Быков Дмитрий Львович

Дуга

Annotation

Перед вами — продолжение знаменитой повести братьев Стругацких «Далекая Радуга». Впрочем, «продолжить» «Радугу» в каком-то смысле и невозможно, поскольку сюжет этой книжки самодостаточен и логически завершен. Автор, по большому счету, продолжать и не пытался, просто написал «альтернативную историю» планеты Радуга. И получилось весьма неожиданно и нестандартно. «Дуга» в правильной пропорции совмещает отвращение, отчаяние, умиление и надежду. И читается с большим интересом. (Андрей Стругацкий)

ДУГА

Дуга

От автора

Готические рассказы

Председатель совета отряда

Можарово

Мистер и миссис Куст

Синдром Черныша

№ 160

Дмитрий Быков

ДУГА

ГОТИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ

ДЕВО, РАДУЙСЯ

Freedom Letters

Итака

2025

Дуга

От автора

«Дуга» написана к 60-летию первой публикации моей любимой повести Стругацких «Далекая Радуга», но задумана давно, поскольку факт выживания Горбовского после катастрофы на Радуге нуждался в интерпретации: то ли «Стрела» успела, то ли шахты спасли остающихся, то ли Волна оказалась не смертельной. Автор всегда догадывался, что сработали все три фактора плюс четвертый, но участвовать в проекте «Время учеников» в свое время не стал, потому что об этом четвертом факторе имел тогда самое приблизительное понятие. Теперь, когда одна Волна прокатилась по нему, а другая еще только собирается столкнуться с ней на экваторе, он позволил себе поделиться некоторыми ощущениями.

«Далекая Радуга» заканчивалась стихами Самуила Маршака, посвященными Тамаре Габбе. Автор остался верен этой традиции. Финальное четверостишие, в котором я заменил одно слово, было впервые опубликовано в детском календаре на 1942 год. Это первое стихотворение, которое моя пятилетняя мать выучила наизусть.

Пожелать читателю приятного чтения автор никак не может, а потому желает здоровья.

Бичвуд, 31 декабря 2024

1.

Снег лежал везде, сколько хватало глаз. Ламондуа с Пагавой не ошиблись, вообще ошибались редко. Полтора метра или больше — с коптера было не видно.

Пишта сдал командование «Тариэлем» еще на Нептуне и вернулся первым рейсом «Ковчега», отправленным разбирать и забирать все, что осталось. Его убеждали, что живых не будет, что шансов нет, что обреченные всегда надеются, но на Земле с первого же рапорта Вязаницына понимали все. Пишту никто не посмел задерживать — он был директором интерната и старым другом Горбовского, так что у него были сразу две причины возвращаться. Разумеется, нашлись люди, утверждавшие, что он просто боится ступить на Землю, поэтому надеется выслужить прощение на Радуге. Такие толкователи всегда находятся. Катастроф подобного масштаба не было лет семнадцать, и любой выживший взрослый должен был позавидовать оставшимся. Но он летел не за спасением, — все же были и те, кто знал Пишту. Он должен был увидеть Радугу после Волны. И еще он знал Горбовского сорок лет и поэтому не верил, что Горбовский может пропасть. Никто из первого поколения звездолетчиков не верил в это, но из первого поколения почти никого не осталось.

Это не было похоже на земной снег, и на снег Саулы, и на вечный снег Альтеи, такой уютной, приветливо мерцающей бесчисленными домашними огнями. Это был именно тот сероватый снег, который будет после всего, а ожидался после ядерной зимы, вроде бы уже нереальной и до сих пор всегда возможной. Это был больной снег, вызванный безумным превышением всех сил, снег, кладущий предел любым начинаниям. Он лежал неподвижно и неопровержимо, и не было ветра, чтобы носить его с места на место. Говорят, такой лежал в Антарктиде, пока ее не растопили, но тот, судя по архивным съемкам, был белый. Этот был серый, зеленоватый, на морском берегу почему-то лиловый — под невыносимым маленьким солнцем Радуги в невыносимое вязкое предвечернее время. Не смерть страшна, а предсмертие: ночью, думал Пишта, станет спокойнее.

Он облетал планету третий час. Ничего нигде не было. Страшней всего, что и холод был несмертельный, средний, при таком вполне можно выжить, — но выживать, понимал Пишта, было некому. Ныла где-то на дне души дикая надежда, что Габа спас детей, но Габа был не Горбовский, физик, а не звездолетчик. Он выжить не мог. Разве что дети, с детьми случаются чудеса, — но почему-то Пишта боялся думать о том, какие это будут дети.

Катышев сказал про первых десантников: конечно, грубые ребята, но все как один верят в чудеса, десантники всегда суеверны. Именно поэтому чудеса с ними регулярно случаются, а науке надо с этим просто смириться. И что-то было очень естественное в том, что Горбовский выжил, — ему всегда так страшно, так пугающе везло, и в конце с ним должно было случиться самое страшное, последнее чудо. Выжил один из всех, сделав все возможное, чтобы не выжить. В конце такой биографии, как у Горбовского, обязана была случиться героическая смерть, и потому именно ему, такому неожиданному во всем, могла достаться чудовищная жизнь, спасение в одиночку, на пустой, заваленной снегом планете.

Цвет этого снега — цвет грязной бледности, грозной бедности — был у мертвых, которых Пишту видел, у отца, которого хоронил: цвет щетины, отросшей уже после смерти. Говорили, что это не щетина растет, а кожа опадает, проваливается, — он не вдавался в детали, было о чем подумать, кроме этого. В сущности, за последние десять лет у него и не было шанса остаться одному так надолго. Теперь он инспектировал это опустевшее пространство, черные пятна на месте лопнувших «харибд», станции, пустой лабораторный комплекс к югу от столицы, и у него было время подумать, почему все так кончилось, но думал он о совершенно других вещах, и прежде всего о том, откуда взялось у него это новое чувство полного финала. На небольшой лабораторной планете погибло почти все взрослое население, это была катастрофа явно нерядовая и даже первая в этой рискованной области за время существования нуль-физики, но лабораторных планет было около сотни, а обитаемых планет — тысячи, а досягаемых галактик — десятки, и в масштабах космоса Радугу можно было просто не заметить. В конце концов, все ее население, включая младенцев, составляло четыре тысячи девятьсот двадцать три человека, эту цифру он знал точно, потому что к пятитысячному гражданину уже готовились, уже прикидывали, чем его встретят и как наградят. В иных войнах на иных архаических планетах столько гибло за месяц, и далеко не все войны КОМКОН мог остановить.

Смерть вообще была нормальное дело. Смерти сильно боялись только в последние годы перед Откровением — фигурально говоря, за полчаса до Полдня. Полдень был таким рывком, что сразу перестали бояться чего бы то ни было, словно вдруг оказались на том самом миру, на пиру, на котором и смерть красна. Каждая человеческая жизнь стала вдруг стоить бесконечно дорого, но именно за этот новый мир не страшно было умереть, и у десантников, прогрессоров и Глубокого Поиска это вдруг стало нормальным делом. Но Радуга была особым случаем, и потому у Пишты было острое чувство финала — то ли потому, что это была его планета, гибель его личного мира, то ли потому, что Радуга была авангардом, и словно само будущее вдруг обозначило собственные контуры: до этого рубежа вы дойти можете, а дальше вам отомстит сила компенсации, сила, которую вы сами разбудите, сделав то, что человеку не положено. Пиште казалось, что после Волны во всем мире дела пойдут иначе, словно вчера еще он жил в мире Полдня, а теперь уже в мире Часа пополудни. А час пополудни не нравился ему с детства — Полдень обещал что-то небывалое, он был вроде экватора, а тут — хорошо, пересек ты экватор, а за ним та же вода. Некоторые называли это кризисом среднего возраста.

В это самое время Пишта в который раз пересекал экватор и тут заметил дым.

Этого не могло быть, но было. На Радуге отроду не жгли костров — разве что в скаутских походах, обязательных во втором классе, но этот навык нигде на планете пригодиться не мог: бóльшая часть планеты была необитаема, а в обитаемой, сплошь лабораторной, открытый огонь понадобиться не мог. У Пагавы был мангал, которым он страшно гордился, жарил на нем свои варварские шашлыки, и то раз в год, на день рождения жены. Тем не менее на горизонте что-то дымилось, и Пишта снизился. И прежде чем он подлетел к черной точке и разглядел силуэт сгорбленного человечка около дрожащего, очень яркого пламени, — он уже с полной отчетливостью знал, что это Леонид. Некому здесь было жечь костер, кроме Леонида. Что он тут жег в степи? Видимо, рогозник — так называли тут жесткие, сухие кусты, появлявшиеся в степи клочками, пятнами, без всякой логики, как родинки.

