долларами, пока Кид не приехал в государственный университет, где заканчивал учебу Ральф Робертс.

Это был субботний вечер после крупной победы, одержанной футбольной командой, игроком которой был Робертс. Театр был битком набит студентами, праздновавшими победу и подбадривавшими Робертса, которого вместе с остальной командой посадили в ложе. В тот день я освещал игру в своей газете, и также пришел в театр.

Когда Кид проделал прыжки через скакалку, продемонстрировал удары кулаком по мешку и спарринги, было сделано обычное предложение в пятьдесят долларов любому, кто мог бы выступить против него. Какой-то юноша закричал: «Робертс! Робертс! Напустим на него Робертса!» и вскоре весь театр кричал: «Робертс! Робертс! Мы хотим Робертса! Робертс! Робертс! Мы хотим Робертса!»

Затем некоторые из его товарищей по команде вытолкнули Робертса на сцену. Тот добродушно воспринял то, что его выставили в центр внимания. На самом деле, он, казалось, рассматривал все это как грандиозную комедию. Он снял пальто, рубашку и майку с тщательно продуманной церемонностью. Он позволил одному из сопровождавших надеть перчатки на его руки, обмениваясь остротами со своими друзьями в ложе. И именно с помощью довольно комичных жестов он противостоял Киду на маленькой огороженной веревкой площадке в центре сцены.

Кид улыбнулся, немного потанцевал вокруг Робертса и нанес ему несколько легких тычков. Робертс довольно грациозно отбивался. Он был легок в ногах и обладал довольно хорошей боксерской осанкой. Его правая попала Киду в челюсть, как мне показалось, легким скользящим ударом. Чемпион отшатнулся, как будто в него ударили тараном. Его ноги подогнулись. Он, бесчувственный, упал лицом вперед.

В театре царило столпотворение. Робертс был удивлен не меньше, чем толпа. Он смотрел на поверженного чемпиона так, словно не мог поверить своим глазам. Его товарищи по команде окружили его, подняли на плечи и понесли со сцены вниз сквозь орущую, истеричную толпу студентов. Занавес был опущен, и потерявший сознание Кид, окруженный сопровождающими, был скрыт от дальнейших взглядов зрителей.

Эта история стала для меня отличной сенсацией. Это сделало меня ведущим автором по освещению боксерских поединков в моей газете. И с тех пор моя собственная карьера и карьера Ральфа Робертса шли бок о бок. Мы быстро подружились, и если у него когда-нибудь было что-то для публики, он всегда сначала передавал эту историю в мою газету.

Дик Терри, бывший менеджер Великолепного Боба Харригана, немедленно связался с Робертсом. Он хотел взять мальчика под свое крыло. Робертс колебался. Он происходил из очень хорошей семьи и изучал юриспруденцию. Бокс ему не очень нравился. Но Терри с моей помощью убедил его, что он может быстро сделать кучу «бабок». Он также доказал ему, что бокс стал более респектабельным, чем был раньше. Наши аргументы в этом направлении, я думаю, оказались более эффективны, чем обещания больших денег.

У Кида, конечно же, нашлось оправдание полученного им от Робертса нокаута. Он сказал, что стальной болт с верхнего такелажа сцены упал и ударил его в спину как раз в тот момент, когда Робертс начал поединок с ним. Он показал болт всем. Должно быть, он купил его в скобяной лавке. Конечно, никто не поверил его рассказу.

Следующие восемнадцать месяцев Кид провел, уклоняясь от поединка с Робертсом, которого заботливо опекал Терри. В течение этих полутора лет Робертс сражался со всеми возможными претендентами на титул — всего с девятью. Он выиграл все свои бои нокаутами в первом раунде. Было немного странно, почти сверхъестественно, с какой легкостью Робертс укладывал своих противников. Внезапно, в том, что казалось обычным обменом ударами, челюсть его противника поворачивалась, его колени подламывались — и то, что за секунду до этого было энергичным бойцом, превращалось в бесчувственный комок плоти.

Мощный удар Робертса на ринге был особенно удивительным, потому что он не демонстрировал никаких признаков его на тренировке. Все его спарринг-партнеры говорили, что его удары были легкими. На самом деле, им казалось, что они бьют сильнее. Они признавали, что Робертс был красивым боксером, быстрым и грациозным. Но они были более озадачены, чем мы, спортивные обозреватели, этим нокаутирующим ударом с обеих рук, который появлялся только во время реального боя. Мне еще предстояло узнать, что сам Робертс был озадачен больше, чем кто-либо из нас.

Многочисленные победы Робертса не позволили Киду избежать боя. Неохотно, он дал согласие. И его нежелание было оправдано. Его ожидало то же, что и других. Невидимый нокаутирующий удар сразил его в первом раунде.

Имея за плечами чемпионский титул, Робертс хотел уйти из бокса. На самом деле, в течение нескольких месяцев Терри не мог заставить его даже заговорить о поединке. Казалось, он потерял всю свою уверенность. Он стал угрюмым. Люди, которых он раньше с легкостью нокаутировал, теперь, казалось, внушали ему страх. Он настаивал на том, чтобы уйти, не защитив свой титул.

Терри спорил, умолял и уговаривал — безрезультатно. Он не мог вытащить Робертса на ринг. Тогда Терри сказал ему, что если он собирается пустить на ветер собственное состояние, то не имеет права поступить так с состоянием, которое принадлежало ему (Терри), как менеджеру человека, которого он сделал чемпионом. Это заявление задело Робертса за живое. Он согласился защитить свой титул, но настоял на том, чтобы Терри подписал контракт с кем-нибудь из боксеров попроще. Был выбран Майк Махони, и, конечно, Терри не смог бы найти никого более неопытного.

Внезапно наступившая тишина прервала мои размышления. Прозвучал гонг. Два бойца выскочили из своих углов и встретились в центре ринга. Битва началась.

Мы в ложе для прессы сидели на краешках своих кресел, наблюдая за чемпионом ястребиными глазами. Мы ожидали, что поединок закончится в пределах трехминутного лимита первого раунда, и хотели увидеть знаменитый нокаут, когда он последует. Уж мы описали бы его в своих колонках! Призрачный удар, равный по силе толчку вагона кирпича! Легкое прикосновение, весившее целую тонну! «Ласка», отправляющая в страну снов! Удар быстрее, чем можно заметить глазом! О, сколько сравнений и метафор мы, спортивные обозреватели, нашли бы, пытаясь описать этот таинственный удар.

Робертс танцевал по рингу. Его характерная улыбка отсутствовала. Он, казалось, не горел желанием драться, но продолжал уклоняться от носившегося, точно бык, Майка. Прозвенел гонг. Первый раунд был завершен. Ни один из бойцов не нанес ни одного настоящего удара. Толпа беспокойно зашевелилась. Никто не знал, как реагировать. Майк продержался на ринге больше одного раунда с великим Робертсом.

Парень рядом со мной заметил: «Я думаю, он решил дать толпе поволноваться за свои деньги. Его нельзя в этом винить. Он должен учитывать мнение публики. Вы не можете ожидать, что люди будут платить большие деньги всего за пару минут действия».

Это была совершенно неверная оценка публики. Ей нравился Робертс, потому что он был быстрым убийцей. Острые ощущения от его нокаутов в одном раунде значили для нее больше, чем сотня раундов неэффективного избиения. Они инстинктивно восхищались человеком, который выполнял порученную ему работу с легкостью и быстротой. Задача боксера состояла в том, чтобы вывести своего противника из строя на счет десять. Робертс неоднократно проделывал это одним ударом и без лишней суеты, как если бы он гладил ребенка по щеке. Беспечность, с которой он выполнял задачу, заставлявшую других людей пыхтеть, фыркать и махать руками, была секретом его популярности. Толпа была встревожена. Зрители чувствовали, что с их кумиром что-то не так. Если не считать нервного шевеления, они были очень тихими во время минутного отдыха.

Снова прозвенел гонг. Второй раунд был во многом похож на первый, за исключением того, что Майк, набираясь уверенности, прижимался все ближе и ближе и сумел нанести несколько неприятных ударов по корпусу. Однажды он бросил Робертса к канатам с такой яростью, что чуть не загнал его через них в ложу для прессы.

Третий, четвертый и пятый раунды были повторением второго, за исключением того, что по ходу боя удары Махони начали сказываться на Робертсе. Последнему становилось все труднее и труднее держаться вне зоны досягаемости. Когда Робертс устал, Майк начал бить выше. Он рассек чемпиону губу, из носа у него потекла кровь, один глаз закрылся. Когда прозвенел гонг в конце пятого раунда, это был избитый и измученный Робертс, который, пошатываясь, добрался до своего угла.

Толпа пришла в неистовство. Происходило неожиданное. Драматизм момента был очевиден. Чемпион пал. В восторге от осознания этого зрители временно забыли о десятках тысяч долларов, которые они поставили с большими коэффициентами на Робертса.

В шестом раунде Робертс еще держался. Он не мог нанести эффективный удар и продолжал входить в клинч в тщетной надежде избежать нокаута. Майк наносил удары, но не смог нанести нокаут, хотя чемпион был практически беспомощен. Наконец, рефери прекратил поединок по собственной инициативе. Как раз в тот момент, когда раунд подходил к концу, он встал между двумя бойцами и, подняв руку Майка в перчатке высоко над головой, провозгласил его победителем и новым чемпионом.

Робертс опустился на брезент и сидел до тех пор, пока его секунданты не подняли его и не отвели в раздевалку. Зрители сердечно приветствовали нового чемпиона, но, казалось, вскоре забыли о нем. Когда они медленно покидали гигантскую арену, то задавали друг другу одни и те же вопросы. Что случилось с Робертсом? Что случилось с его знаменитым нокаутом?

Были выдвинуты обычные обвинения в нечестной игре, которые всегда следуют за поражением крупного фаворита ставок. В данном случае, казалось, этому было некоторое оправдание, поскольку Хэл Уильямс, близкий друг Робертса, богатый спортсмен и владелец отеля, который поддерживал его во всех предыдущих поединках, выиграл целое состояние, поставив на Махони.

На следующий день после фиаско, я связался с Робертсом по телефону. Он попросил меня немедленно приехать и пообещал рассказать мне истинную причину своего поражения. Сказать, что я был взволнован, — значило ничего не сказать. Я чуть не сломал себе шею, торопясь добраться до отеля. Я увидел отличную сенсацию — самую сенсационную боксерскую историю года. И история, которую рассказал мне Робертс, превзошла все мои ожидания. Это было не просто сенсационно, но поразительно, невероятно! К сожалению, я не смог ее опубликовать. Я поклялся хранить тайну. Я записываю ее сейчас в первый раз. И я могу сделать это даже с таким опозданием только потому, что на протяжении всей этой истории я использовал вымышленные имена.

Робертс сидел на диване в своем гостиничном номере. Спиной он опирался на подушки. Он прижимал пакет со льдом к своему опухшему глазу, а разбитая губа была стянута клейкой лентой. По одну сторону от него сидел Дик Терри, его маленький менеджер, который до того, как перешел к Робертсу, занимался великим Великолепным Бобом Харриганом; по другую сторону от экс-чемпиона стоял Хэл Уильямс, человек, чья букмекерская деятельность бросила тень позора на весь лагерь Робертса. Это было мрачное трио. Я никогда не видел более подавленных лиц.

Робертс указал мне на стул и сразу же приступил к своему рассказу. Он говорил медленно, со сдерживаемым волнением. Разбитая губа причиняла боль, и ему приходилось прилагать усилия, чтобы слова не вылетали слишком быстро.

— Билл, — начал он, — ты всегда был честен со мной, и я не хочу, чтобы ты думал, будто здесь была какая-то подстава. Я проиграл Майку Махони, потому что у меня не было нокаутирующего удара, и более того, у меня его никогда не было.

Я хотел возразить. Этот человек был сумасшедшим. Разве это не он отправил в нокаут десять лучших бойцов в стране? Робертс поднял руку в жесте, призывающем к тишине.

Он продолжал.

— Признаю, для тебя это может показаться безумием. Но это правда. До моего вчерашнего боя нокаутирующий удар был со мной на ринге, но он не принадлежал мне.

Я с любопытством посмотрел на него. Он что, издевался надо мной? Нет! На губах Робертса, Терри или Уильямса не было ни малейшего признака улыбки. Все они были смертельно серьезны.

— Я тебя не понимаю, — это было все, что я мог сказать.

— Ты все узнаешь через минуту, — ответил Робертс. — Просто позволь мне объяснить.

— Продолжай! Я не буду перебивать! — пообещал я.

— Хорошо! Вот вся моя история, с самого начала. — И тогда Робертс рассказал свою странную историю. — Ты помнишь ту ночь, когда я нокаутировал Кида Скэнлона в том театре. Я был удивлен тогда больше всех. Я едва коснулся его челюсти, и он упал, как будто по нему ударили кувалдой. Честно говоря, я подумал, кто-то ударил его битой или гаечным ключом сзади.

Я был озадачен, пока Терри, которому только что не повезло потерять Великолепного Боба Харригана, не пришел и не предложил мне стать моим менеджером. Я честно сказал ему, — по-моему, то, что я отправил Скэнлона в нокаут, было чистой случайностью. Но он утверждал, что я могу быть одним из тех боксеров, которые наносят мощный удар, не подозревая об этом. Он опробовал меня против некоторых других своих парней. У меня не было ничего, кроме хорошей скорости в уклонении от ударов. Я решил, что мое будущее — это закон, а не призовой ринг. Но Терри не сдавался. Он утверждал, что мой ужасный удар может проявляться только в реальном бою. Он заставил меня пообещать провести хотя бы один бой.

Ты знаешь, что произошло. Мой противник был нокаутирован в первом раунде. Никто из вас, ребята, на ринге, не видел того, кто это сделал, поэтому вы запустили фразу о невидимом нокауте. Вы были ближе к истине, чем себе представляли. Я сам не видел удара, который отбросил этого парня на брезент. Он лежал на спине, потеряв сознание, прежде чем я успел сделать что-то большее, чем принять стойку.

Затем Терри начал подписывать все более сильных противников, и всех их ожидало одно и то же — они были сражены призрачным нокаутом. Все, что мне нужно было сделать, это выйти на ринг, и в первый раз, когда моя перчатка касалась лица противника, он падал и больше не поднимался.

Я сказал Терри, что во всем этом есть что-то странное, но он заявил, будто я слишком скромен и не ценю силу, стоящую за моими маленькими ласковыми прикосновениями.

Терри наконец-то заставил чемпиона, Кида Скэнлона, вступить в поединок. Моя победа над Кидом много значила для Терри, потому что Кид, как вы знаете, победил Великолепного Боба Харригана. На самом деле, Кид так сильно избил Великолепного Боба, что тот умер от последствий того поединка. По крайней мере, все думали, что он умер именно поэтому. И мы тоже так думали.

Робертс сделал паузу и посмотрел за подтверждением на Терри и Уильямса. Они оба кивнули.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Я к этому и веду, — сказал Робертс. — Но я не хочу забегать вперед в этой истории. Я вырубил Кида… — Он тут же поправился. — Скорее, призрачный нокаут свалил Кида в первом раунде. Я стал чемпионом. Терри отомстил. Мы поднялись на вершину славы. И тогда случилось это! — Он прервался, чтобы облизать языком пересохшие губы.

— Случилось — что? — спросил я.

— То, что все объясняет. — Робертс снова посмотрел на Терри и Уильямса, которые снова кивнули в знак согласия.

К этому времени я был готов кричать от нетерпения, но сдержался и ловил каждое слово Робертса.

— Уильямс, как ты знаешь, владелец этого отеля. Он принимает здесь всяких странных людей. Однажды вечером, примерно через неделю после того, как стал чемпионом, я остановился здесь. Уильямс зашел ко мне и спросил, не хочу ли я немного поразвлечься. Я был не против, и он сказал мне, что один из его гостей — великий медиум, и что мы могли бы договориться, чтобы он провел сеанс.

Так вот, я никогда не верил во всю эту чушь со спиритизмом. Но я никогда не видел медиума в действии, поэтому спустился в комнату этого парня, желая посмотреть, как он будет нас дурачить.

Он был крупным парнем с тяжелыми чертами лица, вряд ли похожим на человека, который мог баловаться спиртными напитками. Мы сели и немного поболтали с ним. Внезапно его голова упала на плечо, его мышцы начали дрожать, и он начал стонать.

Затем этот парень заговорил со мной, и, клянусь вам, его голос звучал как голос другого человека. «Ральф Робертс, — сказал медиум, — ты никогда больше не выиграешь бой. Это Великолепный Боб Харриган, кто разговаривает с тобой. Я советую тебе уйти с ринга».

Я повернулся и посмотрел на Уильямса. Он сразу же спросил: «Почему?» Медиум немедленно ответил: «Потому что я больше не буду на твоей стороне на ринге».

— Объяснись! Что ты имеешь в виду? — потребовал Уильямс. Медиум ответил:

— В ту ночь, когда я дрался с Кидом Скэнлоном за чемпионство, я принял допинг. Когда я проталкивался сквозь толпу у ринга, кто-то воткнул мне в бедро шприц. Я вспомнил укол иглой после схватки, но в своем волнении в тот момент не обратил на это внимания. Препарат подействовал на меня почти сразу. Я уже был слаб в первом раунде и не мог эффективно защищаться. Но, несмотря ни на что, Кид Скэнлон не смог меня нокаутировать. В течение четырех раундов он безжалостно избивал меня, а затем я сдался. Комбинированный эффект наркотика и избиения оказался слишком силен для моего сердца. Оно не выдержало. Я ушел в страну духов, поклявшись отомстить Киду Скэнлону.

Первым человеком, который встретился с Кидом Скэнлоном после того, как он победил меня, был ты, Ральф Робертс. И когда ты вышел на сцену этого театра, я был рядом с тобой. Ты не мог видеть меня, но я был там. И когда ты легонько коснулся Кида Скэнлона своей перчаткой, я нанес свой знаменитый нокаутирующий удар — удар, который принес бы мне чемпионство и позволил бы удерживать его в течение многих лет, если бы не нечестная игра Кида Скэнлона, потому что теперь я знаю, — у духов есть много способов узнавать кое-что, — что это наемник Кида воткнул шприц мне в бедро.

Медиум сделал паузу. Я сидел, дрожа, весь покрытый потом.

— Когда Дик Терри стал твоим менеджером, я решил довести тебя до чемпионства. Твои победы позволили бы мне возместить Терри часть его потерь из-за моей безвременной смерти, а также еще больше отомстили бы Киду. В каждом бою я был на твоей стороне. И я координировал свои нокаутирующие удары с твоими слабыми прикосновениями, как ты их называешь. Но теперь, когда ты победил Кида и стал чемпионом, я уйду из мира людей и полностью посвящу себя своим новым обязанностям в мире духов. До свидания и — удачи!

Голова медиума упала на грудь, его мышцы задрожали, и он издал громкие стоны. Через несколько мгновений он выпрямился и откинулся на спинку кресла, словно обессиленный. Мы с Уильямсом обменялись взглядами. Медиум спросил нас, получили ли мы сообщение. Уильямс сказал, что это было очень интересно. Я ничего не сказал. Я был слишком ошеломлен. Мы поблагодарили его и ушли.

Моей первой реакцией было считать все это обманом — хитроумным трюком медиума, чтобы произвести на меня впечатление, подорвать мою уверенность. Но чем больше я думал об этом, тем больше верил, что это правда. Это, безусловно, объясняло неожиданное поражение Великолепного Боба Харригана от Кида Скэнлона — поражение, которое совершенно озадачило вас, спортивных обозревателей. И это объясняло невидимый нокаут, который всегда был загадкой для всех, включая меня. В конце концов, я решил последовать совету духа Боба Харригана и покинуть призовой ринг, но Терри уговорил меня провести бой с Майком Махони. Ты видел, что произошло. Уильямс, который поверил в историю духа, поставил на Майка и выиграл.

— Теперь мы понимаем, — продолжил он, — что если бы рассказали эту историю публике, то нас попросту подняли бы на смех! Но, тем не менее, это правда, и мы хотели, чтобы ты это знал.

С тех пор как Ральф Робертс рассказал мне свою историю, я много раз обдумывал ее. Не раз я приходил к выводу, что это была мистификация. Но сегодня я не вижу другого объяснения странной карьере Робертса.

КАРТИНА, КОТОРАЯ ОЖИЛА

Юсташ Ропс

Я — детектив, а не исследователь сверхъестественных явлений. За всю свою карьеру я никогда не уделял оккультизму ни малейшего внимания, хотя, видит Бог, Париж — именно та из всех столиц, в которой процветают странные культы. Я считал мистиков наполовину сумасшедшими, а их преступления, — если они бывали в чем-то виновны, — подходящим материалом для священников и врачей. Как материалиста по складу ума и образованию, эта тема меня не интересовала, вот и все.

Но я нетерпим с оговоркой. Я ненавижу тип ума, настолько ослепленного предрассудками, что он не признает реальность нового опыта. Мои пять органов чувств верно служили мне в прошлом, и все, что они фиксируют, я готов изучать беспристрастно. Вот почему я решил рассказать историю этого дела, хотя мои коллеги по профессии детектива, скорее всего, подумают, — это просто доказывает, что я пробовал редкую марку абсента.

Несколько месяцев назад мне позвонила мадам Бертранд дю Пюи Дом, вдова члена Палаты депутатов, чье покровительство очень помогло мне в первые дни моей карьеры. Однако я не видел ее с тех пор, как умер ее муж, десять лет назад.

— Прошлой ночью в мой дом вломились грабители, — сказала она. — Была украдена ценная картина. Вы не могли бы прийти прямо сейчас?

Естественно, я отправился к ней, поскольку моя частная практика среди государственных деятелей и известных финансистов обширна, и я давно перестал заниматься тем, что кажется простыми полицейскими делами.

Когда я прибыл в отель Дю Пюи Дом в квартале Пасси, меня сразу же впустили в гостиную с необычайно высоким потолком. Атмосфера этого места была мрачной, почти средневековой, из-за темной, массивной мебели и толстого ковра синего цвета, такого густого, что он сошел бы за черный. Окна были занавешены тяжелыми бархатными шторами, сквозь которые тускло просачивался дневной свет. Я мало что мог разобрать из множества картин на стенах, тем более что они также были оформлены в самой старинной манере, какую только можно вообразить, с бархатными боковыми шторами.

Я ждал, сидя на неудобном стуле с прямой спинкой, и когда мадам вошла, встал и склонился над ее тонкой рукой.

— По крайней мере, большинство картин остались на своих местах, — пробормотал я.

— Вы правы! — ответила она. — Была украдена только одна. Он была вырезана из рамы. Вон там. Разве вы не заметили?

Она включила электрический свет и указала на дальнюю стену, напротив окна. Я заметил массивную позолоченную раму, обрамлявшую фон из темного холста. На фоне последнего виднелся силуэт женской фигуры в полный рост. Я пристально посмотрел на него снизу вверх.

Очевидно, нарисованную фигуру сняли после того, как по ее контуру провели острым ножом, и вместо нее на нас сурово смотрела грязно-серая стена.

— Это довольно необычно, — сказал я. — Похитители картин имеют привычку снимать холст целиком, заподлицо с рамой; его легче сворачивать в рулон и безопасно транспортировать. И я не понимаю, как этому парню удалось туда забраться. Картина висит на высоте не менее пятнадцати футов от пола. Чтобы добраться до нее, потребовалась бы лестница. Конечно, предметы мебели можно было бы поставить один на другой, чтобы получить тот же результат. Имелись ли какие-либо признаки того, что это было сделано?

— Нет, — ответила мадам. — Все предметы мебели стояли на своих местах. В подвале есть стремянка. Грабитель мог отнести ее наверх, а затем вернуть туда, где он ее нашел. Но это кажется маловероятным. Ночью мы не слышали никаких странных звуков.

Я пожал плечами.

— Что ж, будьте добры, прикажите принести стремянку прямо сейчас. Я хочу оценить причиненный ущерб.

С помощью еще одного слуги, дворецкий, вызванный мадам дю Пюи Дом, произведя значительный шум, приложил немало усилий, чтобы перетащить тяжелую стремянку с нижнего этажа и установить ее на место. Мне не требовалось дополнительных доказательств, чтобы убедить себя в том, что грабитель ею не пользовался. Как же тогда он совершил кражу? Возможно ли, что он был способен так аккуратно работать лезвием бритвы, укрепленным на конце шеста?

Мой разум был занят размышлениями на этот счет; я поднимался по ступенькам, пока не достиг уровня рамы. Только тогда до меня дошло, что я имею дело с тайной, не имеющей аналогов в моем профессиональном опыте.

Никакой кражи не было. Женская фигура не была вырезана с холста. Вместо этого холст выцвел самым странным образом. Он не просто стал бледнее. Цвет был буквально выжат из него. Это относилось к тому, что раньше было ярко выраженным черным или белым, — не в меньшей степени, чем к розовому. Краска казалась высохшей, превратившейся в однородный трупно-серый цвет. Сами линии и изгибы формы стали плоскими. Присмотревшись повнимательнее, можно было сказать, что это был женский портрет, но когда я отодвигал свое лицо хотя бы на несколько дюймов, у меня возникала иллюзия, что передо мной обнаженная стена.

Я провел кончиками пальцев по краске. Холст был достаточно твердым на ощупь. Затем я осмотрел его под своей карманной лупой и не смог найти в нем ничего странного, за исключением того, что я никогда раньше не видел такой совершенно бесцветной материи. Я медленно спустился по лестнице и встал перед мадам.

— Вы заметили что-нибудь странное на картине? — спросил я. — Не было ли признаков ухудшения ее состояния в последние недели?

— О, ничего такого! — ответила она. — Она была в великолепном состоянии. Человек из художественной галереи «Колинз» приходил сюда, предложив купить ее у меня за сто тысяч франков, всего за несколько часов до того, как она была украдена.

Мне ужасно хотелось сказать ей, — что бы ни случилось, — картина не была украдена. Но я сдержался. Я начал находить эту тайну завораживающей, и боялся, что знание факта, который я обнаружил, может заставить ее решить, будто я ей не нужен. Я хотел разобраться с мужчиной из «Колинз». Жуликоватые дилеры от искусства, возможно, изобрели способ создания подобного впечатления от картины, при котором, однако, сохранялся первоначальный цвет. Это могло бы доказать, что я напал на след преступления. Этого человека следовало проверить.

— Вы говорите, что ночью не слышали никаких подозрительных звуков. Почему вы так уверены, что в доме был грабитель? — спросил я.

— Переднее окно. Его взломали.

Я подошел к одному из высоких французских окон, выходящих на улицу. Очевидно, что оно было взломано снаружи с помощью зубила и молотка. Злоумышленник перелез через забор, почти не рискуя быть замеченным в этом тихом квартале. Но гораздо более интересными были признаки его поспешного бегства. Наполовину сгоревшая свеча лежала на полу, рядом с окном; вокруг нее растеклась лужа жира, и на ней виднелся отпечаток ступни, направленный наружу. Обрывки темной твидовой ткани висели на ручке окна. Она также зацепилась за золотую цепочку, которая порвалась, и на ковер упал медальон старинной работы.

Я был первым, кто заметил медальон. Я поднял его и открыл. Единственным содержимым была прядь блестящих черных волос, от которой исходил слабый аромат какого-то незнакомого мне цветка. Без комментариев, я сунул безделушку в карман.

— Вы сообщили о случившемся в полицию, мадам? — спросил я.

— Нет. Мне не нравятся методы работы полиции. Я предпочла бы, чтобы вы справились с этим в одиночку.

— Хорошо. А теперь — пожалуйста, не говорите об этом никому, и не позволяйте ничего говорить вашим слугам.

— Я обещаю вам это. И я очень надеюсь, что вы вернете мне этот портрет. Вы знаете, он работы Курбе, и это один из немногих подлинных портретов Маргариты Готье, «Дамы с камелиями».

— Что? — воскликнул я. — Женщины, с которой Александр Дюма написал Камиллу в своей знаменитой пьесе?

— Да, именно ее.

В течение последних получаса меня не покидало неприятное чувство, что это дело слишком странное. Но при ее последних словах меня охватило сверхъестественное убеждение, словно я каким-то образом переступил границу реального мира. Это ни в коем случае не было предчувствием детектива, — будто я на правильном пути к разгадке тайны. Скорее, это был своеобразный контакт — представление о том, что кто-то в комнате был мертв, и все же мог общаться со мной.

На самом деле, я подумал: «Боже милостивый! Предположим, мадам дю Пюи Дом умерла, и ее призрак позвал меня сюда, чтобы одурачить оптической иллюзией! Наши друзья-спиритуалисты не нашли бы в этом ничего невозможного».

Но затем я посмеялся над собой. Я поприветствовал мадам и пообещал ей сделать все, что в моих силах. Я сказал, что буду весь день занят в городе, но вернусь к ней поздно вечером.

Мое обычное расследование в художественной галерее «Колинз» не стоит того, чтобы о нем рассказывать. Мужчина, который пытался купить портрет Камиллы, был честен; в любом случае это не была детективная история.

Но что действительно имеет отношение к тому, как развивались события, — это сказать о сложившейся у меня теории, — злоумышленник вернется в дом дю Пюи Дом, чтобы поискать свой медальон. Последний был слишком личным предметом, чтобы он мог легко смириться с его потерей. И поскольку за ним не гналась полиция, он, вероятно, рискнул бы. Если так, это был мой шанс поймать его.

Я доложил о возвращении в десять часов и объяснил, что хочу нести вахту один в гостиной. Прежде чем погасить свет, я еще раз внимательно изучил картину. Ее состояние не изменилось. Глядя с пола, можно было бы поклясться, что она была вырезана из холста.

Почти у каждого был опыт ожидания в темноте в условиях, которые содержат в себе намек на опасность. Это действует на нервы рядовому человеку, с которым такое случается редко. Но солдаты и детективы воспринимают это как нечто само собой разумеющееся. В свое время я подстерегал в засаде стольких преступников, что сбился со счета. Никогда ни до, ни после дела в дю Пюи Дом я не испытывал таких эмоций. Однако в ту необыкновенную ночь я не мог избавиться от мысли, что имею дело со странным, неизвестным, и, к своему стыду, обнаружил, что дрожу.

Если бы я мог закурить, это бы очень помогло. Но поскольку об этом не могло быть и речи, я сидел в кресле, стиснув зубы и позволив своему взгляду блуждать по расплывчатым объемам картин в задрапированных бархатом рамах.

Дом погрузился в абсолютную тишину. Когда старинные часы в холле пробили одиннадцать, музыкальный звон поразил меня так же сильно, как мог бы испугать ружейный выстрел. После этого я едва осознавал, как проходит время. Возможно, наступила полночь, хотя, вероятно, это случилось немного раньше, когда я внезапно понял, что кто-то находится в комнате со мной. Я поворачивал голову и вглядывался в один черный угол за другим. Сначала я ничего не увидел. Затем я заметил серую массу, которая быстро двинулась ко мне, как будто была рада, что привлекла мое внимание.

Она двигалась мелкими, семенящими шажками, и когда приблизилась, исходящее от нее фосфоресцирующее свечение показало мне, что это фигура женщины. Все тело было прозрачным, очень красивое лицо и маленькие, изящные руки отливали насыщенным розовым сиянием.

Я пробормотал себе под нос: «Ты не в своем уме, Ропс. Обычный фантом уже был бы достаточно плох сам по себе. Но призрак картины — это слишком много, чтобы с этим смириться. Цвет этих щек — как у краски. Похоже, это призрак портрета Камиллы, что является явным абсурдом».

Тем не менее, я не двинулся со своего места. Я позволил изысканному призраку подойти близко, совсем близко ко мне. Она задумчиво улыбнулась, глядя мне в глаза, затем протянула руку и коснулась жилетного кармана, в котором я держал медальон, найденный утром. Пораженный, я задался вопросом, какая тут может быть связь. Я достал безделушку из кармана и предложил ей, но она покачала головой. В следующее мгновение она упорхнула в глубину комнаты и исчезла.

Я интуитивно чувствовал, что это всего лишь прелюдия к моему приключению. И не удивился, когда почти сразу же услышал тихое царапанье в окно. Последнее распахнулось внутрь, и в комнату вполз мужчина. Это, конечно, был незваный гость предыдущей ночи. У него не было с собой фонарика, что доказывало, — он любитель. Встав на четвереньки, он в темноте поискал у окна свой медальон. Затем вздохнул, поднялся на ноги и направился прямо в мою сторону.

— Вы будете подчиняться всем моим приказам, или я буду вынужден застрелить вас, — тихо сказал я. — Прежде всего, поднимите руки над головой.

Он издал странный, сдавленный стон. Его силуэт был достаточно четким, чтобы я понял, что он поднял руки.

— По крайней мере, вы не призрак, — выдохнул он.

— Я детектив, но, скорее всего, мне не придется отправлять вас в тюрьму, — ответил я и был удивлен, что употребил именно эти слова. — Сядьте на этот стул рядом со мной. Никаких разговоров, пожалуйста. Давайте посмотрим, что произойдет.

Он молча следовал моим инструкциям. Я заметил, что комната наполнилась сильными волнами эмоций, которых не было, когда я находился в ней один. Призрак возвращался. Я знал это с полной уверенностью, еще до того, как увидел ее. Затем, внезапно, она оказалась перед нами. Она не обратила на меня никакого внимания, но протянула обе руки в жесте мольбы к незнакомцу. Ее улыбка была самой грустной, самой умоляющей улыбкой, какую я когда-либо видел. Жуткий свет исходил от нее и освещал его лицо.

— О, о! Не смотри на меня так, — прошептал он. — Я обещаю тебе, что не причиню вреда картине. И если я найду медальон, я никогда его не продам — даже если умру с голоду, да поможет мне Бог!

Короткое мгновение призрак продолжал пристально смотреть на него. Затем, явно удовлетворенная, Камилла поплыла к тому месту, где висела рамка с ее портретом, и, казалось, растворилась в стене.

Я бросился через комнату и включил электрический свет. Мне потребовалось несколько минут, чтобы осознать почти невероятный факт — картина была полностью восстановлена. Это было великолепное подобие человеческого оригинала того призрака, который так недавно присутствовал в комнате.

Я повернулся к незнакомцу и обнаружил, что это молодой человек с привлекательным, хотя и бесхарактерным лицом. Его густые волосы и мечтательные глаза придавали ему странно старомодный вид.

— Не скажете ли вы, мой друг, что мы либо пьяны, либо сумасшедшие? — мрачно заметил я.

Он покачал головой.

— Это был дух Камиллы, — ответил он. — Видите ли, я пришел сюда прошлой ночью, чтобы украсть портрет. Я не знал, как до него дотянуться, и стоял в темноте, глядя вверх, когда… когда она покинула холст и спустилась ко мне. Я был напуган. Я убежал.

— И в спешке потеряли медальон. Вот он. — Я достал его из кармана и протянул ему. — Надеюсь, это ваша законная собственность.

— Да. Он хранится в моей семье на протяжении трех поколений. В нем прядь волос Дамы с камелиями. Но я также хотел этот портрет. Я намеревался отвезти то и другое в Америку и продать. — Он вздрогнул.

Я снова почувствовал, что нахожусь на пороге какого-то фантастического откровения.

— В этой головоломке не хватает одного звена, — сказал я. — Допустим, призрак Камиллы материализовался; но почему она должна быть так заинтересована в том, чтобы удержать вас от преступления? Кстати, кто вы такой?

— Я внук Армана Дюваля.

— Чепуха! — воскликнул я с гневом. — Все знают, что оригиналом Камиллы Дюма была некая Маргарита Готье. Но персонаж ее возлюбленного, Армана Дюваля, был целиком вымышленным.

— Публика всегда так думала, — вяло ответил он. — Но факт остается фактом: Дюма писал Армана с графа де Б., а я его бедный внук.

Он отказался что-либо добавить к своему заявлению, а мои последующие расследования доказали, что он сказал мне правду. История Камиллы, признанная самой пронзительной историей любви девятнадцатого века, по-видимому, больше, чем сказка. Я вынужден признать, исходя из моего собственного опыта, записанного здесь, что эта любовь простиралась даже за пределы могилы, вплоть до третьего поколения.

Неудивительно, что самым великим актрисам всегда нравилось играть эту роль на сцене и экране.

Не желая тревожить мадам дю Пюи Дом, я просто сообщил ей, что ее портрет выцвел, и что я нашел способ его восстановить.

Но в течение долгого времени я ломал голову над буквальными аспектами явления, свидетелем которого стал. Как и почему фантому удалось удалить цвет из холста? Наконец, я проконсультировался с другом, который увлекается мистицизмом. Он сказал, что в этом нет ничего невероятного. Вся материя, по его словам, имеет как астральную, так и реалистичную составляющую. Чтобы сделать себя видимой, призрак Камиллы вполне мог использовать духовную субстанцию красок, которые сохраняли ее изображение в течение стольких лет.

Его объяснение звучало красиво, но… я не знаю! Если я смогу найти время, когда стану старше, то намерен добавить к своим увлечениям изучение оккультизма.

ПРИЗРАЧНЫЙ ВСАДНИК ТИГРА

Гай Фаулер

Тигр Севар бросил свое гибкое полосатое тело на дюжину футов в джунгли рядом с водной тропой, его брюхо коснулось земли. Там, где он был мгновением ранее, двадцатифутовый питон содрогнулся от силы нанесенного им бесполезного броска. Питон редко нападает на тигра, но он почти никогда не промахивается.

Это был час перед заходом луны, когда все звери джунглей двигались в тени, готовые к убийству, жаждущие есть и пить. В темноте ночи испуганные олени прыгали, спасая свою жизнь; леопарды, тигры, дикие кабаны и гигантские ящерицы крадучись передвигались в погоне за добычей. А невдалеке пронзительно трубил вожак слоновьего стада.

Заросли у кромки воды расступились, и налитые кровью глаза тигра фосфоресцирующе засветились, когда он сделал паузу, прежде чем напиться. Над ним, на деревьях, громко щебетали огромные серые обезьяны и мириады других обезьян, потому что они ничего не боялись — за исключением питона, который умел лазить по деревьям, и огромной рогатой совы, которая могла убить их детенышей, а затем улететь в темноту на сильных крыльях.

Севар облизнулся, бесшумно развернулся и тенью скользнул в глубину зарослей. Не успел он отойти от воды и на три своих длины, как снова молниеносным движением изогнул свое тело и подскочил, на этот раз ударив лапой по чему-то, что поднялось рядом с ним с резким, щелкающим звуком.

Второй раз за эту ночь Севар спасся. На этот раз он почти коснулся тростникового крючка искусственной ловушки и отскочил в сторону, когда тяжелая дверца из деревянных кольев опустилась. Его глубокий, зловещий рык эхом разнесся по джунглям, в то время как он свирепо смотрел желтыми, пылающими глазами себе за спину.

За милю от этого места, туземцы в маленькой деревушке Бан Нам Май услышали этот отвратительный звук, потому что они всегда настроены на песни ночи, и больше всего прислушиваются к голосу тигра, который, как они верят, находится под покровительством странных духов. Рядом с wat, деревенским храмом, в тени позолоченного идола Будды, белый человек тоже услышал это, и его рука потянулась к стволу ружья для охоты на слонов, лежавшего рядом с ним.

Мунва, охотник, в юности побывавший в Дели и Бомбее, лежал рядом с белым человеком в храме Будды; он приподнялся, опираясь на тощий загорелый локоть.

— Это, о мой господин, — пробубнил он на своем родном языке, — Севар, охраняемый призраком тигр. Он единственный из всех жителей джунглей остается невредимым под пулями.

Фелпс, американец, хмыкнул, и в этом звуке слышалось презрение.

— Посмотрим, — сказал он, похлопывая по холодному металлу ружейного ствола.

Мунва, прислушиваясь к громоподобной тишине джунглей, жужжанию насекомых, журчанию водопада неподалеку, медленно повернул голову и снова заговорил.

— Севар, о господин, — сказал он, — одинаково смеется над пулями белого человека, над ловушками, которые срабатывают в темноте, над стрелами и ножами. Он бесстрашно идет по джунглям, ибо Севар — конь призрака, о мой господин. Я знаю, что это правда.

Крупный, загорелый Джим Фелпс приподнялся на локте и вгляделся сквозь мрак в своего проводника.

— Призрачный конь, Мунва, будь он проклят. Я думал, ты цивилизованный человек.

Мунва сел на корточки по туземному обычаю, и его глаза обратились вверх, к позолоченному Будде, в чьем храме они укрылись по нестареющему неписаному закону народа. В храмах рады всем путешественникам и незнакомцам, независимо от их касты или веры. Там они могут укрыться от джунглей и быть радушно приняты жрецами.

— Написано, господин, — сказал, наконец, Мунва, — что некоторые вещи истинны, а некоторые — нет, но это мы знаем. В тростнике водятся тигры, которых мы можем убить, и, подпалив им бороды, можем отогнать призраков. Но есть и другие тигры, о господин, которые являются конями для призраков. Этим я хочу сказать, что призраки разъезжают на них по джунглям, и ни один человек не может последовать за ними, ни какой-либо зверь, ни какой-либо бог не могут одержать над ними верх. Это правда.

— Хм. Ложись спать, — приказал Фелпс, злобно ухмыляясь. — Твои туземные убеждения глупы.

Мунва остался сидеть на корточках, ничего не говоря; он долгое время сидел, раскачиваясь, его глаза смотрели вдаль, на черную чащу, его уши впитывали странную утреннюю песню джунглей между временем смерти луны и рождением солнца. И снова, но только один раз, Мунва услышал глубокий рев Севара, за которым немедленно последовал трубный рев слона-самца, вожака стада где-то в горах на востоке.

Утром Фелпс и Мунва отправились по следу. Они последовали за группой загонщиков, чьи смуглые тела были расцвечены фантастическими синими татуировками. Мунва соорудил мантру из тонкого тростника для защиты от духов; Фелпс с презрением посмотрел на него. Внезапно туземцы впереди издали странный вой, один из них начал монотонно бить в барабан. Это был сигнал о том, что они нашли след.

Их шаг ускорился, и они продрались сквозь заросли тростника вниз, к воде. На некотором расстоянии от берега Мунва остановился и указал на землю справа от них.

— Смотри, о господин, — воскликнул он. — Здесь был питон. Он нанес удар и потерпел неудачу, потому что атаковал именно Севара.

Кустарник был раздавлен тяжестью большой змеи, и ее путь в болото был ясно виден наметанному глазу туземца, как, впрочем, и сцена нападения в темноте, и стремительный прыжок тигра.

— Что ж, — Фелпс с интересом огляделся по сторонам, — может быть, он окажется в ловушке.