Горбовский не поднял головы и даже не помахал. Он словно дождался рейса, прибывшего по расписанию. Лицо у него было цвета все того же снега, и так же проступала на нем щетина, и что-то в нем изменилось, но самое страшное, что перемена эта была малозаметна — не так, как разница между днем и ночью, а как между полуднем и часом пополудни. Глаза у него словно стали меньше, а лоб больше. Пишта понимал, что так не бывает, это какая-то иллюзия. Но самое удивительное, что Горбовский не радовался. Пишта хотел броситься к нему, — но понимал, что делать этого нельзя. Может быть, он призрак, а при встрече с призраком соблюдается особый этикет. Он спустился на снег и стоял у вертолета, и Горбовский подошел сам.

— Спасибо, — сказал он, и это тоже было странно. Голос не изменился, но это было явно не то слово, которым они могли бы поприветствовать друг друга после недельной разлуки, в которую поместилась гибель планеты.

— Что «спасибо»? — переспросил Пишта, как идиот.

— Что прилетел, — терпеливо объяснил Горбовский.

Они стояли, придирчиво оглядывая друг друга, и оба недовольны были результатами осмотра. Мелкие, жалкие следочки были рассыпаны вокруг, словно прыгала птичка, становившаяся вдруг змеей; становилась — и тогда ползала.

— А еще кто-нибудь есть?

— Много, — протянул Горбовский. — Кто где.

— Полетели? — не очень уверенно предложил Пишта.

— Да, спасибо, — повторил Горбовский. — А то я замерз.

И прежде чем забраться в вертолет, разметал и затоптал костер. 2.

«Стрела» прибыла на Радугу приблизительно за двадцать минут до того, как волны должны были соприкоснуться на экваторе. По расчетам Калиненко, ее пятидесятилетнего капитана, погрузка всех оставшихся взрослых должна была занять четверть часа, не более. Пассажирская камера вмещала сотню человек, ее спуск на планету и подъем на борт занимал три с половиной минуты, Калиненко рассчитывал успеть и даже промедлить последние роскошные три секунды, сделав так называемую паузу Дундича. Про Дундича, эпического героя, уже и в двадцатом веке ничего толком не было известно, он участвовал в тогдашней ролевой игре, в которой все делились на красных и белых (по мотивам битвы краснокожих с колонизаторами, что-то такое из Купера), и многие так увлекались, что наносили друг другу настоящие увечья, во что в XXIII веке верилось с трудом. Дундич был выдающимся кавалеристом, то есть очень профессиональным наездником ярко-рыжего коня, и прекрасно управлял трофейным автомобилем, но от всех его подвигов осталось одно упоминание: он доставил командиру белых письмо от командира красных с требованием сдаться. При этом он переоделся в форму белых, нацепил «позументы» (так, кажется, назывались золотистые боковые полосы на штанах) и газыри, нечто вроде патронташа; в этом комическом наряде, который, как и все прочее, был ему к лицу, он явился в приемную командира и отчеканил: «В собственные руки, срочно!» Пока командир белых ломал печать и вспоминал, где он видел это широкое усатое лицо (а видел он его, разумеется, на плакатах Wanted в бесчисленных белых салунах), — Дундич успел впрыгнуть в седло, но перед этим, артист, картинно закурил папироску и затоптал спичку! Эти три секунды задержки обеспечили ему бессмертие. Калиненко был из украинцев, его предки в той ролевой игре блистали по обе стороны, а в другой войне, куда более серьезной, больше всех сделали для обрушения Мира Полуночи; а потому репутация отчаянного парня бежала впереди него, и от него требовалось только ей соответствовать. Над его лихачествами одни потешались, другие ругали его за ненужный риск, но Горбовский всегда его брал под защиту — и, как видим, не ошибся.

Калиненко знал, что у звездолета класса W два режима работы — нормальный и корректный; да в общем, еще за век до Большого откровения все отчетливо делилось на два (Стогов говорил — не поделилось, а умножилось). Эмоциолисты с рационалами с ефремовских времен взаимно обзывались неандертальцами и кроманьонцами, не очень, впрочем, понимая, о чем речь. Вообще-то и без Большого откровения все понимали, что всякая идея в своем развитии делится на две ветки — условно говоря, на Сикорски и Бромберга, — и навязывать им единые правила значит с гарантией уничтожить обоих. Поэтому начиная с класса W, благополучно летавшего уже тридцать лет, особые пилоты, с раннего возраста выделявшиеся КОМКОНом-3, получали допуск к нормальному режиму полета. В корректном режиме «Стрела» добралась бы до Радуги за десять часов, в нормальном — за четыре, а Калиненко знал, что, если отключить так называемый контроль идиота, долететь за три мог любой серьезный профессионал, просто не все знали, где отключается контроль идиота. Отключение его — в чем заключалось главное отличие звездолетов класса W, почти полностью сращивавших человека с машиной, — происходило в мозгу пилота, и для этого всего-то было достаточно три раза сказать про себя громко и отчетливо (да, про себя — и громко): «Сивка-бурка, вещая каурка, встань передо мной, как лист перед травой». Ничего не поделаешь, проектировщик «Стрелы» был по третьему образованию фольклористом и, работая по пятой профессии, никак не мог отказаться от прежнего интеллектуального багажа.

Со времен звездолетчика Петрова, чьим именем называлось Второе Высшее Командное, было известно, что за скорость приходится платить, — ну так покажите человека, страну, общество, которым не пришлось бы платить за скорость! Одни вызывают Волну, другие десятилетиями воюют с ближайшими родственниками, а третьи, вроде Калиненко, наживают к сорока годам кардиомиопатию и еще кое-какие неприятности, сравнительно легко компенсируемые. Хуже всего обстоит с нервами, они разбалтываются; на некоторых скоростях человек начинает думать, что ему все позволено, — и в самом деле, редкий герой после победы способен вести себя как обычный человек; но Калиненко проводил мало времени с обычными людьми, а профессионалы не склонны заниматься моральными проработками. Прорабатывают те, кому делать нечего. Поэтому он успел за двадцать минут до схождения, и звездолет его, появившись в сужающейся щелке ослепительного неба над Радугой, оповестил о себе даже раньше, чем на всю площадь грянуло:

— Трррехминутная готовность!

Шахтеры повыскакивали из шахт, воспитатели — из школы, где по пятому разу пели хором ритуальную прощальную выпускную «Когда уйдем со школьного двора», физики потянулись к Дворцу совета, по которому ветер гонял священные вчера и ненужные теперь бумажки (на Радуге не пользовались электронными носителями — излучение ульмотронов мгновенно обнуляло любую флешку, дрожку и плюшку). «Стрела» неслась к площади стремительно, вот-вот грохнется, избавив всех от невыносимых последних минут! — но Калиненко элегантно затормозил в десяти метрах над поверхностью несчастной планеты и мягко посадил гигантский корабль, оказавшийся вблизи куда выше «Тариэля». «Стрела» была, сообразно названию, более длинной и узкой, как бы целеустремленной — в отличие от Горбовского и его корабля, которым как раз целеустремленности и недоставало.

Капитан спустился в капсуле и торжественно сказал:

— Прошу!

Но никто не торопился. Это было странно, это не вмещалось в сознание. Это было неправильно. И тем не менее люди, только что спешившие к месту посадки, замерли перед возможностью спасения. Роберт Скляров шагнул вперед и сказал:

— Без меня.

И очень красивая, но совершенно седая женщина рядом с ним положила руку ему на плечо:

— Я не знаю, как я там буду. Я не смогу там смотреть ни на кого.

— Нам здесь больше нравится! — крикнул молодой нулевик.

Ламондуа сказал, что его профессиональный долг — присутствовать при столкновении волн. Несколько влюбленных пар, завороженных остротой ощущений, тоже предпочитали остаться, да не успели и толком одеться, а Постышеву с Валькенштейном, умчавшихся в неизвестном направлении, вообще никто не спросил. Некоторые физики желали разделить с Ламондуа радость последнего наблюдения, а кроме того, они верили во взаимную деритринитацию волн. К капсуле потянулся в основном обслуживающий персонал ульмотронов — те немногие, кто тайно проклинал физиков, за сомнительные эксперименты которых должны теперь расплачиваться простые люди. Радуга предназначалась явно не для простых людей, и было только справедливо, что они покидали ее так своевременно.

Некоторое время Калиненко молча смотрел на это безобразие, хотел плюнуть под ноги, но потом понял, что остающиеся были, в сущности, ребятами его склада и, если бы мог, он бы тоже остался вместе с кораблем. Если им всем суждено погибнуть, то лучше такой смерти все равно не придумаешь, а если выжить — лучше такого выживания тем более не найдешь. Он хотел, конечно, повидаться с Горбовским, но если Горбовский с самого начала выбрал оставаться, переубеждать его во второй раз было бессмысленно. А черт его знает, подумал Калиненко, он очень живучий — может, он их спасет одним своим присутствием. Есть такие люди, которых ничто не берет, такие хлопцы, что хоть хлопни об стену — беспокоиться надо о стене.

— Спокойной плазмы! — крикнул кто-то из оставшихся, когда схлопнулись створки капсулы.