— Не Севар, о мудрый господин, — ответил туземец, его тело блестело на солнце.

Затем они наткнулись на сработавшую ловушку, и белый человек увидел тигриные следы, сломанный подлесок и даже несколько жестких желтых волосков, запутавшихся в коре молодых деревьев. Мунва оперся на свою винтовку, наблюдая за передвижениями Фелпса. Среди туземцев поднялся беспокойный гвалт, потому что они увидели Мунву с его мантрой, и им не понравился вид белого человека, чужака в джунглях, который свободно смотрел на их идола Будду и смеялся, и который теперь пытался повести их против духов их племени в их древние джунгли.

Фелпс осмотрел ловушку и грязно выругался. Он сказал, что она была плохо поставлена, и, более того, он легкомысленно отнесся к храбрости охотников.

— Ты говоришь о призраках и позволяешь тигру уйти, — с горечью сказал он Мунве. — Дай мне взглянуть на этого желтого дьявола, которого ты боишься…

Его большая рука сжала тяжелый ствол винтовки, которая могла бы пробить пулей самую толстую шкуру самого старого крокодила.

— Белый человек трубит о своем невежестве серым обезьянам, — сказал худощавый смуглый охотник своему товарищу, выплевывая сок бетеля в траву.

Остальные присели на корточки, пока Фелпс с помощью Мунвы приступил к починке ловушки.

Днем, за исключением обезьян и птиц, джунгли спят — но всегда настороже, приглядываясь и прислушиваясь к малейшему подозрительному звуку. Так было и сейчас, когда Фелпс работал. Наверху, на травянистых равнинах, разделявших высокий лес, спокойно паслось стадо оленей, а маленькие звери дикой природы, дикобраз и ему подобные, свободно перемещались. Но леопард и тигр, дикий кабан, волк и шакал — все они прятались в своих убежищах, ожидая ночи и охотничьего зова.

— Теперь, — сказал Фелпс, когда крючок ловушки был настроен, а земля должным образом покрыта ветками и тростником, — я больше не хочу слышать эту проклятую чепуху о привидениях, Мунва — понимаешь? Скажи этим загонщикам то, что я говорю тебе. Нам нужен тигр, и мы собираемся его заполучить. Тебе платят не за то, чтобы ты рассказывал глупые истории и позволял тигру ускользать.

— Я передам моим братьям то, что ты говоришь, о господин! — Мунва поклонился, в его бездонных глазах-бусинках не было никакого выражения.

Но в ту ночь в лагере ходили разговоры. Немногие белые люди проникали в эту часть Сиама, далеко на северо-востоке, и эти немногие не казались разумными. Мудрые или нет, рациональные или нет, у туземцев есть свои вековые верования. И, как бы сильно они ни взывали к Будде, маленькие коричневые люди джунглей на самом деле поклоняются духам, и ничто из цивилизации, принесенной случайными миссионерами и белыми охотниками, не изменило их ни на йоту.

В этот вечер они сначала поговорили о Фелпсе, который верил в богов белых людей и обладал огромным богатством. На поляне горел большой костер, и это было волшебно, потому что ни один зверь не придет туда, где растет красный цветок, даже бесстрашный Севар, хотя его может гнать голод, даже с призраком на спине.

Вокруг костра сидели старейшины, молодые мужчины присели на корточки позади. Разговор шел среди седобородых.

— Это было передано мне от моего отца, — сказал один из них, — и, в свою очередь, от отца его отца, что некоторые тигры носили духов на своих спинах. Мы видели Севара в наши дни, и среди нас достоверно известно, что он заколдован. Ни одно копье не полетит верно, когда оно брошено, чтобы сразить его наповал. Ни одна отравленная стрела не настигнет его, даже из самого мощного лука наших лучших охотников. Севар ходит свободно и ничего не боится, братья мои, — нет, даже питона с его смертельным кольцом, ни кобры с ее жалом. Как же тогда нам убить Севара или захватить его в плен для этого белого незнакомца? Лучше, говорю я, рискнуть его гневом, чем гневом богов.

Старейшины энергично кивали и ворчали в знак одобрения, в то время как молодые люди позади них хранили молчание, слушая мудрые слова. Мунва был одним из тех, кто молчал. Он высказался, и теперь настала его очередь слушать. Его слова, как и ожидали охотники, были всего лишь повторенными и истолкованными словами Фелпса, но его эмоции были эмоциями его братьев по джунглям.

— Ничего хорошего из охоты на тигра-коня не выйдет, — мудро заметил другой, — и все же маловероятно, братья мои, что будет много вреда, потому что он не поймает Севара ни в какой капкан из тростника, с собакой в качестве приманки. И все же мне это не нравится, и…

Его голос замер, когда Фелпс вышел из своей укрытой сеткой палатки; по странному совпадению, глухой рев Севара донесся от водопоя через мокрые черные джунгли.

— Мунва, — позвал белый человек, — во имя дьявола, где ты? О чем вы, черные обезьяны, говорите?

Мунва быстро поднялся на ноги и поклонился. Когда Фелпс подошел к нему, на туземца резко пахнуло парами крепкого напитка.

— Мы говорили, о господин, что ты обязательно поймаешь тигра, когда луна будет висеть низко. Не призрачного тигра, великий господин, а другого, меньшего зверя, на котором не ездит ни один дух.

Фелпс невесело рассмеялся.

— Ты слышал этого кота минуту назад, — ответил он. — Я думаю, мы должны пойти к ловушке, Мунва. Возможно, он угодил в нее.

— Это было бы равносильно смерти, — просто сказал Мунва, и Фелпс понял, что было бы безнадежно даже пытаться. Туземцы не хотели идти.

Он и Мунва отошли в сторону от остальных и стояли в тени деревни, под крытыми соломой хижинами, возвышавшимися на сваях и терявшимися во мраке деревьев за пределами досягаемости света огня. При звуке тамтама Фелпс обернулся посмотреть. В центре группы у костра молодой человек слегка ударил костью по натянутой шкуре, а из группы женщин на заднем плане вышла девушка, стройная, гибкая, как животное, ее блестящие волосы были заплетены в две косы, перекинутые через плечи.

Внезапно, когда шагнув вперед, чтобы понаблюдать за происходящим, Фелпс издал резкое восклицание. Его глаза расширились, а губы приоткрылись.

— Змеи, — сказал он вполголоса. — Это не волосы, это кобры.

— Это Хатха, — спокойно ответил Мунва. — Она в безопасности, о господин, ибо яд кобры для нее как вода, а их гнев — ничто.

Один из молодых людей подбросил в костер свежей коры, и пламя вспыхнуло с новой силой. Тени на поляне стали длиннее, когда мужчины поднялись, а звуки барабана зазвучали громче. Девушка вышла вперед, раскинув руки в призывном жесте, каждая из которых от тонкого запястья до блестящего плеча была обернута серо-пестрыми кольцами кобры с капюшоном. Еще одна толстая змея обвилась вокруг ее шеи, ее голова была откинута назад, сверкающие глаза были устремлены на девушку. Фелпс увидел, что девушка улыбается.

Темп ее движений ускорялся в такт ударам барабана, и когда она повернула голову, огромная кобра у ее горла задвигалась, ее злые глаза не отрывались от нее, ее клыки были не дальше, чем на ширину ладони от чувственных красных губ. Девушка сложила руки перед собой, и змеи сунули вперед свои плоские, уродливые головы. Она закружилась в безумном танце, высоко поднимая над собой отягощенные руки, так что головы змей, еще дальше уходящие в танцующий свет наверху, создавали впечатление неестественной высоты.

Мужчины разразились песнопением без слов, звуком столь же странным, как ночной шум джунглей. И все это время тамтам говорил, то эхом отдаваясь в густых джунглях, то мягко пульсируя, как нежный прибой на песчаном пляже. Пока они пели, мужчины начали раскачиваться, и каждая пара глаз обратилась на девушку, но ни разу никто, кроме нее, не посмотрел прямо в глаза кобре.

— Великий Боже, — воскликнул Фелпс, сжимая руки за спиной в полумраке. — Скажи мне, Мунва, эти змеи не настоящие? У них ведь нет ядовитых зубов?

— О мой господин, — смиренно ответил туземец, — Хатха заманивает кобру с теплого камня на болоте. Ей не причинят вред, змея выполняет ее приказы. Это подарок от духов ее отца.

Фелпс снова принялся наблюдать за этой сценой и обнаружил, что его тело дрожит.

Тамтам стих. Девушка крутанулась на тонких загорелых ножках и маленькой кучкой опустилась на землю. Ее руки были скрещены за головой, и три кобры медленно размотались, свернулись в пределах досягаемости ее рук и, подняв капюшоны, наблюдали за ней. Затем, как будто с общего согласия, они опустили свои толстые тела на землю и уползли за пределы зарева костра, чтобы исчезнуть в черных джунглях за его пределами. Девушка встала, взглянула в темноту, куда они уползли, и, повернувшись, пошла обратно к женщинам, ни разу не взглянув на мужчин.

Фелпс развернулся и, направляясь к своей палатке, пошатнулся. Он позвал Мунву, который последовал за ним.

— Скажи мне, — сказал он, когда они добрались до палатки, — эта девушка так обращается со всеми змеями? Неужели она ничего не боится?

— Хатха правит змеиным народом, — ответил туземец. — Все змеи для нее едины, о господин, каждая из них — ее раб и раб детей ее детей.

Фелпс налил себе выпить, и его глаза стали лукавыми.

— Мунва, — сказал он, овладевая собой, — хотел бы ты иметь богатства белого человека — больше, чем когда-либо было у любого охотника?

Мунва ухмыльнулся, показав пожелтевшие зубы.

— Я хотел бы иметь слона для выполнения моей работы, о господин, — ответил он, — ружье, чтобы разговаривать с моими врагами на большом расстоянии. Но это выше моих возможностей, твоего покорного раба.

Фелпс мгновение пристально изучал туземца и продолжил.

— Эта девушка, Хатха, — казалось, он говорил сам с собой, и его глаза смотрели куда-то вдаль, — она стоила бы целое состояние в Соединенных Штатах.

Ему не удалось уловить блеска в глазах Мунвы, как он не заметил последовавшего за этим нарочитого безразличия.

— Белый человек заплатил бы большие суммы золотом, чтобы увидеть, как она очаровывает змей, — продолжал Фелпс. — С несколькими тиграми, которых можно поймать, слоновой костью и этой девушкой мужчине больше не нужно было бы работать.

У Мунвы не было готового ответа, а если он и приходил ему в голову, то охотник хранил молчание. Через мгновение, когда он увидел, что Фелпс больше ничего не говорит, он бесшумно поднялся с корточек и растворился в полумраке снаружи. Одинокий юноша стоял на страже у костра. Другие туземцы забрались в свои крытые соломой хижины и втащили за собой легкие тростниковые лестницы. В загонах под домами козы и собаки беспокойно зашевелились, услышав охотничью песню обитателей джунглей.

Издалека, из густой растительности и спутанного подлеска, донесся самый зловещий из всех ночных звуков, составляющих симфонию дикой природы, — гортанный, раскатистый рев тигра. Это был голос Севара.

Мунва, хотя на сердце у него было тяжело, погрузился в глубокий сон, не потревоженный видениями. Как и все ему подобные, — животные, которые охотятся и на которых охотятся, — он попрощался с уходящим днем и ждал завтрашнего. Но задолго до того, как Фелпс очнулся от тяжелого сна, Мунва присел на корточки рядом с деревенским вождем, которому преподнес в подарок рис и спелые фрукты.

— О отец, — сказал он, — мне очень больно, и я не знаю, что делать. Я, Мунва, охотник, пришел к тебе как твой ребенок.

— Да будет так, — ответил старейшина, поднося миску с рисом к губам.

— Случилось так, о древний и мудрейший, — продолжил Мунва, — что великий белый охотник обратил свой взор на Хатху. Как ты знаешь — на самом деле, кто из нас этого не знает? — было написано, чтобы Хатха была моей. Снова наступит время великих дождей, будут танцы и музыка тамтамов, много пиршеств и великое ликование. Но теперь, о мудрый, этого не может быть, ибо белый человек обратил свой взор на Хатху, заклинательницу кобр.

— Ты, сын серой обезьяны, — затараторил старик, — разве ты не знаешь, что белые охотники — не для наших женщин? Ты видишь зеленым глазом, и все вещи окрашены зеленым.

— Выслушай меня, о мой вождь, — упрямо настаивал Мунва. — Белый человек предложил огромное богатство — большее, чем каким обладал когда-либо любой охотник. Он говорил об очаровательнице кобр, и о возвращении с ней на землю белого человека с тиграми и слоновой костью. Мужчине, сказал он, больше не нужно было бы работать. Я видел, о великий и мудрый, женщин на рыночных площадях во время своих незабываемых путешествий. Это жизнь шакала, и ей, о вождь, Хатха не принадлежит. Более того, у этого белого охотника, если я могу судить, дурной глаз.

Старый вождь долго и серьезно смотрел на Мунву, и мудрость, приобретенная в общении с белыми торговцами, вспыхнула в его древних глазах-бусинках.

— Он хочет выследить Севара, призрачного тигра, — заметил он. — Проклятие духа пало бы на нас, если бы мы помогли. Иди, Мунва, и следуй по тропе джунглей со своим белым охотником. Держи свои уши открытыми, как клюв голодной вороны, но твои губы прижатыми одна к другой так же близко, как мох к скале. Мы будем наблюдать — и мы увидим.

Средь бела дня в лагере кипела работа по подготовке к охоте. Фелпс был здесь, и там, и повсюду, призывая мужчин поторопиться, отталкивая голых детей, если они приближались, и злобно пиная тощих собак, попадавшихся у него на пути. И всегда, когда появлялась женщина, его глаза устремлялись на нее, но ни разу он даже мельком не увидел ту, которую искал.

— Мунва, — сказал он, когда они отправлялись в джунгли, — ты понял меня прошлой ночью — насчет этой заклинательницы змей? Я хочу, чтобы ты поговорил с ней через некоторое время. Сегодня вечером ты можешь отнести ей несколько подарков. Скажи ей, что они ничто по сравнению с тем, что у нее может быть. Нет! Наверное, тебе лучше привести ее ко мне.

Мунва изучил следы и, обнаружив след тигра, ничего не ответил, но Фелпс воспринял это как должное.

— Я верю, что на этот раз мы поймаем полосатого дьявола, — сказал он, когда они двигались через кустарник.

— Тигр, о мой господин, может попасть в ловушку, но не Севар, — ответил Мунва. — Только питон, который не может видеть призрака на его спине, мог бы напасть на Севара. — Затем, вполголоса, он добавил: — И ты, бледный пес.

Мгновение спустя они услышали громкие крики среди передовых охотников, и раздалось тяжелое рычание тигра, который тщетно пытался вырваться сквозь толстые жерди, образующие ловушку. В остальном обитатели джунглей вели себя тихо.

Около ловушки собрались мужчины. Они могли видеть, как рыжевато-коричневое тело быстро перемещается внутри; время от времени зверь бросался на жесткие бамбуковые шесты, глубоко воткнутые в землю и связанные прочными веревками из ротанга. Ибо эта ловушка была сделана для того, чтобы поймать тигра живым, и отличалась от падающих ловушек, какие используют туземцы. Это всего лишь доски, установленные под чудовищной деревянной плитой с воткнутыми в нее заостренными бамбуковыми кольями, которые падают и пронзают жертву.

Мунва рванулся вперед и заглянул между кольями. Он повернулся к своим братьям со смешанным выражением удивления и страха.

— Это Севар, братья мои, — сказал он им, — ибо я узнаю его по седлу, в котором призрак скачет, овеваемый ночным ветром.

— Какой красавчик! — крикнул Фелпс, держа винтовку под локтем. — Теперь, Мунва, у нас есть работа. Мы должны построить клетку, прочную, в которой будет содержаться этот кот, потому что я собираюсь забрать его с собой живым.

Они оставили охрану из восьми человек, шестерых с копьями и двоих с винтовками, разрывающимися между благоговением перед великим белым охотником и древними верованиями своих отцов. Остальные вернулись в деревню, чтобы построить клетку. Буйволы, пасущиеся недалеко от деревни, уже учуяли запах своего древнего врага и фыркали, роя землю, в то время как мальчики бегали вокруг них, чтобы удержать стадо от панического бегства.

Фелпс злорадствовал при мысли о пойманном тигре.

— Еще несколько тигров, Мунва, немного слоновой кости из больших бивней и заклинательница змей! — Он сделал паузу, чтобы заглянуть в глаза Мунвы. — Ты не потерпишь неудачу сегодня вечером? Я бы поговорил с девушкой.

Туземец поклонился, и его глаза уставились в землю. Затем он повернулся, чтобы руководить строительством клетки. Тяжелые бревна, укрепленные ремешками из ротанга, вскоре образовали грубую коробку с отверстием на одном конце для раздвижной двери. Работа была закончена за час, потому что мужчины действовали быстро под пристальным взглядом белого человека.

— Работайте быстро, о братья мои, — сказал им Мунва и добавил на их родном диалекте, которого Фелпс не мог понять. — Но когда луна пронзит своими бледными лучами деревья джунглей, забирайтесь высоко! Оставьте рис и поросенка перед идолом Будды, о истинно верующие, и не забывайте о духовном дереве, которое отгоняет призраков, ибо этой ночью мы услышим от Севара и серого всадника угрозу джунглей.

Они нараспев ответили и закатили глаза, взваливая на плечи длинные тростниковые колья, на которых висела клетка. Затем, свернув на тропу в джунглях, сопровождаемые Фелпсом и Мунвой, они направились к ловушке, где ждал Севар, легко неся свою ношу, несмотря на свою худобу, потому что люди джунглей сильны.

На краю деревни Фелпс резко остановился и уставился на одну из хижин. Хатха стояла там; ее силуэт вырисовывался на фоне пылающего цвета зарослей джунглей позади нее. Она пристально, без улыбки смотрела вниз, но ее глаза были устремлены на Мунву, и казалось, они вообще не видели белого человека.

— Черт возьми, она прекрасна, — сказал Фелпс. — Если бы она была белой…

Его размышления, обращенные наполовину к самому себе, были прерваны криками охранников далеко в тростнике.

— Севар! Севар! — Донеслись из зарослей пронзительные крики, носильщики клетки понесли ее, пошатываясь и ускорив шаг.

— О чем, черт возьми, они вопят? — спросил Фелпс.

— Мне не нравятся эти звуки, о мой господин, — ответил Мунва. — Они, кажется, говорят, что Севар ушел в джунгли. Возможно…

Туземец с диким взглядом, отбросивший свое копье, бросился с тропы, и его тело блестело от пота. Он неосторожно пробежал через подлесок, и его плоть была изодрана острыми шипами, которые торчали повсюду, как злые языки кобр из сырой скальной пещеры.

— Мунва, — воскликнул мужчина, падая на колени, — все так, как сказали нам духи. Севар свободен. Призрак, который скачет у него на спине, открыл ловушку, и Севар бродит по джунглям. О брат мой, мы обречены.

— Что случилось? — рявкнул Фелпс. — Этот проклятый тигр вырвался из ловушки?

Он схватил ружье и поднял голову, прислушиваясь. Издалека, от бегущей воды, донеслось ни с чем несравнимое ворчание тигра, когда он продирается сквозь подлесок, заглушавшее крики бегущих охотников. В следующее мгновение они вырвались из зарослей, заговорив все разом, столпившись вокруг Мунвы и Фелпса, размахивая руками и закатывая глаза к небу.

Мунва махнул им в ответ и заговорил с самым старшим из них — одним из тех, у кого было ружье. Затем повернулся к Фелпсу и перевел.

— Они говорят, о великий господин, что Севар стоял у дверцы и опустил голову, как может сделать лошадь, которая поднимает прутья своего стойла. Я видел, как слон и буйвол таким образом убирают препятствия со своего пути. Говорят также, что призрак, который ездит верхом на Севаре, наклонился вперед, как мог бы сделать человек в седле, чтобы поднять ворота. Севар, в мгновение ока, был свободен. Видя все это, мой брат укрылся за деревьями, а те, у кого было оружие, не осмеливались стрелять. Севар посмотрел на них, одного за другим, о господин, и ушел в джунгли. Теперь они хотят отправиться к священным алтарям с дарами в виде риса и бананов, чтобы умолять духов о защите от призрака.

Тяжелое лицо Фелпса раскраснелось, его глаза горели.

— Идем за этим тигром, — прорычал он, поднимая ружье. — Они освободили его из-за своей проклятой трусости. Назад, говорю вам. Гони их обратно, Мунва!

Но Мунва, даже если бы и хотел это сделать, был бы бессилен. Туземцы почувствовали настроение белого человека и растаяли, как роса на траве под лучами утреннего солнца. Никакая сила не смогла бы заставить их вернуться в джунгли перед лицом этой угрозы — даже грохот ружья белого охотника. Мунва попытался объяснить.

— Тогда пойдем мы, — прорычал Фелпс. — Ты и я. Сейчас я убью кота. На этот раз я не позволю ему уйти.

Но Фелпс не успел сделать и шага. Огромная рыжевато-коричневая голова Севара высунулась из густой поросли, а за ней виднелись тяжелые плечи, могучие лапы, когда тигр присел.

— Севар! — прошептал Мунва.

Что-то быстрое и серое внезапно оторвалось от толстой спины тигра и исчезло в джунглях с жужжащим звуком — нечто, в одно мгновение появившееся и исчезнувшее, не имея определенной формы, бесшумное, если не считать звука, с которым оно рассекло воздух. В то же мгновение ружье Фелпса нарушило тишину, из ствола вырвалось красное пламя. Раздался рев, за которым последовал кашель Севара, когда длинное полосатое тело задрожало и растянулось на земле.

— Я убил его, — крикнул Фелпс.

Он побежал вперед, затем остановился, чтобы оглянуться на Мунву, который упал на колени и раскачивался всем телом, как это делали туземцы у костра, когда танцевала заклинательница змей.

— Давай же! Вставай, дурак, — крикнул Фелпс. — Твой призрачный тигр мертв.

Мунва медленно поднялся, его глаза смотрели вверх, во мрак деревьев, где сейчас все было тихо, где обезьяны и птицы прятались в тени с тех пор, как раздался рык Севара и грохот ружья.

— О великий господин, ты совершил ужасный поступок, — медленно произнес Мунва. — Разве ты не видел, как призрак поднялся со спины Севара, как раз когда ты поднимал ружье? Я видел это, о мой белый господин, и это правда.

Фелпс глухо рассмеялся.

— Да, я видел это, ты, черный идиот. Однако это была серая сова, а не призрак.

Но Мунва молчал, хотя его губы шевелились. Он стоял поодаль, глядя на мертвого тигра.

— Что ж, — рявкнул Фелпс, — собирай своих трусливых негодяев — и давайте доставим эту штуку в деревню. Это хорошая добыча. Но я собираюсь взять парочку из них живыми, Мунва.

Когда в деревне услышали, что Севар мертв, было много разговоров и большой неуверенности, но белый человек одержал верх, и через некоторое время длинную желтую тушу тигра принесли на бамбуковых шестах плечи сомневающихся чернокожих. С нее сняли шкуру, а затем Фелпс призвал их снова установить ловушку. С этим старейшины согласились.

— Призрак, который ездил на Севаре, найдет другого тигра в качестве верхового животного, — сказали они. — Возможно даже, что нам не причинят никакого вреда, потому что призрак тигра будет знать, мы не были намерены причинить вред, и все это происходит против нашей воли.

Из всех остальных только Мунва в тот день ничего не делал. Он много времени провел в воде под позолоченным идолом Будды, а затем, в течение некоторого времени, его видели на краю деревни, разговаривающим с Хатхой, заклинательницей змей, на которую великий белый человек смотрел с благоговением.

Фелпс, занятый со строителями ловушки, скучал по Мунве и спрашивал о нем. Ему сказали, что Мунва примиряет его с духами джунглей и дарит подарки призраку тигра, чтобы отвратить вред. Фелпс фыркнул и рассмеялся. Но когда с вечерней трапезой было покончено и пламя лагерного костра ярко вспыхнуло на черной земле, он позвал Мунву.

— Приведи эту девушку сюда, — приказал он. — Я поговорю с ней.

За костром старейшины сидели на корточках, как они делали много ночей назад и как делали их предки до них. Сзади сидели охотники помоложе, а чуть поодаль — женщины и голые дети. Но сегодня вечером стояла тишина, и не было слышно тамтама. Все взгляды были устремлены на палатку белого человека, перед которой он сидел в свете масляного фонаря, смутно видимый за завесой своей москитной сетки.

Вскоре Хатха отошла от группы женщин. Этой ночью у нее не было змей, и ее голова была опущена. Позади нее шел Мунва, и он тоже смотрел в землю. Они вместе вошли под сетку.

— О великий белый господин, — начал Мунва, — я привел Хатху, заклинательницу кобр.

— Спроси ее, — сказал Фелпс, глядя жесткими, жадными глазами на гладкую, загорелую плоть рук девушки, — хотела бы она стать королевой среди белых мужчин в моей стране.

Мунва заговорил с ней, и когда она тихо ответила, он повернулся к Фелпсу.

— Она говорит, о господин, что счастлива со своим народом.

— Разве она не хочет золота, драгоценностей и огромного богатства? — продолжал Фелпс.

Через мгновение Мунва заговорил в ответ.

— Хатха говорит, о белый вождь великой силы, что ее богатство в обычаях ее народа, а не в путях белых богов.

— Скажи ей, — продолжал Фелпс, терпеливый более, чем это было обычно для него, — что в моей стране она может играть со змеями только два раза в день. Она могла бы путешествовать в большом штате и быть равной тамошним женщинам.

Когда Мунва перевел это сообщение, Хатха подняла глаза и посмотрела прямо в глаза белому человеку; когда она заговорила, ее голос был мягким и хрипловатым, как вода, танцующая по замшелым камням в горном ручье.

— Хатха говорит, о господин, что плоды одной и той же лозы должны расти и увядать вместе.

Фелпс терял терпение.

— Сможет ли она понять меня, если я попробую твою речь? — спросил он.

Мунва кивнул.

— Я верю, что она поймет.

Фелпс встал и навис над девушкой, которая немного съежилась под его пристальным взглядом. Мунва, наблюдавший за происходящим, потянулся рукой к набедренной повязке, где лежал его нож в ножнах из кожи крокодильего горла, но внезапно выпрямился.

— Возвращайся к огню, — скомандовал Фелпс. — Мы с Хатхой поговорим.

Мунва поклонился и, быстро выбравшись из-за сетки, подбежал к своим братьям, сидевшим у костра. Фелпс положил ладонь на обнаженную руку девушки, но она отдернула ее.

Обращаясь к старейшине, уставившемуся на тлеющие угли, Мунва тихо заговорил.

— О мой мудрый и благородный брат, — сказал он, — призрак тигра летает по джунглям, а дух Севара все еще жив. Кобры, которые являются рабами Хатхи, лежат с поднятыми капюшонами на остывающих камнях под луной. И я, Мунва, твой скромный охотник, сижу со своим ножом в ножнах и прислушиваюсь к угрозе джунглей. Скажи мне, о мастер древнейшей мудрости, каким путем мне следовать? Какая тропа приведет мои стопы к богам нашего народа?

Вдали, у реки, ночной воздух разорвал зловещий рев тигра, который трижды рыкнул и затих.

— Это, сын мой, твой ответ, — просто сказал старейшина.

Когда Мунва поднял глаза, он увидел, как Фелпс раздвинул сетку у своей палатки и вместе с Хатхой вышел на расчищенную площадку. Они шли медленно. Фелпс говорил, и пока говорил, он смеялся, обнажая зубы. Их фигуры вышли из сияния красного цветка и медленно растаяли во мраке за его пределами. Затем они вернулись по своим следам, и белый человек все еще говорил, в то время как Хатха не отрывала глаз от земли.

Они прошлись взад и вперед дюжину раз, и каждый раз, когда они возвращались в свет костра, глаза всех туземцев следовали за ними, а затем снова двигались вместе с ними, когда они уходили в темноту. Потом наступило время, когда они не вернулись, и те, кто был у костра, подумали, что они стоят на краю поляны, и великий белый вождь спорит с девушкой о том, стоит ли ей отправиться к его народу.

— О древний мудрец, — гортанно заговорил Мунва, обращаясь к согнутой фигуре рядом с ним, — я знаю, что это правда, что белый король за морем защищает своих охотников, которые приходят к нам. Я знаю, что причинять им вред — это смерть, и это путь мудрости — принимать их среди нас. Но если Хатхе причинят вред — тогда, действительно, я должен буду убить этого белого пса и поместить его бледное тело туда, где оно приманит шакала и коршуна.

— Успокойся, — сказал мужчина постарше, — и жди своего часа.

Из джунглей донесся голос тигра, теперь уже ближе, и другие звуки стихли. Охотник встал и подбросил сухих дров в костер так высоко, что пламя взметнулось вверх и затрещало. Тигр снова издал рык, и из загонов под хижинами донеслись звуки копыт буйвола, взрывавшего землю, и жалобное мычание козы, разбуженной своим смертельным врагом.

Внезапно над головами молчаливых туземцев у костра серая фигура стрелой понеслась в темноту. В то же мгновение раздался крик белого человека. Чернокожие вскочили на ноги, и один из старейшин начал бессловесное пение.

Мунва что-то вполголоса сказал мужчине, стоявшему рядом с ним.

— Так это был, о столп мудрости, призрак, который ездил на Севаре? Я видел его сегодня, как ты знаешь. Это был он, или это был дух Севара?

— Жди, — ответил седобородый. — И ты увидишь.

Молодой охотник, чей тамтам молчал, теперь извлек из натянутой шкуры единственную ноту и, после паузы, начал отбивать ритмичный такт. Ночное песнопение становилось все громче. Фигура появилась из темноты джунглей, и, извиваясь, продвигалась к огню — и они увидели, что это была Хатха. Шипящие кобры обвились кольцами вокруг ее рук, а третья кобра обвилась вокруг ее горла.

— О возлюбленные, мой народ, — пела она, импровизируя, — Севар отомщен, и призрак тигра снова скачет верхом.

Снова и снова она повторяла эти слова, пока, наконец, не закружилась и не упала. И снова, как и прошлой ночью, кобры свернулись кольцами, а затем уползли в джунгли.

Мунва подскочил к Хатхе и поднял ее с земли.

— Где, любимая, ты оставила белого охотника? — спросил он, понизив голос.

— Он в джунглях, мой будущий хозяин, с призраком тигра и духом Севара.

— Мы не должны позволить ему умереть, — быстро сказал Мунва. — Белый король ниспослал бы на нас беду.

Крикнув своим братьям, Мунва быстро послал их за факелами, которые они окунули в огонь. Через несколько минут они покинули деревню длинной процессией, гуськом, их тела поблескивали в мерцающем свете факелов. Они раскачивались из стороны в сторону, взывая к ночи. Затем, в нескольких ярдах от них, раздался ответ — резкое, грубое рычание тигра — и на одно мгновение они увидели неясную фигуру убийцы. Призрачный тигр притаился на краю джунглей — его тело слабо светилось в ярком лунном свете.

Затем воцарилась испуганная тишина, когда Мунва, размахивая факелом, прыгнул вперед по тропе и быстро склонился над фигурой Фелпса, растянувшегося во весь рост на ложе из густой травы. Его лицо было искажено, как будто ему было больно, но его плоть была холодной, а мышцы одеревенели. На нем не было ран, и его широко раскрытые глаза смотрели в черноту джунглей над головой.

— Призрак тигра отомщен, — тихо сказал Мунва, отбрасывая ногой яблоко дурмана, упавшее с дерева рядом с ними. — Пойдемте, братья мои, мы отнесем великого белого вождя в деревню. Гонец должен отправиться с восходом солнца, чтобы сообщить об этом его народу.

Официальная депеша от американского консула, человека, давно знакомого с джунглями, объяснила смерть Фелпса тем, кто ждал по ту сторону моря. Очевидно, писал губернатор, Фелпс, будучи незнакомым с джунглями и отправившись на прогулку недалеко от своего лагеря, и откусил кусочек dhatura, или дурмана, самого ядовитого растения в джунглях.

СВИДЕТЕЛЬ СО ДНА ОЗЕРА

Эдвин А. Гоуэй

Арлетт Бонди увидела призрак. Так она написала мне. Если бы любая другая моя знакомая девушка или женщина сделала подобное заявление, я бы знал, что делать — посмеяться.

Да, я воспринял бы это как довольно глупую попытку подзадорить мою доверчивость — своего рода розыгрыш или шутку.

Но, зная Арлетт такой, какой я ее знал — упрямой, скептически относящейся даже к общепринятым истинам, умом старше своих двадцати лет, — я смеяться не стал.

Кроме того, призраком — так она написала — был Уолтер Хиллс, мой самый близкий друг с детства; тот, с кем плечом к плечу я разделял и приключения, и опасности. И все же я не мог до конца поверить, что она была права в своей идентификации призрака. Конечно, он не мог бы уйти из жизни без того, чтобы тонкое шестое чувство не предупредило меня о его кончине. Да и Арлетт не сказала, что он мертв, — только то, что она видела его…

Пожав плечами, я отвернулся от окна отеля, возле которого невидящими глазами смотрел в ночь, и поднял ее письмо, брошенное на стол, когда мое первое поспешное чтение повергло меня в недоумение. Наклонившись, я поднес послание поближе к лампе и медленно перечитал его. На этот раз я должен был понять значение каждого слова этого удивительного документа.

Мой дорогой Эдмонд,

Сегодня я узнала из газеты, что вы находитесь в Нью-Йорке, и где вы остановились. Ваше возвращение в это время — один из самых добрых поступков Судьбы по отношению ко мне. Мои отец и мать находятся в Европе. Если не считать слуг, я одна здесь, в Роузбрайере, и у меня серьезные неприятности. Вы должны приехать ко мне, — немедленно, — потому что вы мне нужны. Я не могу ни к кому обратиться за помощью, ни поделиться с кем-либо, кроме вас, своей ужасной тайной. Я боюсь, что с Уолтером случилось что-то ужасное. Я не видела его много недель. Куда он направился, когда покинул город, я не знаю. Где он — если жив — я даже не догадываюсь.

Я беспокоилась о нем долгое время; теперь я боюсь худшего. Вы, кто так хорошо меня знает, кто понимает, что нервы никогда не были одной из моих слабостей, должны принять мое следующее заявление как факт, каким бы фантастическим оно ни казалось.

Призрак — призрак Уолтера, если я могу поверить своим глазам — являлся мне три ночи подряд: прошлой ночью, предыдущей и позапрошлой.

Я уверена, что это было не земное присутствие, потому что пыталась приблизиться к нему, заговаривала с ним — пока он не исчез в небытии; без слов.

Я в ужасе. Рядом со мной должен быть кто-то, кому я могу доверять, иначе я сойду с ума. Не пишите и не звоните по телефону. Этот вопрос может обсуждаться только за закрытыми дверями. Я знаю, вы приедете ко мне; сегодня вечером. Я буду ждать вас.

Арлетт.

В этих наспех нацарапанных строчках я теперь в полной мере ощутил то, что терзало девушку. Не было ни слова сожаления по поводу моего долгого отсутствия — никаких упоминаний о том, что я внезапно прервал нашу близкую дружбу два года назад, когда покинул страну.

Ее разум был захвачен только теперешним ужасом. Но не было никаких сомнений в том, что в тот момент она хотела видеть меня больше, чем кого-либо другого в целом мире. Она попросила, — почти приказала, — чтобы я поспешил к ней, — утешить, оказать помощь и моральную поддержку.

Я добрался до Нью-Йорка всего за день до этого из Англии. Я бы предпочел, чтобы о моем возвращении на родину ничего не было напечатано, поскольку намеревался задержаться лишь ненадолго — ровно настолько, чтобы внести ясность в некоторые дела, связанные с моими владениями в Соединенных Штатах. Однако из-за определенной исследовательской работы, которую я провел в Индии и Египте, — открытий, которые широко освещались в прессе как Европы, так и Америки, — газеты не позволили остаться моему приезду незамеченным.

Проведя ночь в одиночестве в отеле, который выбрал для своей временной штаб-квартиры, я уехал рано, чтобы заняться своими личными делами, но не указал, где могу находиться. Посыльный с таинственным посланием прибыл в отель в полдень. После многочасового ожидания, очевидно, в надежде вручить его мне лично, он оставил его на стойке регистрации и ушел.

Я вернулся только после восьми вечера, когда мне в руки попало письмо Арлетт. Изумление, которое я испытал, узнав ее почерк, усилилось, когда я заметил в углу конверта: «Личное, важное», написанное крупными буквами.

Я поспешил в свою комнату, чтобы немедленно прочитать ее послание. Независимо от того, какими были мои разочарования в прошлом, любое ее слово всегда должно было приниматься во внимание в первую очередь. И когда, наконец, я осознал все значение ее письма — даже при том, что не мог поверить в написанное полностью, — я немедленно решил сделать все, о чем она просила.

Роузбрайер был летним домом отца Арлетт, Цезаря Бонди, известного международного банкира. Он купил его во время моего отсутствия в Америке. Я никогда не бывал в этом месте, но, зная, что оно расположено на окраине фешенебельного жилого района в нескольких милях от большого города, на восточном берегу реки Гудзон, я был уверен, что смогу найти его даже ночью и в одиночку. Обстоятельства, упомянутые в письме Арлетт, — мысль о том, что я тоже могу увидеть призрак, или что бы это ни было, повергшее девушку в ужас, — заставили меня не брать с собой никого в качестве проводника, даже близкого друга.

Моя натура была такова, что я довольно скептически относился к вещам оккультной природы. Тем не менее, в своих путешествиях по далеким землям я видел вещи, которые не мог объяснить никакими здравыми рассуждениями. Поэтому я разрывался между сомнениями и страхами, пока размышлял о самом быстром способе добраться до Роузбрайера. Я решил отправиться в путешествие на автомобиле. Позвонив на стойку регистрации, я распорядился, чтобы мне немедленно пригнали быструю машину из гаража отеля. Я добавил, что поведу машину сам.

Когда я занял место за рулем автомобиля, в моем мозгу промелькнуло важное воспоминание. Именно в том же районе, где находился Роузбрайер, случилось фантастическое приключение Икабода Крейна и Неистового Гессенца, описанное Ирвингом. Возможно, эту необычную историю с двумя причудливыми персонажами превзошли нынешние реальные события призрачного характера. Я поверил Арлетт на слово, что так оно и было.

Эта мысль только подстегнула мое нетерпение. Я влился в плотный поток машин. Моя задача была трудной, потому что прошло много времени с тех пор, как я в последний раз садился за руль в Нью-Йорке. И необходимость полностью сосредоточиться на прокладывании пути через то, что казалось бесконечными полосами автомобилей, вытеснила из моего сознания сверхъестественную составляющую моего приключения, пока я не покинул собственно город и не помчался на север по широкому шоссе, огибающему реку.

Но, когда мысли о странном послании Арлетт снова вторглись в мой мозг, я смог рассуждать более спокойно, чем в какое-либо иное время с момента получения ее письма. Прошло совсем немного времени, прежде чем я убедился, что ответ на загадку, — при условии, что она действительно видела призрак Уолтера, — кроется в тесно связанном прошлом его, девушки и меня. И еще был Нельсон Корниш. Он, как Уолтер и я, был претендентом на руку Арлетт. Возможно, он тоже был каким-то образом замешан в этом странном происшествии.

Уолтер был красивым, спортивным парнем, популярным как среди мужчин, так и среди женщин, но немного безответственным, часто попадавшим в неприятности, следуя неразумным указаниям других. Впрочем, его родители обладали большим состоянием, и он до предела потакал своим прихотям и фантазиям, всегда смеясь над моими просьбами посвятить себя какой-нибудь полезной цели.

Немного моложе меня, он был моим приятелем со времени нашего детства, мы учились в одном университете. Впервые мы встретились с Арлетт, когда учились в колледже и были дома на каникулах. И с тех пор, когда бы ни приезжали в город, мы вступали в добродушное соперничество за ее благосклонность, хотя ни один из нас не был серьезно влюблен — тогда. После того, как мы закончили учебу, он сопровождал меня туда, где я применил то, что узнал о древней истории и археологии.

По дороге мы познакомились с Корнишем. Он был человеком с неограниченными средствами, ему было чуть за тридцать. Он уже приобрел значительную известность как охотник на крупную дичь и исследователь. Он был не из тех, кто имел многих друзей. Ибо, несмотря на его хорошо вылепленные черты, холодный, жесткий взгляд его глаз и привычка улыбаться одними только губами вызывали у большинства людей страх и неприязнь к нему.

Однако длительное знакомство перевесило неблагоприятные впечатления, которые поначалу сложились у нас с Уолтером. И после многих приключений в джунглях, в которых он доказал свою выдержку и мастерство, мы очень полюбили его. Когда мы вернулись в Америку, то были его гостями в Фернвуд Лодж, недалеко от Блю Рокс, в нижних горах Катскилл, а мы развлекали его в Нью-Йорке, где познакомили с Арлетт. С тех пор я сожалел об этом. Ибо, как и мы с Уолтером сразу по возвращении домой, он страстно влюбился в нее. И, хотя был значительно старше ее, он ухаживал так же пылко, как и мы, бывшие примерно ее возраста.

Трехстороннее соперничество продолжалось в течение всего лета. Затем, — я не помню точно, что послужило причиной обвинительного приговора, — я убедился, что Уолтер оказался впереди нас. Всеми способами он показывал, что отчаянно увлечен — что впервые в своей жизни он нашел что-то, на чем сосредоточил весь свой интерес и привязанность.

Тогда я предпринял радикальный шаг — возможно, глупый. Я так искренне любил этого парня, что даже больше беспокоился о его счастье, чем о своем собственном. И, опасаясь, что, если Арлетт откажет, ему не хватит выдержки оправиться от шока разочарования, он полностью уступит слабой стороне своей натуры и станет безнадежным бродягой, я сошел с дистанции.

Это было нелегко сделать, потому что я любил Арлетт; больше, чем когда-либо мог полюбить другую женщину. Понимая, что я не могу дать удовлетворительного объяснения задуманному мной поступку, — ни ей, ни своему другу, — я планировал на некоторое время покинуть страну, никому не сказав. Однажды, когда Корниш уехал в Блю Рокс, а Арлетт и Уолтер отправились вдвоем в автомобильную поездку, я сел на пароход и отбыл в Европу. Это оставило свободным поле моему приятелю и Нельсону. Я больше ничего не мог сделать, чтобы помочь Уолтеру. Ему придется играть в свою собственную игру против своего старого соперника.

Внезапно меня вывело из задумчивости осознание того, что в течение нескольких минут мимо меня не проехал ни один другой автомобиль. Я оглянулся назад. Света не было. Я был один на шоссе. Это обстоятельство вызывало удивление. Это была главная магистраль, протянувшаяся на сто пятьдесят миль. И до тех пор, пока я временно не забыл о своей миссии, пока мои мысли блуждали в прошлом, я часто видел другие машины.

Я снизил скорость так, что машина едва ползла, и посветил фарами по сторонам дороги. Почти сразу я обнаружил то, что и предполагал найти, — указатель с надписью «Строящаяся дорога — объезд». Стрелка указывала в том направлении, откуда я приехал. Проклиная свою глупость за то, что позволил своим мыслям рассеяться в то время, когда должен был проявить максимум сосредоточенности, я остановил машину и обдумал свой следующий шаг. Я должен был следовать дальше на максимальной скорости — по вполне понятной причине. Поворот назад означал бы задержку, возможно, серьезную, если бы объезд оказался на значительном расстоянии сзади.

Хотя дорога впереди, несомненно, была разбита, по ней наверняка все еще можно было проехать тому, кто действовал бы осторожно. Я решил рискнуть. Если неровным был только сравнительно короткий участок, я пересек бы его медленно, а затем увеличил скорость. Это сулило меньшую потерю времени, чем поворот назад и поиск объездной дороги — одному Богу известно, как далеко. Заведя машину, я включил фары на полную мощность и направил их прямо вперед, двигаясь очень осторожно. Позади осталось четверть мили, затем половина, и — мой план, казалось, сработал. В поле зрения появилась вереница красных фонарей, и через несколько секунд я остановился перед рядом деревянных барьеров, полностью блокировавших дальнейшее продвижение.

В последней и безнадежной надежде я посветил фарами, молясь, чтобы обнаружилось место, где тележки рабочих двигались рядом с проезжей частью, уходившей в темноту грудой камней. Я обнаружил кое-что, что заставило меня издать крик радости. Справа от меня, взбегая по склону холма через пастбища, тянулась узкая грунтовая дорога. Выскочив наружу, я наклонился и осмотрел его. Там были следы колес. Я предполагал, что она вела к той же дороге, на которой я оказался бы, если бы поехал в объезд. Дорога была крутой и изрытой колеями, но я верил, что смогу проехать по ней и не сильно задержаться. Решить — означало действовать. Я развернул машину и на второй скорости начал подъем, безумно трясясь и раскачиваясь, но, все же, двигаясь вперед.

Достигнув вершины, я свернул на довольно ровный участок, но дорога, казалось, делала изгиб каждые сто футов; наконец, я добрался до места, где она разветвлялась на три узкие магистрали. Их состояние убедило меня, что я еще не добрался до главной объездной дороги. Уверенный, однако, в своем чувстве направления, я выбрал среднюю. Деревьев становилось все больше, пока, наконец, я не оказался в густом лесу, двигаясь по тому, что было немногим шире тропинки, слишком узкой, чтобы я мог развернуться. Стеная из-за своего затруднительного положения, я продолжал двигаться, надеясь на лучшее. Затем я выехал на поляну, со всех сторон окруженную пнями. Фары моей машины высветили другие дороги, ведущие во многих направлениях.

Я понял, что заблудился — окончательно; причем, в горах, где не было ни единого шанса на миллион, что кто-нибудь придет и направит меня; если же я, пытаясь найти фермерский дом, еще больше запутаю в лесу, то, возможно, смогу выбраться лишь спустя долгое время после рассвета.

Моя беспомощность сводила с ума. Арлетт ждала меня. Что бы она подумала из-за моей неспособности внять ее мольбам? И все же, что я мог сделать? Был только мизерный шанс, что я смогу выбрать правильное направление, найти главное шоссе и обычный объезд. Это означало многочасовую задержку. Но все же было лучше, чем сидеть и ждать.

Надеясь, что отчаянный эксперимент увенчается успехом, я забрался обратно в машину, взялся за руль и завел мотор. Но как раз в тот момент, когда я собирался привести машину в движение, случилось то, что чуть не заставил меня вскрикнуть от испуга. Потому что с дороги справа от меня, в ярком свете фар моего автомобиля, появилась машина, — ее фары горели странным зеленоватым светом, — и медленно двинулась через поляну. В ней был только один человек, ее водитель. Придя в себя, я крикнул ему. Он не обратил на это внимания, вероятно, не услышав. Я ждал. Машина развернулась. Я поймал яркий свет заднего фонаря, самый красный, какой я когда-либо видел. Очевидно, шофер знал, как выбраться из этих холмов. И, отчаянно желая, чтобы он вывел меня обратно к цивилизации, я нажал на газ и помчался за ним. Временами я почти догонял красный свет; временами — немного отставал. Но, хотя я несколько раз сигналил, пытаясь привлечь его внимание, водитель впереди ни разу не сбавил скорость.

Затем, с внезапностью, от которой у меня по всему телу пробежал холодок, в то время как мои дрожащие пальцы на мгновение соскользнули с руля, я понял, что машина впереди не издавала ни звука, — не было ни гула мотора, ни скрежета передач, который я неоднократно издавал, когда был вынужден торопливо переключаться из-за множества опасных препятствий.

Возможно, из-за пугающего одиночества этого места, — или, что более вероятно, из-за того, что странное письмо Арлетт направило мои мысли к сверхъестественному, — я начал верить, что машина впереди была нематериальной, что ее водитель не был человеком. Я пытался прогнать эту мысль, но потерпел неудачу. И чем больше я в этом убеждался, тем сильнее росли мои страхи. Однако мне каким-то образом удалось сохранить достаточный контроль над своими нервами, чтобы держаться за машиной, двигавшейся впереди, надеясь вопреки всему, что она выведет меня обратно на главное шоссе.

И это произошло. Мы резко свернули вправо и начали спускаться с крутого холма, набирая скорость, несмотря на мои усилия сдерживать машину с помощью тормозов. За время, показавшееся всего лишь секундами, хотя это, вероятно, заняло несколько минут, мы выехали из-за деревьев на полосу щебня, за которой я уловил блеск залитой лунным светом воды сквозь просветы в листве. Я закричал от радости. Конечно, это должна быть главная дорога.

Мне показалось, что водитель впереди увеличивал скорость своей машины. Вероятно, он стремился оторваться от меня до того, как я смогу узнать о нем больше. Гнев сменил мой испуг. Выругавшись, я нажал ногой на акселератор. Моя машина рванулась вперед. Фут за футом, она настигала другую. Мы свернули на участок открытой дороги, сверкающий под луной, плывущей прямо над головой. Я почти догнал другую машину, когда ее водитель обернулся и посмотрел через плечо, и я увидел его лицо.

Боже, какой шок! Я никогда не забуду этого, пока жив. Ибо лицо, в которое я вглядывался, было лицом Уолтера Хиллса — но бледным, ужасным, неземным.

В ужасе моя нога соскользнула с педали газа, моя машина потеряла скорость, а другая вырвалась вперед. Затем чувство вопрошающего изумления изгнало страх. Если я видел Уолтера, узнал ли он меня? И если да, то почему пытался сбежать? Нет, это не мог быть мой старый друг, если только…

Мой наполовину онемевший мозг начал рассуждать здраво. Как и Арлетт, я видел призрак; и призраком был Уолтер Хиллс. Он появился в лабиринте леса на вершине холма, чтобы вывести меня к месту назначения. Это было стремление свести нас с девушкой вместе — и быстро. С какой целью, я догадаться не мог.

Больше всего на свете мне хотелось еще раз хотя бы мельком увидеть это бледное лицо, чтобы убедиться, что мое воображение не обмануло меня, заставив произвести ложное опознание. Я снова помчался вперед на полной скорости. Все ближе и ближе я подбирался к тому, кто был впереди. Но как раз в тот момент, когда я поверил, что смогу поравняться с ним, моя добыча внезапно свернула с проезжей части и пронеслась между двумя огромными каменными столбами ворот, увенчанными электрическими фонарями. Я последовал за ней. Машина-призрак снова начала оставлять меня позади, но оставалась в поле зрения, мчась по гравийной дорожке к освещенному дому.

Инстинктивно я почувствовал, что добрался до Роузбрайера. Машина передо мной скрылась за большим скоплением листвы. Через несколько секунд я тоже добрался до этого места. Но призрачный водитель и его автомобиль исчезли.

Оцепенев от изумления, пытаясь прийти в себя, я машинально поехал вперед. Я добрался до ступенек веранды, затем резко остановил свою машину.

Мое приближение было услышано. Мгновенно зажегся свет на крыльце, парадные двери открылись, и в проеме вырисовался силуэт женщины — я знал, что это Арлетт. В одно мгновение я оказался рядом с ней — схватил ее за руки и выдохнул ее имя. Это было все, что я мог сделать, удержавшись от того, чтобы наклониться и поцеловать ее.

— Слава Богу, ты приехал, Эдмонд, — сорвалось с ее губ, когда она затащила меня внутрь и закрыла двери.

Я снова взял ее за руки. Они были ледяными; такими холодными, какими я их никогда не знал. Но черты ее лица свидетельствовали о большом потрясении. Она была красива — возможно, даже красивее, чем когда-либо в прошлом. Но желанный румянец отсутствовал на ее щеках, а глаза были запавшими и обведены темными кругами, свидетельствующими о многих часах напряжения и страданий. На мгновение я решил не делиться с ней своим сводящим с ума опытом, пока не узнаю все, что она хотела рассказать.

Не знаю, как долго мы пристально смотрели друг на друга, каждый старался прочитать мысли за масками, скрывавшими наши лица; каждый пытался заглянуть в душу другого.

— Пойдем, — сказала она, наконец, прижимаясь ко мне, словно в поисках физической защиты, — пойдем туда, где мы сможем побыть одни; где мы сможем поговорить без возможности быть подслушанными.

Когда мы проходили мимо библиотеки, где провели так много счастливых часов, я сделал движение, как будто хотел свернуть туда.

— Нет, нет! — выдохнула она. — Это было в той комнате, — я почувствовал дрожь, пробежавшую по ее телу, — то, что я увидела; то, о чем написала тебе.

Та, в которую она, наконец, привела меня, была кабинетом ее отца. Там я сел в мягкое кресло лицом к окнам, а она спокойно сидела на широком подлокотнике кресла, рассказывая мне свою историю.

Последовавший за этим разговор был слишком священен — для нас — чтобы я мог повторить его в деталях. Вкратце, это было следующее: Арлетт любила меня; всегда любила, практически с первого момента нашей встречи. Это признание, сделавшее меня в высшей степени счастливым и заставившее сжать ее в объятиях и безумно целовать, также заставило меня внутренне проклинать свою глупость за то, что я не осознал правды. Она, из троих, кого я оставил, была единственной, кто понял причину моего поступка. И осознание моего мотива смягчило удар от моего ухода.

Однако горе, какое испытывала, она так хорошо скрывала за показной наигранной веселостью, что никто другой и не подозревал о нем. Уолтер был откровенно безутешен, потому что я исчез, ничего не сказав ему. Корниш отнесся к моему поступку с видимым одобрением. Он настойчивее добивался своего и через несколько недель попросил Арлетт выйти за него замуж. Она отказалась. Она не только не любила его, но, в некотором смысле, даже боялась. Она считала его себялюбивым, жестким и неспособным ни на какие чувства, кроме эгоистических. Он принял ее отказ с неприязнью и, холодно попрощавшись, исчез.

Только некоторое время спустя, после того как Уолтер, по-видимому, убедился, что Арлетт ничего для меня не значит, он признался в своей любви. Ему тоже было отказано, хотя Арлетт, которая очень любила его, попыталась смягчить укол разочарования. Позже она пожалела, что не сказала ему прямо о своей любви ко мне; что, независимо от того, вернусь я или нет, любовь эта останется с ней. Неделю или две спустя Уолтер тоже исчез, отправившись неизвестно куда. Затем в течение долгого времени она ничего не слышала ни о нем, ни о Корнише. Но за несколько недель до видения до нее окольным путем дошли слухи, что они вдвоем были в Блю Рокс на охоте и рыбалке. Она начала описывать, как ей явился призрак Уолтера.

В середине предложения Арлетт замолчала, испуганно ахнув. Она приподнялась и дрожащей рукой указала на ближайшее окно. Глядя в него, я тоже громко воскликнул, в то время как мое сердце, казалось, вот-вот перестанет биться.

Всего в нескольких футах от меня, стоя рядом с… в комнате, был мой друг — или его призрак. Каждая черта его мальчишеского лица была точно такой, какой я ее запомнил — за исключением его мертвенной белизны и искаженного выражения. Внезапно он начал говорить.

— Эд, — выдохнул странный голос, — найди весло от моего каноэ.

Забыв на мгновение даже о своей возлюбленной, я, пошатываясь, поднялся на ноги.

— Уолтер, Уолтер! — воскликнул я и, протянув руки, побежал к нему. Но я ничего не коснулся. Обезумев от страха и изумления, я резко обернулся. Когда я посмотрел снова, его уже не было. Я смутно слышал рыдания Арлетт.

— Ты видел… ты видел его. Теперь ты должен поверить.

К счастью, я быстро взял себя в руки, несмотря на то, что этот второй взгляд на призрачную фигуру Уолтера убедил меня в том, что он мертв. То, что я видел, — что видела Арлетт, — было его призраком. Но что могла означать его странная просьба?

Прошло немало времени, прежде чем моя возлюбленная пришла в себя настолько, чтобы я мог рассказать ей, как заблудился в лесистых холмах и как призрак нашего друга появился из ночной тьмы и привел меня к ней. Однако на протяжении всего рассказа что-то неуловимое продолжало побуждать меня связаться с Корнишем и расспросить его. Некоторое время я ничего не говорил об этом странном побуждении — до тех пор, пока мы с Арлетт шепотом не обсудили то, что видели, и не высказали предположения о страшной трагедии, стоявшей за нашими ужасными переживаниями. Но, когда я предположил, что Корниш может пролить некоторый свет на этот вопрос, она посоветовала нам попытаться связаться с ним без промедления.

Это можно было бы сделать с помощью телефона, при условии, что он окажется в Фернвуд Лодж. Я сделал междугородний звонок. Наконец, после того, что казалось вечностью, соединение было установлено.

— Это ты, Нельсон? — спросил я.

Ответ был утвердительным. Я не смог узнать этот голос, уже не резкий и властный, а слабый и дрожащий.

— Кто это? — последовал вопрос.

— Это Эдмонд… Эдмонд Стетсон.

Мне показалось, что он ахнул от испуга.

— Ты… ты… Эдмонд? В Америке? Где ты?

— В Роузбрайере.

— В Роузбрайере. Арлетт там?

— Да.

— Тогда, ради Бога, немедленно приезжайте ко мне! Что-то случилось. Я… вы оба нужны мне… — Раздался щелчок. Он повесил трубку.

Я повторил разговор Арлетт и предложил отправиться в Блю Рокс рано утром. Она согласилась. Но она не задавала вопросов, и я больше ничего не сказал, поскольку боялся, что ее нервы были на пределе.

Проводив ее до комнаты, я, пошатываясь, добрался до той, что была приготовлена для меня, и упал, ошеломленный и измученный, в кресло. Мои конечности дрожали, в голове гудело. Я изо всех сил старался вернуть себе самообладание, думать и рассуждать здраво, угадать, что случилось с Уолтером, и что знал Корниш. Но это было бесполезно, и, в конце концов, я, совершенно измученный, заснул. Позже я узнал, что Арлетт тоже спала, не снимая одежды.

Почти с наступлением рассвета мы с Арлетт поспешили на пристань и через несколько минут уже направлялись вверх по течению на скоростной моторной лодке. Она управляла, я сидел рядом с ней. На протяжении всего путешествия никто из нас не произнес ни слова. Я был рад этому, поскольку мой мозг был занят тем, что произошло предыдущей ночью. Снова и снова я размышлял о том, какую именно роль Корниш играл в трагическом приключении и виновен ли он в каком-либо проступке по отношению к Уолтеру. Если бы было так, я понимал, что передо мной стояла трудная задача сломить его железную волю и заставить его говорить.

Наконец мы добрались до места назначения — длинного пирса, вдающегося в реку от подножия поместья Корниша. Должно быть, он заметил приближение лодки, — вероятно, в бинокль, — потому что его шофер с одной из его машин был на причале, встречая нас. Я был одновременно удивлен и разочарован тем, что Корниша с ним не было. Я сгорал от желания встретиться с ним, взглянуть на выражение его лица, расспросить его с глазу на глаз.

— Мистер Корниш сказал, чтобы я отвез вас прямо к дому, — сказал водитель. Мы не задавали никаких вопросов, а просто сели в машину, которая через несколько мгновений доставила нас в особняк, расположенный высоко на холмах.

У дверей нас встретил слуга и провел в большую комнату в задней части дома — любимое убежище Корниша, о чем свидетельствовали витрины с оружием и охотничьи трофеи, развешанные по стенам. Мы едва успели обменяться взглядами, когда вошел Корниш, пробормотав какое-то неразборчивое приветствие. Вяло пожав нам руки, он предложил нам сесть и обессилено опустился в кресло.

На мгновение или два я онемел от изумления, изучая человека, сидевшего в потоке утреннего солнечного света. Он больше не был тем жизнерадостным Корнишем, которого я помнил. Его одежда была измята, как будто он не снимал ее несколько дней. Волосы у него были растрепанные и спутанные — неряшливые пряди свисали на лоб. Его бронзовая кожа приобрела пергаментно-желтый оттенок, он был небрит, а налитые кровью глаза, казалось, буквально горели в глубине глазниц.

— Вы… вы пришли узнать… об Уолтере? — наконец, хрипло произнес он, бросив мимолетный взгляд в сторону Арлетт, а затем устремив свой пристальный взгляд на меня.

— Да, — ответил я. — Где он? Что с ним случилось?

Дрожь сотрясла его тело, казалось, ставшее сморщенным и сутулым, и ему было трудно обрести свой прежний голос. Неимоверным усилием он постарался выпрямиться, а затем обратился ко мне: «Ради бога, Эдмонд, позволь мне рассказать это — по-своему. Я наполовину сошел с ума из-за того, что произошло. Впервые в жизни самообладание покинуло меня. Я сломаюсь, если мне придется отвечать на вопросы».

— Но мы должны знать, где он находится. Ты знаешь? Он здесь?

— Нет. Он ушел — ушел — навсегда.

Я услышал слабый вскрик девушки, но продолжал смотреть на Корниша.

— Ты не имеешь в виду… худшее?

Его веки опустились, и он тупо кивнул.

— Да. Он мертв!

Я посмотрел в сторону Арлетт. Ее лицо побелело, и казалось, она с трудом переводит дыхание. Но ее глаза горели гневом — или ненавистью, — и я заметил, что ее руки были сжаты в кулаки. Корниш снова посмотрел на меня. Мне показалось, что на его щеках появился легкий румянец — что к нему немного вернулось самообладание, как только он сказал страшную правду.

— Пожалуйста, выслушай, и тогда ты поймешь. Я виноват лишь косвенно, если вообще виноват. Я буду краток. Я должен немного отдохнуть — от напряжения. Я не спал… уже несколько дней.

Остальная часть его истории, рассказанная с придыханием, заключалась в следующем. После того, как Арлетт отказала ему, он отправился в Фернвуд Лодж. Несколько месяцев спустя Уолтер приехал туда, заявив, что поссорился с Арлетт, и спросил, может ли он остаться на некоторое время. Они вместе рыбачили и охотились, но редко покидали поместье, и у них не было посетителей. Всего несколько дней назад они отправились на рыбалку на большое озеро в задней части поместья. Корниш, как обычно, воспользовался гребной лодкой, в то время как Уолтер, по своему обыкновению, греб на каноэ.

Я непроизвольно вздрогнул. Слова призрака промелькнули у меня в голове, но я не понял их — пока. Решение загадки казалось более далеким, чем когда-либо.

Корниш продолжал; вместо того, чтобы пересечь озеро напрямую, они обогнули его в тени южного берега. Когда они приблизились к тому месту, где озеро рекой падало с обрыва примерно в семьдесят пять футов, весло Уолтера сломалось, и его вместе с каноэ унесло вниз. Корниш, обезумевший от ужаса, искал своего друга и потерпел неудачу — не смог даже найти его тело.

Только на следующий день он пришел в себя настолько, чтобы уведомить власти. Затем был проведен официальный поиск, но через двадцать четыре часа прекращен. Однако с тех пор каждый день его собственные слуги неустанно продолжали поиски в течение всего светового дня, пытаясь обнаружить тело.

Трагедия и последовавшее за ней напряжение, по его словам, почти лишили его рассудка. Он добавил, что признался властям, — они с Уолтером много выпивали в течение нескольких недель, — но те выразили сомнения относительно его истории. Они утверждали, что Уолтер поссорился со своим хозяином и ушел в раздражении. Я догадался, что именно из-за этого исчезновение моего друга не было отмечено в газетах.

Когда Корниш немного пришел в себя, он предложил нам пойти и узнать, не нашла ли что-нибудь какая-нибудь из поисковых групп. Арлетт пожелала сопровождать нас. Но я убедил ее пойти в комнату, предоставленную Корнишем в ее распоряжение, и немного отдохнуть, в чем она сильно нуждалась.

Мы с ним направились прямо к озеру. На пирсе он указал на лодку, которой пользовался. Каноэ, сказал он, должно быть, затонуло или его унесла река. У меня на кончике языка вертелся вопрос, было ли найдено весло, но что-то подсказало мне промолчать.

Мы видели поблизости нескольких людей Корниша, и они сообщили, что тело найдено не было. Затем мы прошли береговой линией вокруг водопада и спустились по крутому берегу, цепляясь за деревья и камни. У подножия несколько рабочих осматривали камни, из-за которых образовывалась целая миля водоворотов, в надежде, что тело застряло в одном из них. Они сообщили, что ничего не нашли.

Побыв некоторое время с Корнишем, в течение которого мы почти не разговаривали, я отправился один вниз по берегу стремительного течения, рассчитывая, что по какой-то случайности смогу добиться успеха там, где другие потерпели неудачу. Я прошел значительное расстояние, осматривая места, где в камышах скопились коряги, и подсознательно ломая голову над странными событиями предыдущей ночи, когда вздрогнул, услышав, как меня окликнули по имени. Передо мной стоял старик, один из служащих Корниша, который часто в далеком прошлом выступал в качестве проводника для Уолтера и меня, когда мы охотились и рыбачили в окрестностях в отсутствие владельца.

— Слушайте и не говорите громко, — сказал он, подходя ближе и говоря хриплым шепотом. Я заметил, что его руки были заложены за спину. — Вы обещаете не повторять то, что я вам скажу — никому не рассказывать, откуда вы получили информацию?

— Да, — ответил я, гадая, знает ли старик что-нибудь о тайне, мучившей меня.

— Я увидел вас, когда вы покинули хозяина, и последовал за вами. Я знаю, вы любили мистера Уолтера. И вы оба были добры ко мне. Я нашел это вон там, у берега, на следующий день после того, как он утонул. — Из-за его спины появилась рука, и он протянул мне весло для каноэ, верхняя часть которого была сломана. — Это принадлежало мистеру Уолтеру. Смотрите! — Он указал на расщепленный конец.

Внимательно посмотрев, я заметил, что ручка была наполовину перепилена. Следы клея указывали на то, как было скрыто это отвратительное деяние.

Теперь мне стал ясен поступок Корниша и смысл слов призрака.

— Боже милостивый, — выдохнул я, — это было сделано намеренно. Когда Уолтера понесло к водопаду, и он надавил посильнее, ручка сломалась.

— Этого я не знаю. Думайте, что вам заблагорассудится. Но я должен был сказать вам — его лучшему другу. Помните о своем обещании. Если вы этого не сделаете, я тоже буду убит. — Затем он исчез в кустах.

Должно быть, я простоял несколько часов, глядя на доказательства предательства — предательства Корниша, вне всяких сомнений. Он прибегнул к убийству, чтобы навсегда избавиться от соперника. Вспоминая его мстительный, решительный характер, который он много раз демонстрировал за границей, я был уверен в его виновности. Он не поверил рассказу Уолтера о том, что они с Арлетт поссорились — или, возможно, он верил в это, но боялся, что они снова помирятся, и даже, возможно, поженятся. И, решив, что мне больше не нужно уделять внимания, он пошел на крайности, чтобы убрать того, кого считал своим единственным соперником.

Я спрятал лопасть весла в бревне. Мне это понадобится позже, когда я решу, как мне заставить Корниша признаться. Я решил продвигаться медленно, пока у меня не созреет план. Кроме того, я решил ничего не говорить Арлетт о том, что узнал. Когда я вернулся в дом, моя возлюбленная ждала меня. Корниша не было. И, хотя мы ждали его весь день, разговаривая обо всем, — но избегая страшного вопроса, который вертелся у нас в головах, — он не пришел; только вечером, когда внезапно потемневшее небо заставило всех поисковиков поспешить в укрытие.

Ужин был поздним. К тому времени, как Корниш побрился и переоделся в менее мятый костюм, на улице стало темно, словно в угольной яме, если не считать редких вспышек молнии, начался проливной дождь. Корниш приказал подать на стол еду, затем отпустил слуг. Трапеза проходила в тишине, никто много не ел.

Корниш только что убрал большую часть посуды и готовился разливать кофе, когда длинная стеклянная дверь, ведущая на веранду, внезапно широко распахнулась. Полагая, что ее открыл ветер, я встал, чтобы закрыть ее. Мгновенно снаружи раздался взрыв смеха, отвратительный смех, заставивший меня застыть на месте. Я ничего не видел. Затем раздался сдавленный крик Арлетт и хриплое ругательство Корниша.

— Берегись, Эд! — Корниш взвизгнул, черты его лица испуганно исказились. — Это снова приближается! Это позади тебя! — Он схватил со стола тяжелое блюдо.

Хотя я ненавидел этого человека так, как никогда не ненавидел ни одного смертного, его агония на мгновение тронула меня.

— Там никого нет, — сказал я. — Это была всего лишь буря.

Но он внезапно закричал: «Ты лжешь!» — и бросил блюдо в стекло. Затем, едва раздался грохот, он повернулся и помчался в свою комнату.

Я отнес Арлетт в ее комнату, она находилась в полуобморочном состоянии. Там она заставила меня оставаться почти до полуночи. Я неоднократно умолял ее немедленно покинуть Фернвуд Лодж вместе со мной, но она отказывалась, настаивая, что останется до тех пор, пока не будет найдено тело Уолтера. О чем мы говорили в те ужасные часы, я вспомнить не могу.

Наконец она почувствовала себя достаточно успокоившейся, чтобы уснуть, и я оставил ее, после того как она пообещала держать все двери и окна закрытыми в течение ночи. Я оставил свет гореть в коридоре. Я знал, что не смогу сомкнуть глаз, — по крайней мере, несколько часов, — и поэтому отправился в кабинет, чтобы подумать, попытаться привести свои мысли в какой-то порядок и принять решение о моем следующем шаге. Но размышление оказалось выше моих сил. Каждые несколько минут я ловил себя на том, что смотрю на окна, по которым теперь мягко стучал дождь, — гадая, появится ли снова призрак Уолтера, и напрягая слух в ожидании повторения этого ужасного смеха.

Усталость овладела мной; я задремал. Как долго я спал, не знаю. Внезапно я был разбужен испуганными криками и звуками ужасной борьбы где-то наверху, в коридоре.

Думая только об Арлетт, о том, что она может быть в опасности, я бросился к лестнице. Но остановился на первой ступеньке, оцепенев от ужаса. Прямо надо мной, на вершине длинного пролета, Корниш бился в объятиях мужчины, на которого он яростно замахивался ножом.

Я позвал на помощь и заставлял себя двигаться вперед. Затем, с внезапностью, от которой затрепетал каждый нерв в моем теле, я узнал противника Корниша. Это был Уолтер — или его призрак. Он ослабил хватку Корниша и вонзил пальцы ему в шею, душа его. Когда я покачнулся, не в силах сделать больше ни шага, то увидел, как тело Корниша обмякло, и в следующее мгновение оно скатилось по ступенькам мимо меня, когда я прижался ближе к стене.

Затем я увидел слуг, бегущих со всех сторон. Я посмотрел наверх. Призрак исчез. Арлетт перегнулась через перила. «Ради Бога, возвращайся в свою комнату», — закричал я. Она исчезла.

Мгновение спустя я был среди тех, кто столпился вокруг тела у подножия лестницы. Наклонившись, я внимательно осмотрел его. Корниш был мертв. На его горле виднелись красные рубцы, оставленные пальцами, душившими его.

— Его убил грабитель, — выдохнул я. — Вызовите по телефону врача и полицию. Отнесите — тело — в библиотеку, кто-нибудь из вас. Остальные пойдут со мной.

Мы помчались вверх по лестнице. Арлетт стояла в дверях своей комнаты.

— Иди внутрь и оставайся там, — крикнул я, хватая ее за руку. — С Корнишем произошел несчастный случай. Я послал за доктором. Не выходи, пока я не пошлю за тобой.

Мы со слугами быстро проверили все двери на этом этаже. Все они были не заперты. Обыск ничего не дал; ни одно окно также не было заперто. Мы поднялись на этаж выше. Дверь одной комнаты, — как мне сообщили, это была старая кладовая, ключ от которой был только у Корниша, — отказалась поддаваться. Мы вскрыли ее. При свете спички я нашел выключатель и щелкнул им, залив комнату светом.

Там, распростертое на спине, лежало тело Уолтера Хиллса, одетое в одежду, которая, как мне сказали, была на нем, когда его в последний раз видели живым, садившимся в свое каноэ. Его одежда, его спутанные волосы, все в нем указывало на то, что он побывал в воде.

Позже я узнал, что упал в обморок, и слуги вынесли меня из комнаты. Врач, прибывший вскоре после этого вместе с некоторыми представителями городских властей, привел меня в сознание. Я не сказал им правды. Я сказал только, что Корниш послал за мной и Арлетт, чтобы мы были с ним, пока не будет найдено тело Уолтера, нашего общего друга; что я был в кабинете и читал, когда услышал крики и выбежал в коридор, чтобы найти хозяина дома, лежащего мертвым, с рубцами на горле, свидетельствовавшими о том, что он был задушен; что слуги помогли мне в поисках злоумышленника, и что мы обнаружили тело Уолтера в кладовой наверху.

Мои нервы были настолько расстроены, что я не смог подняться в комнату, где была сделана ужасная находка, Арлетт не беспокоили. Я ждал заключения врача в лихорадке неопределенности, совершенно неспособный разобраться в ситуации. То, что он сказал мне, никак не прояснило ситуацию и не избавило меня от ужаса или неуверенности. Он положительно заявил, что Уолтер был мертв уже много дней, ровно столько, сколько прошло с того момента, как Корниш сообщил о несчастном случае. Также, что он не утонул, а умер, попав в водопад, — его голова ударилась о камень, проломив череп у основания.

Как тело Уолтера попало в дом, как Корниш встретил свою смерть, так и не было удовлетворительно объяснено. Наконец, спустя долгое время после того, как тела двух несчастных были похоронены, власти отказались от дальнейшего расследования этого дела. Вероятно, они, как и все остальные, были вынуждены поверить, что произошло нечто, находящееся за пределами человеческого объяснения. Никто так и не узнал правды ни от Арлетт, ни от меня. То, что мы видели призрак Уолтера, оставалось нашим секретом. Однако с той ночи, когда были обнаружены тела, Фернвуд Лодж стал широко известен как дом с привидениями. С тех пор в нем никто не жил. Сегодня окружающие его лужайки и поля заросли сорняками, а некогда великолепное строение представляет собой массу увитого плющом камня и кирпича с заколоченными дверями и окнами.

Нет, призрак Уолтера больше никогда не появлялся ни перед Арлетт, ни передо мной. И после нашей свадьбы, которая состоялась через несколько недель после того, как мы навсегда покинули Блю Рокс, мы воздерживались от разговоров об этой ужасной главе нашего прошлого.

Я обдумывал этот вопрос тысячи раз. И все же я не могу предложить разумного объяснения тому, что произошло. Я смог сделать только одно предположение, которым удовлетворился. Дело в том, что после того, как Уолтер был убит, Корниш подобрал его тело и спрятал его в кустах до наступления темноты. Затем он незаметно отнес его в особняк, поднялся по задней лестнице и спрятал в старой кладовой. Такие действия могли бы объяснить его пренебрежение своевременным уведомлением властей.

Как он рассчитывал в конечном счете избавиться от тела, я понятия не имею. И я не знаю, почему мне разрешили стать свидетелем убийства. Возможно, вполне возможно, что Корниш сошел с ума той ночью и собирался убить меня, когда призрак перехватил его. Но какой смысл в дальнейших спекуляциях? То, что произошло, просто не поддается объяснению.

ПРИЗРАЧНЫЙ ВИД

Этель Уоттс Мамфорд

Старый особняк стоял на небольшом возвышении, в тени высоких вязов и кленов. Его простой фасад в георгианском стиле выходил на главную дорогу, пересекавшую длинный склон того, что когда-то было лужайкой. С узкой веранды с двумя галереями в задней части дома открывался вид на усеянную фермами долину, окруженную пологими холмами, казалось, с любовью окружавшими это тихое местечко.

С ключом в руке Фиби Сэндс обошла дом. Ее чемодан стоял на каменной плите перед входной дверью, но, пока еще не ступив в свое королевство, она хотела осмыслить все это, осознать, что это ее — ее наследство. Покой, красота, безмятежность — все это принадлежит ей.

В ее экстазе обладания не было и тени грусти, даже когда она проходила мимо маленькой ограды, где на двух замшелых надгробиях были написаны имена ее двоюродной бабушки Аурелии и двоюродного дедушки Стивена. Тетя Корнелия, их единственная дочь, не была похоронена рядом с ними. Фиби не знала, где покоится тело ее благодетельницы. Она никогда не видела свою тетю Корнелию. Разделение между членами семьи было полным. Тетя Корнелия цеплялась за родной город, и решимость ее брата отправиться на золотой Запад встретила ее сильное неодобрение.

Но, когда сумерки жизни слились с ночью смерти, она вспомнила, что кровь есть кровь, и что женитьба ее брата в Калифорнии привела к продолжению почитаемого рода. Поэтому в ее завещании, — скудном, прозаичном документе, лишенном даже намека на лицемерие чувств, — ее обширные акры и крошечный доход переходили «Фиби Сэндс, дочери моего покойного брата Милтона Сэндса».

Юное, склонное к приключениям сердце Фиби с готовностью откликнулось на этот призыв о доме в далекой Новой Англии. Потому что это была романтика — мыши и тыква Золушки превратились в карету и шестерку лошадей. Гордость за свою кровь, свою семью, свое наследие проникла в ее сердце теперь, когда она стояла в тени родовых стен. «Моя земля, моя семья, дом моей семьи — это принадлежит мне, и я являюсь их частью».

Трепет обладания усилился, когда, наконец, она вставила ключ в замок и медленно повернула его, наслаждаясь моментом.

Солнечный свет ворвался в тихий холл, резко отбросив ее тонкую тень на потертый дубовый пол. Коридор вел прямо к голландской двери в задней части дома, выходившей на крыльцо. Слева и справа открывались большие комнаты. Плотные ставни делали их темными, но сквозь полумрак Фиби Сэндс могла различить очертания огромного дивана, письменного стола-бюро, продолговатого стола, окруженного стульями, составленными, словно для заседания комитета призраков.

Свет! Она хотела увидеть, как солнечный свет заливает комнату. Эти сумерки средь бела дня были отталкивающими. Она подняла тяжелые железные крюки, на которых крепились ставни ближайшего окна, и, приложив всю свою силу, прижала их обратно к наружным стенам, где они с глухим стуком ударились о доски. В комнату ворвался тяжелый запах самшита. Следующее окно поддалось ее руке. А затем у нее резко перехватило дыхание.

Что это? Она обнаружила, что смотрит на маленькое озеро с кувшинками, усеивающими его гладкую поверхность, живую изгородь из сирени, тропинку, ведущую к воде, с неподстриженными кустами самшита, обрамляющими ее по всей длине, и ивами вдалеке! Конечно, во время своих блужданий по территории она не видела такого места, как это! Она на мгновение закрыла глаза и снова посмотрела. Две белые бабочки порхали над дорожкой; рыбка выпрыгнула из воды, кольца побежали по воде к берегам. Эти окна, должно быть, выходят на ту часть территории, которую она еще не посещала, решила Фиби.

Она повернулась спиной к волнующему пейзажу и оглядела комнату. Теперь она разглядела тяжелую старомодную мебель в деталях — у плинтуса лежали свернутые, перевязанные и завернутые в газетные вырезки коврики; стены украшали картины, затянутые розовой противомоскитной сеткой. Она заметила свои собственные следы, очерченные в пыли, тяжелым слоем лежавшей на полу.

Запах самшита был невыносим! Странно, что она никого не увидела снаружи! Окно рядом с камином поддалось ее усилиям. Она рассудила, что оно должно открываться на боковую лужайку и череду могил. Внутрь ворвался ослепительный солнечный свет. Прикрыв глаза ладонью, она уставилась перед собой. Там был сад, пестревший цветами, и высокая живая изгородь с маленькой калиткой, за которой она мельком увидела ряды моркови и пурпурно-красную ботву свеклы. Вдали поблескивал пруд.

Вцепившись в подоконник, она высунулась наружу. Справа под ветвями яблонь росла высокая трава. Это был большой фруктовый сад, потому что стройными рядами яблони взбирались на холм и двигались дальше по нему. Мягкое жужжание встревоженных пчел наполнило воздух, повсюду витал аромат самшита.

Фиби отстранилась. Конечно, на этом холме, заросшем вязами и кленами, не рос фруктовый сад. Здесь не было ни пруда с ивами по краям, ни живой изгороди из самшита, ни сада, манящего пчел. Это была иллюзия, сон, или же внешний мир, который она покинула, полностью изменился.

Едва сознавая, что делает, она повернулась и, спотыкаясь, выбежала за открытую дверь к трем широким гранитным ступеням перед ней. Она оглянулась на окна гостиной. Те были распахнуты настежь, ставни упирались в дом, и именно из этих окон она смотрела на усеянный лилиями пруд и видела двух белых бабочек, порхающих над огороженной самшитами дорожкой! Это было безумие! Там начинался легкий спуск по лужайке, пока та не упиралась в шоссе. Ее окаймляли клены. По обе стороны возвышались огромные вязы, ронявшие свою прекрасную листву над крышей.

Придерживаясь за стену, она добралась до угла дома и встала у другого открытого окна, из которого видела сочную траву и ряды яблонь. Запах самшита больше не одолевал ее своим ароматическим благоуханием. Вместо этого, над клумбами вдоль каменного фундамента, витал аромат пионов. Между вязами она могла видеть край железных оград, которые охраняли сон Стивена и его жены Аурелии.

Она не была напугана; в этом странном переживании страх отсутствовал. Ей ни на мгновение не приходило в голову, что она не сможет провести там ночь, как планировала. Она сказала себе, что просто переутомилась. Как и все современные молодые женщины, она немного разбиралась в науке. Подсознание, о котором она знала, было вполне способно на любой каприз. Если кто-то очень устал, — а она устала…

В течение нескольких дней и ночей она путешествовала. Она приехала прямиком из Калифорнии в Стоунвейл и, не привыкшая к поездам, почти не спала.

Она вызывающе повернулась к входной двери, взяла свои чемоданы, поставила их внутрь и вошла в гостиную; и, словно бросая вызов, подошла к окну.

Странных картин больше не было. Вид соответствовал тому, что, как она знала, и было снаружи. Исчезли ивы и пруд. В воздухе не витало запаха самшита. Каждое окно обрамляло тот вид, которому и надлежало быть. Там не было ни яблонь, ни старомодного сада.

Солнце скользило по небу к горизонту. Скоро наступит ночь. Она насвистывала какую-то мелодию, когда нашла лампу, наполовину наполненную маслом, и зажгла ее. Ей сказали, где найти постельное белье и одеяла. В ее чемодане лежал удобный пакет с продуктами для готовки на скорую руку. Она разведет огонь. Она станет владелицей — да, именно владелицей. Снова это чудесное чувство сопричастности и единства с прошлым охватило ее. Она была дома! Сам дом говорил ей об этом. Это был ее дом, сейчас и до тех пор, пока она будет жива.

Утро застало ее на ногах вместе с жаворонками. Она прекрасно выспалась на антикварной кровати с низкими столбиками, на тяжелых льняных простынях под одеялами ручной работы. Она созерцала свое отражение в волнистом зеленом зеркале, висевшем над массивным комодом в ее спальне, и, улыбаясь, собрала свои непокорные черные волосы в жесткий узел, пытаясь представить себя в сером набивном халате. Она решила, что должна одеться как старая дева из Новой Англии, хотя ее единственным опытом в этом роде была театральная сцена. Зачесанные назад волосы не могли затмить красоту мягкого овала ее лица, а ее большие черные глаза были характерны для Новой Англии.

От ее вчерашнего ужина почти ничего не осталось, и она обнаружила, что телефон, единственная уступка современности в этом здании, был отключен.

— Что делать? Что делать? — вопрошала она в пустоту, вертя шляпку на одном пальце. — Ни одного дома в поле зрения — молоко, яйца, хлеб — деревня в двух милях отсюда.

Пешком? У нее не имелось пары удобной обуви до прибытия ее сундука. Что ж, люди в сельской местности всегда «подвозили» друг друга. Она спустится к дороге и «поймает» первую же машину, направляющуюся в деревню. Она нахлобучила шляпку и побежала по тропинке к каменной конюшне, где устроилась, болтая ногами.

Ей не пришлось долго ждать. Родстер вывернул из-за поворота и направился к ней, замедляя скорость, как будто ожидал призыва ее поднятой руки. Им управлял молодой человек, чьи внимательные голубые глаза, казалось, смотрели только на нее с того самого момента, как заметили. Он привлекал внимание не только блестящим магнетизмом своих бирюзовых глаз, но и всей своей внешностью. Его волосы блестели мелированными прядями. Его тело заполняло пространство за рулем с непринужденной грацией, но именно его улыбка заставила ее сердце биться чаще. Он спокойно приветствовал ее: «Приветствую, Фиби Сэндс!»

— Да, я Фиби Сэндс, — призналась она, несколько сбитая с толку, — а кто вы?

— Я — Клинтон Уэйд. Подумал, что вам, возможно, нужно в город. Я прав? — Он открыл дверцу.

— Вы, должно быть, умеете читать мысли, — сказала она, устраиваясь поудобнее.

Он улыбнулся.