— Спокойной Волны! — крикнул Калиненко, но вряд ли кто его услышал. Тем более что вокруг уже очень громко ревело. 3.

Это был рев не простой — что-то в нем слышалось жалобное. Так ревело бы сентиментальное чудовище, обло и озорно, немыслимый зверь, собирающийся вас сожрать и все-таки надеющийся к себе же вызвать сострадание. Чем приходится заниматься, боже мой, а ведь это не мой выбор, я просто такой родился! На Пандоре есть особый вид тахоргов, которые прямо-таки умываются слезами в процессе поедания ханургов, а ревут в паузах так, что хоть святых выноси. Кажется, без этого воя пища не доставляет им удовольствия. Рев волн усиливался, и Горбовский успел подумать, провожая «Стрелу» одобрительным взглядом с пляжа: вот же, и помереть не дадут спокойно, флегматично, опять вокруг шумят.

Но если бы это был только шум! Это было чудовищное, невыносимое чувство, что все напрасно. Бледная тень этого чувства посещает некоторых по ночам, когда они задумываются, что живут неправильно. Это было чувство изначальной неправильности проекта — не Радуги, не Полдня, всего проекта с самого начала. Это было чувство отвращения к тому, как бездарно он жил, и как бездарно прилетел сюда, и ради жеста остался. При этом улететь было бы еще хуже, а вообще тут хорошего выбора не было. Человек, который не считает, что он жил напрасно, жил не просто напрасно, а, можно сказать, вообще не жил. Тьма сгущалась, сближалась, на отвесных бархатных стенах зазмеились ужасные краски, каких не бывает ни на земле, ни на небе. Это был болезненный багрец, рисунок вен на стенке поглощающего всех желудка. Там закручивались еще какие-то спирали. Волна жила жизнью, была существом со своей мыслью, эта мысль была настолько больше их всех со всеми их затеями, что им смешно было и голос возвышать против этой силы; и в адской иерархии Волна была еще далеко не главным, она была преддверием. Космос был полон этих сил, верховную помыслить было нельзя, и это не была злая сила — это была сила бесконечного презрения, для которой все они были насекомые и хуже насекомых. Но эта мерзость была несчастна, вот в чем дело; счастье было уделом мелкой сволочи вроде них, а все великое и подлинное было несчастно. У Горбовского — и он чувствовал, что это переживалось всеми, все они слиплись в омерзительную массу, в пищевой комок, — заболело все и сразу, дикая, детская тошнота выворачивала его, помутился рассудок, выступил ледяной пот, и вообще стало действительно очень плохо, хуже, чем бывало при любых перегрузках. А перегрузки, кстати сказать, он переносил очень плохо, у него вообще была физиология думателя, а не звездолетчика. Звездолетчик — был неправильный выбор, и все выборы в его жизни были неправильные. Вечно что-то из себя изображал, а хотел в жизни только одного, одну женщину, и этой одной женщине никогда не был нужен.

Волна смыкалась над ними постепенно, это со стороны она казалась стремительной, а внутри нее все происходило крайне медленно. Горбовский понял, что сбывается главный его кошмар, тот, от которого он просыпался ночами, с похмелья или при сильной простуде, единственной болезни, которая оставалась непобедима. Ему казалось тогда, что он после смерти будет наказан за все свои грехи — а их было куда больше, чем он сознавал, — бессмертием, но самым страшным, то есть бессилием и бездействием. Это будет вечная темнота при полном сознании и памяти, и он не сможет увидеть ни мать, на встречу с которой так надеялся, ни Надю, по которой так слезно тосковал, ни сыновей, перед которыми каждую секунду был виноват. Именно в первые секунды после сна накатывала такая слезная, мучительная жалость к ним, такое чувство вины, и ничего нельзя было сделать. Вдобавок он задыхался, и было ясно, что теперь он будет задыхаться вечно. Он будет вечно помнить и вечно мучиться, как вечно и неизбывно тоскует по сыну мать — страшней этой тоски ничего не бывает, другие могут отвлечься, забыться, а она никогда. Наверное, он должен будет так задыхаться, пока не вспомнит действительно все: каждый день, каждую секунду. Все это хранилось в памяти, он знал. Он должен будет набрести на то главное преступление, о котором старался забыть, и это будет совсем не то, в чем он каялся, потому что здесь другие критерии, другие расценки. Вот теперь это настало, смерть оказалась бессмертием, вечностью муки, бесконечностью темноты, в которой вдобавок такая теснота, невозможно пошевелиться. Многие тысячи лет он будет вспоминать свои сто, и никто его не пощадит, даже когда он вспомнит действительно все. Он успеет подумать все, что можно подумать, и перебрать все, что знает, и перебрать не по одному разу — и никто не простит, потому что прощать некому; он мечтал иногда о бессмертии — и вот получил бессмертие. Ничего, ничего не могло быть страшней этой вечной памяти в вечном одиночестве, нечем было утешиться, сама мысль о любви и прощении казалась оскорбительной для этой темноты; и вот он пережил это в ту секунду, когда волны сомкнулись над ним.

Они сомкнулись и тут же вспыхнули, но этой секунды полной темноты оказалось достаточно, чтобы он успел пережить тысячи, миллионы лет бесконечного перебирания своей жалкой памяти; чтобы он успел смертельно затосковать по всем, кого любил и потерял, чтобы он успел почувствовать ничтожность своего существования перед бесконечными веками, в которых его не было и не будет. Все это нельзя было описать, для этого не было слов; и после этого нельзя было жить — для этого не было сил. Горбовский не знал, сколько времени он отсутствовал. Он, собственно, и не присутствовал никогда. Была одна бесконечная Волна, вроде океанской, которая на несколько жалких мгновений приняла его форму. А так-то Волна была всегда, ничего, кроме Волны. На секунду он вернулся в эту субстанцию, но секунды было достаточно, чтобы ни к чему больше не испытывать любопытства. И если во время страшных пробуждений он понимал, что будет утро и все как-то забудется, — то теперь никакое утро не могло ему вернуть человеческого. Он был под Волной, он побыл Волной, и это было не из тех ощущений, которые притупляются.

И когда на него, на почерневшую, спекшуюся, стеклянистую землю, на остатки строений стал опускаться медленный, мертвенный снег — снег, похожий на пепел всего когда-то живого и важного, — Горбовский не чувствовал холода. Или, вернее, холод был благом — он был лучше, чем пустота и теснота. Есть такие вещи — мысли, чувства, судьбы, как хотите, — по сравнению с которыми полная смерть и окончательное поражение уже великое благо; и Горбовский испытывал невыразимое облегчение. Лучше был любой холод, чем вот так.

Людей он не видел. Они, несомненно, были, но он их не видел. То ли он утратил способность их замечать, то ли слишком долго пролежал без сознания и все они успели уйти. Он попробовал встать — с третьей попытки удалось — и с адской болью, доставлявшей такое же адское наслаждение, побрел прочь от замерзшего моря, которое, впрочем, почти ничем уже не отличалось от земли. 4.

Диспозиция теперь выглядела так: на Радуге осталось в общей сложности порядка шестидесяти живых. Детей, оставшихся с Габой, пока не нашли, но, если считать их живыми (на что указывали отдельные признаки, описанные ниже), их было вместе с Габой десятеро; в шахтах задохнулись трое, остальные чувствовали себя прилично; восемь человек уцелели на Севере, хотя, конечно, их крепко покалечило. Это они подавали сигналы, пойманные в Столице. Самой болезненной проблемой оставалась участь улетевших на «Стреле», потому что их-то не дождались ни на Земле, ни в окрестностях.

Поначалу Калиненко шел ровно, подавал сигналы, рапортовал с дороги. Потом он начал передавать непонятное, недешифруемое, попросту абсурдное. Выходило, что они там вдруг передумали возвращаться на Землю.

Земля недоумевала, негодовала, требовала. Калиненко пожимал плечами — этого никто не видел, но жест домысливался так. Он повторял: поймите, вам же лучше. Они тут все взведены. Они прилетят и вам устроят, вам это надо? Мы пока полетаем, посмотрим, может быть, где-то нужны специалисты. Какие специалисты, спрашивали его, вы с ума сошли? Немедленно на Землю! Да погодите, отвечал Калиненко, мы сейчас вот только заправимся — и тут же домоиньки. Он прилетал и заправлялся, брал топливо и провизию, и там опять что-то случалось, и он летел дальше, унося проклятие. Они скитались в космосе, как Агасферы, вечные жиды, прóклятые за то, что избежали участи. Надо было честно пройти сквозь Волну, и все бы обошлось, а так они спаслись, зато теперь всюду тянутся перед ними окольные тропы. И ладно бы только перед ними, а то они на всех теперь навлекают. Страшно было представить, что делается на потрепанном, одиноком, до смерти надоевшем корабле, который пытается вы́летать, изжить свое проклятье, а его все не прощают и не прощают, и они вынуждены, до смерти друг другу надоев, таскаться по галактикам и везде встречать одно и то же — мир, замерший в ожидании расплаты. Несколько раз они прилетали в ситуацию гражданской войны и еле успевали унести ноги. Но на Землю было нельзя. Калиненко не мог принести на Землю синдром Радуги. Он ждал, когда «Стрела» разрядится. Встреча с ним стала дурным знаком, его боялись, как Летучего голландца. Он сросся со своим кораблем, забыл свою земную жизнь, и как пилот земного самолета, бесконечно пересекая часовые пояса, молодеет от их смены и от жизни на высокой скорости, так и он помолодел, похудел, подтянулся, кожа у него на руках свисала лохмотьями, зато седая борода опять почернела, а в глазах появился библейский блеск. Иногда на сеанс связи с ним выходил психолог и в панике прекращал разговор, а Калиненко утешал его. Все, кроме него, уже понимали, что он никогда не вернется, но он все еще верил и повторял: ну эти, ну как их, ну релоканты… вернулись же…

Никто не понимал, что он имеет в виду. Скорее всего, это были какие-то старые украинские дела, генетическая память. Можно было, наверное, напомнить ему слова другой украинки, надпись на обелиске погибшим в Глубоком космосе — «Все ушли, и никто не вернулся, только, верный обету любви, мой последний, лишь ты оглянулся, чтоб увидеть все небо в крови». Никто не вернулся. Но, может быть, она как раз его предвидела, своего последнего. 5.

Танина ладонь, прохладная и влажная, лежала у него на глазах, и Роберту была неприятна эта ладонь. Она ему мешала, он хотел быть один, но Таня теперь ходила за ним, как собака, и у него почти не было времени как следует все обдумать. Надо было понять очень многое, а времени почти не оставалось, только по ночам, когда Таня ненадолго засыпала; но стоило ему проснуться и начать формулировать для себя хоть какие-то принципиальные вещи, Таня приподнималась на локте и начинала смотреть с рабским обожанием. Эти большие глаза раздражали его особенно, и Роберт не понимал, как мог когда-то подолгу в них смотреть и обнаруживать там все богатство мира, все радости и смысл жизни в придачу.

Таня говорила теперь очень много глупостей. Она повторяла, что он единственный из них человек, потому что всем остальным до человека не было дела; что он готов был погубить за нее свою бессмертную душу, а выше этого нет ничего; что он один понимал любовь и умел ее испытывать, а все остальные, и в первую очередь она, думали только о себе, прикрывая это заботой о деле или о будущем. Он был готов на самое страшное — на изгойство, на предательство, даже на то, чтобы пожертвовать другими ради нее. Собой-то любой пожертвует, а вот другими! Она говорила, что с первого дня в интернатах, и особенно в Детском, учили ерунде; что все они жили коллективом и были коллективом, а наедине с собой не оставались и принимать решения не умели. Все они умели двигаться в потоке, а развернуться в потоке не могли и вне его себя не представляли. Все они были не люди, а модели человека, и только он был настоящий (это «настоящий» применительно к нему бесило его больше всего), и не зря Роджер ваял с него «Юность мира». Только Роджер сделал его моделью, а на самом деле моделями были остальные, человеком был Роберт, и Роджер, настоящий художник, это почувствовал.

Роберт еще до Волны понял, что он не человек, а предатель, и отвращение его к себе все углублялось, но Таня договаривалась до того, что с предательства только и начинается подлинная человечность. Роберт догадывался, что она так не думала; он понимал, что у нее теперь нет другого образца и критерия, кроме него, и если бы он начал страдать энурезом, она говорила бы, что человек начинается с энуреза. Раньше он был тут в тягость всем и люди чувствовали неловкость при его появлении, а теперь ему в тягость были все, начиная с Тани, но люди начинали к нему тянуться. Беда была еще в том, что Таня направо и налево рассказывала о нем, она была теперь пророком секты Роберта, напоминая ему о его преступлении, обо всем, о чем следовало молчать. И он молчал, а самое ужасное, что любая мысль о физическом контакте с Таней была ему отвратительна. Подумать только — Роберт Скляров, юность мира, ничего больше не мог сделать с женщиной и вздрагивал от одной мысли о прикосновении чужого тела! Но именно теперь она лезла к нему со своей липкой любовью.

А он не мог теперь быть ни с кем, не только с Таней, а с кем бы то ни было: он не понимал, как люди могут это делать друг с другом и зачем делают. Проблему размножения давно решили инкубаторы, которых не предсказывал только ленивый; беременность была благополучно побеждена еще три века назад, асексуалы доказали, что воздержание благороднее веганства, потому что восемьдесят процентов мировых злодейств совершались из-за секса и его производных, десять — из-за обжорства и еще десять из тщеславия. Роберт ничему больше не радовался, но больше всего похоже на радость, пожалуй, было вот это чувство сброшенного поводка. Пожалуй, он идеально годился теперь в основатели новой религии, потому что пороков не имел, аппетита ни к чему не чувствовал и вообще всей душой стремился к смерти; всему этому научила его Волна, и, если бы он в самом деле чувствовал себя достойным основать культ, это был бы культ Волны.

Таня оставляла его в покое, только когда ее забирали для бесед — а забирали ее чаще других, потому что ее случай был всего нагляднее. Они жили теперь в профилактории — здании бывшей больницы, которое вечно пустовало, потому что прежде на Радуге все были отвратительно здоровы, десятками защищались диссертации о том, что занятые любимым делом люди не болеют в принципе. (Вот и Ламондуа никогда ничем не болел, словно все упущенные им болезни дождались, набросились и уничтожили его.) Тех, кто пострадал серьезно — их было около сотни с физическими повреждениями и человек десять с острыми психозами, — отделили и собрали в госпитале, прочие отлеживались в профилактории и проходили собеседования. Странно, что их, чудесно спасшихся, никто не любил. Они словно разочаровали всех, надо было сделать что-то, чего они не сделали: то ли коллективно нуль-транспортироваться на Землю, то ли героически пожертвовать собой и стать легендой, — а они вот выжили, и в этом не было ничего героического. Они не спасли оборудования, не утащили в шахты драгоценные ульмотроны, не говора уж о максидромах и коллайдерах, и из них нельзя было сделать ни символы, ни монументы. Их не за что было награждать. Они не сумели указать Земле новый путь, а ведь чувствовалось, что подобное указание было бы как раз вовремя; они не сумели стать этапной катастрофой, и с ними было неинтересно. Вот если бы оборудование было цело, а они погибли — так действовала одна древняя бомба, — по крайней мере, было бы о чем говорить; а гордиться тем, что очень быстро вырыли убежище… Это как если бы дезертир, как называли в древности марафонского бегуна с фронта, гордился тем, что бегает быстрее всех.

КОМКОНу надо было установить полную картину происшедшего, и делать это, конечно, следовало на Радуге. Роберт замечал, что в первое время все очень старались общаться и подробно рассказывали друг другу, где и как их застала Волна и что именно они почувствовали; но странно — или это тоже было следствие Волны? — за неделю все успели друг другу опротиветь и теперь стремились к уединению, а больница на это рассчитана не была. Уединение считалось подозрительным. Уединяться может художник, Сурд, в крайнем случае Роджер, а нуль-физику это зачем? Хочешь подумать — закажи время в тинк-танке, где дзета-облучение заставляло мозг работать на максимуме, а остальные размышления — например, о времени и вечности, как острил Пагава, — маскируют элементарное нежелание работать. Вместо «околачивает груши» на Радуге говорили: «он думает о времени и вечности». Роберт много теперь об этом думал, а Таня отвлекала.

— Ну вот скажи, — приставала она, — теперь ты на какой счет мучаешься?

— Я думаю о Габе, — отвечал он, надеясь, что хотя бы этот разговор она поддерживать не захочет.

— Габа! — Она смешно взмахивала руками, как делали, наверное, домохозяйки древности. — Мальчик мой, что ты знаешь о Габе!

Это был верный расчет — на какой-то миг просыпался прежний Роберт и начинал ревновать.

— А что, и он пробовал?

— Попробовал бы он! — смеялась Таня. — Нет, ты просто ничего про него не знаешь.

— Да что там знать, — бормотал Роберт. И хорошо, что он не чувствовал к ней особенного интереса и с облегчением прекращал разговор. Таня не знала бы, что сказать, начни он всерьез расспрашивать. Что Габа, будь он сто раз испытателем, — представитель хамар, самого воинственного из самых темных племен? Так ведь дело было не в этом, а говорить об остальном ей было нельзя. Но Роберт, к счастью, не расспрашивал.