— Я должен уметь делать это. Видите ли, это самозащита. Вы — мой Наследственный враг.

Он завел машину прежде, чем она смогла сформулировать свое недоумение.

— Наследственный враг?

Он насмешливо нахмурился.

— Разве старушка не наложила на меня проклятие? Разве она не предупреждала вас об Уэйдах?

— Если вы имеете в виду мою тетю Корнелию, — раздраженно сказала Фиби, — то она никогда ничего не говорила мне ни о вас, ни о ком-либо еще. Я ее наследница, только и всего.

— Она никогда не видела вас, вот как? Интересно… — Он задумчиво помолчал. — Вы совсем не похожи на Сэндсов, — добавил он.

Она сдержалась.

— Значит, внешность обманчива. Но почему вы… враг? Или это… шутка?

— Я нисколько не шучу, — серьезно ответил он. — Ваша тетя ненавидела моих отца и мать.

— Но почему? — Она хотела это знать. — Я не знала, что в Новой Англии существует вражда.

— Вы этого не знали? Что ж, вы в очереди на первом месте. Я рад, что это не было передано вам.

— Но почему?.. — настаивала она.

— Нехорошо так говорить о даме, но она разозлилась, когда ее бросили, — рассеянно заметил он.

— Вы хотите сказать, — возмущенно воскликнула она, — что ваш отец бросил мою тетю Корнелию? Это было бы не очень приятно.

Он улыбнулся ей.

— Не вините меня. Я здесь ни при чем, а теперь, когда я знаю, что вы не испытываете ненависти — я беру все свои слова обратно. В любом случае, я рад, что вы здесь.

— Я тоже, — сказала она с неосознанной теплотой. — Я тоже рада, что вы — мой сосед. Вы ведь сосед, не так ли?

— Самый близкий — вон там, за холмом, — ответил он, — и к вашим услугам. Кто еще будет жить с вами?

— Никто, — сказала она. — У меня никого нет. Я совсем одна на генеалогическом древе, — так сказать, последний лист, — но мне нравится идея пожить одной в своем собственном доме. Видите ли, я работаю с семнадцати лет. Тяжелая работа в магазинах и на фабриках, а чтобы свести концы с концами, мне приходилось жить в одной комнате с другими девушками — девушками, которые иногда мне не нравились. Вы можете легко догадаться, что значит для меня эта свобода. Это просто рай.

— Бедный ребенок, — мягко сказал он. — Вы — бедный ребенок. Что ж, теперь у вас есть свой собственный дом — забудьте о прошлом. — Его тон изменился на веселый. — Вот мы и добрались до Стоунвейла. Добро пожаловать в наш городок.

— Стоунвейл Виллидж, — тихо повторила она. — Отец часто рассказывал мне о нем. — Она осталась сидеть в машине, глядя на тенистую главную улицу с ее маленькими магазинчиками с колоннами, не изменившуюся с тех дней, когда ее отец был «маленьким Милтоном Сэндсом», и бегал по поручениям, босой и беззаботный, по ее кирпичным тротуарам.

— Вот банк, — прошептала она. — Из красного песчаника, как он и сказал. А за ним дом доктора с железными собаками во дворе. И над магазином то же название: «Братья Мэдхэм». Разве не забавно, что он ни разу не описал мне наш дом? Это всегда был Виллидж, мальчики и девочки, с которыми он играл, но никогда ни слова о доме. Интересно, почему?

Уэйд ничего не ответил, и она вышла из автомобиля. Он заглушил мотор и вышел. Его собственные дела могут подождать, заверил он ее. Не каждый день Фиби Сэндс приезжала в город, и он признался, что ожидал ее приезда и планировал быть рядом, чтобы помочь ей.

Их совместное присутствие, казалось, вызвало удивленные комментарии; очевидно, весь город знал о вражде и задавался вопросом, не передала ли мисс Сэндс наследие ненависти вместе со своим более солидным имуществом. Были взгляды, вопрошающие и улыбающиеся; взгляды исподлобья, которые она ловила краем глаза; но ее соотечественники и женщины оказались самыми добрыми и внимательными, самыми сердечными в своих предложениях помощи и гостеприимства.

«Возвращение домой» — да, именно так это и было — «возвращение домой».

Ее спутник, реагируя на ее настроение, сочувственно молчал, пока они ехали домой. Она позволила себе расслабиться в тепле его понимания.

Он помог ей с упаковками, расставляя их по ее указанию на полках кладовой — вместе они исследовали бесчисленные шкафы, причудливые духовки, искусно спрятанную заднюю лестницу и таинственный чулан для ветчины. Она наблюдала за ним, удивляясь. Почему он был так настойчив? Почему на его лице было такое странное выражение, как будто он с болью прислушивался к каким-то далеким голосам? Почему его руки так настойчиво ласкали потертую деревянную отделку, а его пальцы мягкими прикосновениями скользили по потрескавшимся панелям древних стен? Могло ли случиться так, что он тоже мог видеть те странные видения, которые видела она?

Она провела его в холл и через большие комнаты, останавливаясь перед каждым окном с трепетом ожидания, но по мере того, как они созерцали каждый вид, до них не доносилось запаха самшита. Длинные склоны с их вязами и кленами оставались неизменными.

Он отвернулся от окна и посмотрел на камин, прекрасный образец классической архитектуры в георгианском стиле. Над ним висел портрет, выполненный цветными карандашами в ярко-золотой рамке, милосердно скрытый выцветшей розовой противомоскитной сеткой.

— Наша тетя Корнелия, — задумчиво произнес он и уставился в мрачные тусклые глаза на портрете. — Это первый раз, когда я переступаю порог вашего дома, мисс Корнелия Сэндс, — сказал он, — и теперь, когда я пришел, вы меня не прогоните!

Он сказал это с такой сосредоточенной решимостью, что Фиби вздрогнула. Это было так, как если бы картина была реальным присутствием ее благодетельницы. Черные глаза смотрели в ответ из-под розовой вуали. Фиби затаила дыхание, почти боясь ответа на брошенный вызов.

— Не надо, — сказала она, рассмеявшись. — Вы заставите ее ожить, а я не хочу жить с тетей Корнелией, скажу вам откровенно; я хочу, чтобы дом научился любить меня. Не зовите ее!

— Не буду, — торжественно пообещал он и с улыбкой повернулся к Фиби. — Уверен, что тоже не хочу ее возвращения. — Он расправил свои широкие плечи и выпрямился во весь рост. — А теперь я покину вас, мисс Сэндс. Я прослежу, чтобы подключили ваш телефон, и не забывайте, — я на другом конце провода. До свидания.

Он сделал паузу, слова, казалось, сорвались с его губ неожиданно для него самого; его странные глаза были полны смысла; он собирался что-то сказать — что-то, что глубоко затрагивало ее. Потом это выражение исчезло с его лица. «До свидания», — повторил он и повернулся к двери.

Она смотрела ему вслед, пока он шел по дорожке к ожидавшей его машине, и помахала рукой на прощание. Почему он колебался? Она вернулась к окну гостиной, чтобы постоять, глядя вслед облаку пыли, поднимавшемуся за отъезжающей машиной. От ее грохота задрожали оконные стекла. Затем наступила тишина. Все звуки смолкли, сменившись жужжанием пчел. Ароматное дыхание нагретого солнцем самшита внезапным горячим дыханием наполнило комнату. Шоссе с окаймляющими его деревьями больше не было. Перед ней, на одном уровне с каменными ступенями входа, виднелась дорожка, ведущая к маленькой пристани. За ней раскинулся во всю свою сияющую длину усеянный лилиями пруд, бледные ивы закрывали дальний вид.

Со сдавленным криком она подбежала к окну у камина и выглянула из-за створки. Сочная трава и яблони, живокость и маки — живая изгородь из самшита и уголок сада за белой калиткой!

Повернувшись спиной к мирному видению, она бросилась к окнам, защищенным крыльцом, окнам, которые должны были выходить на широкую долину и далекие холмы. Но холмов там не было. Полоса поросшей травой лужайки, по которой извивался ручей; дальний луг, линия ограды которого отмечена рядом корявых кедров. Обшитый досками сарай с огромными веерообразными окнами по обе стороны открытой двери. Она представила себе мычание скота и стук лошадиных копыт. Но теперь не было слышно вообще ни звука; стихло даже жужжание встревоженных пчел.

Фиби Сэндс придвинула одно из старинных кресел и села. Завороженная, она смотрела на пейзаж; покой, красота, безопасность — все принадлежало ей. Она тоже принадлежала ей, эта другая перспектива. Это было глубоко ее. Она хотела, чтобы это не исчезало. До нее дошло, что она хотела бы, чтобы это оставалось всегда. Она не хотела, чтобы вязы и клены возвращались. Она хотела, чтобы дом был именно таким, уютным, с пчелами, цветами и бесчисленными яблонями. Она хотела веселый маленький пруд с лилиями и запах нагретого солнцем самшита — о, всегда, всегда запах нагретого солнцем самшита.

Она не обращала внимания на проходящие часы, наблюдая за меняющимися светом и тенями. Времени не было. Она была умиротворена.

Проходили дни, Фиби Сэндс привыкла к рутине своей новой жизни. Люди приходили в гости — священник и его жена; президент банка; чопорные пожилые леди и современные молодые люди, чья одежда была сшита по самым последним моделям и чьи разговоры касались всего на свете. Они сообщили ей, что у ее тети Корнелии вообще не было друзей. Но было ли в этом что-либо необычное? Она презирала общество, в котором жила, так же искренне, как оно презирало ее.

Фиби не могла не догадаться, что в доме было что-то странное. Несколько раз посетители начинали что-то говорить и внезапно умолкали.

В разговорах нередко затрагивалась вражда между ее тетей Корнелией и Уэйдами. Этого никто не скрывал, и постоянное присутствие унаследованного врага вызвало множество насмешливых комментариев. Но она чувствовала, что от нее что-то утаивают.

Своим любознательным и доброжелательным соседям она откровенно рассказала свою простую историю. Со всеми ними она была дружелюбна и гостеприимна. И ни разу она не заговорила о странной двойственности дома.

Но все больше и больше начинала с нетерпением ожидать наступления перемен, первым признаком которых всегда был запах самшита и жужжание пчел. Иногда она наслаждалась запахом росянки и, расположившись у окна своей спальни, часами сидела, наблюдая, как лунный свет отражается блестками на воде пруда и медленно колышущихся силуэтах длинной ивовой бахромы. Это был ее секрет — таинственная уверенность, которую дом давал ей одной. Что-то, чем можно дорожить, но никогда не раскрывать, даже Клинтону Уэйду, который все больше и больше завладевал ее мыслями и желаниями. Дорогой враг! Несомненно, тетя Корнелия, должно быть, смягчилась в глубине души, поскольку не упомянула о вражде в своем завещании. Должно быть, ей показалось… но Фиби не продвинулась дальше в своих размышлениях. В ее душе присутствовало нечто, что она не желала осознавать.

Лето перешло в осень. Клены окрасились в золотой и малиновый цвета, вязы стали бронзовыми. Она видела долину, желтую от стерни, и холмы, пылающие красками осени.

Из окон, выходящих в мистический сад, она наблюдала, как синева живокости уступает место коричневым, желтым, с винными пятнами на слоновой кости бутонам хризантем; видела, как яблоки становятся красными и буровато-коричневыми, и теперь, смешиваясь с ароматом самшита, их сочный запах, чистый, как и их румяные щеки, давал новый аромат. Кромка ив поредела. Живые изгороди из кедров проглядывали сквозь зелень озимой пшеницы. В пруду отражалось голубое небо. Листья кувшинок темнели, белые звездочки их цветов больше не усеивали тихую поверхность пруда.

По мере того как вечера становились прохладнее, она больше не сидела с Клинтом на каменной ступеньке перед дверью. Теперь они придвинулись к камину, к потрескивающему огню, прыгающему за массивными латунными решетками, и лениво болтали о событиях каждого дня. Казалось, ему было самое место рядом с ней, его голубые, внимательные глаза сверкали в теплом свете, его сильные руки покоились на полированных подлокотниках лучшего кресла красного дерева тети Корнелии.

Она не могла помешать видениям, переполнявшим ее сердце. Он всегда должен быть всегда рядом с ней. Он должен когда-нибудь стать ее мужем. Но никогда в качестве его жены она не вошла бы в его оштукатуренный, с электрическим освещением, ультрасовременный дом, никогда! Его место было здесь, в старом особняке, среди его поблекшего великолепия. Он был частью двойственности ее сна. Он должен прийти к ней. Она не могла, не хотела идти к нему. Она не могла бросить дом, даже ради него.

«Она сказала, что вас, сэр, никто не спрашивал», — процитировала она про себя, упрекая свою буйную фантазию. Но она знала, что невидимые узы, которые связывали их вместе, были такими же реальными и таинственными, как ее видения. Их не нужно было объяснять или спорить о них; они просто были.

Осень сгорела дотла, белый пепел зимы развеялся снегом по холмам и долинам. Ясные, хрустящие утра сменялись хрустальными ночами. Полудни сверкали, словно бриллианты, или темнели, превращаясь в серых утят горько-сладкого цвета. Теперь пруд видения был черным ото льда. Ивы развевались перед бурей траурной бахромой. Живые изгороди из самшита были усеяны снегом, пурпурно-коричневые от влаги яблони укутались в мех горностаев. Теперь дальний вид на долину был окрашен в лиловый и бледно-желтый цвета, слегка оттененные белым лаком. Водные потоки отличались хрупкой чистотой. Когда видение меркло, вязы и клены, лишенные своего золотого и алого цветов, черным кружевом выделялись на фоне неба. Длинная лужайка была покрыта блестящим льдом поверх гладко лежащего снега, аккуратного, как хорошо застеленная скатерть.

Рождество было уже близко. «Мое первое Рождество дома», — радостно подумала она.

Вторую половину дня и вечер в канун Рождества Клинт обещал провести с ней. Он приходил пораньше и помогал ей готовиться. Он обещал купить ей самый большой букет омелы, самые красивые венки из остролиста, какие только можно найти. В доме на каждом окне должен был висеть праздничный венок со свечой посередине. Над каждой каминной полкой были прикреплены вечнозеленые ветви. Не осталось ни одного укромного уголка, не имевшего своей праздничной вывески.

— В доме не было вечеринок уже сорок лет, — решили они.

В канун Рождества Фиби стояла перед раскаленной плитой, где пекся пирог, замечательный пирог, а также индейка, — подарок жены банкира, — фаршированная по старому и уважаемому рецепту. Сливовый пудинг был куплен, но что из этого? Боковой столик был уставлен лакомствами, которые, как она помнила, всегда подавались по этому случаю. Сначала они должны были совершить небольшую прогулку на машине, а затем вернуться на ужин тет-а-тет.

Но, предположим, он не придет? Предположим, он откажется от их первого вечера, бросит ее, как его отец бросил тетю Корнелию? Абсурдная мысль мелькнула у нее в голове и заставила похолодеть ее сердце как раз в тот момент, когда она вынимала пирог из духовки, и в панике чуть не уронила его на пол. Возможно, мужчины наследуют подобные черты характера. Она поставила сковороду и встала у кухонного стола, ее лицо исказилось от боли при внезапном осознании того, что означала бы для нее такая катастрофа. Да ведь она могла возненавидеть так же долго и отвратительно, как тетя Корнелия! Мужчины действительно наследуют странные вещи. Но Клинт… нет, нет! Ее руки дрожали, когда она распределяла густой шоколад между слоями. Нет, только не Клинт.

Наконец, все было готово к его приходу. Она надела свое новое шифоновое платье в черно-белый цветочек и длинную нитку жемчуга. Она услышала, как его машина, урча, остановилась перед конюшней, его быстрые шаги по тропинке. Прежде чем он успел постучать, она открыла дверь и присела перед ним в реверансе.

Он вошел, принеся с собой дуновение холодного наружного воздуха. Он закрыл дверь и стоял, глядя на нее, нервными пальцами стаскивая свои тяжелые перчатки. Они перешли в столовую и на мгновение остановились у открытого окна, вдыхая свежий воздух — радостные оттого, что живут.

Никто из них не произнес ни слова. Внезапно они оказались в объятиях, тесно прижавшись друг к другу. Восторженный трепет пробежал по ним и поглотил их. Они прижимались друг к другу, захваченные вековым водоворотом.

Словно порывом внезапного ветра донесся резкий запах самшита.

Она отстранилась и посмотрела широко раскрытыми глазами.

Он смотрел в окно, его лицо было бледным, в глазах застыло изумление.

Она высвободилась из его объятий, оглядываясь через плечо. Да, она случилась, эта таинственная перемена! Перед ними простиралась тропинка к пруду; ивы, колышущиеся на зимнем ветру; медный свет заходящего солнца отбрасывал на снег узорчатые тени цвета королевского пурпура.

— Клинт, — воскликнула она, — не бойся. Это происходит часто-часто. Не смотри так, не надо! В этом нет ничего страшного, в самом деле!

Она отчаянно встряхнула его. Он отпустил ее и закрыл глаза обеими руками. Затем поднял голову и посмотрел снова.

— Я что, сошел с ума? — пробормотал он.

Она задыхалась от нетерпения. Она была рада, так рада, что он тоже увидел.

— Ты не должен обращать на это внимания. Я люблю это. Я жду, чтобы это появилось!

— Яблоневый сад… ручей! — произнес он благоговейным шепотом.

Изумление охватило ее.

— Как ты узнал? — пробормотала она, запинаясь. — Откуда ты мог знать? Ты не выглядывал из других окон. — Она почувствовала, как он задрожал, сотрясаемый, словно каким-то внутренним штормом.

— И ты видела это все время? — хрипло спросил он.

— С тех пор, как приехала. Я не знаю, когда это появится, пока не почувствую запах самшита.

— Самшит… да… Старые самшитовые изгороди… — повторил он таким странным голосом, что ее страхи возобновились.

— Что это? О, что это? — взмолилась она. — Что это значит?

— Но этого не может быть! — воскликнул он и, пошатываясь, отошел в другой конец комнаты, где тяжело оперся о подоконник и выглянул наружу. — Но это так, это так! — Он внезапно выпрямился, словно его озарило. — Пойдем… пойдем со мной… сейчас же!

Он набросил на нее пальто, натянул ей на голову меховую шапку, рывком открыл дверь и потащил ее к машине. Она послушно села рядом с ним, когда с дикими глазами и поджатыми губами он развернулся и поехал по дороге. Полмили или больше машина летела по шоссе. Затем он сбросил скорость, вышел, опустил перекладину и свернул на проселочную дорогу. Здесь не было щебня, только мерзлая коричневая земля с винно-красным шиповником, горевшим красным на снегу. Еще полмили, и в поле зрения появилась пара высоких каменных ворот.

Клинтон Уэйд остановил машину с визгом тормозов и повернулся к Фиби.

— Ты сделаешь, как я тебе скажу, Фиби Сэндс?

Она кивнула.

— Тогда закрой глаза и позволь мне вести тебя. Не открывай их, пока я не скажу когда.

Он обнял ее за плечи и взял ее правую руку в свою. Она услышала, как их ноги захрустели по заиндевевшему гравию, и поняла, что дорогой давно не пользовались, потому что спотыкалась о кочки, а колючки рвали ее юбку. Они продвигались медленно. Теперь в воздухе витал острый запах самшита, становившийся все сильнее, и слабый, с привкусом сидра, запах яблок. Рядом с собой она чувствовала, как сильно и быстро бьется его сердце, слышала его прерывистое дыхание.

— Открой глаза, — прошептал он.

Она подняла глаза. Зеленые холмики самшита окружали ее. Перед ней открылась зеленая, окаймленная самшитом аллея — дорожка, которая заканчивалась замерзшим прудом. За ними росли ивы, похожие на золотые плети. А справа, шеренга за шеренгой, маршировали батальоны голых яблонь.

— Но ведь… это — то самое место, — прошептала она.

— Да, — сказал он. — Смотри. — Он развернул ее.

Там, был сарай, дверь которого со скрипом раскачивалась на ветру, а окна без стекол зияли темными провалами.

Он усадил ее на каменную стену. Потом она поняла, что внизу, наполовину заваленные мусором и снегом, зияли подвалы. Там было место, где раньше был дымоход. Она сидела на фундаменте дома. Она могла проследить его форму и протяженность. Здесь когда-то был сад. Самшит все еще рос. Там, за кедрами, виднелся луг с белыми полосами в бороздах коричневой земли. Она не задавала вопросов. Это было внутри нее и вне ее — красота, безопасность, покой. Дом — место видения.

Он говорил, его губы были близко к ее волосам.

— Фиби, дорогая, я не хотел, чтобы ты знала, как дом достался твоей тете Корнелии. Ты бы никогда не была в нем счастлива, если бы знала. Я заставил всех поклясться, что они тебе ничего не скажут. Но теперь, когда это произошло, ты должна знать, что дом пытается тебе это сказать. — Он на мгновение замолчал, словно подбирая слова. — Это не дом твоей семьи, дорогая — это был дом моей. — Она уставилась на него, пораженная. — Мой отец и твоя тетя Корнелия были помолвлены и собирались пожениться, — объяснил он. — Он передал ей свою старую усадьбу в качестве свадебного подарка. А потом — он встретил мою мать. Он бросил твою тетю, и она так и не простила его. Частью ее мести было то, что она сохранила дом. Она знала, как он ему нравился, как много он для него значил.

Это стоило ей половины всего, что у нее было, но она перевезла дом туда, где он сейчас находится. Старый особняк Сэндсов сгорел дотла два года назад, и поэтому она возвела его на каменном фундаменте, который принадлежал ей по праву. И там они жили, дом и Корнелия. Ты меня понимаешь?

Последовало долгое молчание, затем она сказала очень тихо.

— Я думаю, она простила.

Он покачал головой.

— Я не буду пытаться это объяснить. У меня всегда было самое странное чувство по поводу этого старого места. Даже когда я был маленький, я часто приходил сюда и представлял, как все здесь было раньше; как я мог бы выглянуть из окон, если бы когда-нибудь попал внутрь, и увидеть все вокруг. Я бы не позволил себе думать об этом там, на холме. Раньше я пытался заставить себя поверить, что в этом доме было одиноко, я тосковал по дому и хотел вернуться. Наверное, просто детская бунтарская фантазия, но я хотел дом моего отца — хотел его всегда. А потом, когда я вырос, и твоя тетя Корнелия умерла, я не смог его купить. Я пытался, но он был оставлен тебе. И с тех пор, как ты приехала… что ж, я не могу представить дом без тебя в нем. Я не могу думать ни о каком своем доме, кроме как о твоем тоже.

— Ты чувствовал это, и все же ты попросил всех помалкивать о том, как тетя Корнелия украла дом твоего отца — потому что ты знал, я почувствую, что мне придется вернуть его! Тогда ты не мог знать, что дом хотел, чтобы мы были вместе.

Он притянул ее ближе.

— Это была не твоя вина. Это было бы несправедливо, вот и все.

Она обратила к нему доверчивый, обожающий взгляд.

— Ты такой хороший, — прошептала она, — и это ранило бы чувства дома, если бы я не вышла за тебя замуж.

Казалось, он ее не слышал. Его глаза были прищурены, голова наклонена, как будто он внимательно слушал — знакомый взгляд, который она научилась узнавать. Она тоже склонила голову. Ее взгляд устремился вдаль.

— Я знаю, — тихо сказала она. — Я тоже это слышу. Дом зовет. Он говорит: «Идите сюда немедленно, вы двое; вы умрете от холода, и, кроме того, мои камины догорают. Приезжайте немедленно, и начинайте строить свои планы по возвращению домой».

ДОМ МЕСТИ

Миссис П. Г. Уиггинс

На мою жизнь легла тень, которую время оказалось не в состоянии рассеять. Память о трагедии все еще остается незаживающей раной, и я знаю, что прошедшие годы никогда не смогут ее залечить. Хотя с тех пор часть смертельной тайны была объяснена, остались вопросы, на которые, насколько я теперь знаю, возможно, нет ответа в нашем мире.

Мой отец был успешным врачом в Чикаго. Наш дом, естественно, был местом науки, а не суеверий, и здравой логики — в противовес неподтвержденной теории. Нас, детей, было четверо, и мы были самой счастливой семьей, какую только можно найти где-либо. Благодаря успеху моего отца наш дом был красивым местом на живописной улице.

Но мы прожили в этом доме совсем недолго, пока не стало до боли очевидно, что в нем есть что-то необычное. Первое предупреждение об этом пришло ночью, когда моя мать поднялась по лестнице в свою спальню, чтобы убаюкать моего младшего брата. Она настаивала на том, что, войдя в затемненную комнату, услышала шаги, но когда нашла электрический выключатель, наступила полная тишина. Но стоило ей направиться к выходу из комнаты, в темноте, шаги возобновились.

С испуганным криком она подхватила ребенка и убежала, зовя моего отца. Он поспешил наверх и, выслушав ее рассказ, тщательно осмотрел весь дом. Окна в комнате были заперты изнутри, в ней имелась только одна дверь. Нигде не было никаких признаков незваного гостя.

Отец рассмеялся.

— У тебя просто разыгралось воображение, — сказал он ей. — Тебе нужно отдохнуть, моя дорогая. Ты нервничаешь.

Несколько ночей спустя происшествие повторилось. На этот раз мама не закричала, а побежала вниз по лестнице за моим отцом. Электрическая лампочка над лестницей частично освещала холл на втором этаже, где располагались наши спальни. Комната матери находилась в передней части дома, почти в конце коридора. Отцу потребовалось всего несколько секунд, чтобы подняться на второй этаж. Он снова все осмотрел, но ничего не нашел.

Он все еще был склонен винить мамины нервы, но на всякий случай проверил оконные замки. И, ради ее блага, поручил полицейскому на углу особенно внимательно следить за домом по ночам, когда его вызывали на прием к пациентам. Затем последовал еще один период безмятежного покоя, и мы расслабились.

Однажды ночью, когда отец был на вызове, мы поднялись наверх, чтобы лечь спать в обычное время. У своей двери мать в ужасе остановилась. Из ее спальни донесся звук призрачных шагов! Казалось, они пересекали комнату из конца в конец. Она быстро открыла дверь и включила свет. Комната была пуста. Испуганная, она, тем не менее, провела эксперимент: выключила свет и встала, держа руку наготове у выключателя. Через несколько мгновений темноты она снова услышала мягкое движение и включила свет. И все же комната по-прежнему была пустой.

Остаток ночи, до возвращения отца, в нашем доме горел свет, вверху и внизу.

— Либо ты жертва галлюцинации, либо в твою комнату ведет потайной ход, которым кто-то пользуется, — сказал отец. — Если так, я собираюсь его найти.

Он простучал пол, стены и потолок. Он переходил из комнаты в комнату, а когда вернулся, на его лице была улыбка.

— Твое воображение снова обмануло тебя, — решил он.

— Ну, я больше не собираюсь спать в этой комнате, — ответила мама.

После этого комнату превратили в гостевую, и по большей части она находилась под замком. Бывали случаи ночью, когда маме и нам, старшим детям, казалось, что мы слышим там шаги, но отец сказал, что если мы постараемся, то сможем вообразить все, что угодно. Однако когда к нам в гости приехала тетя, и тоже покинула комнату ранним утром, мама почувствовала себя увереннее.

— Ты рассказала тете Эмме о своих кошмарах, и у нее самой случился один, — сказал отец, смеясь. — А теперь, просто чтобы уладить это дело раз и навсегда, я сам собираюсь переночевать там сегодня.

Он действительно пробыл там две ночи — и ничего не произошло.

Но на третью ночь он был разбужен ледяным сквозняком, неестественно холодным. Он закрыл окно, но заснуть не смог. Затем он начал подозревать свои собственные нервы, потому что тоже услышал шаги. И он повторил мамин опыт, выключая и включая свет, с тем же результатом.

На следующую ночь он попытался уснуть там с ребенком, но его снова разбудили, и он получил тот же мучительный опыт. На этот раз он взял ребенка на руки и вышел из комнаты. Утром он продолжил защищать свою первоначальную теорию.

— Твое воображение было настолько активным, что повлияло на мое, — защищался он.

Тем не менее, мебель была вынесена из проблемной комнаты, и та была заперта.

Прошел еще один короткий период, прежде чем мать испытала самый сильный шок на тот момент. Она повесила сушиться кое-какую одежду на чердак, а вечером поднялась за ней, неся свечу, потому что выключатель находился далеко от верхней площадки лестницы. Мы с братом держали дверь открытой, чтобы она не захлопнулась.

Когда она собирала одежду, холодный сквозняк погасил ее свечу, и мы услышали шаги по дощатому полу. Казалось, они приближались из угла, где находилась заброшенная шахта. Когда-то она использовалась для кухонного лифта и тянулась через весь дом до подвала.

— Кто вы такой? Что вы хотите? — крикнула мама.

Ответа не последовало, и она бросилась бежать в темноте к лестнице. Послышались шаги, и еще один внезапный порыв влажного ветра захлопнул дверь. Мы услышали крик матери и, навалившись вместе на дверь, попытались открыть ее, объединив наши голоса в крике о помощи.

Я помню, как молилась Богу и слышала мольбы моего младшего брата. Казалось, прошли часы, но на самом деле отец добрался до нас через несколько мгновений. У него был револьвер, когда он ворвался на темный чердак. Он мгновенно нашел выключатель и в ярком свете ламп увидел маму на полу с искаженным судорогой лицом.

— О, пожалуйста, забери меня отсюда, — выдохнула она.

Он оглядел чердак и не увидел ничего необычного. Затем наклонился и поднял маму на руки. Через некоторое время она пришла в себя и смогла говорить.

— Когда моя свеча погасла, — сказала она с большим усилием, — я услышала приближающиеся ко мне шаги. Они были так близко, что я даже представила, как этот человек протянет руку и коснется меня. Потом появился ты. Я не ошибаюсь, дорогой. Я знаю.

— Ты что-нибудь видела? — обеспокоенно спросил отец.

— Нет. Но человек, или что бы это ни было, появился из шахты старого лифта.

Она была так настойчива и так убеждена в своей правоте, что отец вызвал полицию. Через некоторое время пришли трое полицейских, и вместе с отцом они еще раз обыскали дом. В подвале они обнаружили, что вход в шахту лифта был заколочен досками.

— Вероятно, она услышала крысу, — предположил один из полицейских.

— Но что вы думаете о других происшествиях? — спросил отец, описывая странные переживания, через которые мы прошли.

— Умф, — сказал один. — Это странно. — Они нервно смеялись и не могли предложить никаких объяснений.

— Ты же знаешь, каковы женщины и дети, — предположил другой. — Конечно, их легко напугать.

Но отец не был удовлетворен. Утром он возобновил свое расследование, и оно принесло ему единственное открытие. Он обнаружил то, что казалось люком под лестницей в подвале. Часть потолка была устроена так, что при нажатии на нее открывалась дверь на петлях, ведущая в проход под лестницей. Пройдя по коридору, он узнал, что тот соединялся непосредственно с шахтой лифта. Она была завалена старыми бумагами и коробками, всевозможным хламом, как будто когда-то использовалась как место хранения.

Не было никаких указаний на то, что этим проходом недавно пользовались. Это открытие, однако, убедило отца в том, что в ситуации было нечто большее, чем он поначалу считал возможным.

— Когда я отсутствую, — сказал он матери, — держи двери подвала и чердака запертыми.

Две недели прошли без каких-либо происшествий. Затем, как раз когда казалось, что расшатанные нервы матери приходят в норму, мы собрались после ужина в столовой, где предпочитали проводить вечера. Это была морозная ночь, одна из тех, с которыми знаком только Чикаго — свирепый ветер, завывающий с озера Мичиган, и снег почти в фут глубиной на поверхности.

Отец позаботился о печке, оставив ее гореть на ночь, и мы чувствовали себя комфортно и счастливо, забыв на время о нашей тайне. Пока мы сидели там, каждый занятый чем-то интересным, то услышали безошибочно узнаваемый звук шагов в подвале. Внизу был цементный пол, и звук исходил от человека, который не прилагал никаких усилий, чтобы скрыть свои движения.

Дверца печи открылась, лязгнул металл. Затем мы услышали знакомый стук большой кочерги, висевшей на стене рядом с печью. Уголь с шумом засыпали в печь, а затем дверца с небрежным грохотом закрылась.

Звуки были настолько обыденными, что при других обстоятельствах показались бы нелепыми. Кочерга с грохотом вернулась на свое место, и мы услышали, как повернулась заслонка, последовал рев разгорающегося огня. Затем шаги прошли до места прямо под нами. Заслонка была открыта, и порыв горячего воздуха ударил в нас с силой ветра. Мы отшатнулись, подальше от этой свирепой жары. Только отец осмелился остаться, склонившись к полу, приложив ладонь к уху, нахмурив брови и сжав губы.

— Я иду туда, — резко объявил он, направляясь на кухню.

— Пожалуйста, нет! — Мать схватила его за руку и прижала ее к себе.

— Нет, не уходи, отец, — закричала я, и другие дети присоединились ко мне.

— Не ходи туда один, — сказала мама.

Внизу по бетону раздавались шаги, как будто кто-то размеренно расхаживал взад-вперед перед печью. Отец поднял руку, призывая к тишине, и внезапно мы услышали шаги, поднимающиеся по деревянной лестнице к кухонной двери. Отец выбежал в соседнюю комнату и потянулся к каминной полке за револьвером, который он положил туда по возвращении тем вечером. Тот исчез.

Быстро повернувшись, отец направился на кухню и снял с крючка на стене маленький ручной топорик. Странные шаги поднимались по лестнице. Мгновение спустя на дверь подвала обрушился сильный удар, и ручка задребезжала. Отец стоял рядом, с поднятым топором, и ждал. Мама и мы столпились в дверях столовой, слишком напуганные, чтобы хныкать. Удары продолжались целую минуту, затем прекратились.

К этому времени мы обнаружили, что наши соседи были привлечены шумом в подвале и смотрели через лужайку на наш дом.

Отец подошел к окну и помахал рукой, затем открыл его и позвал Паркера, адвоката.

— Вы не могли бы побыть у нас? — крикнул он не без дрожи в голосе. — Я иду за полицией.

— Извините, — крикнул Паркер в ответ. — Миссис Паркер так нервничает, что я не могу ее оставить. Я посмотрю, не смогу ли я вызвать полицейского.

Через несколько мгновений он вернулся, взволнованным тоном сообщив отцу, что полиция сейчас будет.

Двое прибывших полицейских сразу же направились в подвал. Очевидно, они позвали других, прежде чем прийти в дом, потому что, пока они были в подвале, туда пришли еще трое полицейских.

Они обнаружили, что печь опасно накалена, а все заслонки открыты. Но не было никаких признаков незваного гостя, а каждое окно — надежно заперто изнутри. Отец рассказал им о потайной двери и проходе, но когда они осмотрели их, это только углубило тайну.

Стоя с пистолетами наизготовку, полиция выглядела беспомощной, поскольку странный обыск приближался к концу.

— Если там кто-то и прятался, — сказал офицер, — то он вышел после того, как вы позвали нас, но перед тем, как мы пришли. Вы уверены, что другого выхода нет?..

— Абсолютно, — заверил его отец.

Двум полицейским было приказано остаться на ночь, остальные, наконец, ушли. Отец стоял с ними в подвале. Один из мужчин внезапно наклонился и стал изучать пол.

— Что это? — спросил он, указывая на выбитое место в полу, почти скрытое во мраке угла. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что в какой-то момент пол был вскрыт, а позже отремонтирован.

Трещины были заново зацементированы и теперь едва различимы. Они простирались на несколько футов в одном направлении и примерно вдвое дальше в другом, в форме могилы.

— Похоже, здесь работал водопроводчик, — предположил другой полицейский.

— Однако в этом месте есть что-то странное, — продолжал первый. — Несколько семей жили здесь с тех пор, как уехал владелец, и ни одна из них никогда не оставалась надолго. Нас и раньше звали сюда, но никогда не удавалось обнаружить ничего необычного.

— Хорошо, но как вы объясните, что мой револьвер был украден? — резко спросил отец. — Я оставил его на каминной полке перед ужином, а когда начался этот шум, пистолет исчез.

— Вы уверены, что положили его туда?

— Поднимемся, и я покажу вам, куда именно я его положил.

Они прошли в гостиную, и отец повел их к каминной полке. Сначала он выглядел пораженным, затем совершенно озадаченным. Револьвер лежал там, где он его оставил. Полицейские улыбнулись.

— Мне кажется, что вы все очень взволнованы, — сказал один из них.

Отец покачал головой и не смог ничего объяснить.

Остаток ночи прошел без происшествий. Утром к нам зашла миссис Паркер.

— Мой муж видел, как огромная кошка выпрыгнула из трубы сбоку от вашего дома, — сказала она матери. — Как вы думаете, что это могло быть?

— Ни одна кошка не могла бы издать такой шум, какой мы слышали, — ответила мама.

Миссис Паркер выглядела встревоженной и явно чувствовала себя не в своей тарелке.

— Знаете, — сказала она, наконец, после неловкой паузы, — прошлой ночью мне приснился ужасный сон о вас. Меня просто тошнит от этого. — Она пристально посмотрела на маму. — С ребенком все в порядке?

— Да, совершенно, — ответила мама.

— Мой сон был о нем. Мне снилось… о, это был ужасный сон.

Но она внезапно вспомнила о деле, которое непременно должна была сделать, и ушла, не рассказав о своем сне.

Когда отец вернулся домой, он объявил, что мы должны переехать на новое место.

— Мне не совсем нравится, как Паркеры относятся к этому, — сказал он маме. — Мне кажется, они знают больше, чем говорят.

— Я тоже так подумала, — ответила мама.

Позже отец обсудил этот вопрос с Паркером, и результатом стала довольно бурная дискуссия.

— Вы не хуже меня знаете, что никакой кот не был причиной этого беспорядка, — настаивал отец.

— Я сам видел, как кошка выпрыгнула из трубы, — сказал Паркер. — И я знаю, что других людей, которые жили там, тревожила кошка. Чего вы от меня ожидаете? Я могу объяснить это не более, чем вы.

От разных соседей в течение следующих нескольких дней мать узнала о странных происшествиях, происходивших в доме в прошлые годы, хотя никто не мог проследить их до какого-либо определенного источника, и никто не мог объяснить эту тайну.

— Я планировал купить это место и сделать его нашим постоянным домом, — печально сказал отец матери. — Но сейчас я не смог бы продать его ни за какие деньги.

— Нет, — согласилась она. — Теперь этот дом для нас.

В ту ночь у ребенка внезапно поднялась температура, и мать с отцом не спали до рассвета, хлопоча над ним. К утру у ребенка обнаружился коклюш.

Когда миссис Паркер узнала об этом, ее лицо стало призрачно-белым.

— О, — воскликнула она, почти всхлипывая, — я знала это — после того сна…

— Ну, ну, — укорила ее мать. — В этом нет ничего серьезного.

— Но… но… — Миссис Паркер была не в состоянии продолжать, слезы навернулись у нее на глаза.

Несколько дней спустя, несмотря на болезнь ребенка, мы переехали в новый дом. Моя память настолько насыщена последовавшим за этим горем, что даже сейчас больно вспоминать об этом. Все началось с заявления матери отцу после нашей первой ночи в новом доме.

— Прошлой ночью мне приснился ребенок, — сказала она, — и это было ужасно. Ты уверен, что с ним все в порядке?

— Конечно, — сказал отец. — Пожалуйста, не позволяй своим нервам взять над собой верх здесь, моя дорогая. Мы избавились от той атмосферы, так что давай будем счастливы.

Но опасения матери усилились в течение дня, и, чтобы успокоить ее, отец вызвал известного врача и проконсультировался с ним.

— Малыш чувствует себя великолепно, — таков был их совместный вердикт. — Но вам, — сказал маме врач, — необходим абсолютный покой ума и тела.

Она выразила свое облегчение и в ту ночь погрузилась в глубокий сон. Ребенок был в комнате с ней и отцом. Незадолго до рассвета отца разбудил свет, горевший на стене спальни. Он сел в постели и увидел, что свет висит прямо над кроваткой ребенка. Очевидно, он лился из ниоткуда. Однако отцовский инстинкт взял верх над ужасом, и его взгляд устремился на ребенка. Он увидел неестественную бледность на лице ребенка, заметную даже в тусклом свете.

Забыв о таинственном свете, отец вскочил с кровати и поспешил к малышу. Его движение разбудило мать, и она подавила крик, увидев свет. Но она тоже забыла обо всем остальном, кроме своего ребенка. Пульс малыша был неровным, он внезапно проснулся с резким криком, который закончился конвульсивной дрожью.

— О Боже, — воскликнула мать, — пожалуйста, позволь ему улыбнуться еще раз.

И, словно в ответ на ее молитву, мой младший брат открыл глаза и слабо улыбнулся. Внезапно свет начал приближаться к ребенку, и он увидел это. Выражение ужаса появилось в его глазах, но задержалось лишь на мгновение. Улыбка вернулась, и с этим невинным спокойствием, сохранившимся на его лице, ребенок умер. И когда его тело расслабилось в объятиях отца, свет на стене исчез, оставив комнату в темноте. Тишину нарушали только приглушенные рыдания моей матери, оплакивающей свою жестокую потерю.

Врачи, согласившись с моим отцом, пришли к выводу, что ребенок умер от внезапного кровоизлияния и спазма гортани. Однако его смерть отчасти прояснила тайну, которая постигла нас, хотя одному Богу известно, как болели наши сердца под бременем нашей потери.

Много месяцев спустя мама повела нас, детей, поздним летним днем, навестить старые места и соседей рядом с домом тайны. За все это время больше не было никаких неприятностей, никакого намека на что-либо, указывающее на то, что мы были выбраны в качестве жертв чьей-то мести.

Сумерки наполовину скрыли часть нашего старого дома из виду, когда мы зашли по дороге в дом Паркеров с кратким визитом. Миссис Паркер сердечно поприветствовала нас и собрала большой букет цветов из своего очаровательного сада, чтобы преподнести нам.

Но в доме ее манеры изменились. Она внезапно впала в депрессию. Дюжину раз она, казалось, была на грани того, чтобы заговорить, но сжимала губы и молчала. Внезапно она наклонилась к матери, и слезы наполнили ее глаза.

— Вы думаете обо мне как о друге, — сказала она. — И я тоже думаю о вас подобным же образом. Но я не была вашим другом. Я… я больше не могу скрывать свой секрет.

Она отвернула лицо, села на подлокотник маминого кресла и обняла маму за плечи.

— Это долгая история, которую я должна рассказать — но вы должны услышать ее всю, — твердо начала она.