И все-таки она любила его больше всего на свете. Он был единственным, что у нее осталось. Он пожертвовал ради нее всем. Когда-то они были две образцовые молодые особи, теперь тоже остались образцами — седая и вечно грешная она, седой и святой он. Они были последними преступниками, их преступность дошла до святости, но, как все святые, они ничего уже не могли друг другу дать. И хорошо, что они не могли зачать ребенка. Этот ребенок уничтожил бы мир, толкнул падающего. А может, и надо было постараться, и Таня не оставляла стараний. Ведь она действительно, действительно, повторяла она в тысячный раз, действительно любила его. 6.

Вязаницын сильно похудел и вообще сдал, но по привычке крепился. Его обнаружили дома, где он, собственно, почти не бывал, потому что горел на работе, как это называлось в старину. Теперь у него не было никакой работы, и весь его безразмерный досуг был практически поровну заполнен любовью и ревностью. Он жил в своем опустевшем доме, в поселке, и Джина Пикбридж переехала к нему — не потому, что любила, а потому, что у них была общая беда, и этого достаточно было для близости.

Но любила она не его, и это было странно для Радуги. На Радуге прежде не бывало треугольников, на них вечно не хватало времени. На Радугу ехали работать, это было время великого нуль-прорыва, и отвлекаться на личные отношения было так же нелепо, как во время напряженных личных отношений думать об экологической безопасности или отвлекаться на здоровую пищу. Человек, у которого во время любовного акта вдруг чешется спина, есть, безусловно, человек несчастный в любви. У счастливо влюбленных спина не чешется. Радуга была целиком поглощена решением проблемы, которая поставлена двести лет назад, считалась безнадежной и вот начала поддаваться. Поддавалась она, как всегда, по нескольким направлениям сразу. Фостер подрывал гору с одного конца, Пагава с другого, Маляев шел самым сложным путем, но все они, при всей разнице темпераментов и методик, чувствовали, что гора сыплется, что еще немного — и ее подковырнут. Только Камилл говорил, что ошибка заложена в самой постановке вопроса и что живая материя никогда не сможет пересобраться, — но и Камилл понимал, что на известном уровне самоорганизации пересоберется как милая. Вязаницын тоже был поглощен делом, но он не был физиком, понимал предмет поверхностно и отвечал за функционирование центра, а наукой руководить нельзя. Она сама в какой-то момент вырулит к очевиднейшему выводу, и все ахнут, как это не видели такой простой вещи.

Теперь все рухнуло, и само направление могли прикрыть надолго, если не навсегда. Теперь у Вязаницына не было никакой работы, и как при серьезной болезни вылезают все скрытые пороки, так его стали одолевать все загнанные в подсознание преступные страсти. Вязаницын любил Джину Пикбридж, и у него были основания надеяться на взаимность. Она и прежде любила у него бывать и порой задерживалась в кабинете без объяснения причин. Я ведь биолог, говорила она, мне нравится ваш бесконечный эмоциональный резерв. Я на вашем месте выгорела бы еще год назад.

Правду сказать, Вязаницын не очень любил жену Женю, он и на работе сгорал потому, что дома ему с ней было тошновато. Именно из-за нее он когда-то вышел из команды звездолетчиков — потому что Жене был нужен дом, ребенку — отец, и в интернат она его не отдавала, явно ломая мальчику жизнь, и квохтала над ним больше необходимого. Женя вообще не верила в коллективное воспитание. Она сама начиталась педагогических энциклопедий, прошла десяток курсов, не меньше, и считала, что будет для Алешки всем. Это вообще была мода последнего времени — не доверять коллективу, верить в семью, совместные походы и отпуска и все вот это. Вязаницын не отдавал себе отчета в том, что Женя была душная. И главное, Вязаницын был совсем не то, что нужно Жене. Получалось, он зря ушел из отряда. Им с Женей было замечательно в первые два года, но это приедается, и тогда оказывается, что самый прочный роман — производственный. Вот с Джиной он был бы счастлив, он часто представлял их общую жизнь и общего ребенка, веселого, легкого и независимого. Алешка был похож на Женю, а их с Джиной общий ребенок, например Стивен, был бы похож на Джину. И то, что Женю и Джину звали почти одинаково, тоже казалось Вязаницыну знаком судьбы, тайною милостью.

Джина, однако, совсем его не любила, просто оба они были одиноки и страдали от невзаимности. Джина побывала замужем за очень, между прочим, талантливым художником, разошлась — художник оказался не особенно талантливый, и она понимала это давно, а месяц назад увидела Сурда. Сурд прилетел на выставку, привез картину. Картина была небольшая и вызывала острейшее чувство счастья. Джина не взялась бы определить, что на ней изображено. Кто-то говорил, что это вечернее мартовское небо в звездах и тучах, а кто-то — что океан на Маврикии, и одни утверждали, что все дело в ритмах — Сурд в последнее время все больше экспериментировал с ритмами, — а другие говорили, что в подсветке. Но дело было даже не в картине, а в самом Сурде. Ему было за шестьдесят, он был не по возрасту изношен работой и вечным недовольством, он знал, что может лучше всех, но этого было мало. Он однажды сказал Джине, что, если бы биологи нашли способ извлекать из человека его максимум, цены бы не было биологам, а так они научились только продлевать жизнь, которая, в общем, успевает человеку все показать уже за первые двадцать лет. Джина не решалась признаться Сурду до Волны, а после Волны совсем оробела. Она переехала к Матвею, потому что была ему нужна. Она жила с ним и мучилась. Это был какой-то девятнадцатый век, не то усадебный роман, не то анекдот: люблю я Петю, а живу с Васей. У Джины не было дела, потому что на Радуге не осталось никакой биологии. Зато было много консервов, и она экспериментировала теперь с ними. У Вязаницына каждый день было на обед что-то новое из консервированного мяса и соленых овощей, и Вязаницын умилялся до слез и повторял: “What this is I know not, but with gratitude, my tears fall”.

И она не отнимала рук, которые он целовал, щекотал усами, но сама чуть не плакала от чувства вины. Как в старом романе: не любят меня — плохо, любят — плохо. Почему надо было обставлять размножение таким количеством психологических условностей?

Самое же невыносимое — ибо невыносимей всего, когда падают сильнейшие и отказывают компасы, — заключалось в том, что Сурду надоела его живопись, он больше ею не занимался. Он понял древнюю поговорку о том, что после концлагеря — он забыл, какого, вообще немцы многое постарались забыть, — нельзя писать стихи. Оказывается, это касалось не только стихов. У Джины был свободный час, она к нему пошла, не в силах держать в себе этот переполняющий ее избыток любви и жалости, — и он сказал ей: все, Джина. Мы все время играли в игрушки, и каким же я был идиотом, когда просил капитана взять на Землю мою мазню. Мы все хотим, — он иронически говорил «хотимс», вообще ко всему теперь добавлял лишние буквы, делая слова окончательно смешными и бессмысленными, — мы все хотимс, чтобы от нас что-то оставалось. Но ни от кого не остается ничего, все теряет смысл сразу же после нашего исчезновения. Остается, в общемс, только то очень немногое, что мы умудрялись сделать в невыносимых обстоятельствах: собака, которую мы накормили, ребенок, которого мы утешили. Имеет смысл только живое, вся же материальная культура уничтожается в одно дуновение. Вот вы пришли, вы меня утешили, мне полегчало, спасибо; идите теперь.

Он отсылал ее не потому, что любил другую, и даже не потому, что любил живопись. А просто Сурд был умный, хотя умс его был не вполне рационален, и этого умса ему хватало, чтобы понять: его можно было любить только за художество, и она его любила за этот миф, за то, что он был великий, и это величие ощущалось всеми, включая полных профанов по части живописи. Он был великий игрок в никому не нужные, оскорбительные игры. Теперь он ни во что подобное больше не играл, не мог играть, из него вытащили позвоночник, единственное, ради чего он мог быть терпим. И Джина, совсем не просто женщина, которую может вдохновлять слезливая бабья жалость, — прекрасно это почувствовала и действительно ушла. Ей вспомнилась история про супружескую пару, которая готовила друг другу рождественские подарки: она ему — цепочку для проданных часов, а он ей — гребень для отрезанных волос. Они все теперь любили друг друга за то, чего у них больше не было, и эта любовь на глазах истаивала, заносилась снегом. Все семь цветов Радуги превратились теперь в белый, как в детской игрушке, когда крутишь радужный зонтик, и все его пестрое сверкание на глазах превращается в снег.

Конструкция, возникшая после Волны, поражала полным отсутствием всякого целеполагания — точнее, поражала бы, если б осталось кому наблюдать; но человека, способного взглянуть на ситуацию сколько-нибудь сверху, в Столице не осталось, ибо не было больше никакого верха. В самом деле, Вязаницын любил Джину за ее доброту и нежность, которых больше не было; Джина безумно любила Сурда за живопись, которой он больше не занимался; Сурд утвердился в мысли о безоговорочном примате жизни над искусством, но жизнь прекратилась. Таким образом, все трое смотрели не друг на друга, а в сторону; те они, какими они стали, совершенно никому не были нужны. До Волны всех объединяла общая система конвенций, не лучше и не хуже любой другой, — но Волна эту конвенцию опрокинула, и вокруг был снег, единственно только снегс, та субстанция, которая для своего существования не нуждалась ни в причинах, ни в цели. Она ни перед кем не отчитывалась. Любая пара из гипотетически возможных — Вязаницын и Джина, Джина и Сурд, Сурд и живопись — могла бы сказать о себе: какой бы мы счастливой были парой, мой милый, если б не было Волны. Но Волна была и отменила все, ради чего какая бы то ни было пара могла жить вместе. 7.