Мать склонила голову в знак готовности и ждала.

— Когда я увидела, что вы переезжаете в соседний дом, я хотела предупредить вас об опасности, которой вы подвергались. Но мой муж не позволил этого. Он подумал, что для нас лучше хранить молчание, и я подчинилась ему. Я страдала из-за этого — это была невыразимая пытка. И другие пострадали из-за моей слабости.

Ее голос дрогнул. Она пыталась взять себя в руки.

— Боже, прости меня! — воскликнула миссис Паркер. — Если бы я сказала вам, ваш маленький ребенок был бы все еще жив… — Внезапно ее сотрясли рыдания.

— Я знаю, что вы еще не можете всего этого понять, — продолжила она через несколько мгновений, — но вы поймете. Видите ли, наш собственный дом… Мы старались защитить репутацию дома, чтобы поддерживать цены по соседству на высоком уровне. Мы хотели продать свой. Если бы стало известно то, что происходит по соседству, мы ни за что не смогли бы этого сделать.

— С тех пор как владелец этого дома уехал, — она указала через лужайку на старый особняк, затененный деревьями, — каждый жилец был напуган так же, как и вы.

Пять семей последовательно арендовали это место. И каждую из них посещала смерть. Всегда через несколько дней после беспорядков в подвале. Если в семье был только один ребенок, он умирал. Если их было больше, умирал самый младший.

Миссис Паркер отвела взгляд и на какое-то время погрузилась в раздумья.

— Я думаю, это место было проклято, — продолжила она, глядя прямо в глаза матери, — из-за ужасного преступления, совершенного там. И чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь, что причина — месть.

— Этот дом, — она снова указала на наш бывший дом, — был спроектирован врачом, который построил его для себя. У него была прекрасная жена и прелестный ребенок, и он нежно любил их обоих. Какое-то время они, казалось, были вполне счастливы. У них было много денег.

Однако у их сына вскоре развились симптомы туберкулеза. Его состояние неуклонно ухудшалось. Консилиум врачей рекомендовал смену климата, чтобы продлить жизнь ребенка.

Затем начался период неприятностей. Беспокойство за своего сына, по-видимому, снизило работоспособность врача, поскольку его практика стала почти ничтожной. Несколько его пациентов умерли. После этого у него вообще почти не было практики. Примерно в то время мы начали слышать, будто он был разорен — не мог выплатить свои долги.

Конечно, это стало заметно. Он начал избегать доставщиков счетов, и они приходили к нам домой и к другим людям по соседству, чтобы расспросить о нем.

Затем однажды днем из своего окна я увидела, как доктор поспешно входит в свой дом. Он казался ужасно нервным, и его лицо было искажено, как будто ему было больно.

Миссис Паркер сделала паузу, и ее пальцы переплелись в нервном напряжении.

— Несколько минут спустя, — продолжала она, — в мою дверь позвонили, и я открыла. Звонивший был джентльменом — я сразу это поняла. Он вручил мне визитку, в которой говорилось, что он портной, чье имя я слышала, — у него отличная репутация.

Он спросил, не знаю ли я, дома ли доктор. Когда я заколебалась, он объяснил, что был там, но ему не открыли. Он откровенно сказал мне, что доктор задолжал ему деньги, и что они нужны ему немедленно, чтобы завершить срочную деловую сделку. Я сказала ему, что видела, как доктор входил в свой дом всего несколькими минутами ранее.

Он поблагодарил меня, и я наблюдала за ним, когда он входил в соседний дом. Мой стул стоял у окна. Прошел час, а портной так и не вышел. Мне было любопытно — естественно. Так что я смотрела и смотрела — фактически весь день. И по-прежнему никто не выходил из дома.

Я рассказала об этом своему мужу, и он рассмеялся. У меня было странное чувство по поводу всего этого — предчувствие, если хотите, можете назвать это так, но мой муж просто рассмеялся. Той ночью и до раннего утра в комнате, в которой вы спали, горел свет — я могла видеть его из-за задернутой занавески.

На следующий день семья доктора уехала. Он остался, чтобы закрыть дом и избавиться от домашнего имущества. Потом он тоже ушел, и дом был закрыт. Два дня спустя мы прочитали в газетах, что о портном было заявлено в полицию как о пропавшем без вести. Он вышел из дома с крупной суммой денег, сказав, что ему нужно зайти за долгом, после чего намеревался вложить наличные в инвестиции в недвижимость.

Можете представить себе мои чувства. Газеты были полны этим. Мой муж считал, что нам не следует вмешиваться в это дело, если мы не уверены в совершенном преступлении. Я спорила с ним и умоляла, но он был тверд, вы понимаете мою позицию?

Миссис Паркер с тревогой наклонилась вперед и положила ладонь на руку моей матери. Мать спокойно кивнула.

— Я пытаюсь рассказать вам всю историю, чтобы вы все поняли, — сказала миссис Паркер, продолжая свой рассказ.

— Через некоторое время, тайна исчезла из газет. Полиция так и не нашла ни малейшей зацепки. Награды предлагались за тело портного или за информацию о нем. Но это было бесполезно. Он исчез.

Женщина снова сделала паузу, чтобы затем продолжить свое повествование. Она видимо напрягалась, но хорошо владела собой.

— Новые жильцы въехали довольно скоро. Почти сразу же их начали беспокоить странные звуки в подвале и в комнате, которую занимали вы. Там жила одна молодая пара — мать вбежала в комнату к своему ребенку и обнаружила его мертвым. Врачи сказали, что он был удушен, и ее подозревали в этом — только подумайте! И все это время — я знала.

В подвале раздавался звук шагов. Если в печи был разведен огонь, в нее насыпали побольше угля. Я говорю вам это сейчас, и я всегда верила, что доктор убил портного и частично сжег его тело в печи.

И я полагаю, что он закопал останки под цементным полом в подвале и… призрак портного бродит по дому. Я уверена в этом, — голос миссис Паркер сорвался, она дрожала.

— Это все, — всхлипнула она. — Я должна была сказать вам. Это истинная правда. Я хотела сказать вам — и другим. Я хотела сообщить в полицию, но…

Мать пыталась утешить ее, но сама была потрясена пришедшим к ней знанием. Как только смогла, она собрала нас, детей, и ушла, предварительно попытавшись успокоить миссис Паркер.

— Теперь с этим покончено, — сказала она. — Просто постарайтесь забыть об этом.

Но в тот вечер дома мама рассказала моему отцу о странном дне в мельчайших подробностях.

— Нам нужно будет разузнать об этом месте в подвале, — сказал он. — Я свяжусь с Паркером завтра.

Отец был отчасти склонен воспринять рассказ миссис Паркер как истерические проявления слишком сильно напряженного разума. И все же он признал, что должно было существовать какое-то объяснение. Но в последующие дни у него были другие дела, и он пренебрег этим вопросом. Затем, поздним осенним вечером, таинственный старый особняк внезапно загорелся, и пожарные спасли часть его только после трудного сражения.

После этого отец более или менее отказался от идеи поисков таинственной могилы.

Потом мама встретила миссис Паркер.

— Дом долгое время пустовал перед тем, как случился пожар, — сказала миссис Паркер, когда разговор неизбежно перешел на эту тему. — Той ночью мы слышали шум в подвале. В сумерках нам показалось, что мы увидели кошку, выпрыгнувшую из трубы сбоку от дома. Всего через несколько минут мы увидели дым, а затем и пламя, вырывающееся из окон подвала.

Мой муж вызвал пожарных. Им удалось спасти часть дома, но пламя вырвалось из подвала через старую шахту и уничтожило чердак. Секретный проход был разрушен, как и часть подвала. Но самое странное, что огонь прожег пол в комнате, которая у вас раньше была, и полностью разрушил ее. Пожарные сказали, что для пламени было естественным подниматься вверх по старой шахте вслед за тягой.

— Он был перестроен? — спросила мама.

— О, да. Сейчас вы бы его не узнали, — ответила миссис Паркер. — Он полностью изменился, и до сих пор не было ни одного случая беспокойства. Возможно, призрак отомстил — как вы думаете?

Моя мать медленно покачала головой.

— Я уверена, что не могу ничего сказать, миссис Паркер. Я знаю только, что в этом доме было достаточно трагедий — достаточно.

И ее глаза наполнились слезами, когда она подумала о своем ребенке.

ПОЛДОЛЛАРА, ОТДАННЫЕ ПРИЗРАКУ

Пол Р. Милтон

— Когда в 1919 году я был в Мельбурне, то получил письмо, в котором сообщалось, что мой дядя Тимоти умер и похоронен в той части страны, где он прожил всю свою жизнь и занимал видное положение.

Лон Картер сидел в курительной комнате поезда, направляясь в маленький городок Вэлли Хилл, штат Массачусетс. Напротив него, слушая, сидел его друг Данлеви. Оба были членами бродячей труппы «Золотая Нить», мистической мелодрамы, уже год шедшей на Бродвее.

— Разве вы не знаете, где он похоронен? — осведомился Данлеви.

Картер покачал головой, хмуро глядя на быстро проплывающие луга и пастбища, кое-где пересеченные длинными тенями высоких деревьев в лучах заходящего солнца. В одной руке он держал пятидесятицентовую монету, — особую пятидесятицентовую монету. Его коллеги-актеры были хорошо осведомлены о его причудах, поскольку он не раз вызывал у них раздражение, настаивая на том, чтобы избегать черных кошек и сов, не открывать зонтики в помещении и вставать с постели с левой ноги. Не в последнюю очередь его убеждения касались достоинств его пятидесятицентовой монеты, подаренной ему много лет назад его дядей Тимоти, с которым он жил в то время. Именно дядя Тимоти привил ему его суеверные убеждения с раннего детства. Счастливая монета никогда не покидала кармана Картера, потому что он всегда вспоминал слова эксцентричного старика, когда тот давал ему монету: «Бережно храни ее, ибо когда-нибудь она станет средством твоего обогащения!»

— Во-первых, — сказал Картер после короткого молчания, — я потерял письмо от его жены, моей тети. Она ненавидела меня, хотя мы никогда не встречались. Полагаю, это потому, что она верила, будто дядя Тимоти предпочитает меня ей. Его завещание, казалось, доказывало это; она умерла три года назад. Я точно знаю, что старика похоронили тайно, ночью. Вместе с ним были похоронены…

— Но должны же быть какие-то записи, Лон, — запротестовал Данлеви, озадаченно нахмурившись.

Картер снова покачал головой.

— Он был очень, очень странным стариком, и командовал моей тетей, как сержант командует рядовым. Что бы он ни сказал, все должно было быть исполнено. Будучи очень богатым, — как это легко себе представить, — он вызывал к себе некоторый интерес. Но все, что я смог узнать от адвоката дома, — это тот факт, что он оставил своеобразное завещание. Он оговорил, что все его оставшиеся наличные деньги, — поскольку у его жены были свои собственные деньги, — должны быть превращены в драгоценности, и что эти драгоценности должны быть похоронены вместе с ним. — Картер наклонился вперед. — Если я смогу найти, где он похоронен, говорится в завещании, мне достанется ювелирный магазин!

Лицо Данлеви выразило изумление.

— Но зачем все эти хлопоты, чтобы оставить вам наследство?

— Он не верил в банки и хотел, чтобы все эти деньги оставались у него до последнего. Говорю вам, у него были очень странные фантазии.

— И теперь вы пытаетесь найти то место, где он похоронен?

— Вот именно. Камни, золото и серебро в его гробу, должно быть, стоят несколько сотен тысяч долларов.

Данлеви присвистнул.

— И вы не знаете, где находится могила? Не имеете ни малейшего представления?

Картер наклонился вперед, пристально вглядываясь в лицо мужчины напротив.

— Только одно: оно в штате Массачусетс, в старой церкви с фасадом и боковыми сторонами из серого камня, в то время как задняя ее часть — из коричневого. Я должен узнать ее без проблем, если увижу, вам не кажется?

— Но почему вы не приехали раньше, если ваш дядя умер восемь лет назад?

— Ну, у меня был пятилетний контракт, который я только что подписал, когда получил письмо от своей тети. А когда срок его действия истек, я согласился, в качестве одолжения руководству, остаться еще на год с гораздо более высокой зарплатой. Потом я приехал, но до сих пор не смог найти могилу дяди Тимоти. — Затем он добавил. — Видите ли, чтобы сэкономить на расходах, я получил эту работу в «Золотой Нити».

Данлеви кивнул.

— Если вам нужна какая-либо помощь в ваших поисках, то, просто как друг, я готов…

Поезд остановился на крошечной станции Вэлли Хилл, их пункте назначения; Картер встал и поблагодарил Данлеви за его предложение. Вместе они вышли из курительной комнаты, чтобы забрать свои сумки. Вся труппа села в автомобиль, и через несколько мгновений их уже сильно трясло по изрытой колеями дороге на пути в отель.

Несколько часов спустя, когда Картер медленно шел по главной улице Вэлли Хилл, три вороны бесшумно пролетели над тупым шпилем старой церкви перед ним. Инстинктивно он скрестил и разжал два пальца левой руки, чтобы отогнать невезение.

Затем остановился, чтобы повнимательнее рассмотреть церковь. С колотящимся сердцем он увидел в тусклых сумерках, что старое строение обладает некоторыми признаками, которые он искал. Он побежал по узкой гравийной дорожке вдоль обочины. И тогда он увидел, что у старой церкви был фасад и бока из серого камня, а задняя часть — из коричневого! Он поспешил вперед и снова остановился. В его голове промелькнуло воспоминание о странном завещании его дяди — и о сокровище!

Мрачные сумерки, окутавшие увитые плющом стены церкви и отбрасывающие фантастические тени на покосившееся крыльцо, вызвали у него ощущение дурного предчувствия. Абсолютная тишина только усиливала это ощущение. Нервными пальцами он крутил в кармане брюк счастливую пятидесятицентовую монету; широко открытыми глазами он вглядывался в наползающую темноту и не видел ни души.

С одной стороны мрачного на вид строения он мог различить тусклые и неподвижные белые пятна, которые, как он знал, были покосившимися надгробиями. Но Тимоти был похоронен в склепе. Бесшумно ступая по густой траве лужайки, он двинулся вперед. Он был уверен, что найдет место захоронения своего дяди, место, где годами было спрятано сокровище.

Когда он поднимался по ступенькам крыльца, скрип гниющего дерева напугал его. Он снова постоял мгновение, прислушиваясь к любому звуку внутри. Далеко на темной улице позади себя он услышал детский крик. Это было все; церковь оставалась угнетающе тихой. Вглядевшись в полумрак, он вошел в открытую входную дверь.

— Забавно, что поблизости никого нет, — пробормотал он.

Он стоял в конце прохода. За алтарем серый свет просачивался через окно, обозначая лишь самые слабые очертания интерьера. Он снова потрогал счастливую монету в кармане. Когда его влажные пальцы обхватили поверхность монеты, внезапно он увидел очертания двери в дальней стороне церкви. Очень слабый, колеблющийся свет показал ему, что кто-то или что-то зажгло свечу за этой открытой дверью. Его вытаращенные глаза уставились на слабый прямоугольник тусклого света, указывающий на кого-то, кто мог бы ответить на его вопросы. Осторожно ступая по каменным плитам, он направился к внутренней двери.

Когда он приблизился, его пальцы сжали монету. Его дыхание почти остановилось, потому что он не мог избавиться от жуткого чувства подавленности и замедлил шаг. Он добрался до двери и обнаружил каменную лестницу, уходящую вниз и направо. Она была слабо освещена каким-то невидимым источником. Он снова двинулся вперед, вглядываясь и прислушиваясь. Но по-прежнему не слышал ни звука, кроме своих собственных резких вдохов.

Он прокрался вниз по каменным ступеням к подножию и замер на месте. Из-за угла темной, похожей на свод комнаты под церковью появилась иссохшая пожилая женщина, бесшумно ступая в стоптанных туфлях. Перед своими прищуренными глазами она держала большую свечу. Это был тот самый свет, который освещал дверь наверху лестницы! Заметив Картера, который ждал неподвижно и потерял дар речи от изумления, она повернулась к нему и остановилась. Он разразился нервным смехом.

— На мгновение я немного испугался.

Он посмотрел на морщинистое ухмыляющееся лицо.

Скрипучим, нетвердым голосом она вдруг спросила:

— Хотите кое-что посмотреть, мистер?

Свеча оплывала и коптила перед глазами Картера, которые понемногу привыкали к зловещему полумраку. Он мог видеть, что его окружают тусклые оштукатуренные стены с гниющими деревянными колоннами.

— Я хочу знать, здесь ли похоронен Тимоти Картер, — спросил он, снимая шляпу, чтобы вытереть внезапно выступивший холодный пот со лба. — Вы можете мне это сказать?

— Похоронен здесь? — презрительно повторила изможденная старуха. Затем ее тонкие, сухие губы разошлись в беззвучном смехе, обнажив сморщенные, беззубые десны. Картер отшатнулся. Его мышцы напряглись, когда она наклонилась вперед и пробормотала. — Вы хотите увидеть кости, мистер? Кости?

Она повернулась к нему спиной и отошла, не издав ни звука на влажном полу. Картер последовал за ней. Шарканье его ног, когда он неловко переступал, казалось чрезмерно громким. Она не оглядывалась, а продолжала идти прямо к дубовой двери в стене перед ними. Не останавливаясь, она распахнула ее. Она не издала ни звука.

Она повела его внутрь склепа, который оказался за дверью. Желтой, с набухшими венами рукой она поманила Картера, который подошел, оглядываясь в поисках какого-нибудь возможного признака могилы своего дяди и все еще сжимая в кармане счастливую монету.

Его душил спертый воздух этого места, но он молча стоял рядом с ней и зачарованными глазами наблюдал, как она наклонилась и подняла что-то белое. Она поднесла это к свету свечи, и снова ее губы беззвучно приоткрылись. В руке она держала маленький череп. Картер видел, что ее паучьи пальцы держали его почти с любовью, пока он ошеломленно слушал ее резкий голос.

— Этому черепу, мистер, много лет. Он принадлежал одной из прекраснейших дам, когда-либо родившихся в этой деревне. Какой милой девочкой она была! — Пожилая женщина замолчала, злобно глядя на Картера, который мог только пялиться на черные глазницы черепа и блестящую поверхность, которую ласкали желтые пальцы. Голос продолжал. — Эти кости в склепе, мистер — я наблюдала за ними много лет. Я знаю каждую из них. Вот эта девушка, а вот здесь, — она осторожно положила маленький череп на землю среди кучи длинных, тонких белых костей и прошаркала в другой угол, — а вот капитан.

Она еще раз обернулась, чтобы посмотреть на Картера, стоявшего у останков красивой девушки, не в силах пошевелиться. Кем была эта отвратительная женщина любившая древние кости, наслаждавшаяся их прикосновением, проводившая свои дни в одиночестве среди этих ужасных куч человеческих останков? Старый-престарый голос проскрипел:

— Капитан… Каким замечательным человеком он был! Он был убит во время Великой войны. Видите, мистер, каким сильным человеком он был?

Старуха подняла длинную тонкую берцовую кость. Ее пальцы были крепко сжаты вокруг нее. Под покрасневшими веками ее слезящиеся глаза с тревогой осматривали ее, словно пытаясь понять, не рассыплется ли она в пыль. Картер придвинулся ближе. Он посмотрел вниз на груды костей на полу. Там было несколько маленьких куч, отделенных от остальных, в то время как один конец склепа представлял собой массу белых отблесков.

— Ха, ха! Какие здесь прекрасные мужчины и женщины! — Старуха в лохмотьях ходила взад-вперед, отбрасывая колеблющийся свет своей свечи на стены мрачной комнаты. Картер хрипло откашлялся.

— Вы не знаете, здесь ли похоронен Тимоти Картер? — сумел он спросить в отчаянии и вздрогнул. От заплесневелого запаха склепа его затошнило.

— Что вы говорите, мистер? — Пожилая женщина подняла свечу, и ее мерцающий свет осветил край древнего гроба на полке.

— Тимоти Картер? — Холодная дрожь поползла вверх и вниз по его спине, потому что старуха, казалось, злобно смотрела на него.

— Тимоти Картер? — Она отрывисто кашлянула, и он снова увидел злобный взгляд. — Вам придется спросить где-нибудь в другом месте. — Ее голос сорвался на пронзительный смех.

Волосы встали дыбом на голове Картера. Его горло плотно сжалось.

Он внезапно решил, что хочет уйти, убраться подальше от этого существа. Она гладила череп, который достала из другого гроба в конце склепа. Он окликнул ее.

— Я попытаюсь выяснить это утром. Прошу простить меня за беспокойство. — Он двинулся к двери.

Быстрыми, шаркающими шагами она проводила его до двери склепа и пошла впереди, время от времени оглядываясь через согнутое плечо, чтобы посмотреть, следует ли он за ней.

У подножия лестницы она остановилась и ухмыльнулась.

— Надеюсь, вам понравилось, мистер.

— О, да… интересно… — Машинально он полез в карман, достал монету и с неизбежным чувством отвращения вложил ее в ее жадную руку. Когда его пальцы коснулись ее, он обнаружил, что они холодные — влажно-холодные.

Пробормотав «спокойной ночи», он взбежал по темной лестнице, прошел сквозь непроглядную тьму внутри церкви и вышел на крыльцо. Снаружи тоже было темно, но тут и там сквозь мрак пробивались огни домов и далеких фонарных столбов.

Он глубоко вздохнул и, повинуясь внезапному порыву, оглянулся на дверь, через которую только что вышел. Он ничего не мог видеть, ничего не слышал. Спрыгнув со скрипучего крыльца, он направился в сторону города — безутешный, потому что, в конце концов, его дядя был похоронен не здесь. В завещании дяди Тимоти было довольно определенное описание могилы, в которую его должны были положить. Картер не увидел здесь такой могилы или склепа.

Картер прибыл в театр всего за несколько минут до начала представления. В большой спешке он переоделся, загримировался и надел форму инспектора английской полиции, которую носил на протяжении всей пьесы. Данлеви, деливший с ним ту же гримерную, уже стоял за кулисами, и поэтому Картер до первого антракта не замечал бумагу, лежавшую на его столике для грима. Затем он увидел ее и сразу же понял, что это такое: уведомление. Короче говоря, через две недели после этого субботнего вечера его услуги больше не понадобятся. Каким-то образом он закончил выступление, но его разум был ошеломлен. Он произносил свои реплики и механически выполнял требуемые действия. После выступления он удрученно снял свою униформу и грим. Данлеви наблюдал за ним с сочувствием.

— Не бери в голову, Лон, — сказал он Картеру. — Всего лишь небольшая неудача. Приедет брат режиссера. Вероятно, это делается для того, чтобы освободить для него место.

— Я знаю, Джон, но мне была очень нужна эта работа. Она помогала мне объехать всю страну…

В своем унынии он не хотел говорить о своем разочаровании в церкви. Он медленно оделся, его разум был полон проектов дальнейших поисков нужной церкви с коричневой каменной облицовкой. Вместе двое мужчин направились к отелю «Фрейм», где труппа остановилась на одну ночь в Вэлли Хилл. Когда они вошли в вестибюль, к ним подошел менеджер компании.

— Мне ужасно жаль, мистер Картер, но ваш багаж каким-то образом потерялся.

— Мой багаж? Потерялся?

— Мне кажется, его забыли в поезде, когда мы прибыли сюда, — извинился мужчина. — Мне очень жаль.

— Хм. В нем были хорошие вещи. Ну что ж, они вернутся, если мне повезет.

Они поднялись в свой маленький двухместный номер. Когда они готовились ко сну, Картер порылся в карманах брюк. Он осторожно нащупал, извлек несколько рассыпавшихся купюр и немного мелочи и осмотрел монеты, сначала медленно, потом лихорадочно.

— Моя монета, моя счастливая монета — где она?

— Вы не можете ее найти?

— Нет! Я всегда ношу ее в этом кармане — должно быть, она выпала. Если бы я потерял ее… — Затем он пристально посмотрел на Данлеви. — Держу пари, я отдал ее той ужасной старухе.

— Какой старухе? — удивился Данлеви.

Теперь Картер вспомнил, что дал старой женщине в склепе чаевые. Он вспомнил также, что не посмотрел, какую монету ей дал. Он просто сунул руку в карман и протянул ей первую попавшуюся.

— Этим вечером перед выступлением, — нерешительно сказал он Данлеви, — я зашел в старую церковь на другом конце города. Я думал, что именно там найду дядю Тимоти, так как она соответствовала описанию. Когда я зашел спросить, пожилая женщина провела меня в склеп, — жуткое место. Казалось, ей нравились старые груды костей. Она что-то бормотала надтреснутым голосом — и я ничего не мог из нее вытянуть. Но я не видел ни одной могилы, которая могла бы быть той самой. Я, должно быть, отдал ей свою пятидесятицентовую монету!

— Но вы можете забрать ее завтра, Лон, — предположил Данлеви. — Мне жаль, что это оказалось не то место, которое вы искали.

— Хм. Хорошая идея. Я отправлюсь туда первым делом утром.

Еще более подавленный, чем раньше, Картер лег в постель. Собираясь погасить свет, он воскликнул:

— Но, Джон, вот почему я получил уведомление, вот почему потерялся мой багаж! Моя монета пропала!

Данлеви приподнял свои темные брови и пожал плечами, лежа в постели.

— Дадите ей взамен другие полдоллара.

Сразу после завтрака на следующее утро, после того как Картер провел чрезвычайно беспокойную ночь, они с Данлеви вышли из отеля и быстро направились к церкви. Картер видел желтые пальцы и ухмыляющееся лицо старой женщины в своих снах. Он представил, как она злорадствует по поводу обладания его счастливой пятидесятицентовой монетой — и по поводу обладания его еще не найденным сокровищем.

Когда они увидели увитую плющом церковь, ее стены в пасмурных сумерках не казались такими мрачными, как прошлой ночью. Этим утром светило ясное солнце, и птицы громко щебетали, предвещая прекрасный день; Картер ускорил шаг, и Данлеви с некоторым трудом поспевал за ним.

В два шага Картер поднялся по шатким ступенькам на крыльцо, и вот он уже стоял в теперь уже довольно светлом помещении, нетерпеливо оглядываясь по сторонам. Он заметил мужчину, очевидно, уборщика, подметавшего между двумя последними рядами скамей. Данлеви остановился позади него. Картер подошел к мужчине, который удивленно поднял глаза при их поспешном появлении.

— Послушайте, — обратился к нему Картер, — я хочу увидеть ту старую женщину, которая присматривает за склепом внизу.

— Кого?

Картер нетерпеливо повторил свой вопрос.

Мужчина уставился на него и задумчиво покачал головой.

— В этой церкви нет никакой старой женщины.

— О, да ладно вам. Я видел ее здесь прошлой ночью. Я разговаривал с ней больше получаса.

Мужчина покачал головой, потер подбородок и переступил с ноги на ногу.

— Насколько я знаю, здесь не было ни одной женщины.

— Можем мы увидеть пастора? — спросил спокойный голос Данлеви из-за спины Картера.

В этот момент дверь ризницы открылась, и в проеме появился мужчина с седыми волосами, одетый в длинное черное пальто.

— Что вам угодно? — спросил он тихим голосом.

Со сдавленным восклицанием облегчения Картер шагнул к нему.

— Я полагаю, вы пастор? Меня зовут Картер, я работаю в труппе «Золотая Нить» в ратуше. Это мистер Данлеви.

Добрый старик склонил голову и подождал, пока Картер объяснит, чего именно он хочет. Без колебаний Картер заявил.

— Я пришел сюда вчера поздно вечером, и пожилая женщина показала мне нижний этаж. Я по ошибке дал ей монету, которую хотел бы получить от нее обратно. Вы знаете, где она сейчас?

Пастор покачал головой.

— Старая женщина? Нет никакой пожилой женщины, связанной с этой церковью, сэр.

Картер снова начал выходить из себя.

— Но я разговаривал с ней прошлой ночью почти час. Я дал ей свою монету.

— Мистер Картер, за те десять лет, что я здесь, в этой церкви не было ни одной женщины-смотрителя. В приходе нет такой старухи…

Картер снова принялся объяснять.

— Я зашел спросить, похоронен ли здесь Тимоти Картер.

Пастор вздрогнул.

— Вы убеждаете меня, что это не так, но я действительно некоторое время разговаривал со старой женщиной в склепе.

— В склепе? — удивленно повторил пастор. Затем он подозвал уборщика. — О, Лем, зажгите фонарь и принесите его, пожалуйста.

Через мгновение они спускались по каменной лестнице, по которой Картер так боязливо спускался несколько часов назад. Фонарь бросал яркий свет на покрытые плесенью стены и вымощенные плитами ступени. Добравшись до самого низа, пастор повернулся и сказал:

— Куда дальше, мистер Картер?

Они с Данлеви с живым интересом наблюдали, как Картер первым завернул за угол. Пастор и Данлеви подошли к нему, свет фонаря упал на стену. Внезапно Картер вскрикнул.

— В чем дело? — одновременно воскликнули двое других мужчин.

— Он исчез!

— Послушайте, Лон… — возмутился Данлеви.

Полными ужаса глазами Картер уставился на стену перед ними. Свет фонаря четко освещал коридор, но там, где прошлой ночью была большая дубовая дверь, теперь виднелась только сплошная кирпичная стена.

— Где дверь? — спросил он, повернулся и дикими глазами уставился на двух мужчин, которые, в свою очередь, с удивлением смотрели на него.

— Мистер Картер, боюсь… — Пастор осветил все вокруг, но были видны только твердые стены.

— Но я говорю вам, что прошлой ночью прошел здесь через большую дубовую дверь. Пожилая женщина провела меня через нее. Она показала мне груды костей. Святые небеса, мне не могло это присниться!

Он забарабанил кулаками по шершавому кирпичу перед собой, но дверь не появилась. Пот обильно струился по его лицу.

— Я отдал ей свою счастливую монету! Где находится склеп? Где дверь?

Данлеви сохранил присутствие духа. Он крепко схватил Картера за руку и повел его к лестнице. Картер продолжал дико бормотать.

— Я прошел прямо через большую дверь. Она открыла ее настежь, прямо здесь! У нее была свеча! Она показала мне черепа, и там были груды костей и гробы. Что случилось? Куда все это делось?

Он огляделся вокруг, ища объяснения. Спотыкаясь, поднялся по каменным ступеням. Данлеви практически выволок его на солнечный свет. Когда трое мужчин вышли и оказались перед церковью, на лице Картера застыло измученное выражение. Цепь событий — или фантазий — потрясла его сильнее, чем предполагал Данлеви, поскольку счастливая монета, которой другие пренебрегали, была самым дорогим достоянием Картера. Он никогда не переставал верить в ее способность приносить удачу и не забывал многозначительных слов своего дяди.

Добрый старый пастор озадаченно нахмурился, глядя на Картера и Данлеви.

— Я просто не знаю, что сказать, мистер Картер. Вы говорите, что…

Картер снова разразился гневной тирадой.

— Я не мог это выдумать. Я прекрасно помню, что я сказал!

— За десять лет, что я здесь, в церкви никогда не было ни одной пожилой женщины, — начал пастор, но затем его лицо прояснилось. — Здесь живет член прихода, который знает историю этой маленькой церкви. Может быть, он сможет пролить какой-то свет на эту тайну.

Быстрыми шагами трое мужчин во главе с пастором пересекли дорогу и подошли к маленькому коттеджу, стоявшему в нескольких футах от шоссе. Они прошли через аккуратный ухоженный сад и постучали в дверь. Худощавый седовласый мужчина вышел на их стук и с удовольствием поприветствовал пастора.

Не теряя времени, пастор сразу же рассказал о том, что привело их к Саттерли, — старику, который многое знал о церкви.

Картер с тревогой наблюдал за Саттерли во время рассказа пастора и был взволнован, увидев, что, когда подробности были рассказаны старику, его глаза засияли от возбуждения, и он нервно переступил с ноги на ногу.

— Что за старуха? Что она вам сказала? — спросил Саттерли, нетерпеливо поворачиваясь к Картеру, который ответил так же, как и раньше: что она показала ему кости красивой девушки, некоего капитана, умершего десять или более лет назад, и что сама женщина казалась сумасшедшей. Затем он добавил, что вошел в церковь, чтобы найти место захоронения Тимоти Картера, и что он отдал свою счастливую монету женщине.

Картер был поражен, увидев улыбку Саттерли.

— Вы правы; в церкви никогда не было женщины, — сказал он. — Но мистер Картер не такой сумасшедший, как вы думаете. Может, нам вернуться в церковь?

Четверка почти бегом отправилась обратно; Картер становился все более и более встревоженным, Данлеви недоверчиво улыбался, а пастор был сдержанно вежлив. Они спустились по каменным ступеням, освещенным на этот раз еще одним фонарем в дополнение к первому.

Быстрыми шагами старый Саттерли приблизился к стене, на которую указал Картер, и внимательно осмотрел ее. Его глаза светились внутренним возбуждением, он торжествующе повернулся к трем мужчинам позади него.

— Посмотрим!

Картер шагнул вперед.

— В чем дело, мистер Саттерли? Вы что-нибудь выяснили?

Саттерли начал тихо смеяться и приказал:

— Идите и принесите кирки, лопаты и пару ломов.

— Послушайте, мистер Саттерли, — начал пастор, но пожилой мужчина прервал его.

— Вы хотите докопаться до сути? — спросил он.

Пастор не ответил, поскольку увидел, как Картер взбежал по каменным ступеням, сопровождаемый Данлеви, и через несколько мгновений вернулся с уборщиком, — все трое были нагружены инструментами, затребованными Саттерли.

— Теперь, — сказал Саттерли, — послушайте меня. За этой стеной находится склеп, в котором мистер Картер прошлой ночью видел кости. Они пролежали там почти сто пятьдесят лет! — Его слушатели ахнули, а Картер снова почувствовал ту холодную дрожь, которую испытал, когда пожилая женщина ухмыльнулась ему. Саттерли продолжил. — Во время войны за независимость, когда эта часть страны была разорена бандами британских войск и разбойников, жители Вэлли Хилл решили каким-нибудь образом защитить своих мертвых. Соответственно, они вырыли этот склеп, поместили в него останки и запечатали все это стеной, которая, по-видимому, соответствует внешней части церкви выше, но это не так.

Он сделал выразительную паузу, в то время как остальные вокруг него едва дышали.

— С тех пор его открывали только один раз, и это было много лет назад, но…

Ни один звук не нарушил тишины, когда Саттерли закончил свою удивительную историю. Картер не мог ничего сделать, кроме как уставиться на этого человека, который придумал такое объяснение его приключению со старухой прошлой ночью. Он вздрогнул и с опаской огляделся, когда снова раздался голос Саттерли.

— Итак, склеп находится за этой фальшивой стеной. У вас есть кирки и ломы. Сломайте ее!

— Я запрещаю! — Они испуганно повернулись, чтобы посмотреть на пастора, строго смотревшего на них. — Это, без сомнения, хорошее объяснение того, что произошло давным-давно. Если это правда, давайте не будем нарушать покой их могилы.

Саттерли спокойно наблюдал за тем, как Картер повернулся, чтобы умолять пастора дать разрешение.

— Ничто не будет потревожено. Вы не можете позволить мне уйти отсюда без какой-либо попытки выяснить, почему все это произошло. Я требую эту монету! Это моя счастливая монета.

Секунду пастор молча смотрел в изможденное лицо Картера, наблюдал за его подергивающимися руками. Затем склонил голову в знак согласия.

Картер схватил кирку и нанес сокрушительный, звучный удар по кирпичной стене перед ними. Та издала слабый гулкий звук. Картер нанес еще один удар, за ним — Саттерли и Данлеви. За несколько мгновений они обнажили из-под крошащихся кирпичей и раствора ту самую дверь, через которую Картер прошел менее двадцати часов назад! Пот струился по их лицам, они побросали свои инструменты и ухватились за массивную железную ручку. Но дверь заклинило.

Тогда Картер схватил лом и вставил его, чтобы использовать в качестве рычага. После того, как он потянул, дверь протестующе заскрипела и распахнулась. Они отшатнулись, когда их обдало порывом зловонного воздуха. С плохо сдерживаемым нетерпением они подождали мгновение; Картер вглядывался в кромешную тьму открывшегося помещения. Наконец, с приглушенным восклицанием, он схватил с пола один из фонарей и бросился в склеп. У него вырвался крик. Трое других мужчин ворвались внутрь и увидели Картера, уставившегося в пол, держа фонарь высоко над головой.

В молчании, они оглядывались по сторонам.

Склеп, как и сказал Картер, был заполнен костями.

— Смотрите, — он указал трясущимся указательным пальцем, — эти черепа!

При свете двух фонарей, они могли достаточно хорошо разглядеть, что склеп был таким, каким его описали Картер и Саттерли. Они оглядывались по сторонам, забыв на мгновение о своей миссии — объяснить исчезновение счастливой монеты. Внезапно Картер с хриплым криком упал на одно колено и поднес фонарь поближе к земле, пока его пальцы шарили среди кучи костей. В его руке что-то блеснуло. Это была пятидесятицентовая монета. Картер встал и дико уставился на троих мужчин. Они посмотрели на то, что он держал в руке; на их лицах застыло изумление.

С радостью и некоторым ужасом в голосе Картер воскликнул:

— Моя счастливая монета!

Затем он почувствовал на своем плече руку старого Саттерли и услышал его голос, произносящий:

— Теперь я могу сказать вам, мистер Картер, что однажды ночью мы похоронили здесь вашего дядю Тимоти, тайно, в соответствии с его последней волей. Мы должны были идентифицировать вас по счастливой монете, а затем раскрыть вам секрет.

Картер перевел удивленный взгляд на довольное лицо пастора, стоявшего в углу у резного новоанглийского сундука, покрытого пылью и криво прислоненного к сырой стене. Неуверенными шагами Картер приблизился и на крышке сундука прочел полустертую надпись на металлической пластинке:

«От Тимоти Картера Его Племяннику Лону Картеру».

Много лет назад старый Тимоти сказал: «Бережно храни эту счастливую монету, ибо когда-нибудь она станет средством твоего обогащения!»

И старик оказался прав!

КАК Я ВЕРНУЛ СВОЮ ДУШУ

Кэтрин Меткалф Руф

Вы можете не верить в это духовное приключение. Но оно случилось со мной на самом деле. Конечно, вопрос о потерянных и спасенных душах есть, в первую очередь, вопрос любой религии. Все еще есть священники, которые скажут вам, что ваша душа будет потеряна, если вы будете упорствовать в «грехе», но что ее можно спасти, отказавшись от своих злых путей, какими бы они ни были. Есть религии, которые говорят вам, как спастись, даже в самый момент смерти; жизнерадостные религии, которые верят, — мы все спасены, что бы ни делали. И был суровый старый Кальвин темного века, веривший в мрачные и ужасные доктрины предопределения, проклятия младенцев и всего остального в этом роде. Я изучил все вероисповедания.

Но есть такая вещь, как настоящая потерянная душа. Я сам это доказал.

В детстве я рос требовательным и добивался своего. Не думаю, что от природы был своенравным или деспотичным, но мой отец умер, когда мне было семь, а я сильно отличался характером от своей матери, так что это временами сбивало ее с толку. И, поскольку я был сильнее ее, то постепенно стал доминировать над ней.

У меня было все, чего я мог пожелать в материальном плане, и в детстве потребность в привязанности была во мне не очень сильна. Впервые я по-настоящему почувствовал ее, когда ко мне пришла первая любовь. Во время подготовки к школе я влюбился в одну из профессорских дочерей, — обычное дело, — что никак не повлияло на мое развитие.

На первом курсе это была девушка постарше, нечто вроде девушки-вамп, не очень подходящая для меня. Мне не нравится вспоминать об этом теперь, когда все закончилось. Затем последовала череда легких, безобидных юношеских влюбленностей. Они случались со мной в колледже, сопровождали меня в путешествии, которое устроила мне моя мать, и только встретив Коринн Квинтард, я по-настоящему узнал, что значит любить сильно, несчастливо, всепоглощающе.

Потому что я встретил Коринн слишком поздно. Она была на втором курсе и уже помолвлена.

Как мне описать эту маленькую, хрупкую девушку, которой было суждено оказать столь разрушительное влияние на мою жизнь? Она не была хорошенькой. Она никоим образом не бросалась в глаза, и все же я глубоко прочувствовал ее в тот момент, когда впервые увидел; изящная, сногсшибательная, пикантная девушка с большими глазами, иногда серыми, иногда голубыми, обрамленными темными ресницами и выразительными, возможно, выходящими за рамки эмоциональных способностей владелицы; маленький, детский, несколько заостренный носик, волосы цвета жженого золота, чувствительные губы, способные на своеобразную и волнующую сладость; магнетический голос, который мог принадлежать только ей, и что-то индивидуальное и неописуемое в каждом движении и выражении ее личности. Коринн могла быть похожа только на саму себя.

Это была романтическая, идеалистическая сторона меня, та, которую Коринн взяла штурмом. С самого начала она предприняла свою атаку, — ни в коем случае не сознательную или преднамеренную, — на мое воображение. Я хотел ее так, как никогда ничего и никого не хотел за всю свою жизнь, но я желал обладать ее душой больше, чем ее телом.

Но Коринн, как я уже сказал, была помолвлена, причем с моим старым другом — мужчиной, почти невероятно подходящим ей со всех точек зрения. Неудивительно, что ее тетя была вполне довольна. Алан Грейсон был не только отличной парой в мирском смысле: он являл собой почти что идеал — надежный, сильный, прямодушный. Он был гораздо лучшим человеком, чем я, во всех отношениях. Это я ни на минуту не оспаривал. Повторяю, он был идеальным мужем для Коринн, которая была скорее ребенком, чем женщиной, — неразвитой, невинно любящей удовольствия. Я, непостоянный, неспокойный духом, лишенный рассудительности и контроля, действительно, был плохим рулевым для такого легкого судна в море жизни.

Коринн почти принадлежала Алану, а ее хотел я. Это стало началом неприятностей. Коринн невинно наслаждалась моей преувеличенной преданностью, наслаждалась своей властью надо мной и использовала это — не с намеренной жестокостью, поскольку теперь я знаю, что для нее было невозможно представить эмоциональные излишества моей бушующей натуры, а просто с естественным инстинктом игры в кошки-мышки, который заложен во всех женщинах — пока не настал день, когда я напугал ее. После этого она избегала встреч со мной, и это привело меня на перекресток, перекресток души, к выбору между правильным и неправильным.

Однажды летней ночью Коринн подыграла мне в своей легкой, бездумной, детской манере на танцах. Она пробудила во мне ревность и мучила меня мимолетными, призрачными проблесками возможной нежности — пока в темноте кустарника я не поцеловал ее так, как Алан никогда ее не целовал. Я понял это по тому, как это напугало ее. Это не вызвало никакой реакции, только заставило ее убежать от меня. Она оставила меня в аду — я бы сказал, у входа в ад, ибо мне было суждено войти в него и проникнуть в самые мрачные его глубины.

Коринн не была современной, юношеподобной девушкой. Она была даже чересчур женственной и боялась самых разных вещей. Возможно, больше всего она боялась жизни. Если бы ее судьба позволила ей сделать это, она бы вечно жила с закрытыми глазами. Возможно, находясь в безопасности с Аланом, она могла бы так и поступить.

Я уже говорил, что с детства шел своим путем, в результате чего моя сильная воля превратилась в непреодолимую силу, и ее в большей или меньшей степени ощущали все, кто соприкасался со мной. В школе и колледже это не мешало моему учителю, потому что дело было не столько в том, что я хотел поступать по-своему в целом, сколько в том, что, когда я сильно хотел чего-то особенного, я просто должен был это иметь. Пока мне не было отказано в любви Коринн, я никогда не хотел ничего, чего не мог бы получить. То, что эта моя воля была гипнотического типа, я осознал, не особо задумываясь об этом, в тех салонных играх с гипнозом, телепатией и так далее, которым мы все предаемся в то или иное время.

Однажды дождливым вечером в доме Алана мы случайно сыграли в одну из этих игр. Настала очередь Коринн исполнять волю, а мне выпало быть тем, кто давал задания. Каждый раз это срабатывало. Положив мою руку на свою светлую головку, Коринн нашла ключ под подушкой, поцеловала маленького бога любви в большой гостиной, взяла со стола томик португальских сонетов и открыла на сорок втором. Кто-то прочитал первую строчку вслух:

«Как я люблю? Безмерно, безгранично».

Когда дело дошло до этого сонета, Коринн сбросила повязку одним из своих быстрых, детских движений.

— Мне это не нравится. Это жутко! Я больше не хочу этим заниматься.

Алану это тоже не понравилось. Я увидел его доброе лицо, встревоженное, озадаченное. В следующую минуту повязка переместилась на другую пару глаз, и игра продолжилась с менее впечатляющим успехом.

Коринн казалась серьезно встревоженной, как ребенок, не знающий причины. Она побрела одна в гостиную, утопавшую в полумраке, и остановилась, глядя на маленького бога любви, которого поцеловала, в центре крошечного журчащего фонтана. Я последовал за ней. Она повернулась и заговорила:

— Почему ты заставил меня сделать эту идиотскую вещь?

— О, просто первое, что пришло мне в голову, — небрежно ответил я. Я стоял, уставившись на нее, пытаясь проникнуть в эти нежные, беззаботные глаза, сейчас очень темные, немного испуганные.

Внезапно брови Коринн нахмурились, и она отвела взгляд.

— Не нужно, — резко сказала она.

— Не нужно — что?

— Не смотри на меня так.

— Как?

— Как ты смотришь.

Я рассмеялся, но мой смех прозвучал неестественно.

— Я не знаю, как я смотрю.

— Знаешь, — ответила Коринн своевольно, нелогично. — Ты снова пытаешься заставить меня что-то сделать.

— Вовсе нет, — запротестовал я совершенно искренне. — Но я бы хотел.

Коринн повернула ко мне свое изящное плечо.

— Не нужно, — сказала она. — Мне это не нравится.

Она отошла от меня и вернулась к остальным, игнорируя меня до конца вечера, хотя раз или два, взглянув в ее сторону, я ловил на себе ее обеспокоенный взгляд. Когда ее глаза встречались с моими, она всегда поспешно отводила взгляд.

Тем летом мы встречались почти каждый день, хотя не часто оставались наедине. Я знал, что мне следует уехать — что я должен полностью выкинуть Коринн из своих мыслей и сердца. У меня не было на нее прав; она принадлежала другому мужчине. И хотя мое сердце подсказывало мне, что она не любила Алана так, как мы с Аланом понимали любовь, она также не выказала ни малейших признаков любви ко мне, хотя раз или два я почувствовал, — или вообразил, — что испытываю к ней определенное влечение. Но с Аланом она чувствовала себя непринужденно, комфортно, в безопасности.

Мне некого винить, кроме себя, — некого. Но именно Коринн стала искушением на моем пути. Она едва догадывалась, бедное дитя, о темных глубинах, над которыми порхала, подобно бабочке.

Она сохранила свое негодование по поводу моего доминирования над ней в игре «Исполнение желаний», и хотела наказать меня за это. Она так и сделала — не понимая этого и вряд ли желая.

Снова это случилось после танцев в саду, но на этот раз Коринн танцевала с Аланом. Я сидел в нескольких шагах от них, без компании, если не считать моей сигареты, на краю фонтана. Когда Коринн увидела меня, то начала заигрывать с Аланом. Вскоре она была в его объятиях. Конечно, это было его право, но это было больше, чем я мог вынести. Я встал, выбросил сигарету и направился к ним. Алан сразу же отпустил ее, когда увидел, что я приближаюсь. Я стоял перед ними, прислонившись к дереву. Мне пришла в голову идея.

Интересно, смогу ли я заставить Коринн отослать Алана подальше? Я сосредоточил свою волю на этой мысли и устремил на нее взгляд в полутьме. Через мгновение она забеспокоилась. Посмотрела на меня снизу вверх, а когда сделала это, больше не отводила взгляда. Я стал еще настойчивее в своем требовании. Губы Коринн приоткрылись; затем, не сводя с меня глаз, она заговорила.

— Алан, я бы хотела, чтобы ты принес мне мою шаль.

Он удивленно взглянул на нее.

— Твою шаль? Милая девочка, ты и так горяча, как пламя.

Но Коринн вздрогнула.

— Я знаю это, но мне почему-то холодно. Принеси мне ее.

Алан вскочил и ушел. Мои глаза все еще были прикованы к Коринн.

— Иди сюда, — сказал я тихим голосом.

— Зачем? — Удивление и негодование смешались в тоне Коринн. — Это ты должен был бы прийти ко мне, — если бы я этого захотела, — но я этого не хочу.

— Потому что, — твердо ответил я, — ты хочешь подойти ко мне — и ты подойдешь. Ты подойдешь ко мне, прежде чем вернется Алан.

Она испуганно всхлипнула, ее широко раскрытые глаза встретились с моими. Ее руки сошлись вместе, сжимая друг друга. Но она поднялась на ноги, сделала шаг, заколебалась, закрыла лицо руками, опустила их и медленно подошла ко мне. Она стояла и смотрела на меня снизу вверх.

— Ну, ты удовлетворен? — Она говорила дрожащим голосом, пытаясь улыбнуться.

— Пока нет. Ты поцеловала Алана, поскольку знала, что это вонзило нож в мое сердце. Теперь ты поцелуешь меня точно так же, как поцеловала его.

Коринн слегка вскрикнула.

— Нет! Я не буду этого делать. Как ты смеешь говорить такое! Я помолвлена с Аланом. Я не хочу целовать тебя.

Я продолжал пристально смотреть ей в глаза.

— Ты знаешь. Ты хочешь поцеловать меня точно так же, как я хочу поцеловать тебя. Ты собираешься поцеловать меня до того, как Алан вернется.

Было что-то ужасное в последовавшем за этим коротком молчании. Я чувствовал это, даже сквозь дикую бурю боли и желания, которые наполняли мое сердце.

Не желая, но находясь в гипнотическом подчинении, Коринн обняла меня за шею и поцеловала. Она притянула мою голову вниз и прижалась своими губами к моим.

Как я могу описать этот поцелуй! Мучения от него намного перевешивали блаженство. Сладкие губы Коринн слились с моими, но без воли, без желания. Это было так, как если бы я поцеловал ее портрет. Это было похоже на поцелуй «в безнадежной фантазии, сорванный с губ, предназначенных для других».

Алан вернулся прежде, чем я успел это осознать. Алан, мой друг, чье доверие я предал! Он видел все!

— Так вот почему ты отослала меня, — тихо сказал он.

Его голос заставил Коринн очнуться. Она стояла, уставившись на него в замешательстве и страдании, как ребенок.

— Нет, Алан, нет, — сказала она. — Я отослала тебя не за этим. Мне нужна была моя шаль. Я не знаю, почему я поцеловала Хью. Я… мне он безразличен. Пожалуйста, не сердись на меня, Алан.

Ее слова подзадорили меня. Я обратился к Алану.

— Возможно, она не знает, почему позволила мне поцеловать себя, — сказал я, — но она не любит тебя, Алан. Тебе следовало бы взглянуть правде в глаза.

Алан пристально посмотрел на меня, прежде чем очень тихо ответить.

— Я знаю, что она еще не любит меня. Но она полюбит, если ты оставишь ее в покое. Она не любит тебя, и ты ей нравишься не так сильно, как я, — даже наполовину.

— Это неправда, неправда, — всхлипывала Коринн. — Он мне ни капельки не нравится. Я боюсь его. Алан, дорогой, пожалуйста, увези меня туда, где я его больше никогда не увижу, пожалуйста, Алан.

Она была немного в истерике и вцепилась в его пальто, как жалобно плачущий ребенок, и Алан заключил ее в свои сильные, нежные объятия.

— Тише, дорогая, успокойся. Тебе нечего бояться. Хью не сможет причинить тебе боль. Он этого не хочет. Он тоже влюблен в тебя — вот и все. Конечно, он хотел бы забрать тебя у меня. Я бы так и сделал на его месте. Но мы не должны позволить ему.

— Нет, нет. Мы не должны позволить ему, — сказала Коринн и всхлипнула. И она ушла с Аланом, оставив меня с адом в моем сердце.

Я думаю, что именно в ту ночь, — в одиночестве, при свете луны, которая, по словам оккультистов, является настоящим источником зла, — разработал план украсть Коринн у Алана и завоевать ее для себя.

Я вернулся в город и прослушал курс гипнотического контроля. О, да, это можно сделать, если у вас есть к этому талант, но я никому не советую этого делать. Это может принести вам оболочку того, чего вы хотите, но вам будет не лучше, чем царю Мидасу с его золотом. Лекарство намного, намного хуже, чем болезнь.

Я вернулся, чтобы применить на практике то, чему научился, на Коринн. Был октябрь, наши ряды поредели. Мои возможности побыть с ней наедине значительно расширились, прежде всего, из-за того, что Алану пришлось вернуться в Нью-Йорк.

И, в конце концов, я добился почти полного контроля над волей Коринн. Под моим влиянием она разорвала свою помолвку с Аланом и, обручившись со мной, вышла за меня замуж. Теперь я имел право заключить это легкое тело в свои объятия, целовать эти чувствительные губы, один вид которых мог свести меня с ума.

Но не думайте, что хотя бы на одно мгновение я овладел своей любовью; то, чем я обладал, было всего лишь отражением моего собственного желания. Если губы и не отстранялись, то они никогда не устремлялись навстречу. Я мог сжать ее хрупкую руку в своей, но никакой магнитный ток не проходил от ее плоти к моей.

Хуже того, случались моменты, когда душа Коринн бунтовала — когда она билась в железных тисках моей воли. Я чувствовал, как она дрожит, словно пойманная птица. Мне пришло в голову, что если бы душа Коринн могла стать сильнее, она бы сбежала. Я желал, чтобы она держалась подальше от Алана, потому что на самом деле она его не любила. Но если бы она встретила мужчину, которого могла бы по-настоящему полюбить, я бы потерял ее. Ибо над тем, что мы называем душой, у меня не было власти. Мой контроль был только над низшим разумом, волей.

Моя собственная душа все глубже погружалась в трясину. Я пытался задушить слабое трепетание души Коринн. Я втянул ее в настоящий водоворот чувственных удовольствий — я возил ее в Монте-Карло, в Париж. Я делал все, что мог, чтобы удержать ее на физическом плане, все, чтобы заглушить сознание высших устремлений души.

Но снова потерпел неудачу. Если моя молодая жена и не была сильна в духовных вещах, все же она от природы была намного выше чувственных. Что-то в ней парило над всеми ими — легкое, мимолетное, похожее на бабочку. Я не мог прикоснуться к этой хрупкой детской душе: ни во зло, ни во благо.

Когда я понял это, то оставил ее на время и погрузился в глубины рассеянности, ища облегчения — забвения. Затем, измученный, потрясенный, не в силах убежать от нее, я вернулся — чтобы найти ее счастливой, как ребенок, в английском загородном доме, полном детей. Она была счастлива с ними, как другой ребенок, беззаботная, безгрешная. Когда она увидела меня, в ее прекрасных глазах появилась тень.

Боже, какой пыткой был для меня этот момент! Коринн не была рада меня видеть! Я увидел в зеркале свое изможденное лицо, напряженное, измученное, несущее на себе следы моих недавних излишеств. Неудивительно.

Затем, чтобы усугубить мои страдания, Алан снова вошел в наш круг. Не смирившийся с потерей любимой женщины, но храбро играющий свою роль, как сильный мужчина и джентльмен.

Он не сказал Коринн ни слова, которого я, возможно, не слышал. Я знал это, но все же мог видеть, что Коринн была счастливее с ним. И хотя я знал, что она не любила его, это зрелище было для меня пыткой.

Однажды я услышал, как одна из женщин разговаривала с ней.

— Ты не заслуживаешь такого преданного раба, как твой муж. Все женщины в доме от него без ума.

Я помню, как Коринн смотрела на нее.

— Я не думаю, что хочу раба, — сказала она.

Другая женщина, — она не раз пыталась втянуть меня в любовные игры, — как-то странно посмотрела на Коринн.

— По-видимому, ты единственная женщина здесь, которая не без ума от него, — сказала она. — Ты обращаешься с ним как с грязью.

Легкая дрожь обиды, словно облако, пробежала по лицу Коринн.

— Я не хотела этого делать, — сказала она. — Мне жаль.

Другая женщина рассмеялась. Я мог бы заплакать. Я внезапно ушел — боялся, что Коринн обнаружит мое присутствие.

На следующий день я вернулся в Париж. Тогда я понял, что мне нечего терять. Я начал принимать наркотики. Я перепробовал их все. Ни один из них не принес облегчения, но один вызвал окончательную катастрофу.

Оккультисты, экстрасенсы, понимают больше о том, что на самом деле происходит под воздействием наркотиков, чем среднестатистический врач. Есть что-то, что может быть высвобождено при этом параличе сознания… Мы называем это душой.

Что ж, тогда это именно то, что случилось со мной однажды ночью в некоем дворце греха в Париже. Под воздействием особенно сильной дозы тонкого и малопонятного восточного наркотика моя душа покинула мое измученное тело. Она ушла в невидимое — и не вернулась…

Я не умер. В должное время мое тело очнулось, мучительно усталое, обессиленное, в течение нескольких дней неспособное к нормальному существованию, но во всех отношениях такое же полностью живое, как всегда, — ушла только моя душа.

Действительно, странна взаимосвязь души и тела. Душа — это высшее «я», но без нее тело не может испытать острые ощущения. Оно может желать, но не может испытывать.

Я вернулся к Коринн, — монстр, тело без души. Не думаю, что я бы вернулся к ней, но она заболела, и ее тетя телеграфировала мне. Когда я зашел в ее комнату и ее глаза встретились с моими — тогда, действительно, я впервые осознал весь ужас того, что я потерял. Она отшатнулась от меня — этого я и ожидал — отшатнулась с чем-то похожим на ужас, но это было еще не все.

Когда я прикоснулся к ней — то не почувствовал внутреннего отклика. Я мог смотреть на свою возлюбленную глазами любви и желания, страстно, как никогда, ожидая в ответ ее любовь; но когда я прикасался к ней, она чувствовала не более, чем испытывала, когда целовала мраморного купидона по требованию моей воли.

Иногда воздействие моего прикосновения на нее было еще более ужасным. Со всей своей слабой силой она отстранялась от меня.

— Нет, нет, — вскрикивала она. — Не прикасайся ко мне, не подходи ко мне — я умру, если ты прикоснешься ко мне! О, уходи, уходи… Оставь меня…

Я уходил. Что еще мне оставалось делать? Я снова погрузился в рассеянность. Физически я был железного телосложения, иначе этот опыт сломал бы меня.

Время от времени во снах я встречал свою потерянную душу. Когда сон был нормальным, она нависала надо мной, всегда вне досягаемости, печально глядя на меня сверху вниз, как на нечто связанное с нею, но обвиняемое. Если я встречал ее в одурманенных снах забвения, то она была суровой, полной отвращения к тому, что увидела во мне. Иногда я видел, как она ужасно ухмыляется… Но потом я узнал, что это была не моя душа, а злые твари, низкие сущности, которые приняли ее облик, чтобы мучить меня, потому что моя душа, как вы понимаете, была прекрасна.

Однажды ночью я спал, в полном изнеможении, сном, не вызванном наркотиками. Моя душа подошла ко мне ближе, чем я когда-либо ее видел. Она смотрела на меня сверху вниз с огромной жалостью, как Бог.

— О, безумная, несчастная плоть, — произнесла она, — велик твой грех.

— О, душа моя? — воскликнул я. — Душа моя, вернись ко мне, и я больше не буду грешить.

— Тебе нужно открыть дверь, — ответила моя душа. — Пока ты этого не сделаешь — я не могу войти.

— Что я должен сделать? — спросил я.

— Освободи Коринн, — ответила моя душа. — Освободи ее от оков своей эгоистичной любви.

— Вернуть ее Алану? — воскликнул я. — Никогда, никогда!

Я увидел, что моя душа отстранилась. Он рассеялась, словно дым.

— Пока ты этого не сделаешь, — донеслось до меня, — я не могу вернуться.

Я проснулся в ледяном ознобе, как человек, близкий к смерти.

— Я не откажусь от нее, — сказал я себе. — Она моя, только моя. Неужели я вытерпел все это, чтобы, в конце концов, потерять ее? Нет, никто не должен обладать ею.

Я весь день ходил по улицам и впервые заметил, как мужчины отворачиваются от меня, как маленькие дети убегают от меня прочь. Даже парии, просившие у меня милостыню, делали это, отводя глаза.

Это потому, что я стал самым ужасным существом на земле — человеческим телом без души.

В мире людей для меня не было места. И если бы мне суждено было умереть таким образом, бездушным, куда бы я пошел? Сгорел бы, как сухое дерево в пламени? Или были другие муки, ожидающие отверженного, погружающегося все глубже и глубже в ад, совершившего последний, непростительный грех?

Ничего не оставалось делать, кроме как вернуться, вернуться во дворец греха, где можно было найти забвение.

Но на самом пороге этого места что-то поразило меня, резкое, как удар ножа, звук горна.

Найду ли я забвение в этом месте? Нет, оно только добавит мучений. Именно там я потерял свою душу.

Мне ничего не оставалось делать, кроме как подчиниться приказу моей потерянной души. Отпустить Коринн. Дать ей ее свободу жить своей жизнью так, как она хотела бы; освободить ее от оков моей воли.

Попеременно бунтуя и смиряясь — подчиняясь этому приказу, я сел на поезд, а затем на пароход в Англию. Я сразу же отправился к Коринн. Мое присутствие было ужасным — неудивительно, что она отшатнулась от меня! — человек без души, нечто более низкое, чем скоты.

— Коринн, — сказал я, — если бы ты снова была свободна, вышла бы ты замуж за Алана?

Она отвела от меня взгляд.

— Я не знаю… возможно.

Ее ответ мучил меня, но я подставил свою рану под удар ножа.

— Ты хотела бы стать свободной от меня?

Она обратила на меня свои чистые глаза. На мгновение они задержались на моих; затем она вздрогнула и отвела взгляд.

— Да, — сказала она с большой горячностью — большей, чем я когда-либо слышал от нее. — О, да, да… да.

Услышав это, думаю, я совсем сошел с ума. Мои благие намерения покинули меня. Я приблизил свое лицо к ее лицу.

— Нет, ты не будешь свободна от меня, — сказал я. — Понимаешь? Никогда, никогда. Я останусь здесь и снова займу свое место в качестве твоего мужа. Ты принадлежишь мне, понимаешь?

Я сдержал свое слово. Но в ту ночь Коринн убежала от меня в истерике и потом несколько недель болела чем-то вроде мозговой лихорадки. Какое-то время, — поскольку она была очень хрупкой, — сама ее жизнь висела на волоске.

Той ночью, когда я наблюдал за ее дверью, — поскольку мой вид расстраивал ее, мне приходилось держаться от нее подальше, — в чем-то вроде сна наяву, я снова встретил свою блуждающую душу, мою душу, которую я превратил в бездомное существо в пустом пространстве.

— О, грешное тело! — сказала она мне. — Неужели ты даже сейчас не освободишь ее?

— Нет, нет, — закричал я. — Она бы пошла к нему. Она сказала это. И я не могу этого вынести, я так ее люблю. Я так люблю ее. И если она умрет…

Страх охватил меня, когда я заглянул в глаза своей души, ибо увидел там жалость и великую печаль.

— Ты никогда ее больше не увидишь.

— Никогда! — прошептал я. — Никогда больше?

— Больше никогда. Годы, столетия, эоны продолжались бы — но расстояние между вами всегда было бы больше, чем пространство между мирами.

— Тогда, — закричал я в ужасе, — тогда, по крайней мере, позволь мне сохранить то, что у меня есть здесь.

Но жалость только усилилась в глазах моей души.

— Что у тебя здесь? Ее страх, ее ненависть к тому, кем ты стал! Если ты снова подойдешь к ней, — разве ты не знаешь? — это изгнало бы ее душу из тела. Тогда, действительно, она была бы потеряна для тебя навсегда. Ее душа поднималась бы ввысь, ввысь, как белая птица, пропадающая из виду в небесах.

Мне казалось, что какая-то огромная сила разрывает меня на части, отделяя нервы от конечностей, кровь от плоти. Затем я поднял глаза и увидел, что моя душа была ближе, чем когда-либо прежде. Она была в пределах досягаемости. Она почти коснулась грешного тела, из которого я ее изгнал.

— Отпусти Коринн, — сказала она. — Верни ее Алану, у которого ты ее украл, а затем…

— Что затем? — Я тяжело дышал.

— И тогда я, возможно, вернусь к тебе, — сказала она.

— Я не могу. Не могу, — закричал я, но еще до того, как забрезжили слабые проблески рассвета, я выиграл битву. Я поклялся освободить Коринн, вернуть ее мужчине, который заслуживал ее так, как я — никогда.

Через несколько минут сиделка вышла из комнаты.

— Могу я увидеть ее всего на минутку? — попросил я.

Сиделка колебалась.

— Она спит. Может быть, вам удастся заглянуть всего на минутку, если вы сразу же выйдете снова.

Я тихонько вошел. Она лежала там, моя любимая, очень бледная и неподвижная, как спящий ребенок. Клянусь, я не двигался. Я едва успел вздохнуть, как ее глаза открылись. Я мельком увидел перепуганное лицо сиделки. Я опустился на колени рядом с кроватью, не прикасаясь к ней.

— Коринн, — сказал я, — ты меня слышишь? — Я видел по ее глазам, что она меня слышала. — Коринн, дорогая, я отказываюсь от тебя. Ты можешь получить развод, которого хотела. Ты можешь быть свободна выйти замуж за Алана или за кого-нибудь другого. А теперь спи, дорогая. Еще не утро.

Мгновение она смотрела на меня рассеянно, как ребенок, затем послушно закрыла глаза и уснула.

Я пошел в свою комнату и провалился в глубокий сон.

Когда я проснулся, то знал, что я больше не изгой среди себе подобных, человек без души.

Примерно в середине утра дневная сиделка пришла ко мне.

— Ваша жена спрашивала о вас, — сказала она.

Я колебался.

— Вы думаете, она не расстроится, увидев меня?

— Нет, потому что она сама спрашивала о вас.

Я медленно вошел в комнату моей любимой, мое сердце подскакивало к горлу. Не знаю, было ли это болью или счастьем, когда я увидел, что она улыбнулась.

— Хью, — прошептала она, — я так давно тебя не видела. Я очень долго болела?

— Довольно долго. — Я приказал себе ответить. Неужели она забыла мои визиты, мои слова той ночью? Потом я увидел, что ее дорогая рука тянется ко мне. Мое сердце замерло, когда я взял ее в свои. Я сказал то, чего не хотел говорить.

— Коринн, дорогая, я действительно имел в виду то, что сказал об Алане. Я не собираюсь брать свои слова обратно.

— Насчет Алана? — Она выглядела слегка удивленной, затем покачала головой. — Я не помню.

Я сидел, наблюдая за ней, почти боясь дышать. Она выглядела очень хрупкой. Что, если с ней что-нибудь случится? Что, если я убил ее? Боже милостивый, неужели Коринн должна умереть!

Снова раздался ее милый голос.

— Когда мы едем домой, Хью? Я хочу вернуться домой.

Я тупо уставился на нее.

— Домой? В Америку, ты имеешь в виду?

Она выглядела слегка удивленной.

— В Америку, конечно. Это и есть дом, не так ли?

Я уставился на нее, как бессловесное существо.

— Со мной, ты имеешь в виду? Ты хочешь поехать со мной домой?

Ее удивление возросло.

— С тобой, конечно. Разве ты не мой муж?

Мир поплыл вокруг меня. На мгновение я задумался, не было ли это сном.

— Но Коринн, дорогая, тебе не нужно этого делать, ты же знаешь. Я имел в виду именно то, что сказал.

Коринн, казалось, не понимала. Она продолжала, как будто я ничего не говорил.

— Наверное, я была забавной женой. Я знаю, иногда я даже не хотела, чтобы ты приближался ко мне. Часто я думала, что во мне должно быть что-то такое, что отличает меня от других женщин. Были времена, когда я смотрела на тебя и видела, как другие женщины сходили по тебе с ума, бегали за тобой, а ты — никогда ни на кого не смотрел, кроме меня, и все же мне, казалось, было все равно. Раньше они ругали меня за это. Но почему-то мне было все равно. Раньше я хотела, чтобы ты ушел с другими женщинами и оставил меня в покое. Я ужасно хотела — освободиться от тебя. Но теперь, возможно, все будет по-другому. Кажется, я больше так не чувствую, дорогой.

— Коринн… как долго… О, я не должен спрашивать тебя. Ты была так больна. Ты не должна говорить.

Коринн посмотрела на меня рассеянно — как ребенок.

— Я не знаю. Ты кажешься другим… каким-то другим.

Затем ее глаза закрылись, и очень скоро она заснула, держа меня за руку.

ДОКАЗАЛА ЛИ ИСЛАНДИЯ, ЧТО ПРИЗРАКИ СУЩЕСТВУЮТ?

Самри Фрикелл

Как мало кто из нас знает о том, что на самом деле происходит в мире! Например, сколько людей когда-либо слышали о Клубе призраков Исландии?

Профессор Гудмунден Ханнессон из Университета Рейкьявика, Исландия, недавно рассказал о существовании этого необычного клуба и замечательных оккультных исследованиях, которые регулярно проводятся в этой холодной точке земли.

Профессор Ханнессон одарил нас ярким описанием. Вот что он пишет.

Осмелюсь предположить, читателю было бы интересно получить некоторое представление о собраниях или спиритических сеансах Клуба призраков; какова обстановка и что происходит.

Вечером мы выходим из дома и идем по грязным и плохо освещенным дорогам. Мы подходим к небольшому домику, похожему на коробку, с плоской крышей и большими окнами с закрытыми ставнями. В вестибюле горит слабый свет; пришедшие на сеанс молча и с серьезным видом снимают свои пальто.

Из вестибюля люди проходят в довольно просторный зал со скамейками в ближайшей к двери части. В противоположном конце, до середины стены, тянется аналой в виде кафедры, перед которым имеется большое пустое пространство. Комната не очень уютная. Воздух спертый и влажный — как и следовало ожидать, поскольку окна закрыты ставнями снаружи, а изнутри — тяжелыми непрозрачными жалюзи; вентиляция практически отсутствует. Освещение скудное; одна масляная лампа, свисающая с потолка, не соответствует помещению такого размера.

Перед передней скамьей стоит небольшая фисгармония, а на пустом месте рядом с кафедрой — два стула и стол. На столе несколько жестяных воронок, называемых трубами, и музыкальная шкатулка, а в углу стоит огромная жестяная воронка, прикрепленная к верхней части высокой железной рамы и расположенная так, чтобы ее можно было поворачивать в любом направлении.

Люди рассаживаются на скамейках, зал вскоре заполняется. Затем появляется медиум, молодой, красивый парень. Он садится на один из стульев перед кафедрой, а рядом, на другой стул, садится человек, который должен наблюдать за ним, когда погаснет свет, и сообщить, если он обнаружит, что тот пытается каким-либо образом обмануть собравшихся. Президент оглядывает зал, чтобы убедиться, все ли присутствуют и все ли в порядке. Затем дверь запирают и гасят лампу, но зажигают свечу для человека, который должен играть на фисгармонии, и некоторые из собравшихся поют под ее мелодию.

Так начинаются эти «шабаши ведьм». Неопытный человек чувствует себя так, словно он наполовину в церкви, наполовину в сумасшедшем доме.

В зале царит полумрак; тем не менее, мы отчетливо видим медиума. Он неподвижно сидит на стуле, сложив руки на груди, как изображают на картинках людей, произносящих молитвы. Через некоторое время можно заметить, что он несколько раз вздрагивает, его тело словно бы непроизвольно дергается. Внезапно его голова и руки опускаются, тело кажется обмякшим. Он сидит на стуле, сгорбившись, с опущенной головой.

Президент делает знак музыканту. Свеча гаснет, и, когда мелодия сыграна до конца, музыка прекращается. Медиум впал в транс и находится без сознания. В зале теперь кромешная тьма и тишина, как в могиле.

Через несколько мгновений медиум несколько раз глубоко вдыхает; это отчетливо слышно всему залу. Он как будто задыхается. Затем внезапно произносит голосом, совершенно не похожим на его собственный:

— Добрый вечер. Как у вас дела?

— Добрый вечер! Как дела у вас? Как поживаете?

Эти и другие подобные приветствия раздаются со всех сторон в пустом пространстве, которое, как предполагается, не занято. Большинство голосов кажутся близкими к медиуму, но некоторые находятся на приличном расстоянии, в углу зала или под потолком. Впечатление такое, как если бы пустое пространство внезапно наполнилось людьми.

— Конечно, это не что иное, как чревовещание, — вот что сразу приходит в голову.

Но все эти голоса обладают характеристиками многих индивидуумов, каждый из которых говорит по-своему, со своим собственным произношением и демонстрирует свой собственный образ мышления, который всегда остается неизменным до тех пор, пока этот индивидуум проявляет себя на сеансах. Голоса, как правило, объявляют свои имена, и это всегда имена умерших людей. Если кто-то знал их, то они не отрицают, что голос и образ мыслей в целом похожи на те, что были у этих людей при жизни. В большинстве случаев это исландцы, но иногда это иностранцы.

«Без сомнения, медиум знал этих людей или слышал о них, и теперь подражает им», — вот что думает человек непредвзятый. Поражаешься глупой простоте любого, кто мог бы поверить, будто здесь присутствует кто-то еще, кроме обычного обманщика, проделывающего свои трюки в темноте.

Внезапно хриплый, раскатистый голос выкрикивает что-то совсем рядом с чьим-то ухом. Звон в голосе ясно указывает на то, что слова доносятся через трубу. Это происходит так неожиданно, что человек вздрагивает. Труба до этого стояла на столе. Очевидно, ее переместили, потому что теперь голос, кажется, звучит выше в воздухе. Должно быть, кто-то держит ее в руках. Без сомнения, это обманщик-медиум. Но — подождите! Теперь труба переместилась совсем в другое место, где тот же самый громовой голос что-то кричит через нее.

Что ж, все ясно, думает кто-то, принимая как должное, что медиум перемещается в пустом пространстве с трубой. Один из нас кричит наблюдателю, спрашивая его, что делает медиум. Тот отвечает, что медиум неподвижно сидит на стуле и что он все время держит его за руки.

Вывод прост. Есть какой-то негодяй, из сидевших на передней скамье, который под маской благочестия вступил в сговор с медиумом. Конечно, было бы просто пройти несколько шагов к столу, взять трубу, а затем бесшумно пройти с ней среди зрителей. Представьте себе, какая это наивность — верить, будто мертвецы будут так реветь в жестяную воронку!

Теперь медиум говорит фальшивым голосом, который выдает за голос известного покойника и утверждает, что контролирует всю невидимую армию, присутствующую на сеансе. Он выражает пожелание, чтобы играли на фисгармонии, и чтобы аудитория пела, пока медиум вводится в более глубокий транс и из него извлекается больше энергии (то есть эктоплазмы) для следующих проявлений.

Снова звучит мелодия гимна и поется куплет, но этого недостаточно. Затем поется «Прощай, прощай, уходящий» или какая-нибудь другая песня. Кому-то не совсем нравится эта смесь религиозной и светской поэзии. Но это похоже на все остальное в этом логове ведьм; все это отличается от других мест.

Внезапно музыкальная шкатулка начинает воспроизводить мелодию, но она уже не там, где была раньше. Мелодия звучит так, словно шкатулка с огромной скоростью кружит у потолка, возможно — ударяется о него. Потолок, однако, настолько высок, что никто не мог бы до него дотянуться, и, кроме того, музыкальная шкатулка тяжелая. Пока музыкальная шкатулка таким образом парит в воздухе, в зале царит тишина. Не слышно шагов, которые могли бы указывать на то, что человек ходит по полу с музыкальной шкатулкой. Таким образом, эти перемещения довольно странные.

— Что делает медиум? — спрашиваем мы наблюдающего.

— Он сидит неподвижно, но дрожит, — таков ответ. — Я держу его за обе руки.

Теперь нам кажется несомненным, что это «проявление» вызвано тем же мошенником, который разгуливал с трубой. Без сомнения, он один из тех, кто сидит на передней скамейке. Этот парень должен отрабатывать свою зарплату. Мы вспомним о нем на следующем сеансе.

Музыкальная шкатулка снова со стуком опускается на стол.

«Дух» громким голосом ликует от того, что ему удалось сдвинуть музыкальную шкатулку, и с большим самодовольством ревет в трубу.

Шум нарастает. Большая труба на железной раме вздрагивает, а затем переворачивается. Жестяная воронка с грохотом летит на пол. Затем стол начинает перемещаться взад-вперед с сильным стуком, потому что по весу он далеко не пух чертополоха. Наконец, все переворачивается с ног на голову. Одна из скамеек, на которых сидят люди, дергается и выдвигается на пустое место. Все, что находится в этой части комнаты, теперь двигается в больше или меньшей степени.

Среди всего этого шума и суеты слышны говорящие голоса; иногда слышны стуки в стены, и можно разговаривать как с ними, так и с голосами. Если вы попросите постучать один раз, раздастся стук, если вы попросите ударить по потолку или какому-либо другому труднодоступному месту, в указанном месте сразу же раздастся сильный удар.

Мы считаем само собой разумеющимся, что все это естественно. Очевидно, что должен иметься какой-то ловкач, вызывающий весь этот переполох в темноте. Тем не менее, все это довольно трудно понять. Этот парень, должно быть, невероятно ловок и быстр, чтобы устроить весь этот переполох так, чтобы никто о нем не узнал. Мы думаем о различных приспособлениях, которые могли бы облегчить его задачу, — шестах, шнурах и так далее, но мы чувствуем, что дело не только в них. Этот человек должен быть непревзойденным акробатом.

Кроме того, есть говорящие голоса, многие из которых невозможно отличить от голосов живых людей. Они безоговорочно отвечают, когда к ним обращаются, иногда с юмором, иногда торжественно, в соответствии с индивидуальными склонностями каждого из них. Нам может посчастливиться беседовать с юмористом, высмеивающим все подряд, или священник может повысить голос и произнести трогательную молитву. Голоса тех, кто появляется впервые, едва различимы, но с течением времени постепенно становятся более отчетливыми.

Этих «мертвых» людей спрашивают о чем угодно, находящемся между небом и землей, но из их ответов извлекается мало пользы, и нет ничего необычного в том, что они допускают фактические искажения в отношении вещей, известных присутствующим лицам. У них редко есть четкие воспоминания о своей жизни здесь. Полученные ответы сильно различаются, но большинство из них не похожи на те, какие можно было бы ожидать от духов выдающихся личностей. Собственно говоря, чего лучшего можно было ожидать, если все это не что иное, как чревовещание и обман со стороны медиума и его помощника?

Но продолжим наш рассказ о сеансе. Когда суматоха и разговор продолжаются около двух или трех часов без перерыва, голос невидимого наблюдателя просит, чтобы была сыграна мелодия, пока медиум выходит из своего транса. Пока это делается, медиум, по-видимому, спит естественным сном.

После короткого интервала голос наблюдателя внезапно раздается рядом с ухом медиума:

— Проснись!

Медиум стонет и кряхтит во сне и просит, чтобы ему позволили спать дальше. Он ненадолго вздремнул, но голос снова кричит:

— Проснись!

Но медиум только вздрагивает, стонет и снова засыпает. Голос кричит еще раз, и медиум в ужасе вскакивает. Он несколько смущен и спрашивает, все ли в порядке. Когда зажигается свет, он снова вздрагивает и отворачивает от него лицо. По-видимому, он еще не до конца проснулся; пошатываясь, он выходит из зала, едва держась на ногах.

Зрители гуськом выходят за ним, беседуя о различных событиях, произошедших в течение вечера.

Приятно снова выйти на свежий воздух после столь долгого заточения в этом логове ведьм; приятно снова оказаться в естественной атмосфере. Здесь нет необъяснимых голосов, доносящихся со всех сторон, нет невидимых рук, барабанящих по стенам, и нет неодушевленных предметов, кружащихся вокруг, как будто они сошли с ума.

Что ж, мы дожили до того, чтобы посетить спиритический сеанс. Мы видели образец этой новой магии. Давайте вспомним о самозванцах на следующем сеансе и будем лучше подготовлены к тому, чтобы иметь с ними дело.

То, чему мы стали свидетелями во время нашего первого вечера со спиритуалистами, было, конечно, не чем иным, как трюками. Не было, так сказать, принято никаких мер предосторожности, за исключением того, что за медиумом наблюдали — то есть, если наблюдателю (профессору Нильссону) можно было доверять. Любой, кто сидит на передней скамейке, может легко пробраться в пустую четверть комнаты, заговорить, порычать, привести там все в движение, — короче говоря, вызвать весь этот переполох. Возможно, ответственен за все это какой-то мошенник. Медиум, безусловно, мог бы позволить себе заплатить такому помощнику. Мошеннические операции на таких сеансах неоднократно выявлялись в других странах.

Тем не менее, принимая все во внимание, ассистент, должно быть, обладал поразительным мастерством в своем искусстве. Сомнительно, чтобы многие, даже при всем желании, смогли бы сравниться с ним.

На передней скамейке — кто бы это мог быть? Мы знаем большинство из тех, кто там был. Кто мог быть самозванцем? Справедливости ради, ни в одном из них нельзя усомниться. Тем не менее, это один из них.

Конечно, может быть и другое объяснение. Ассистент, возможно, не был кем-то из зрителей. Возможно, он проник на пустое место через потайную дверь. Возможно, есть вход через пол под возвышением, похожим на кафедру, или какие-то подвижные панели в стене.

Также было бы легко спрятать какой-нибудь прочный шнур в щель, тянуть его снаружи и делать так, чтобы он цеплял вещи на полу. Таким образом, их можно было легко перемещать и переворачивать.

Возможно, у кого-то, сидящего ближе к столу, есть длинный шест под скамейкой, которым он орудует в пустом пространстве.

Или, если бы где-то был спрятан сильный электромагнит и использовался для притяжения железных воронок…

Неудивительно, что происходит много странных вещей, ведь здесь безнаказанно можно практиковать практически любой вид обмана.

Действительно ли члены Клуба настолько слепы, что не видят, как легко их можно обмануть?

Лучше всего было бы поговорить с президентом Клуба и попросить его принять более решительные меры на следующем сеансе для защиты от мошенничества.

Мы застаем президента дома. Он в приподнятом настроении и спрашивает нас, не показались ли нам странными некоторые вещи, произошедшие на последнем сеансе.

Не желая быть грубыми, мы не упоминаем о том, что показалось нам самым странным из всего, а именно о том, насколько легковерной оказалась аудитория и насколько недостаточными были принятые меры предосторожности. Однако мы говорим, что необходимо помешать членам аудитории войти во внутреннюю часть, где находятся вещи. Что бы он сказал относительно того, чтобы натянуть через весь зал сетку с мелкими ячейками?

Он говорит, что это уже было предложено сделать, но отложено и забыто; что это вовсе не плохая идея, хотя в этом нет необходимости, поскольку старые участники прекрасно знают, никто не думает о мошенничестве.

— В этих явлениях нет никаких сомнений, — говорит он. — Они доказываются снова и снова, в том числе и за рубежом. И лучшим доказательством того, что здесь не может быть и речи о мошенничестве, является множественность указаний на их подлинность. Те, кто наиболее хорошо знаком с предметом, лучше всего могут судить об этом; и, кроме того, часто принимались такие меры предосторожности, что о предположении мошенничества не может быть и речи.

В конце концов, однако, нам обещают сеть перед следующим сеансом.

— Я полагаю, было достоверно установлено, что никакие двери или люки не обеспечивают входа на пустое место? — был вопрос, заданный нами. — Никаких секретных приспособлений на чердаке или в подвале?

— Конечно, ничего подобного нет. Дом был построен под нашим наблюдением. Под ним нет подвала; нет чердака, потому что крыша плоская. Покрытие на полу вскоре выдало бы любое вмешательство. Кроме того, эти вопросы можно легко решить, осмотрев комнату перед следующим сеансом. Вы вольны сделать это, и я был бы рад, если бы вы это сделали, чтобы исключить любые подозрения. Для нас, пожилых членов Клуба, нет необходимости искать это, потому что мы знаем, ничего подобного найти невозможно. Здесь не может быть и речи об обмане.

«Велика вера твоя», — думаем мы, прощаясь с ним. Однако мы кое-чего добились. Возможно, ассистенту немного помешает, когда он обнаружит, что поперек зала натянута сеть.

Мы прибываем незадолго до начала следующего сеанса. Когда мы открываем дверь зала, перед нами предстает великолепная сетка, тянущаяся от потолка до пола. Она сделана из прочной пряжи, а ячейки настолько малы, что просунуть сквозь них руку совершенно невозможно. Она крепится со всех сторон с помощью планок, которые продеваются через ячейки и прочно прикручиваются к стенам, потолку и полу. Мы осматриваем и обнаруживаем, что планки надежно закреплены, а узлы сеток прочные и не скользят.