Бывшего слепого звали Тимоти Сойер, он был тувинец по матери и совершенно не соответствовал своей хулиганской фамилии, даже в молодости. Подлинный его характер обнаружился лишь после аварии, которая его изуродовала. Он был классный теоретик и шахматист, игравший вслепую, и его не отправили домой, потому что в работе он был по-прежнему бесценен, — на Радуге никого не стали бы держать из жалости, и Сойер сам бы ни на что подобное не согласился. В самой космополитической среде тувинцы опознавались мгновенно, и, хотя они никогда не стремились вступать в брак исключительно со своими — еще чего! — дети опять получались тувинцами, и сам Буян был сыном смуглой узкоглазой матери, лыжницы из Турана, и бородатого рослого канадца. От канадца в нем была страсть к рыбалке, рост и терпимость-переносимость к любому холоду, а лыжи любили оба родителя, и отпуска он проводил на Чогори, где был теперь лучший лыжный курорт восточного полушария. Здоровья он был стального, но и мнительности истинно дикарской, туземной: соблюдал сотни примет, подмечал и тщательно исцелял малейшую неполадку в организме (средства применял варварские, древние: олений жир, пихтовый настой, нашел на Радуге целебную невкусную сухую ягоду Карину — назвал так в честь первой возлюбленной, тоже кисловатой); всегда боялся слепоты и от одного старого тувинца слышал, что после смерти слепые прозревают, то есть душа опять все видит. И как он с отрочества догадывался, что ослепнет, — так и все два года с той аварии знал, что прозреет, только после другой аварии. Масштабов ее он, конечно, не предполагал.

— Клин клином, — сказал ему Маляев.

— Не то, — возразил Сойер, но объяснять не стал.

У врачей не было никакого объяснения. На Радуге теперь работал большой меддесант, прибывший после первого рапорта Пишты. Еще на первом сеансе связи, когда на вопрос «Есть живые?» он ответил крайне расплывчато — «Да почти все, но лучше вам на месте», — на Земле поняли, что лучше не расспрашивать. Возьмем аварию в Копейске, когда после эксперимента с Д-плазмой не осталось, собственно, никакого Копейска (единственная вина города заключалась в главной, как тогда казалось, его удаче — гигантских залежах синдерита, о свойствах которого до Генкина вообще никто не догадывался). В Копейске построили комбинат, о Третьей энергетической революции штамповали блокбастеры и кропали оперы, и тут жахнуло, причем виновных установить не удалось, поскольку датчики тотально расплавились, а люди не могли дать показаний. Как? — да вот так и не могли, и все попытки вывезти их для разбирательства заканчивались трагически, поскольку нормально функционировали все выжившие только в Копейске. В любом другом городе, хотя бы и в крупнейшем медицинском центре, они начинали стремительно чахнуть, как Незнайка на Луне, н не то что давать показания, а и до уборной добраться не могли. Зато в Копейске к ним немедленно возвращались силы, да и не просто возвращались, а удесятерялись, и любовь к родному краю принимала несколько патологический оттенок. Это называли в специальной литературе «синдром Антея», хотя правильней было бы, наверное, — «синдром Незнайки», но в те времена считалось, что людей, особенно натерпевшихся, надо любой ценой оберегать от новых травм. Вот так всегда, говорил Лемхин, ты делаешь Третью энергетическую революцию, а после первой же неудачи получаешь взрыв местнического восторга; откапываешь синдерит, который сделает из непригляднейшей местности новую Синдереллу, а получаешь патриотит (который в этой истории вообще был ни при чем — это был безоговорочно полезный минерал, огромные запасы которого нашлись на Ганимеде, и назывался он в честь Патриашвили, первым додумавшегося применять его от панкреатита). Поэтому в Копейске пришлось разбираться на месте — синдром Антея сопровождался не только болезненной зависимостью от территории, но и полной неспособностью фигурантов поучаствовать в установлении истины. Все они фанатически покрывали друг друга, выгораживали начальство и не допускали даже мысли о трезвом расследовании, и, несмотря на серьезные масштабы разрушений, дело как-то забылось, поскольку и жертв в обычном смысле не было; а Третью энергетическую без всякого синдерита сделали в Пхеньяне на обычном атмосферном азоте. Не копать надо было, сказал Атос, а воздухом дышать; ничего хорошего выкопать нельзя, а вот выдохнуть запросто.

И вот теперь Сойера осматривали на месте, но объяснить ничего не могли, потому что у него в буквальном смысле выросли новые глаза. Выращивать глаза научились очень прилично, были даже мнения, что земная медицина шагнула дальше космологии, и это понятно — жить хотят все, а космос интересен в лучшем случае десяткам. Но у Сойера был фатально поврежден зрительный нерв, а с этим до сих пор справлялись очень плохо. Теперь он видел почти идеально — правда, несколько близоруко, но это как раз было признаком нормальности. Представим себе яблоко, синтезированное алхимиком. Если бы это было идеальное яблоко, было бы скучно; но если оно с червем, то это подлинное чудо.

— Как вы сами объясняете? — спросил его доктор Кха, чье подлинное монгольское имя было практически непроизносимо.

— Да нормально же, — просто сказал Тимоти. Он был скуп на жесты, а то развел бы руками. — После смерти же тоже, я рассказывал… у нас верят так…

— У нас тоже так верят, — терпеливо ответил Кха. — Но вы же не умерли.

— Это как сказать.

— Сказать объективно, сказать научно, без суеверий. Мой отец добился моей матери тем, что пообещал умереть от любви, если она откажет. Но, как видите, не умер и даже зачал семерых балбесов бол бола больше.

— Но так ведь она же согласилась, — сказал Сойер. У него теперь почти всегда было хорошее настроение. Он этого стыдился, поскольку купил исцеление слишком дорогой ценой. — Если бы отказала, то никто же не знает.

— Энэ бол үндэслэлтэй, — согласился доктор Кха. — Разве что, может быть, очень сильный шок, сверхшок…

— Это не был шок, — сокрушенно сказал Сойер, искренне хотевший послужить медицине, но совершенно неспособный соврать. — Это было наоборот, как подтверждение самого ужасного, о котором всегда догадываешься. Есть такое правило семи тысяч метров, знаете?

— Никогда не слышал, — признался Кха, отличавшийся в свои шестьдесят страстным любопытством. Он изучал сейчас цветную металлургию, а в планах у него были подводные рельефы.

— Это альпинистский такой термин. Вы в горы не ходили?

— Нет. Харам салтай.

— Ничего, успеется. Вот на семи тысячах бывает такой синдром, что все зря. Зря полез, зря идешь… Ну правда же, какой смысл? Потом, когда семь пятьсот, бывает эйфория. Вроде горной болезни. Она долго потом, до восьми, а у некоторых и на спуске сохраняется. Но сначала надо преодолеть семь. Это очень ужасное ощущение, даже кажется, что и рождаться не надо было. Я каждый раз тяжело переживал, хуже похмелья. Я поэтому и не пью совсем, что похмелье очень ужасное.

— Да-да, — сказал Кха. — Это и у нас тоже.

— В смысле у врачей? — не понял Сойер.

— У степняков. Так что про семь тысяч?

— Вот это было как семь тысяч, — сказал Сойер. — Только в десятой степени. 8.

Почти везде, где жили когда-то люди, живут собаки. Обычно при переездах их берут с собой, но бывают такие обстоятельства, что люди переезжают в особые области, в которых собакам нет места; или люди перемещаются так быстро, что не успевают их прихватить; или с людьми происходит такое, что они перестают замечать своих собак, и собаки обычно с этим смиряются, хотя им, конечно, невесело. По улицам Поселка тоже бегала собака, принадлежавшая когда-то технику Аронсону, но судьба техника Аронсона была еще не выяснена. Собака была умная, знала, где лежит корм, и сама брала столько, сколько было нужно. Врут, что собаки не знают меры и сытости. Это они при хозяевах не знают, а когда надо решать самим, все они понимают прекрасно. Техник Аронсон был лодочник и рыбак, любил выходить в океан на ярко-красной моторке под названием «Нимфа» — он был человек одинокий, не слишком приспособленный к жизни с женщиной, на Радугу завербовался после развода и, как все одинокие люди, мечтал о прекрасных небывалых женщинах и лодкам давал соответствующие имена.