В середине сетки внизу есть щель, обеспечивающая вход в пустое пространство, которое занимает одну треть зала. Мы проходим через нее, чтобы осмотреть эту часть комнаты. Мы осматриваем пол. Он покрыт линолеумом, который, по-видимому, прочный, с плотно прилегающими краями. Затем мы осматриваем стены. Это обычные неокрашенные панели. Никаких подозрительных соединений или подвижных частей не обнаружено. Каждая панель прибита гвоздями обычным способом.

В одном углу в стене есть шкаф, в котором хранится множество мелочей. Мы осматриваем его, запираем дверь и опечатываем ее.

Наконец, потолок. Он сделан из таких же панелей, как и стены, и прибит обычным способом. Мы осматриваем кафедру, стулья, стол и некоторые другие вещи. Каждый перемещаемый предмет тщательно осматривается на предмет секретных приспособлений, но ничего подозрительного не обнаружено. Никаких скрытых шнуров — также.

Теперь стол и другие подвижные предметы, которые находятся так близко к медиуму, что он может дотянуться до них руками или ногами. Их мы отодвигаем на восемь-десять футов. В центре мы оставляем только два стула, на которых должны сидеть медиум и наблюдатель.

Начинают прибывать участники, мы занимаем свои места на передней скамейке за пределами сетки. Медиум и наблюдатель входят и садятся на стулья. Прорезь в сетке тщательно продевается ниткой, концы которой затягиваются и запечатываются. Я положил печать в карман.

Сеанс начинается таким же образом, как и раньше. Звучит мелодия гимна, зрители поют. Мы молча сидим на скамейке, но не можем отделаться от мысли, что все будет тише, чем было на последнем сеансе. Весь доступ во внутреннюю четверть теперь закрыт, хотя, конечно, все еще можно просунуть палку через сетку и, возможно, таким образом подтолкнуть предметы. Но, как уже говорилось, в этой части комнаты, по-видимому, нет ничего подозрительного.

Чем дольше мы размышляем о возможностях того, что кто-то мошенничает, тем более невероятными они кажутся, если на наблюдателя можно положиться. К счастью, нам довелось познакомиться с ним лично, и мы убеждены, что он сознательно не сделает ничего бесчестного, если кому-то вообще можно доверять. Правда, мы не раздевали медиума и не осматривали его одежду. Там могут быть спрятаны какие-нибудь вспомогательные приспособления — но, в любом случае, его руки должны быть удерживаемы.

Нет, сегодня ночью ничего не сдвинется с места; это точно. Если вещи проталкивать палкой с внешней стороны, это должно быть легко обнаружено. Они не сдвинут их далеко сегодня вечером — эти невидимые парни.

Мы пробуждаемся от этих размышлений, когда наблюдающий приветствует нас, как и раньше:

— Добрый вечер. Как у вас дела?

Мы весело отвечаем на приветствие. У нас чистая совесть, мы знаем, что постарались уберечься от мошенничества. Он говорит об инновациях в виде установки сети, но добавляет, что не знает, помешает ли это сеансу или нет.

«Ему это не нравится», — вот мысль, которая посещает нас. Он не так уверен в том, что сможет играть в прежнюю игру теперь, когда вещи находятся вне досягаемости медиума.

Те же голоса приветствуют нас и разговаривают, как и раньше. Однако некоторые из них могут быть новыми. Среди прочего, они говорят об этом новом устройстве сети. «Дух» с громким голосом не отчаивается в своей способности двигать вещи, несмотря на это. В глубине души мы воображаем, что это произойдет в греческие календы, — когда он исполнит это обещание.

Звучит новая мелодия, собравшиеся поют, в то время как медиум впадает в более глубокий транс. Мы настороже, прислушиваемся, не пересядет ли кто-нибудь на переднюю скамейку. Кто знает, не пронесет ли кто-нибудь контрабандой палку через сеть, чтобы медиум мог передвигать предметы с ее помощью? Но мы ничего не слышим.

Внезапно мы вздрагиваем, поскольку музыкальная шкатулка наигрывает мелодию и кружит в воздухе с огромной скоростью.

Мы сразу же спрашиваем наблюдателя, что делает медиум. Тот говорит, что медиум неподвижно сидит в кресле, и что он держит его за обе руки.

Если бы наблюдатель не был человеком бесспорной честности, мы бы без колебаний назвали его лжецом. Мы не можем поверить, что он сознательно говорит неправду, но мы не можем удержаться от сомнений: насколько он сознателен?

Там должен быть кто-то, чтобы музыкальная шкатулка могла так двигаться.

Она падает на стол с громким стуком. Старый знакомый голос ревет через трубу, что он не затруднился передвинуть музыкальную шкатулку, хотя она была дальше от медиума, чем обычно. Он гордится своим подвигом и спрашивает нас, что мы думаем о его выступлении.

«Чертов парень!» — думаем мы. Но ничего не говорим.

Начинается та же игра, что и на предыдущем сеансе: все подвижные предметы сходят с ума и двигаются. В помещении совсем не тише, чем было в прошлый раз.

Мы неоднократно спрашиваем наблюдателя, действительно ли медиум неподвижно сидит на стуле, и всегда получаем один и тот же ответ. Мы чиркаем спичкой один или два раза, но видим только медиума, сидящего в той позе, как сказал наблюдатель.

Наконец сеанс подходит к концу таким же образом, как и прежде. Как только лампа зажжена, мы осматриваем планки. К ним никто не прикасался. Мы начинаем искать что-нибудь, что могло бы указать на причину беспорядка. К сожалению, мы ничего не находим — абсолютно ничего.

Президент с важным видом спрашивает нас, что мы думаем об этих явлениях. Очевидно, его забавляет, насколько скудны ответы, которые мы даем.

Возвращаясь домой после сеанса, мы обнаруживаем, что находимся не в лучшем расположении духа. Наши умы, по-видимому, находятся в состоянии замешательства. Мы не можем думать ни о чем, кроме этих чудес, и постоянно спрашиваем себя, каким образом мы могли быть обмануты. Мы рассматриваем различные варианты, но все они крайне маловероятны.

Теперь мы лучше понимаем непоколебимую веру членов Клуба. Неудивительно, что они находят эти вещи странными.

Будем откровенны — впервые мы испытываем сомнение. Убежденность в том, что все это не что иное, как мошенничество, уже не та, что раньше.

Возможно ли, что правы не мы? Связаны ли эти явления с чем-то сверхъестественным — с призраками? Являются ли чудесные истории из наших народных традиций историческими фактами? А представителей других религий? Действительно ли люди живут после смерти и появляются вновь, чтобы разбрасывать вещи, греметь музыкальными шкатулками и реветь в жестяные воронки?

Несомненно, любой сумасшедший дом — это рай по сравнению с этим Клубом призраков и их сеансами. Замечательно, что это не сводит людей с ума.

Тем не менее — в чем заключается мошенничество?

С этими мыслями в наших головах мы засыпаем; и удивительно, что нам не снятся призраки и другие чудеса всю ночь.

На следующее утро мы просыпаемся отдохнувшими после ночного сна. Мы отчетливо помним все события предыдущего вечера, все сомнения и замешательство, которые мы испытывали в темноте и напряженной атмосфере сеанса, исчезли.

Должно быть, это мошенничество. Просто обманщик умнее, чем мы думали. Кто может поручиться за каждого человека в большом зале, переполненном людьми? Само собой разумеется, медиум должен быть раздет. Также необходимо внимательно присмотреться к наблюдателю. Нет, мы не позволим этому фокусу ввести нас в заблуждение. Мы должны провести расследование снова, и на этот раз более тщательно. Если мы будем продолжать извлекать уроки из каждого сеанса и постепенно усиливать бдительность, мы обязательно разоблачим обманщика, и, клянусь Небом, воздадим ему должное!

Очевидно, было бы лучше, если бы присутствовали только два или три человека. За движением столь немногих следить легче. Весь зал следует обыскать перед сеансом, и не должно быть никакой музыки, потому что в тишине легко было бы услышать, если бы кто-нибудь пошевелился, открылся люк или произошло что-нибудь в этом роде.

Мы с моим другом идем к президенту. Его нужно убедить разрешить сеанс только нескольким людям. Похоже, его возмущает наш продолжающийся скептицизм.

— Вы сами видели, как невидимые силы разбрасывали предметы, — сказал президент. — И вы еще можете в этом сомневаться?

Он считает частный сеанс ненужным беспокойством, но все же согласен, что наблюдение было бы проще и надежнее среди немногих. Он обещает нам сеанс, но при условии, что все будет тщательно изучено заранее, чтобы впоследствии избежать сомнительных расспросов. Мы с радостью обещаем делать все добросовестно.

Мы ждем этого сеанса с некоторым нетерпением. На этот раз должно быть довольно легко воспрепятствовать передвижению помощника медиума.

Мы не жалеем усилий на то, чтобы изучить все как можно тщательнее. Зал исследуется от пола до потолка, а также каждый предмет, который в нем находится. Ничто не кажется слишком тривиальным, чтобы заподозрить, — это может каким-то образом послужить целям обманщиков.

Это не шутка. Это борьба не на жизнь, а на смерть — за здравый смысл и собственную убежденность против самой отвратительной формы суеверия и идиотизма. Нет, конечно, ничего нельзя оставить без внимания.

Мы раздеваем медиума и осматриваем его одежду. Наблюдатель приглашает нас осмотреть его. Дверь заперта и опечатана, как и шкаф в стене. Разрез в сетке на этот раз не стянут. Мы сидим прямо перед ним и можем за ним наблюдать. Сейчас нас всего пятеро: медиум и наблюдатель на стульях внутри сетки, и мы, двое неверующих, с президентом между нами на передней скамье.

Нас мало — пять одиноких человек в большой комнате. Сейчас нет ни музыки, ни пения. Впадет ли медиум в транс без этого?

Все идет гладко. Он теряет сознание обычным образом. Свет погашен. Наблюдатель говорит, что он держит медиума за обе руки.

Слышится приветствие. Нас просят быть готовыми к необычным беспорядкам, поскольку присутствуют какие-то новые и незваные гости. Поскольку сомнительно, насколько дружелюбны их намерения, голос советует наблюдателю быть осторожным и держаться медиума, что бы ни случилось.

Мы слышим сразу два новых голоса, говорящих из разных уголков пространства внутри сети. Их язык не совсем то, что можно было бы назвать образцовым. Вскоре предметы начинают двигаться, на этот раз гораздо более яростно, чем раньше, некоторые из них скрипят, как будто вот-вот сломаются.

Наблюдатель говорит, что медиум сидит неподвижно и что он держит его за обе руки. Чиркая спичкой, мы обнаруживаем, что это правда.

Стул под медиумом грубо вырван и отброшен в угол. Кажется, он ломается.

Наблюдатель поднимается, чтобы поддержать медиума, который очень слаб. Его стул также немедленно отбрасывается, теперь ни одному из них не на что сесть. Наблюдатель просит дать стулья, чтобы ему не пришлось выпускать медиума.

Я предлагаю пойти и принести стулья, и пока я проскальзываю через сетку, зажигается спичка. Я вижу двух мужчин, стоящих в центре, и каждый предмет внутри сетки. Стул валяется в углу. Я направляюсь к нему и, несмотря на темноту, сразу нахожу его. В тот самый момент, когда я беру его, мне наносят сильный удар в спину, словно бы сжатым кулаком. Однако несколькими секундами ранее в этом углу ничего не было видно. Я немедленно приношу стул мужчинам и нахожу, что они стоят точно так же, как и раньше.

— Вы двигались? — спрашиваю я наблюдателя.

— Ни на дюйм, — был его ответ.

Я без всяких помех беру другой стул. Затем я возвращаюсь через щель в сети, не без ощущения, что ход событий теперь превосходит мои ожидания.

Несколько мгновений спустя наблюдатель кричит, что все становится серьезным, поскольку медиум теперь поднимается в воздух, его ноги повернуты к потолку, а голова опущена; и что он тянет медиума за оба плеча. Мы слышим, что происходит борьба, сражающиеся перемещаются взад и вперед по полу. Наблюдатель говорит, медиума тянут с такой силой, что он напрягает все свои усилия, чтобы удержать его.

Через некоторое время тяга ослабевает, медиум медленно опускается вниз, и наблюдателю удается посадить его на стул. Все успокаивается. Мы слышим голоса, шепчущие что-то о необходимости «получить власть».

Иногда они апеллируют к громкому голосу, требуя от него, честными средствами или нечестными, «власти» над медиумом. Он категорически и кратко отклоняет их просьбу, просит их вести себя тихо и говорит, что не может позволить им иметь какую бы то ни было власть.

Все так тихо, что, кажется, будто эти парни ушли. Мы засыпаем наблюдателя вопросами, но он не дает никаких объяснений. По его словам, медиум находится в глубоком трансе.

Внезапно снова начинается суматоха, голоса снова заговаривают. Стулья под медиумом и наблюдателем раз за разом выхватываются и, наконец, разбиваются вдребезги. Медиума поднимают в воздух с такой силой, что даже наблюдатель, по его словам, неоднократно почти отрывается от пола. Все это сопровождается такой потасовкой и борьбой, что, по-видимому, для нас неизбежно прийти на помощь наблюдателю, прилагающему все усилия, чтобы не дать медиуму подняться в воздух!

Потасовка теперь перемещается к кафедре. Внезапно наблюдатель кричит, что дело приняло опасный оборот, потому что ноги медиума были быстро опущены на кафедру, в то время как поясница оказалась на краю. Он боится, что медиум не сможет этого вынести и что это приведет к катастрофе, потому что, пока он изо всех сил тянет его за плечи, «другие» тянут его за ноги.

Мы собираемся зайти внутрь, чтобы оказать помощь, когда слышим еще более грубую возню, и наблюдатель сообщает, что все снова в порядке. Он объясняет, что поставил одну ногу на кафедру и таким образом смог стащить медиума и уложить его на пол.

Суматоха утихает. Эти парни, похоже, исчерпали свои силы. Мы снова слышим, как они угрожают и умоляют о «власти».

— Откуда они черпают свою силу? — спрашиваем мы у громкого голоса.

— Бог его знает, — отвечают нам. — Возможно, откуда-то из города, возможно, из другого места. Во всяком случае, они не получают этого здесь. Люди такого склада не допускаются до тех пор, пока мы можем это предотвратить.

Наблюдатель стоит в центре зала вместе с медиумом, который едва держится на ногах. Он в растерянности, не зная, на что сесть, поскольку все, что можно было бы использовать, сломано.

— Нет смысла приносить стулья, — говорит наблюдатель, когда мы предлагаем это сделать. — Они будут немедленно сломаны. Я попробую отвести его на ступеньку кафедры и позволить ему сесть там.

После короткой паузы он заговаривает снова:

— Я держу его здесь, и с его коленями, плотно зажатыми между моими собственными, и руками, зажатыми моими, — я также крепко держу его за талию, — думаю, будет трудно оттащить его далеко.

Мы зажигаем свет и видим, что наблюдатель крепко держит медиума описанным способом. Если медиум крепко удерживается в таком положении на узкой ступеньке кафедры, мы предполагаем, что поднять его будет нелегко.

Невидимые парни снова бегают по полу, перешептываясь между собой. Предположительно, теперь они принесли с собой «силу», за которой отправлялись, и поэтому мы можем ожидать, что что-то произойдет в больших масштабах. Мы задаемся вопросом, какую дьявольскую «силу» они принесли. Все это получение «власти» кажется крайне нелепым и глупым — или, скорее, противоречит всему, что известно о естественных формах власти и ее получения.

Мы грубо и резко пробуждаемся от этих размышлений.

Кафедра внезапно дергается с такой силой, что кажется, будто все вокруг ломается.

Внезапно раздается ужасающий грохот и в то же мгновение тяжелый глухой удар. Что-то очень увесистое падает на пол. Прежде чем мы успеваем осознать, что могло быть сломано, мы слышим голос наблюдателя. Он на полу внутри сетки, рядом с нашими ногами!

— Что происходит? — кричит он. — Кафедра была сломана. Нас обоих подбросило в воздух, а затем на пол. Ступенька кафедры просто подбросила нас обоих вверх. Как это могло случиться?

Я чувствую, как что-то выпирает сквозь сетку, ближе к низу, и обнаруживаю, что это угол кафедры. Я беру его и бросаю вызов ведьмаку, чтобы он вытащил его, если он осмелится.

— Черт бы тебя побрал, — отвечает этот вежливый джентльмен, но, тем не менее, тянет за обломки со значительной силой и умудряется немного протащить их по полу.

Наблюдатель находит этот ответ настолько глупым, что не может не прокомментировать его.

Я не могу удержаться от того, чтобы не ответить каким-нибудь нелестным выражением. В качестве ответа я получаю несколько осколков стекла и другого мусора, валявшегося на полу, брошенных мне в лицо. Это было брошено из пустой четверти и совершенно с другой стороны, в сторону медиума и наблюдателя, которые лежали на полу рядом с моими ногами.

Кто, черт возьми, это был, кто бросал эти штуки?

Когда медиума бросили на пол, громкий голос сказал, что ему немного больно. Сам медиум не подавал никаких признаков боли, хотя впоследствии было обнаружено, что гвоздь глубоко вошел в его плоть.

После всей этой суматохи наступает промежуток тишины. Наблюдатель остается лежать на полу рядом с медиумом, поскольку считает, что это самое безопасное место, ибо даже на кафедру нельзя положиться. Рядом с ними на полу стоит большой стол; мы говорим ему, чтобы он отодвинул его, или он может упасть на них, если его опрокинуть.

Наблюдатель шарит вокруг, пока не находит одну из ножек стола. Он берет ее одной рукой, в то время как другая рука обнимает медиума, крепко прижимая его.

Внезапно он кричит:

— Стол движется!

В то же мгновение стол с громким стуком падает на пол рядом крышкой вниз. Наблюдатель говорит, стол подняли так внезапно, что он не смог его удержать.

— К счастью, он не ударил никого из вас.

После этого суматоха начинает стихать, пока, наконец, не прекращается совсем. Однако большую часть времени слышно, как невидимые парни шепчутся. Ясно, что они недовольны, потому что им не позволяют получить «власть» над медиумом.

Наконец, после долгого сеанса медиум пробуждается таким же образом, как и раньше. Затем зажигается свет — и что за зрелище внутри сетки! Разбитая кафедра валяется на полу, а там, где она была раньше, голая стена. По всему полу разбросаны, среди прочего, обломки сломанных стульев, разбитая бутылка с водой и стакан, стоявшие на полке над кафедрой. Наблюдатель устал и покрылся потом после борьбы. Медиум очень слаб.

Мы предлагаем сфотографировать все в его нынешнем состоянии и поэтому оставить все нетронутым. Но мы пользуемся возможностью осмотреть кафедру и пол под ней, поскольку это показалось нам наиболее вероятным местом для сокрытия секретных устройств. К сожалению, мы ничего не получаем от этого, кроме уверенности в том, что там ничего не было и не могло быть спрятано. Мы также осматриваем гвозди, которые, по-видимому, были достаточно надежными.

По дороге домой мы снова думаем об этих чудесах. Странно сказать, но мы уже не так полны удивления, как после предыдущего сеанса. Когда человек впервые видит, как неодушевленные предметы движутся необъяснимым образом, его состояние можно описать словами «как громом пораженный». В следующий же раз он готов к тому, что «дьяволы войдут в свиней», и поэтому удивление уменьшается.

Но в чем заключалось мошенничество на этот раз, вот вопрос, постоянно повторяющийся в наших умах. Мы вспоминаем феномены во всех деталях и признаем, что нет никакой возможности объяснить подъем медиума предполагаемыми шнурами с потолка. В целом, ни одна часть феноменов не может быть объяснена иначе, как одним способом — наблюдатель и медиум должны быть вовлечены в мошенничество. Также возможно, что наблюдатель страдает каким-то видом безумия, проявляющегося только на этих ведьмовских шабашах. В другое время и при любых других обстоятельствах он, безусловно, здравомыслящий и интеллигентный человек. То или другое из этих объяснений должно быть правильным.

Мы пытаемся убедить себя, что так оно и есть, так и должно быть — но, все равно, чувствуем, что поверить в это в настоящее время для нас невозможно. Усомниться в здравомыслии или честности наблюдателя трудно любому, кто долгие годы знал его и ежедневно беседовал с ним.

В любом случае, все, что произошло, могло быть вызвано этими двумя мужчинами, которые большую часть времени находились во внутренних помещениях под покровом темноты.

Из двух возможных объяснений — духи или мошенничество — не должно быть никаких колебаний в выборе того, что люди, а не злые духи, были ответственны за странные происшествия.

Учитывая обстоятельства, мы считаем такое решение проблемы правдоподобным и даже единственным, которое могло бы быть принято во внимание.

Но… кто бросил разбитое стекло?

Кто ударил меня в спину?

Мы не видим никакой естественной возможности того, что наблюдатель или медиум могли каким-либо образом сделать это.

Если эти две вещи не могли быть сделаны ими, имелись ли еще какие-либо основания полагать, что другие явления — все же были сделаны именно ими?

Снова и снова мы ищем объяснение. Временами мы не можем не прийти к выводу, что ни наблюдатель, ни медиум нам ничего не навязывали, и что все произошло именно так, как казалось, — какими бы необъяснимыми ни были события. Несмотря ни на что, доказательства их подлинности отнюдь не незначительны.

Но — кто может поверить в такие экстраординарные силы? Нам кажется, мы никогда не смогли бы этого сделать, даже если бы могли видеть — и чувствовать — все явления средь бела дня.

Мы обнаруживаем, что ежедневный опыт и научные учения превратились в своего рода веру в наших умах. И эта религия отвергает чудеса.

Без сомнения, нам лучше отбросить все эти неприятные фантазии. Может быть, завтра мы увидим все это дело в новом свете. Неудивительно, что человек становится немного растерянным и затуманенным, сидя в этом волшебном логове до полуночи среди роя призраков и во тьме египетской.

Что делать после последнего сеанса со всеми его сбивающими с толку проявлениями? Бесполезно отрицать нашу неудачу — до сих пор мы просто боролись с волнами, пытаясь расставить ловушки для обманщиков из Клуба призраков. В данном случае есть только две альтернативы: либо в этом деле нет никакого обмана, либо он выполнен с замечательным мастерством, которое лучше было бы использовать для более благородной цели.

Мы находимся в трудном положении. С одной стороны, мы не можем поверить, что эти клоунские трюки связаны с умершими людьми. Действительно, все это противоречит всем принятым представлениям о жизни после смерти. С другой стороны, мы не видим реальной возможности объяснить эти явления естественным образом. Конечно, медиуму было бы легко использовать небольшие мошеннические средства, — чревовещание, перемещение предметов под рукой и так далее, — но основная масса явлений имеет такую природу, что у медиума нет возможности вызвать их самостоятельно с помощью каких-либо уловок. Таким образом, мы ненамного приблизимся к решению проблемы, даже если обнаружим, что некоторые явления являются мошенничеством, сознательным или бессознательным, если большинство из них каким-то образом чудесны или необъяснимы.

После того опыта, который у нас был, мы не питаем особых надежд обнаружить мошенничество со стороны медиума или быть в состоянии объяснить эти явления. Нужно говорить правду, независимо от симпатий или антипатий. Тем не менее, мы должны приложить дальнейшие усилия. Возможно, нам неожиданно повезет, если мы будем продолжать держать ухо востро.

Правда, мы тщательно осмотрели зал и убеждены, что в нем нет никакой потайной двери или приспособлений. Таким образом, наиболее многообещающим нововведением, по-видимому, является попытка заполучить медиума для спиритического сеанса в моем собственном доме.

Я так и сделал. Нет необходимости описывать сеансы. Они только усилили мое замешательство. Секрет медиума остался нераскрытым.

Я не буду пытаться продолжать перечисление. Это сделало бы мой отчет слишком длинным. Но, в конце, хочу упомянуть, что, несмотря на все принятые меры, я никогда не обнаруживал какой-либо нечестности со стороны наблюдателя, который, как правило, отвечал за медиума и на которого я неоднократно ссылался выше. Напротив, насколько я мог судить, его наблюдения были очень проницательными и точными. Только в одном случае я обнаружил небольшое и простительное недоразумение из-за темноты в комнате. У этого человека было больше возможностей, чем у любого другого, наблюдать за этими явлениями. Чтобы постоянно обманываться, он должен был бы быть более чем слеп. Его вердикт относительно феноменов таков, что не может быть никаких сомнений в их реальности; он надежный человек, которого все очень уважают.

ПОДПИСАНО ПРИЗРАКОМ

Уильям Эдмунд Филлери

Раньше я откровенно скептически относился к рассказам о сверхъестественном, — читал ли я их в газетах или слышал от близких друзей, — но однажды летней ночью, вскоре после казни моего близкого друга, я пережил поразительный и ужасающий опыт, заставивший меня поставить под сомнение весь мой прежний скептицизм.

Даже по сей день мне иногда трудно убедить себя, что это не был какой-то отвратительный кошмар или что я не стал жертвой ужасного психического расстройства или галлюцинации. Но страдал ли я от разыгравшегося воображения, или же ужасные события той ночи были реальными событиями, факт остается фактом: на следующее утро я столкнулся с чем-то ужасающе реальным, что лежало в коридоре, примыкающем к моей спальне, — а на моем бюро — важный, окровавленный документ. Но мне лучше начать с самого начала моего мрачного повествования и рассказать о последующих странных и сверхъестественных деталях в порядке их проявления.

Моя жена уехала на неделю погостить к родственникам, и я остался один в нашем коттедже. После позднего импровизированного ужина я устроился в кресле в гостиной и намеревался провести приятный вечер за чтением.

Вскоре, несмотря на мой интерес к роману, который взял в руки, я обнаружил, что мой разум занят мыслями о моем покойном приятеле, которого несправедливо повесили за преступление, в котором он был невиновен. Пока я думал о нем, свет в комнате внезапно погас, и я остался в темноте. На мгновение я решил, что перегорели предохранители; но свет загорелся снова, мгновение спустя.

Через несколько секунд свет погас во второй раз, и прошло несколько минут, прежде чем он зажегся.

Так вот, я не темпераментен и не обладаю нервным складом характера; но когда свет замерцал и погас в третий раз, меня начало охватывать тревожное, необъяснимое чувство. На этот раз свет оставался погашенным не менее пятнадцати минут. Во время «антракта» я, конечно, сидел в полной темноте.

Незадолго до окончательного возвращения света я мог бы поклясться, будто что-то холодное и липкое коснулось моего лица — всего лишь прикосновение, мгновенное ощущение, сразу исчезнувшее; но это пробрало меня до костей. Меня сразу же охватило тошнотворное ощущение и удушающее чувство страха.

Я невольно вздрогнул, когда снова вспыхнул свет. Казалось, что-то сверхъестественное витало в самом воздухе. У меня было ощущение… я не могу объяснить чего; но я ощущал себя так, как бывает, когда телу холодно и на его поверхности образуется гусиная кожа. Однако мне не было холодно, потому что стояла приятная июньская ночь.

Прошло несколько минут, прежде чем я обрел достаточное самообладание, чтобы продолжить чтение. Однако, как только я снова обратил взгляд на книгу, раздалось резкое и настойчивое дребезжание электрического дверного звонка. Немного поразмыслив, поскольку не ожидал, чтобы кто-то пришел ко мне в тот вечер, я положил свою книгу на стол и пошел открыть. Прежде чем я успел подойти к двери, звонок снова зазвонил неистовыми, судорожными переливами. Я удивился нетерпению того, кто мог быть ответственен за этот шум, и к тому времени, когда добрался до двери, был более чем наполовину склонен разозлиться на эту дерзость.

— Что, черт возьми, вам нужно… — начал я, распахивая дверь.

И замолчал, оказавшись лицом к лицу с угрожающего вида плотным мужчиной среднего роста, стоявшим на крыльце. В правой руке он держал револьвер, который направил на меня, когда подошел на шаг ближе и встал в дверном проеме. Свет от люстры в коридоре открыл моему взору невзрачное, круглое лицо с грубыми, брутальными чертами, и я заметил на его левой щеке багровый шрам. На мгновение мы замерли, глядя друг на друга. Потом я внезапно пришел в себя.

— Чего вы хотите? — резко потребовал я, настороженно поглядывая на его оружие, пока говорил. Я подумал, что, должно быть, у него имелось намерение ограбить меня, и быстро попытался придумать какой-нибудь план, как перехитрить его.

— Заткнись! — прохрипел он. — Если ты закричишь, я тебя заткну.

Я вполне верил, что он без колебаний «заткнул» бы меня, если бы я позвал на помощь, и поэтому мудро решил хранить молчание.

— Могу я спросить, каковы ваши намерения? — рискнул я, когда он жестом пригласил меня вернуться в коридор и, быстро переступив порог, закрыл за собой дверь. Он все еще держал револьвер нацеленным на меня.

— Вам нечего бояться, — хрипло ответил мужчина, — до тех пор, пока вы не попробуете выкинуть какой-нибудь трюк. Я не собираюсь грабить вас, и я не убью вас — если только вы не вынудите меня к этому. — Он закончил мерзким смешком.

— Хорошо, тогда почему вы здесь? И кому я обязан этим светским визитом? — язвительно осведомился я.

— Идите в ту комнату, — он многозначительно кивнул в сторону гостиной, в которой я читал, — и не опускайте руки к карманам, пока будете это делать, — приказал он со зловещей ноткой в голосе. — Лучше держите их поднятыми — я не собираюсь рисковать.

Я сделал, как он приказал, и он осторожно последовал за мной в гостиную.

— Сядьте! — сказал он и угрюмо хмыкнул. — Можете также устраиваться поудобнее, пока я здесь.

Я сел в кресло, а незнакомец придвинул кресло напротив и сел сам. Никогда, насколько помню, я раньше не видел этого человека, и, несмотря на все попытки строить догадки, не мог понять причину его драматического визита ко мне. Однако я обуздал свое любопытство и терпеливо ждал, когда он просветит меня.

— Дело вот в чем, — начал незнакомец, поглубже устраиваясь в кресле, но ни на мгновение не ослабляя бдительности. — Вы меня не знаете и, вероятно, не хотите меня знать; но я собираюсь представиться и рассказать, что заставило меня прийти к вам сегодня вечером. Меня зовут Говард Дин, но для вас это ничего не значит. Я не думаю, что вы когда-либо слышали это имя раньше. Но что действительно что-то значит для вас, как для друга Уоррена Эйлмера, — я кое-что знаю об убийстве Питера Хоукса, и хочу рассказать об этом прямо сейчас!

Уоррен Эйлмер! Уоррен был моим другом, которого повесили всего несколько дней назад! Что этот человек знал о нем и о нашей дружбе?

Я сразу вспомнил, что, конечно, он мог узнать о нашей тесной дружбе из газетных сообщений о судебном процессе, поскольку мое имя упоминалось на видном месте в связи с борьбой за освобождение Уоррена.

И еще Питер Хоукс! Имя убитого человека, — а ведь Уоррен был обвинен в преступлении и приговорен на основании косвенных улик!

— Что вы знаете о моем друге? Что вы знаете о трагедии, за которую он был осужден? — воскликнул я, вскакивая на ноги от волнения.

— Сядьте! — буквально взревел этот человек, Дин. Затем, когда я поспешно подчинился. — Сохраняйте хладнокровие! — добавил он более сдержанно. — Я не хочу, чтобы меня здесь застукали! Я знаю одно — Уоррен Эйлмер невиновен в этом деле.

— Откуда вы это знаете? — спросил я, хотя все это время был уверен, что заверения Уоррена в невиновности были искренними. То, что он просто не мог совершить такого преступления, я знал интуитивно.

— Я знаю, потому что… потому что… — Дин колебался. — Ну, нет смысла ходить вокруг да около. Это я убил Питера Хоукса!

— Вы убили его! — Я был поражен этим внезапным признанием. — Но… но почему вы пришли сюда, чтобы признаться мне в этом?

Дин неловко поерзал в своем кресле. Затем посмотрел прямо на меня.

— Ну, — объяснил он, — с тех пор, как я застрелил Хоукса, — не то чтобы я жалею об этом; ни капельки, грязный дьявол! — я беспокоился по этому поводу. Я не чувствовал себя так плохо, пока Эйлмер не заплатил за то, что сделал я; но когда они вздернули его, я не могу забыть об этом. Я продолжал думать об этом, как бы сильно ни пытался забыть. Это мучило меня, почти свело с ума — и я больше не могу этого выносить. Я решил, что мне придется признаться — кому-нибудь. Наверное, это совесть: хотя я не знаю, почему она должна меня так беспокоить из-за убийства этой дворняжки! Он обманул меня два года назад, а потом исчез — но я поклялся, что рано или поздно доберусь до него, и я это сделал. Я не спал ночами, думая, думая, думая! Боже мой, это было ужасно!

Он застонал, как будто это воспоминание наполнило его болью.

— Почему вы не пошли в полицию и не признались? — спросил я, немного мягко, потому что испытывал некоторую степень сострадания к очевидным душевным мукам этого человека, хотя и не мог игнорировать тот факт, что он признался в убийстве человеческого существа, а его молчание привело к тому, что моего лучшего друга отправили на виселицу.

Дин покачал головой.

— Я не мог, — сказал он. — У меня не хватило смелости сдаться. Но я должен был кому-то рассказать, поэтому пришел к вам. Вот, — он сунул руку во внутренний карман своего пальто и извлек сложенный лист бумаги, — мое письменное признание с подписью. Отдайте это полиции и очистите имя своего мертвого друга.

Я взял протянутый документ.

— Прочтите это, — сказал Дин, беря со стола одну из моих сигарет.

Я прочитал и обнаружил, что это, как он и утверждал, подписанное признание в убийстве Питера Хоукса.

— Теперь, когда вы дали мне это, что вы намерены делать? — спросил я.

— Покончить с этим, — кратко ответил Дин. — Не пытайтесь следовать за мной. Я не собираюсь сдаваться живым.

Сказав так, он поднялся на ноги и, продолжая держать меня под прицелом, попятился из гостиной. Затем я услышал, что он бежит так быстро, как только позволяла его масса тела, по коридору. Мгновение спустя хлопнула входная дверь, и он ушел.

Я не пытался последовать за ним. Я знал, что поступить так было бы безрассудно и бесполезно. Когда я снова остался один, то решил, что мне нужно утешение и стимул в виде табака, поэтому взял со стола свою трубку и сел покурить и поразмыслить над странным визитом Говарда Дина, убийцы.

Примерно полчаса, полагаю, мой мозг был занят противоречивыми мыслями о драматическом визите и признании убийцы, о несчастливой судьбе моего покойного приятеля и о том, чем может закончиться то, что я завтра отнесу письменное признание Говарда Дина в полицейский участок. Я не забыл странные происшествия со светом, что-то липкое, касавшееся моей щеки, и чувство ужаса и осознание чего-то сверхъестественного, которые пронизывали все мое существо.

Внезапно мои размышления были отброшены в сторону, потому что я был встревожен звуком мрачного, глухого стона, донесшегося из коридора снаружи. Кожу головы покалывало, я почувствовал, как кровь отхлынула от моего лица.

Звуки, казалось, постепенно приближались к закрытой двери гостиной. Напуганный, я не сводил глаз с двери.

Я знал, что она скоро откроется! И это произошло!

То, что я увидел в дверном проеме, вызвало крик ужаса, который вырвался и замер в моем пересохшем горле. Инцидент со светом, липкое прикосновение в темноте и последующий визит Говарда Дина — все это сделало меня очень нервным; но теперь… это ужасное видение было едва ли не больше, чем я мог вынести. Я прикрыл глаза рукой; но как только я это сделал, какая-то сила заставила меня посмотреть еще раз.

Я узнал его черты. Это был призрак моего друга — Уоррена Эйлмера! На нем была одежда приговоренного к смерти, и на его шее была петля! Веревка оставила кровавый след на одной стороне его горла.

Я был слишком напуган, чтобы говорить. Наполовину обессиленный, я еще глубже опустился в свое кресло. Словно парализованный, я наблюдал, как Это неуклонно приближается ко мне.

Ужасная тень Уоррена Эйлмера остановилась всего в трех шагах от меня и смотрела на меня страшным взглядом. Я почувствовал, что мне хочется закричать, вскочить и убежать от отвратительного призрака, стоявшего передо мной. Но я не мог сделать ни того, ни другого, мое горло, казалось, сжалось так, что мой голос был просто хриплым, булькающим шепотом, и я был так же неспособен двигать ногами, как если бы мои ступни были прибиты или приклеены к полу.

В моей голове раздавались странные звуки, я чувствовал слабость и головокружение. Затем, подобно корабельной сирене, воющей сквозь густой туман, замогильные звуки голоса призрака обрушились на мои уши.

— Тебе нечего бояться, Уилл, — медленно произнес он. — Я пришел сюда не для того, чтобы причинить тебе вред. Почему ты так боишься меня?

Я облизнул пересохшие губы и стиснул зубы, пытаясь стряхнуть с себя ужас и ответить. Спустя, как показалось, целую вечность, мне удалось выпалить голосом, совершенно не похожим на мой собственный, бессвязный ответ.

— Я… я не могу избавиться от чувства страха, — выдохнул я, и мой голос немного окреп, поскольку я прилагал больше усилий для контроля. — Я… знаю, что ты… не причинишь мне вреда; но ты выглядишь так… так ужасно, Уоррен!

Призрак издал глухой смех; но он сразу же затих и превратился в унылый вопль, за которым последовал мучительный стон. Я сильно вздрогнул от ужасного контраста.

— Ради всего святого, Уоррен, не стони так! — воскликнул я. — Я не могу этого вынести! Ты сведешь меня с ума!

Призрак поднял руки вверх, а затем снова опустил их, сопровождая это действие легким наклоном головы, словно в отчаянии.

— Я ничего не могу с собой поделать, — сказал призрак. — Пока я не накажу человека, чье молчание стало причиной моей смерти, я должен продолжать страдать от невыразимых мук, и мой дух никогда не успокоится. Ты должен постараться терпеливо относиться ко мне и не обращать внимания на мои непроизвольные стоны. Это последний раз, когда ты видишь меня на этой земле.

Затем, с частыми ужасными стонами, видение продолжило говорить, а я собрался с духом и кусал губы до крови, пока слушал.

— Я невиновен в убийстве Питера Хоукса, но, как ты знаешь, я был повешен, в то время как убийца остался безнаказанным, — сказал дух. — После смерти я узнал личность убийцы — и я последовал за ним сегодня ночью, невидимый, к твоему дому. Ему не избежать моего гнева. Я сведу с ним счеты, прежде чем покину этот дом — навсегда.

— Я знаю, что ты был невиновен, Уоррен, — перебил я. — И прошло совсем немного времени с тех пор, как здесь был настоящий убийца. Но я боюсь, что ты слишком опоздал, чтобы встретиться с ним здесь. Он ушел, и я не ожидаю, чтобы он когда-нибудь вернулся; потому что, удерживая меня на расстоянии с помощью револьвера, он дал мне письменное признание в убийстве, а затем ушел. Вот признание… — Я взял листок бумаги со стола, развернул его и протянул призраку для ознакомления.

Призрак мрачно усмехнулся. Не издав больше ни звука, он протянул одну из своих бледных рук и выхватил у меня бумагу. Затем, внезапно затянув петлю потуже вокруг собственной шеи, призрак провел пальцем по своему горлу, стер две капли крови, и быстрым движением капнул их на документ сразу под подписью, как бы в знак одобрения. Призрак перевернул бумагу, подержал ее мгновение так, чтобы я мог ее видеть, а затем положил на стол.

— Тебе не нужно бояться, что убийца сбежит, — сказал призрак. — Я знаю это, ибо мертвым доступны все знания.

— И ты явился мне, чтобы заручиться моей помощью? — спросил я.

Призрак покачал головой.

— Нет, — ответил он. — Я не нуждаюсь ни в какой земной помощи. Я пришел просто для того, чтобы сообщить тебе, правосудие вот-вот восторжествует, и предупредить на случай, если ты невольно помешаешь моей цели и поэтому попадешь в беду. Ты мой друг, и я не хотел бы, чтобы ты пострадал от моих рук. Но, чтобы избежать возможности случайного вмешательства, мне было необходимо явиться к тебе и предупредить, прежде чем покинуть тебя навсегда. Очень скоро я должен уйти.

— Значит, я ничего не могу сделать? — спросил я, испытывая некоторое облегчение при мысли в том, что призрак моего друга скоро уйдет.

— Ничего, кроме тщательного выполнения моих предписаний, — ответил призрак. — Ты должен немедленно удалиться в свою спальню и ни в коем случае не покидать ее до конца ночи.

Хотя и был несколько озадачен, я с готовностью согласился выполнить пожелание моего ушедшего друга, поскольку чувствовал, что в тот момент больше всего на свете хотел побыть один.

— Тогда, я полагаю, это будет прощание, Уоррен? — сказал я.

— Да, прощай, Уилл, — ответил призрак. — Пусть мы снова встретимся на другом берегу, с которого нет возвращения. А теперь, иди, — и не забывай, что я сказал.

Это были последние слова, которые я слышал от призрака, и, когда я неуверенно поднялся на ноги, он посторонился, чтобы дать мне пройти, и я, пошатываясь, вышел из комнаты.

Потрясенный, я поднялся по лестнице в свою комнату. Забрался в свою постель, не потрудившись раздеться, и попытался уснуть; но мне это не удалось. Время от времени меня охватывала дрожь, я не знал, каких чудовищных событий ожидать дальше.

Примерно через десять минут после того, как я забрался в постель и позволил себе в изнеможении опуститься на матрас, я услышал ужасный, леденящий кровь вопль, который, казалось, доносился прямо из-за моей двери. За этим последовал тяжелый глухой удар; затем снова воцарилась тишина, как в могиле.

Я вскочил с кровати и включил свет. Моим первым безумным порывом было выбежать из комнаты; но я пришел в ужас при мысли о том, с чем мог столкнуться за своей дверью. Затем я подумал о том, чтобы выпрыгнуть в окно, но, к счастью, воздержался от осуществления этого опрометчивого намерения; ибо, если бы я выполнил свое решение, то наверняка серьезно поранился бы — возможно, убил себя — о шипы железной ограды внизу. Наконец, я решил запереть дверь и бодрствовать до рассвета.

Это было изматывающее нервы испытание — ждать, пока пройдут медленно тянущиеся минуты, и, казалось, бесконечные часы. Я курил сигарету за сигаретой, пока воздух не пропитался запахом табака.