Собака же никакого имени не имела, называлась просто Собакой или Псиной, или иногда, в честь реки, Псоу, — поскольку представляла собой не идеал, а обычную собаку, приблудившуюся к Аронсону еще на Земле. Он взял ее с собой, на Радуге домашних животных было не много, а если они и были, то не показывались, потому что и домов этих никто толком не видел: великие мечтатели обычно не наблюдательны, хорошо хоть зерноедок замечали.

Аронсон не успел взять собаку в шахту, или куда он там делся, — по крайней мере, на «Стреле» его не видели; наверное, он потому и остался, что не хотел улетать без собаки, а забрать ее из поселка не успевал и в обычной своей манере подумал — да мало ли! И, как мы увидим из дальнейшего, не ошибся.

Теперь собака была предоставлена сама себе и, не будучи сосредоточена на Аронсоне, его мыслях и настроениях, видела и понимала много интересного. Если бы в составе комиссии был хоть один грамотный ксенопсихолог или, на худой конец, кинолог, он мог бы расспросить собаку и не поверить ее показаниям, но кто же в такие комиссии включает кинолога? Последний понимающий кинолог сидел на планете Надежда, осматривая очень интересные, но никому не нужные карусели.

Теперь собака — как всякая собака, у которой не завелся человек, — вся превратилась в слух, нюх и живейший интерес. Человек самонадеянно полагает, что он друг собаки и что ей без него крышка. Собака — дикое животное, куда тесней связанное с дикой природой, чем кошка, но, в отличие от кошки, умеет это скрывать. Человек дает собаке кров, пищу, работу и приятное чувство неодиночества — примерно как утомительный любовник. К нему привыкаешь, его страшно потерять, но когда вдруг прыгаешь в это новое состояние, как в холодную воду, — оказывается, что бояться было нечего, что вокруг масса интересного, что стоило освободиться от уютной и, в общем, скучной зависимости, как вокруг открывается масса авантюрных возможностей. Считается, что каждый человек похож на свою собаку и бессознательно выбирает ее по этому признаку, — и это, может быть, верно: собака была похожа на Аронсона. Он, пока не развелся, очень боялся потерять жену, а стоило развестись — и сразу оказалось, что можно делать массу прекрасных вещей, улететь на Радугу, например. Он иногда скучал по жене и особенно по дочке, но сразу отвлекался на какое-нибудь интересное наблюдение или таинственное предчувствие.

Собака Аронсона таскалась теперь по окрестностям, прислушиваясь то радостно, то испуганно. Всякая собака, вбегая на новую территорию, прежде всего ощущает, кем она населена; это сложное чувство, не вполне осознанное. Так инженер, держа в руках конструкцию, понимает, что внутри там — у ей внутре — находится разомкнутая цепь; но спроси его, откуда он это знает, — и он ответит, как матрос, учуявший трактир: не знаю, капитан, ничего более, как голос сердца. Собака чуяла, что вокруг долго еще не будет хорошо, а прежде было ничего, иногда просто прекрасно. Люди были весело раздражены и в целом поглощены приятным делом, им было интересно. Потом весь день было ужасно, страшно, очень чудовищно — совершенный брым-брум-ган, говоря по-собачьи. Но дальше стало хуже, потому что к страху прибавилась невыносимая скука, скука снега, и не того, какой бывал на Земле, а больного. Когда люди попрятались, а частью улетели, и особенно когда не стало слышно детей, шумевших очень утомительно и приятно, — сквозь тоску и страх начала проступать смутная надежда: люди, казалось, ждали спасителей, спасателей, которые вместе со спасением принесут ужасный разнос — такого разноса собака удостаивалась иногда, когда просыпалась ночью и начинала лаять, ей снилось то, что она теперь ясно слышала, но тогда это являлось только во сне и очень ее напрягало.

Так вот, помимо этого очень людского ощущения подступающего спасения и разноса в недрах Радуги шевелилось нечто, чрезвычайно озлобленное и испуганное, чрезвычайно неприятное, но в его шевелениях слышалась, страшно сказать, злобная радость. Конечно, все произошедшее было ужасно, а вместе с тем это ужасное как бы полностью укладывалось в слова «мы говорили». В недрах Радуги жило что-то такое, что один раз тоже попробовало и больше не захотело, и потому ушло в недра. Оно понимало бесконечно больше, чем люди, оно знало, что никогда ничего не получится. Оно сидело там глубоко и ужасно разозлилось, когда прилетели люди и развернули тут свои эксперименты. Оно сидело и ждало, пока на людей обрушится то самое, что уже давно, в незапамятные времена когда-то обрушилось на них. И когда люди доигрались, в глубине Радуги наступило хоть и скорбное, а ликование. С таким примерно чувством на Землю из межпланетного отпуска возвращается хорошо поохотившийся или позагоравший патриот, уже истосковавшийся несколько по родным улицам с их зеленым шумом, — но прилетает он как раз в разгар ужасного серого дождя, и все вокруг глядят на него без малейшей радости, словно ничуть не соскучились. И тогда, садясь в птерокар или что там к нему ближе, он оглядывает окрестный пейзаж с мрачной радостью: вот, так сказать, плюхнули мы в родную стихию. Ужасно. А все-таки есть в этом и тайная гордость: вот где живем, и ничего, не жалуемся.

У Радуги не было луны, и повыть было не на что, и тем не менее собака выла — но не на воображаемую луну и даже не на серебристые облака, которые стали вдруг появляться над планетой после катастрофы. Бог их знает, что это были за облака, — то ли ядовитые, то ли просто совершенно бессмысленные, но, в общем, ничего хорошего. Собака выла не на них, а на Хозяев. Хозяева были тут, никуда не делись, Хозяева были тут всегда. Они были до местных, ныне подземных, и после них. Хозяева никогда не были довольны. Собака не имела к ним отношения, они не обращали на нее внимания, и это было самым невыносимым. Местных собака еще не видела, но знала, что в конце концов они вылезут. Она чувствовала, что и местные бывают разные, у них какие-то свои расслоения, но думать об этом было не очень интересно. Был сериал, в котором выжившие пассажиры разбившегося лайнера попали на необитаемый остров: там из одной дыры в острове шел черный дым, а из другой белый дым, и это было увлекательно, но потом оказалось, что там еще куча всяких дымов и страшное количество сложных местных, и пассажиры все не просто так собрались в самолете, и, короче, к третьему сезону стало неинтересно, и даже НЕИНТЕРЕСНО. Вообще в мире слишком много всего, а если бы меньше — наверняка прорисовалась бы и динамика, и даже какой-то смысл. Собака знала, что если пахнет всем и сразу, — это скучное место. Теперь на Радуге пахло очень немногим, и она принюхивалась с любопытством, со страстным наслаждением.

Но эти Хозяева, которых она ощущала всей шкурой, были настолько ужасны, что хуже любой катастрофы, и о них она старалась не думать. Только иногда, когда на рассвете облака становились красными, — она, казалось, что-то про них понимала, и тогда выла, и дрожала, и в отчаянии поджимала хвост.

Но, к счастью, это чувство быстро проходило, и тогда можно было ненадолго заснуть, ткнувшись носом в порог. Спала она чутко — в любой момент мог вернуться Аронсон. Если он не сделает ужасной ошибки, то, конечно, появится. Ужасной ошибкой в воздухе тоже пахло, но собака этот вариант отметала. Как-никак она третий год знала своего Аронсона. 9.

На стене клуба «Интеграл» при Управлении (все клубы при управлениях традиционно назывались «Интеграл», и многие находили это забавным) кто-то написал перед уходом в шахты древнее четверостишие, от которого Волна оставила всего несколько слов — остальное стерлось, посеклось и как бы вдавилось в стену, так что проступало теперь словно из глубины веков: каждый… постель… окна… метель… идет… Вероятно, это было что-то любовное. Это было тревожно и таинственно. Мы в постели, а кто-то идет. Горбовский никаких таких стихов не знал.

Перси сидел напротив и смотрел печальными собачьими глазами.

— Ноги моей больше не будет на «Тариэле», — повторил он.

— Что же, Перси, — сказал Горбовский, — прекрасно вас понимаю. И даже не стану отговаривать. Мне давно уже казалось — капитан, вы знаете, должен быть в курсе настроений команды, — что мы вам здорово надоели. Мы вам уже на Владиславе надоели.

— Если бы только вы! — сказал Перси.

— Это тоже понятно, — кивнул Горбовский. — На Владиславе вообще все было глупо и молодо, но тогда все мы, если угодно, были стажеры.

— Это «Возвращение», — напомнил Перси.

— Я помню. Я в широком смысле.

Повисло грустное молчание.

— Помню, я всегда думал, как будет выглядеть наш последний рейс вместе, — признался Горбовский. — Ну, всегда же думаешь. Я никогда бы не представил даже, что это будет рейс на Радугу. Но всегда догадывался, что последний рейс надо бы туда, откуда не возвращаются. Или, иначе, туда, где хочется остаться. Вот вы придумали что-то такое. Но у меня сильное подозрение, что это все-таки зря. Вспомните, не было ни одного удачного опыта.