Струйки ледяного пота стекали по моему лбу и вниз по лицу, руки дрожали, колени онемели и ослабли, когда, наконец, забрезжил рассвет и первые лучи внешнего света проникли в мою комнату.

Я, пошатываясь, поднялся с того места, где сидел на краю кровати, и, спотыкаясь, направился к двери; но я так ослаб, что, пошатнувшись, прислонился к ней и бесформенной кучей упал на пол. Я, должно быть, потерял сознание.

Когда, наконец, я пришел в себя, солнечный свет лился в мое окно; я почувствовал себя сильнее и, призвав на помощь все свое мужество, вскочил на ноги, повернул ключ в замке и открыл дверь.

Там, на самом пороге, лежало тело Говарда Дина, убийцы. Его глаза вылезли из орбит, рот был полуоткрыт в ужасной гримасе страха. Его рука сжимала небольшую пачку банкнот. Он был мертв — слишком очевидно мертв.

Я позвонил в полицию, и когда они пришли в ответ на мое сообщение, то спросили меня, как я объясняю присутствие Дина в моем доме. Я рассказал им все, что знал об этом дьявольском деле, но вернулся ли Дин в мой дом, чтобы забрать что-то, — возможно, пачку банкнот, — которую уронил во время бегства, или он вернулся, чтобы обыскать квартиру, или мой покойный друг разыскал его и перенес телесно в коридор рядом с моей комнатой, я не знал.

Когда я рассказал им все, — включая мою веру в то, что призрак стал причиной смерти Дина из-за сильного испуга, — они посмеялись над моим рассказом.

Они сказали, что смерть, скорее всего, наступила в результате смертельного приступа апоплексии, случившегося, когда мужчина грабил мой дом.

Мне бы очень хотелось принять их точку зрения. Но я все еще могу слишком отчетливо представить себе ужасный труп Дина с его расширенными глазами и искаженными чертами лица. И я не знаю никакого возможного человеческого объяснения этому отмеченному кровью признанию, которое сейчас находится в распоряжении полиции.

ПРОКЛЯТИЕ ОДНОГЛАЗОГО БУДДЫ

Лайон Мерсон

Когда я был в Бханграпуре, Индия, то увидел огромный рубин во лбу Одноглазого Будды, и захотел заполучить его в свою коллекцию. Но я понятия не имел, что когда-нибудь буду обладать им.

Год спустя я вернулся в Нью-Йорк. Однажды Рабиндранат Ким, бывший моим гидом в Индии, появился у меня дома и предложил продать мне священный камень за 400000 долларов. Я купил его. Каким сомнительным путем рубин попал к нему в руки, я не знаю. Я не спрашивал.

Я был вне себя от радости по поводу своей покупки, но и подумать не мог о странных событиях, которые должны были за этим последовать. Я даже посмеялся над торжественным заявлением Кима о том, что тот, кто прикоснется к рубину, умрет.

Не более чем через неделю я узнал о реальности проклятия. На ужине в моем нью-йоркском доме мой друг и секретарь Сэм Уиншип взял рубин в руку. Мгновение спустя он лежал мертвый поперек стола с золотым кинжалом в спине — в то время как неземной крик разорвал воздух в затемненной комнате.

В тот вечер крик был слышен еще дважды — и каждый раз происходило необъяснимое событие. Когда комната погрузилась во тьму во второй раз, тело моего мертвого друга исчезло, а в третий раз исчез рубин.

Когда прибыла полиция, детектив-сержант Моран и я произвели тщательный обыск в доме. В маленькой комнате на чердаке, где покончил с собой мой двоюродный дедушка, мы нашли тело Сэма, но не смогли прийти к какому-либо выводу относительно того, каким образом оно было перенесено в это место. Моран был уверен, что в этом замешан убийца из плоти и крови.

Позже, когда я один отправился в ту комнату, чтобы провести более тщательный обыск, произошла удивительная вещь. Я столкнулся с человеком, по-видимому, без головы, который ударил меня тяжелым тупым предметом. Несколько мгновений спустя я увидел то, что казалось бестелесной головой, парящей под потолком, — и до моих ушей донесся циничный смех.

Испуганный и сбитый с толку, я вышел в холл и обнаружил Синтона, моего дворецкого, который, присев на корточки у лестницы, к чему-то прислушивался. Какую роль он мог сыграть в этих странных событиях?

Я бесшумно спустился по лестнице и рассказал о случившемся Морану, и мы решили допросить Синтона. Но мы не смогли его найти. Его комната была пуста; в его постели никто не спал.

Я стоял там, в той маленькой комнате, молясь, чтобы эта ужасная ночь поскорее закончилась. Откуда я мог знать, что даже в этот момент в холле нас ожидало нечто ужасное?

Мы двинулись к двери, Моран и я. Постепенно, бесшумно, мы открыли ее — и замерли, словно парализованные. Перед нами была призрачная фигура в белом одеянии!

Медленно, как будто это было тело, перемещающееся в другом измерении, или что-то, двигавшееся без видимых усилий, это повернулось. Капюшон был откинут с его лица, и я мог увидеть желтое лицо, искаженное ужасной ухмылкой.

Мы с Мораном стояли неподвижно, рассматривая фигуру, которая тоже стояла без движения, с презрением в светящихся глазах. И вдруг я вспомнил, где видел нечто подобное раньше. В маленьком храме на холме над Бангалором, когда туда входили жрецы одноглазого Будды, они были одеты в плащи и капюшоны, подобные этому. И теперь, когда я подумал об этом, мне показалось, я почти вспомнил, что эта фигура была одной из процессии священников.

Пока мы смотрели на это, — Моран такой же безмолвный, как и я, — фигура повернулась и скрылась за поворотом лестницы быстро, но без видимых усилий — двигаясь своеобразным волнообразным скольжением.

Именно это и вывело Морана из транса.

— Эй, ты! — крикнул он вслед фигуре и бросился вдогонку; его правая рука тянулась к заднему карману. Я побежал за ним, и мы вместе завернули за угол, где исчез наш ночной гость.

За этим поворотом коридора имелась железная лестница, которая вела на крышу через закрытое слуховое окно.

Наш посетитель уже был на верху этой лестницы, поднявшись с невероятной скоростью, и как раз распахивал окно в крыше.

— Стой! — заорал Моран.

Фигура на мгновение опустила глаза, и слабая, почти незаметная улыбка, казалось, скользнула по его старческим чертам. Он не ослаблял и не уменьшал своих усилий. К этому времени Моран выхватил свой пистолет.

— Стой, или я буду стрелять! — крикнул он.

Таинственный посетитель улыбнулся в ответ и исчез на крыше прежде, чем у Морана появился шанс осуществить свою угрозу. Моран вскочил на лестницу, я буквально наступал ему на пятки, и он чуть не ударил меня ногой в лицо.

Когда он добрался до верха, наша добыча стояла на самом краю крыши и смотрела вниз почти созерцательно, как будто не подозревала о нашем присутствии.

Моран навел свой зловещего вида автоматический пистолет и тщательно прицелился.

— Подними руки — ты! — крикнул он.

Фигура повернулась, скрестив руки на груди. Не было произнесено ни слова, но я никогда не забуду величие ее облика, когда она стояла там, на краю крыши, в своих развевающихся одеждах, четко вырисовываясь в серебристом лунном свете. Я мог видеть, что капитуляции не будет — никакого поднятия рук.

— Подними руки! — снова приказал Моран. — Если этого не произойдет, когда я скажу «три», я собираюсь впустить в тебя немного лунного света, приятель!

Ответа не последовало.

— Один!

Фигура достала что-то из своей мантии, блеснувшее в лунном свете, — какое-то оружие.

— Два! — сказал Моран. — Я тебя предупредил!

Наш гость медленно поднял свое оружие в воздух, и в лунном свете оно сверкнуло, как золото. Внезапно я узнал это!

— Кинжал! — воскликнул я.

Это был золотой кинжал, который убил Сэма и так таинственно исчез.

Фигура в мантии сделала жест рукой, и на мгновение мне показалось, — и Моран, должно быть, тоже так подумал, — что она собирается бросить его. Именно это, я полагаю, заставило Морана поступить так, как он поступил.

— Три! — произнес он.

У моего локтя раздался отрывистый лай пистолета. Моран выстрелил.

Фигура по-прежнему была неподвижно-презрительной. Моран пришел в замешательство. Раздался еще один выстрел. С медленным достоинством жрец Одноглазого Будды вернул кинжал за пояс, а затем поднял руки.

— Он собирается прыгнуть! — воскликнул я.

Моран бросился вперед, из его пистолета вырвался красный отблеск, когда он снова выстрелил.

— Черт возьми! — воскликнул Моран. — Я уверен, что попал в него!

Но выстрелы не возымели никакого эффекта.

В следующее мгновение фигура сошла с крыши и, казалось, воспарила в воздух. Пока мы смотрели в изумлении, она исчезла.

Мы не знали, чего ожидать.

Двор внизу был освещен, но на камнях не лежало никакой фигуры. В одной его стороне мужчина в шляпе смотрел вверх.

— Это вы, Суини? — окликнул его Моран.

— Да, шеф, — отозвался детектив, стоявший у задней части дома. — Из-за чего вся эта стрельба? Нужна какая-нибудь помощь?

— Где птица, которая спрыгнула отсюда? — спросил Моран.

— Какая птица? — раздался ответ со двора. «Действительно, птица», — подумал я, поскольку видел, что от фигуры не осталось и следа, и она улетела, словно у нее были крылья.

— Я только что подстрелил кое-кого, и он спрыгнул вниз, — настаивал Моран.

— Сюда никто не спрыгивал, — последовал ответ. — Вам, должно быть, померещилось, шеф.

Мы молча двинулись по крыше к каменным плитам, потому что это было поистине ошеломляюще. Что случилось с этой фигурой?

— Ну, это уже в прошлом, — сказал Моран, а затем крикнул Суини. — Оставайтесь на месте и не позволяйте никому пройти мимо вас — поняли меня?

— Здесь никого не было, шеф, — крикнул в ответ Суини. — Я никуда не отходил, — добавил он с обиженным видом, и я знал, что он говорил правду, поскольку все это было связано со всем остальным, что произошло здесь сегодня вечером.

— Хорошо, — крикнул Моран. — Не распускайте язык, или я отправлю вас обратно в полицию. — Он был зол на свою собственную неспособность понять, что происходит.

— Хорошо, шеф, — раздался в ответ озадаченный и обиженный голос Суини. — Я никуда отсюда не уйду.

Мы отступили от края крыши и посмотрели друг на друга в сомнении и нерешительности.

— Теперь вы удовлетворены? — осведомился я. — Может быть, вы поверите некоторым вещам, которые я вам рассказывал, после того, что вы только что здесь увидели.

Моран приподнял шляпу и начал вытирать пот со лба, выглядя озадаченным и беспомощным. Мне стало жаль его, потому что он, казалось, столкнулся с невероятным, с чем-то нечеловеческим. Наконец он заговорил, печально глядя мне в лицо.

— Я никогда не смогу сделать отчет по этому делу, — сказал он, наконец. — Думаю, у меня примерно столько же шансов на то, что мне поверят, сколько у вас на то, чтобы стать президентом Гейдельбергского университета.

— Вы, возможно, просто не попали в него, — рискнул предположить я.

— Ничего подобного! — возразил он. — Я никогда не промахиваюсь на таком расстоянии — возможно, вы этого не знаете, но у меня есть ведомственная медаль за стрельбу из этой маленькой игрушки. — Он помахал в воздухе черным, тяжелым на вид пистолетом. — Промахнулся? Говорю вам, я попал в него все три раза. Но пули прошли прямо сквозь него. Вот, посмотрите — вы видите это место?

Он показал мне, где пуля проделала чистое круглое отверстие в дымоходе.

— Вы случайно не помните, что его тело находилось в точности перед ним?

— Думаю, так оно и было, — ответил я.

— Вот куда попал мой первый выстрел, если хотите знать. Это ничего ему не сделало — но попало прямо в эту трубу. Что вы об этом думаете?

Я не знал, что об этом думать. Это действительно было необъяснимо. Я полагал, цель Морана была верной, и что он не промахнулся. Почему бы и нет? Это было не более странно, чем то, что я видел сам.

— Что касается моего отчета, — продолжил он, — как я смогу сказать, что трижды выстрелил в птицу в плаще, каждый раз попадая в нее, и что затем она улетела с крыши, словно орел? Я вас спрашиваю?

Он посмотрел на меня с обиженным видом, как будто это был мой долг — придумать правдоподобную историю для него, чтобы рассказать в участке.

— Не знаю, что и сказать, Моран, — ответил я. — Мне кажется, с таким же успехом вы можете рассказать всю историю целиком.

— Вы имеете в виду того человека без головы? — спросил он.

Я кивнул.

— Да, я почти уверен, что это была та же самая птица. Фигура та же, и лицо такое же, как у того, кого я видел под потолком в той комнате.

— Ну, тогда он был достаточно материален, не так ли? — потребовал Моран. — В той порции фасоли, которую он вам подсунул, не было ничего духовного.

— Я бы сказал, что нет, — сказал я.

— Интересно, кем он был? — вслух подумал Моран, вглядываясь в черноту пространства, окружавшего крышу.

— Точно сказать не могу, — ответил я, — но, помню, что видел подобные одежды на буддийских священниках в Индии — в Бангалоре, откуда был взят рубин.

Я многозначительно посмотрел на него.

Он на мгновение замолчал, и, наконец, какое-то связующее звено в этом вопросе, казалось, зафиксировалось в его мозгу.

— Так вы думаете… — Он посмотрел на меня в ожидании ответа.

— Я точно не знаю, что и думать, — ответил я. — Вы обратили внимание на нож, который был у него в руке?

Он кивнул.

— Казалось, он был сделан из золота.

— Да, — сказал я. — Думаю, что мой глаз немного острее вашего, поскольку я заметил, что это был кинжал, которым убили моего секретаря.

— Черт возьми, думаю, вы правы, — неожиданно согласился он. — Так вот оно что… Этот рубин изначально был… э-э… украден из индуистского храма, не так ли? И парень, у которого вы его купили, был индусом?

Я кивнул.

— Его звали Рабиндранат Ким, — сказал я. — Вы думаете, тамошние власти…

— Звучит как сказка, но, может быть… — Некоторое время он размышлял. — Жрецы этого храма могут быть сторонними лицами, замешанными в этом. На самом деле, я бы не удивился. Я думаю, вы совершили ошибку, купив этот рубин, если хотите знать мое мнение.

— Я чертовски хорошо сознаю, что сделал, — ответил я. — Этому нет оправдания — за исключением того, что иногда коллекционер, увлеченный своим хобби, склонен делать вещи, о которых в противном случае и не мечтал бы. Если этому есть какое-то оправдание, то это именно оно. Но я покончил с этим хобби, и вы можете записать это в свою книгу. Я купил свою последнюю драгоценность. Если бы не этот рубин, Сэм все еще был бы со мной, а все, что случилось сегодня ночью, возможно, не случилось бы…

— Если! Если! — поддразнил меня детектив. — Если бы у вашей тети были колеса, она была бы повозкой! Какой смысл сейчас вдаваться во все это? Вы лучше скажите, что делать дальше?

Я выглянул через край крыши, чтобы узнать, не переполошила ли наша стрельба жителей, но все было тихо, и, похоже, никто не обратил ни малейшего внимания на то, что происходило в течение последних нескольких минут.

— Похоже, никто ничего не заметил, — сказал я Морану. — Забавно — звук этих выстрелов…

— В наши дни не многие замечают звуки выстрелов в городе такого размера. Я думаю, большинство людей, если они вообще их слышат, считают, что это выхлопные газы автомобиля.

— Что нужно сделать дальше?.. Полагаю, нужно вернуться к началу, то есть, в ту кладовую на чердаке. Это ведь и был наш первоначальный план, не так ли?

Моран кивнул.

— Тогда идемте, — сказал он. — Чем дольше мы остаемся здесь, тем меньше я понимаю в том, что происходит. Не уверен, что мы что-то выиграем, вернувшись в ту комнату, но поскольку у нас обоих есть предчувствие, что от этого можно что-то выиграть, нам лучше к нему прислушаться.

Но это оказалось не так-то просто, потому что, когда мы приблизились к световому люку, чтобы спуститься, то увидели, что лестницы там больше нет. Она была из железа, но легкая и подвижная; снять ее с креплений было несложно, — она цеплялась за край двумя крючками, — и опустить в коридор внизу. Мгновение мы стояли в замешательстве.

— Итак, кто, во имя Континентального конгресса, мог это сделать? — обиженно спросил Моран.

Я покачал головой.

— По крайней мере, не я, — ответил я. — Вопрос, однако, заключается в том, как спуститься.

— Нет, в данный момент вопрос не в этом, — поправил меня Моран. — Бедный юный простак, — простите меня за переход на личности, но вы один из них, — для нас сейчас гораздо важнее попытаться выяснить, кто убрал лестницу. Кто-то может поджидать прямо внизу в темноте, чтобы подстрелить нас.

Я кивнул.

— Вы правы. Теперь, что касается того, кто это был; мы знаем, кто находится в доме…

— Ну, я знаю, кто это не был, — перебил меня Моран. — Это не могла быть птица в кимоно, упорхнувшая с края крыши — в этом я уверен. Таким образом, остается Суинтон и все остальные, кто мог оказаться поблизости, и кому наше присутствие было бы неудобно.

— В любом случае, давайте посмотрим, — сказал я.

У нас обоих были фонарики, мы наклонились над окном в крыше и направили их лучи в холл внизу.

— Вон лестница, — сказал Моран. Свет, который мы направили вниз, высветил лестницу, лежащую в холле, где она была оставлена тем, кто снял ее с креплений.

Мы осветили коридор до самого поворота лестницы, но ничего не смогли обнаружить.

— Берег выглядит довольно чистым, — сказал я. — Не вижу никаких следов кого-либо или чего-либо.

— Я тоже, — согласился Моран. — Думаю, нужно сделать так, чтобы один из нас спустился вниз и поднял лестницу. Здесь не так уж высоко.

От пола нас отделяло примерно двенадцати-пятнадцати футов, о чем не стоило беспокоиться, если повиснуть на руках, уцепившись за край светового люка, а затем спрыгнуть. Я положил фонарик обратно в карман и приготовился спускаться.

— Попробую, — сказал я.

Он кивнул; я спустился в люк, мгновение повисел на руках и спрыгнул, почти не ощутив встряски. Моран светил так, чтобы я мог видеть, куда прыгаю.

— Все в порядке, — прошептал я ему, и его гротескная голова, силуэт которой вырисовывался на фоне мрачного неба, кивнула. Он не выключал свет, пока я поднимал лестницу, осторожно приставлял ее к краю, и он закреплял ее. Затем он начал спускаться вниз, закрыв при этом крышку люка.

Когда мы снова стояли вместе в черном, безмолвном коридоре, первым, как обычно, заговорил Моран.

— Я бы многое отдал, чтобы узнать, кто устроил этот трюк, — произнес он низким тоном.

— Интересно, имеет ли он какое-либо отношение к… — Я пошарил в уме в поисках нужного слова.

— Орлу, который слетел с крыши? — подсказал Моран. — Я тоже задаюсь этим вопросом — или это два парня, работающие независимо друг от друга. В этом доме должны быть места, которые мы не видели, — продолжил он после паузы, — места, где они могут спрятаться. Я думал, мы обошли весь дом, но, похоже, мы многое упустили из виду. Можете ли вы предложить какое-нибудь место… — Он вопросительно посмотрел на меня.

Я покачал головой.

— На самом деле, никакого, — сказал я. — Мне кажется, мы осмотрели все. Но я действительно думаю, что нам удастся извлечь нечто ценное из осмотра этого чердака.

— Ну, мы говорили об этом достаточно долго, — сказал Моран. — Давай осмотрим его и покончим с этим.

Мы тихо прошли по коридору в комнату и закрыли дверь. Мало что могло ускользнуть от света наших фонариков. Мы снова посмотрели на груду сундуков — по большей части пустых. Мы внимательно осмотрели их, когда впервые поднялись сюда. Я особенно отметил любопытное расположение сундуков — поставленных друг на друга так, что образовались ступеньки. Возможно, они были размещены таким образом с определенной целью.

Я указал на это Морану, и он кивнул.

— Но зачем кому-то понадобилось подниматься туда? — спросил он, и это был разумный вопрос.

— Понятия не имею, — сказал я, — но, похоже, для этого есть причина — и это то, что мы должны выяснить. Я собирался сделать это некоторое время назад, — сказал я. — Теперь я собираюсь подняться наверх и посмотреть, что смогу увидеть, и давайте на этот раз не будем отвлекаться на рассуждения. Не выключайте ваш фонарик — и, на вашем месте, я бы также держал руку на рукоятке пистолета. Возможно, на этот раз нам не позволят спокойно закончить нашу работу, как это было раньше.

Он что-то проворчал в ответ и достал пистолет, направив луч фонарика на стену и сундуки, по которым я уже поднимался. Наверху, рядом с лепниной, я пошарил по потолку в поисках того, что мог бы обнаружить, и через несколько мгновений наткнулся на то, что хотел найти.

— Ага, вот оно, — сказал я. — По крайней мере, я так думаю. — Это было маленькое мягкое углубление, под которым, казалось, в штукатурке была спрятана какая-то пружина.

— Что там? — прошептал Моран.

— Не знаю, — прошептал в ответ я. — Но я собираюсь попробовать это. — Я сопровождал свои слова действием, сильно надавив на углубление пальцем. То, что произошло, настолько удивило меня, что я чуть не свалился со своей ненадежной опоры. Снизу донесся изумленный возглас Морана.

В тот момент, когда я нажал на пружину, — ибо в углублении действительно скрывалась пружина, — вся стена, занимавшая эту сторону комнаты, скользнула вниз, как будто по канавке, бесшумно и быстро.

Она скользнула вниз примерно на полтора фута, оставив отверстие, ведущее в соседнюю комнату, секунду или две оставалась в таком положении, а затем внезапно снова вернулась на прежнее место, тихо, но с огромной силой. Когда я уставился на нее, направив луч фонарика на верхнюю ее часть, то снова увидел пустую стену, которая так искусно вписывалась в остальную часть комнаты, что я не мог видеть места соединения.

В тот момент я не понимал, какое отношение это изобретение имело к странным событиям в доме, но мог видеть, что это должно быть так или иначе связано с ними. Я уставился на стену, пытаясь прийти к какому-то решению.

— Будь я проклят, — донесся до меня изумленный шепот Морана.

— Вы тоже это видели, или я снова видел баньши? — прошептал я ему сверху.

— Да. Я видел это, — сказал он. — Что это значит?

Я покачал головой.

— Это то, что мы должны выяснить. Очевидно, это многое значит.

— Что привело ее в движение? — спросил он.

— Здесь есть пружина, и когда вы нажимаете на нее, вся стена на мгновение опускается в канавку, а затем снова поднимается.

— Понятно, — сказал Моран. — Однако мне бы не хотелось оказаться пойманным ею — она перерезала бы меня надвое. Нажмите на пружину еще раз, и давайте посмотрим, что произойдет.

Я нажал пальцем на пружину, и стена снова скользнула вниз, приостановилась, а затем тяжело и бесшумно вернулась на прежнее место. Устройство было сконструировано настолько хитро, что обнаружить его можно было только случайно.

Мы с Мораном молчали, потому что нам нечего было сказать. Какова была цель устройства раздвижной стены, и кто ее установил? Я подумал о своем покойном двоюродном дедушке и вспомнил, что он покончил с собой в этой самой комнате. Было разумно предположить, что его нелегальные операции, — какими бы они ни были, — проводились здесь. Возможно, он сконструировал это хитроумное устройство для того, чтобы иметь возможность совершить побег, когда это будет необходимо. Его самоубийство так и не было удовлетворительно объяснено — по крайней мере, для меня. Возможно, его тайна была раскрыта или находилась на грани раскрытия, и смерть была единственным выходом. «Мало найдется семей, — размышлял я, — у которых не было бы своего скелета в шкафу».

— Что ж, спускайтесь, — сказал Моран, — и давайте начнем осматривать дом. Теперь мне многое стало яснее — то есть я понимаю, как человек может войти сюда, прислонить что-то к двери и убежать, например, в соседнюю комнату.

Я кивнул, пробираясь вдоль груды сундуков. Вместе мы тихо спустились в подвал и начали осматривать его. Тщательно обследовав, но ничего там не обнаружив, в темноте и тихо, словно две кошки, мы поднялись в главный холл. Мы дрожали от возбуждения.

Когда мы завернули за угол, то, должно быть, произвели небольшой шум, хотя сам я этого не слышал, потому что темная фигура пролетела мимо нас вверх по лестнице, встревоженная нашим появлением.

В одно мгновение мы бросились в погоню. Фигура была почти на этаж впереди нас, но нам удавалось держать ее в поле зрения. Моран хрипло дышал от напряжения, но у него оставалось достаточно дыхания, чтобы крикнуть убегающей фигуре.

— Остановитесь, или я буду стрелять! — скомандовал он, но фигура перед нами продолжала двигаться, не отвечая, лишь ускоряя свой бег.

Кем бы он ни был, он направился на верхний этаж — и теперь я знал, куда он направлялся. Все в этом доме, кто прятался или бежал, направлялись в комнату с раздвижной стеной. Я удвоил темп, Моран был всего в нескольких футах позади меня. Раздался звук хлопнувшей двери, и я понял, что наша добыча вошла в комнату.

Мы задержались лишь на мгновение снаружи двери, а затем, зажегши мой фонарик, нырнули внутрь вслед за ней. В это мгновение крик смертельной агонии разорвал тихий ночной воздух, крик того, кто попал в смертельную ловушку и знает, что надежды нет. Мой фонарик устремился вверх, к верху раздвижной стены, и моим глазам предстало ужасное зрелище.

В проеме между стеной и потолком было зажато тело мужчины — прочно зажато обратным движением стены. Очевидно, он попытался пролезть в отверстие как раз в тот момент, когда оно закрывалось, и был раздавлен тяжелым весом стены, когда она встала на место. Он слабо стонал, и я почувствовал тошноту внизу живота, потому что знал: он все равно, что мертв. Все внутри него, должно быть, было сломано и разбито вдребезги.

— Господи, вытащите меня отсюда! — раздался хриплый, умоляющий голос бедняги.

Я одним прыжком вскарабкался по сундукам и попытался вытащить его. Но это было безрезультатно. Он застонал и потерял сознание. Я быстро нажал на пружину еще раз. Стена скользнула вниз. Я выхватил тело из отверстия и положил его на пол. Стена встала на место.

Мы с Мораном склонились над ним, и когда наши фонарики заиграли на лице мужчины, я узнал его.

Это был Рабиндранат Ким, Бабу, с которым я познакомился в Индии и который продал мне огромный рубин, бывший глазом Будды. У меня перехватило дыхание от изумления.

— Это Рабиндранат Ким! — воскликнул я.

— Я так и думал, — мрачно сказал детектив. — Он мертв.

Но Рабиндранат Ким опроверг эти слова, когда мы склонились над ним, потому что открыл глаза и даже слабо улыбнулся.

— Вы правы, сахиб, — сказал он. — Я умру через несколько минут.

Его голос был слабым, но ясным и отчетливым, и, казалось, даже в его глазах было облегчение, когда он произносил свой собственный смертный приговор.

— Возможно, так будет лучше, джентльмены, — сказал он. — Потому что я не мог вернуться в Индию, — после этого.

Моран пристально посмотрел на него.

— Вы можете говорить? — спросил он. — Я имею в виду, чтобы рассказать нечто вроде…

— Связной истории? Думаю, что могу. У вас случайно не найдется немного… э-э… виски…

Моран немедленно вытащил из кармана фляжку.

— У меня всегда есть виски на случай чрезвычайной ситуации, — объяснил он. Он приложил ее к губам умирающего, который пил не переставая, и это, казалось, привело его в чувство, так что он почти ожил.

— Вы тот, кто убил здесь человека сегодня вечером? — спросил Моран. — Будьте правдивы; вы ничего не выиграете, солгав.

Рабиндранат Ким слегка улыбнулся.

— Я буду правдив, — сказал он. — Правда в том, я не думаю, что убил его.

— Вы так не думаете! — воскликнул Моран. — Тогда, если не вы, то кто это сделал?

— Это было бы трудно сказать. Не думаю, что это был я, и я знаю, что это был не ваш дворецкий — как его зовут? — о, да, Синтон.

— Синтон! — воскликнул я. — Какое он имел к этому отношение?

— О, я забыл, что вы не знали, — сказал Бабу, — но поскольку я упомянул его имя, возможно, мне лучше сказать вам, что мы с Синтоном вступили в заговор с целью украсть вашу великолепную коллекцию драгоценностей, включая, конечно, рубин, к которому, кстати, — я особо предупреждал вас об этом, — никто не должен был прикасаться.

— Где сейчас Синтон? — спросил Моран.

— Он сбежал. Не думаю, что вы его снова увидите. Я видел, как он стрелял в вашего человека, когда тот был повернут спиной — он прятался в отдалении. Но позвольте мне рассказать вам, что знаю об этом, поскольку, чувствую, я долго не протяну.

Синтон и я договорились украсть ваши драгоценности сегодня ночью. Однако мы не знали, что вы намеревались показать рубин своим друзьям. Когда мы открыли сейф, — Синтон знал комбинацию в течение многих лет, — мы увидели ваши драгоценности, но рубин исчез. Синтон был за то, чтобы оставить все как есть, но могу сказать вам, я настоял на том, чтобы их забрать.

Он слегка задохнулся, и на мгновение мы испугались, что он не сможет продолжать.

— Я чувствую… э-э… пустоту и онемение в животе. — Он печально улыбнулся. — Однако думаю, что могу продолжить. Сначала мы спрятали драгоценности. Чтобы избавить вас от хлопот, скажу вам, что они находятся в верхней части этой раздвижной стены. Внутри нее есть панель — вы найдете ее на ощупь — и вы можете…

— Вы не можете там ничего нащупать, — сказал я. — Она снова закрывается.

— Если вы нажмете на пружину дважды, вместо одного раза, — сказал индус, — она будет оставаться опущенной до тех пор, пока вы не нажмете на пружину, чтобы она поднялась. Моя ошибка заключалась в том, что я попытался пройти через нее, нажав всего один раз, но я спешил. В соседней комнате есть похожая пружина.

В любом случае, я настоял на том, чтобы забрать рубин перед отъездом, и поссорился с Синтоном, который сказал, что это невозможно. Я оставил его — ему нужно было кое-что сделать в связи с вашим ужином — и вооружился кухонным ножом с очень острым концом. Мой план был прост. Возможно, вы этого не знаете, — на самом деле, я уверен, что вы этого не знаете, — но в углу одного из украшений в деревянной двери вашей столовой есть крошечное отверстие, которое сливается с окружающей его резьбой. Приложив глаз к этому отверстию, я смог увидеть, как рубин попал к вашему секретарю. В шкафу рядом с дверью находится выключатель, который управляет электрическим освещением на первом этаже.

Что я намеревался сделать, так это выключить свет в тот момент, когда ваш секретарь, сидевший спиной к двери, получит рубин в руки. Тогда я бы приоткрыл дверь, всадил нож ему в спину, — в темноте и неразберихе все это заняло бы всего мгновение, — шагнул бы внутрь, схватил рубин, снова вышел через дверь, которую оставил бы открытой и которая была бы всего в шаге позади меня, и скрылся.

— Но вы использовали не разделочный нож, — сказал Моран. — Это был золотой кинжал…

Рабиндранат Ким покачал головой.

— Я ничего не использовал. Я открыл дверь, предварительно выключив свет, как и планировал, но так и не использовал нож. Мной овладела слабость и слепота, так что я не мог ни видеть, ни чувствовать, а затем, когда это прошло, я понял, что уже было слишком поздно. Что-то побывало там до меня. Я слышал крик — вы сами слышали этот крик в храме, сахиб! — сказал он мне.

— И я знал, что там была сила, более могущественная, чем я, и сразу ушел в эту комнату.

— Что вы имеете в виду, говоря, будто кто-то более сильный, чем вы… — начал Моран, но я промолчал, потому что знал.

— Этот рубин, — сказал Бабу, — находится под защитой самого Одноглазого Будды — как я знал, и как знал сахиб. Когда я услышал крик, который мы иногда слышим в храме и которому никогда не было материального объяснения, я понял, что здесь были те, кто пришел с особой целью вернуть камень.

— И это не вы метали кинжал… — настойчиво сказал Моран.

— Нет. Этот кинжал был брошен не земной рукой. Вы, должно быть, видели нож, который я намеревался бросить, — сказал он мне. — Я убил им кобру в этой комнате. Эта змея была разновидностью, которую нигде никогда не видели, кроме как в ограде храма Будды в Бхангапоре.

— Где вы прятались в этом доме?

— Это было просто. Синтон знал о здешней раздвижной стене, и мы решили, что это действительно лучшее место, где можно спрятаться, потому что вы можете мгновенно перейти из одной комнаты в другую. Когда вы обыскивали соседнюю комнату, я был здесь — когда вы приходили сюда, я мгновенно возвращался в соседнюю комнату. Это был простой план, — действительно, хороший, работоспособный план, — но мы не приняли во внимание другие силы, которые не успокоятся, пока не вернут рубин. Я думаю, что к настоящему времени он уже должен быть у них.

Я кивнул.

— Я думаю, что да. Во всяком случае, его здесь нет.

— Он у них. Они никогда не позволят его украсть, — сказал Ким, его голос заметно ослаб. — Прежде чем я уйду, позвольте мне еще раз заверить вас, что Синтон ничего не знал о моем намерении убить вашего секретаря. Он бы не допустил этого, если бы знал. Есть ли еще какие-нибудь вопросы, которые вы хотели бы задать?

— Кто убил моего секретаря? — спросил я. — И как это было сделано?

Он слабо покачал головой.

— На Востоке есть способы, о которых вы, джентльмены Запада, ничего не знаете — способы, которые мы сами, на Востоке, не можем объяснить. Небезопасно вмешиваться в дела, которые вас не касаются, и небезопасно перечить Воле. Другие до нас выяснили это. Я советую вам оставить этот вопрос в покое. Это вас ни к чему не приведет.

— Как тело попало сюда?

Он снова покачал головой.

— Я не знаю. Ваш рубин исчез?

— Это, безусловно, так, — сказал Моран.

— Я знал, что так и будет. А кинжал? — спросил Рабиндранат Ким.

— Да.

Он кивнул.

— Вы никогда не узнаете, как это было сделано, потому что никто этого не знает. Так будет лучше. Это не дела плоти — не то, чтобы кто-то из вас в это поверил. Но мы, там, знаем. Мы привыкли к этому на протяжении многих тысяч лет. Возвращаясь к истории, — уже темнеет, и я должен спешить, — вы чуть не поймали и Синтона, и меня здесь, в этой комнате. Это были наши шаги, которые вы слышали. Только ваше незнание о скользящей стене позволило нам сбежать.

— Вы видели… э-э… кого-нибудь в плаще, таком, какие носят священники… — начал я.

— Да. Я видел его! Я знал, что все кончено. Он был здесь однажды — вы встречались с ним?

— Да, — сказал я.

— Помолитесь своему Богу. Вам повезло, что вы живы, — сказал он. — Другим не так повезло… — Он улыбнулся, свет в его глазах внезапно исчез. Его голова откинулась назад. Он был мертв.

Я повернулся к Морану.

— Он ушел, — сказал я.

Моран кивнул.

Немного позже, вынув мои драгоценности из раздвижной стены, мы с Мораном отправились в мой кабинет и попытались собрать воедино то, что узнали.

— Я говорил вам, что здесь замешаны сверхъестественные силы, — сказал я. — Теперь, возможно, вы начнете верить, что…

— Чушь! — сказал Моран. — Вы же не верите в это, не так ли?

— Конечно, верю… — начал я.

— Чушь, — повторил Моран. — Этот мертвый парень — именно тот, кто метнул нож, и не позволяйте никому задурить вам голову, будто это не так! Я же говорил вам, что распутаю это дело.

Я в изумлении уставился на него.

— Вы! Вы распутаете это дело! Почему… — начал я.

— Да, я, малыш, я! — Он многозначительно посмотрел на меня. — Видите ли, вы должны дать присяжным коронера то, во что они могут поверить, а не какую-то бредовую историю о баньши и призраках. Мы получили от него признание, так? Он был там с ножом, чтобы совершить убийство. Откуда вы знаете, что остальное он не придумал? — Он молча уставился на меня.

Я тоже молчал, поскольку мне пришло в голову, что, возможно, было бы лучше не ворошить слишком многое из того, что было бы необъяснимо. К тому же, действительно, как можно было поверить, что Рабиндранат Ким говорил правду! И все же я знал, что он это сделал. В этом деле было слишком много такого, что не могло быть сделано ни одной человеческой рукой или, по крайней мере, любой человеческой рукой без помощи какой-то силы, о которой мы ничего не знаем.

И мы оставили все как есть, потому что это был такой же хороший выход из положения, как и любой другой.

Моран оказался прав. Присяжные коронера установили, что мой секретарь получил смертельный удар от рук индуса, некоего Рабиндраната Кима, который теперь был мертв. Синтон был назван соучастником, но так и не был схвачен. Он исчез; казалось, земля поглотила его.

Я все еще чувствую, что многое нуждается в объяснении, но говорю откровенно, сам я не в состоянии дать объяснение больше, чем уже было дано. Вы должны либо поверить, что Рабиндранат Ким был ответственен за то, что произошло, либо вы можете поверить вместе со мной, что эти вещи не могли быть сделаны без сверхъестественного вмешательства.

Однако я могу сказать, что лицо, которое я видел под потолком в комнате с раздвижной стеной, принадлежало священнику. Вне всякого сомнения, он обнаружил стену — и использовал ее как готовое средство избежать обнаружения. Когда я ворвался в комнату вслед за ним и в полумраке увидел его лицо у потолка, он, я полагаю, направлялся через отверстие в соседнюю комнату. Можно сказать, что тому, кто обладает сверхъестественными способностями, не нужно было бы этого делать, но я полагаю, даже такой человек, как этот священник, не использует свои странные способности, если его не довести до последней крайности.

Я думаю также, что он попытался показаться мне в соседней комнате, чтобы я понял, продолжать поиски рубина бесполезно. По той же причине, я полагаю, он показал себя Морану и мне, дождавшись, пока мы выйдем из комнаты Синтона, где, как он знал, мы находились.

Что касается фигуры, которую я, как мне показалось, видел в комнате с раздвижной стеной, фигуры, которая указала мне место, где находилась пружина, следует помнить, что эта комната считалась посещаемой в доме с тех пор, как умер мой двоюродный дедушка. Я изучил документы по этому делу и теперь знаю, что мой двоюродный дед, покончивший с собой в этой комнате, был тем, кто придумал и построил стену. Были причины — семейные причины — для того, чтобы у него было быстрое и абсолютно неожиданное укрытие. Я нахожу, что он был не очень законопослушным гражданином, и, очевидно, из-за страха неминуемого разоблачения он решил покончить со всем этим.

Я не знаю и не берусь утверждать, кем или чем была призрачная фигура в тот раз, но ввиду того факта, что стена была особой собственностью моего двоюродного дедушки и что он был моим родственником, полагаю, среди вас найдутся те, кто поверит, это действовало его влияние, вызвав видение в моем воображении.

Что касается большого рубина, который был глазом Будды, полиция пришла к выводу, — у меня в любом случае не было законных прав на него, и поэтому у них не было оснований продолжать расследование этого дела. Я, конечно, согласился с ними.

С тех пор я отказался от своего опасного хобби и избавился от своей коллекции. Я сам занимаюсь управлением своим большим поместьем и нахожу, что это действительно мужская работа. У меня есть девушка — но об этом, я думаю, мне говорить не стоит.

Вы можете не верить в духовное или сверхъестественное. Я не пытаюсь поколебать вашу веру, но знаю, что на Востоке происходили и продолжают происходить вещи, находящиеся за пределами нашего понимания.

Некоторое время спустя, отправившись в путешествие на несколько месяцев, я снова посетил храм высоко на холме, с которого открывался вид на город Бхангапор. Я был одет как туземец, и на меня не обращали никакого внимания. Храм был высоким и куполообразным, с маленькими окнами высоко на стенах и тростниковыми циновками, разбросанными тут и там для почтительных поклонов верующих. В дальнем конце, на возвышении, стояло приземистое изображение Будды.

Когда я приблизился, то даже издалека смог разглядеть глубокий, таинственный блеск огромного рубина, установленного в центре его лба. Он продолжал мерцать, спокойно и нестареюще — большой, круглый, немигающий, кроваво-красный глаз. Я молча и почтительно стоял перед фигурой Будды, созерцая рубин. Золотой кинжал, символизирующий быструю месть бога, покоился на подносе сбоку от статуи.

Священники вошли тихо, босиком, и среди них был один, чьи черные волосы и светящиеся глаза я узнал.

Когда он проходил мимо, мы с ним обменялись взглядами. Но в его глазах не было ничего от узнавания. Узнал ли он меня, я не знаю. Я его больше не интересовал, и, думаю, он не проявил бы абсолютно никакого узнавания, даже если бы узнал.

Над всеми нами, кающимися, священниками и зеваками, размышлял и грезил Одноглазый Будда, и в глубинах его рубинового глаза таилась скрытая тайна веков. В тот момент воцарились благодатный покой и безмятежность, которые я никогда не забуду.

Спустя минуту или две я вышел на яркий солнечный свет индийского дня.

Content

Рассказы из журнала «Ghost Stories», 1927, декабрь

НЕВИДИМЫЕ НОКАУТЫ У. Дж. Рэпп

КАРТИНА, КОТОРАЯ ОЖИЛА Юсташ Ропс

ПРИЗРАЧНЫЙ ВСАДНИК ТИГРА Гай Фаулер

СВИДЕТЕЛЬ СО ДНА ОЗЕРА Эдвин А. Гоуэй

ПРИЗРАЧНЫЙ ВИД Этель Уоттс Мамфорд

ДОМ МЕСТИ Миссис П. Г. Уиггинс

ПОЛДОЛЛАРА, ОТДАННЫЕ ПРИЗРАКУ Пол Р. Милтон

КАК Я ВЕРНУЛ СВОЮ ДУШУ Кэтрин Меткалф Руф

ДОКАЗАЛА ЛИ ИСЛАНДИЯ, ЧТО ПРИЗРАКИ СУЩЕСТВУЮТ? Самри Фрикелл

ПОДПИСАНО ПРИЗРАКОМ Уильям Эдмунд Филлери

ПРОКЛЯТИЕ ОДНОГЛАЗОГО БУДДЫ Лайон Мерсон