— Это тогда, — упрямо сказал Перси. — Теперь произошло нечто вроде жертвы, и можно предполагать, что она принята.

— Да ну на фиг. Что за глупости. Такое чувство, что вся планета провалилась в совершенно неприличную архаику. Жертвы, принятие…

— Это тоже может быть, но вероятнее другое. Вероятнее, что этого только и не хватало для полноценного запуска. Может быть, как раз сегодня Радуга — идеальное место для нуль-Т.

— Ну да, ну да, — безропотно согласился Горбовский. — В рассуждении того, что сегодня отсюда действительно очень хочется транспортироваться. Мы же знаем — сильное желание уже половина успеха.

Он часто теперь цитировал школьные истины, желая показать то ли их совершенную справедливость, то ли полную бесполезность. Радуга стала очень неуютным местом, крайне неуютным; как все места, где было когда-то очень хорошо, а теперь вообще не осталось ничего хорошего. И силы, в руках которых она теперь находилась, были безлики и неназываемы.

— По крайней мере, стартовое ускорение будет колоссальное, — заявил Перси, словно это было его личной заслугой. — Вы же не считаете меня пошляком, способным на самоубийство?

— Боже упаси, — искренне сказал Горбовский. — Какое самоубийство, о чем вы. Из всей Радуги на самоубийство в очень отдаленной перспективе способен только Камил, и то потому, мне кажется, что он уже, в сущности, на это и решился со своей Дюжиной. Но у него вышло недостаточно. Остальные получили то, что хотели, и построили себе прекрасную новую жизнь. А он хотел совсем другого и с тех пор все ищет случая, который бы его убил. Со временем, возможно, он просто примотает себя к дереву, обольется бензином и вынет зажигалку. И самое обидное, что зажигалка у него не сработает.

Они посмеялись, причем довольно весело. Им представился примотанный к дереву Камилл. Они его недолюбливали, как всегда недолюбливают современники любого коллегу, которому всего мало.

— У Ламондуа, — деловито сказал Перси, — было два вида установок. Одни — которые он испытывал, это я понял сразу, да мне и рассказали кое-что. Ну и Валькенштейн кое-что узнал от Постышевой, она все-таки стояла близко к Патрику… Но были другие, вполне законченные. На ином принципе, которого я совсем не понимаю, — я все-таки физиолог, а не физик. Эти вторые он испытывать не давал, потому что это было бы не просто разочарование — это было бы сворачивание всей работы. А он совершенно не хотел, чтобы закрыли Радугу. Про эти установки даже Габа толком не знал.

— Почему «даже Габа»? — насторожился Горбовский. Он о чем-то таком догадывался, но вслух ни с кем не делился.

— Потому что Габа — глава отряда испытателей, — пожал плечами Диксон.

— Не только.

— В смысле «не только»?

— В смысле куратор, — уточнил Горбовский. — Мне кажется, что он слал на Землю отчеты о результатах. Можно предположить, что он жаловался на бездействие, ему действительно неуютно было простаивать. А можно допустить другое.

— Не надо допускать другое, — брюзгливо сказал Перси. — Всегда вы допускаете другое, а потом оно происходит.

— И вы, значит, — невозмутимо продолжал Горбовский, — решили стартовать на этих штуках второго типа?

— Да, мне показалось, что кто-то должен это сделать. И лучше пусть это буду я, по мне особо плакать некому.

— Да по всем нам особо плакать некому, кроме Валькенштейна. И то в последнее время.

— Просто, понимаете, — после очередной паузы сказал Перси, — мне представляется, что Радуга должна исполнить свое предназначение. Иначе некрасиво. Кто-нибудь должен отсюда стартовать на установке нуль-Т. А больше сейчас все равно никто не решится.

— Очень соблазнительно у вас получается, — сказал Горбовский. — Просто хочется полететь с вами.

— Увы, увы, — сокрушенно ответил Перси. — Там уцелела только одна такая установка. Они знаете, где стояли? Под столовой. Там уж точно никто не стал бы искать.

— Ну да, конечно. Сытость расслабляет. А как они хоть выглядят?

— Да вы увидите, — успокоил его Перси. — Вы же пойдете меня провожать?

— Конечно, конечно.

— Выглядят они как такие кресла, стоящие в будках. Будка прозрачная, вроде древнего автомата. Набирается код и улетается.

— Ничего не выйдет, — с облегчением сказал Горбовский. — Вы еще романтик, Перси. Еще стажер. Но чтобы вас отсюда отправить, там вас должен кто-то принять. Иначе информация о вас размажется по Вселенной и вы станете богом. Не так уж трудно стать богом, Перси. Согласно определению, кажется, Николая Кузанского — я никогда толком не знал космогонию, — вы станете сферой, центр которой везде, а граница нигде. Вы и так уже почти сфера, то есть вы достигли определенной сферичности, определенного совершенства… Ориген, кажется, говорил, что праведники воскреснут в сферических телах…

— Смейтесь, смейтесь, — сказал Перси, не обидевшись. — А если я вам скажу одну штуку, одну такую штуку, которая вас удивит?

— Даже не знаю, что это может быть. Разве что признание, что вы уже летали и вернулись.

Горбовский иногда видел себя со стороны, это было одно из любимых его упражнений — вдруг взглянуть на себя вне контекста. И сейчас ему очень не понравилось это зрелище: он сидел на окраине доступной Вселенной с одним из лучших друзей, человеком исключительной надежности, и всерьез обсуждал план его исчезновения. В далеком — столь далеком, что почти уже позабытом, — детстве бывал с ним такой эпизод (такой эпизод, как показывает практика, бывал почти в любом детстве). Бродя по окраинам поселка, где они жили с матерью, — научного поселка, каких множество было тогда в Приуралье, — он уперся в полуразрушенную лабораторию, дверь которой, однако, была заперта. Дверь заперта, а стены полуобрушены, вот что он очень хорошо запомнил. И помнил также, что влезать через пролом в стене показалось ему очень неправильным, надо было войти через дверь; и он решил совершить нечто заведомо глупое, но голова у него была пустая и звонкая, он недавно болел, ему было всего одиннадцать лет, и потому эта глупость извинительна. Он решил открыть дверь своим ключом, нормальным ключом, какие все еще применялись, — потому что магнитные иногда сбоили, как-никак в первое время после Полуночи в Приуралье творились не очень хорошие дела и потому на каждом шагу была аномалия. У него был, конечно, магнитный, но был и обычный, древнего образца, с бородкой; и он стал вставлять этот ключ в заржавленную скважину, и ключ, естественно, не вставлялся, и он его перевернул! перевернул! — и ключ вошел как по маслу и легко повернулся против часовой стрелки. Еще бы чего не хватало, по часовой. Только против, конечно, потому что это было против всяких правил. И одиннадцатилетний Горбовский вошел в это пространство, пахнущее не сыростью, запустением или ржавчиной, а чем-то химическим, чем-то до сих пор грозным и актуальным. Выглядело все как в «Сталкере», а пахло живым и опасным. Был зимний вечер, мать задерживалась на работе, она вообще работала очень много, и Горбовский с детства умел играть один и путешествовать по таким вот местам, каких полно было в то время, — ведь прежде чем все закончилось довольно-таки катастрофически, как и предсказывали банально мыслящие люди, небанально мыслящие люди успели воспользоваться моментом и далеко продвинуть науку. Они прекрасно понимали, что другого такого шанса не будет, что если контракт на работу находится у дьявола, и этот дьявол находится среди людей, то и черт с ним, черт его побери, — надо торопиться и просунуть нос как можно дальше. Блистательные эксперименты шли по всей Восточной Сибири, а кое-где и по Западной, где была тогда такая роскошная цветная металлургия, далеко не сводящаяся к мирному алюминию; сколько было таких запреток и лабораторий! Сколько интересных мутантов, которых — Горбовский все детство в это играл — далеко не сразу распознает вдумчивый испытатель природы! Это он так себе придумал, чтобы интересней было учиться и гулять: отличать, кто мутант. И он сказал однажды матери: мама, а ведь завраспределителем, ну этим, мясным, — мутант, я просто чувствую! Мать подняла его на смех, а три недели спустя, когда они по карточкам получали любимую любительскую колбасу, эта Рая вдруг сначала заговорила мужским басом, потом пошатнулась, а потом зеленой лужей растеклась по полу, и Горбовский с тех пор смотреть не мог на эту колбасу, которую так про себя и называл — Райской.

И вот он, открыв своим ключом потаенную, ему одному предназначенную лабораторию, бледно-синим зимним вечером, когда все небо покрыто было как бы морозным налетом, зашел туда. В центре небольшого прямоугольного помещения мигал лампочками — причем никакие провода не были подведены к полуразрушенному зданию, он это помнил прекрасно, так что были это, видимо, подземные коммуникации — прибор, явно генерировавший все вокруг. То есть лес, овраг, окраина — все производилось непосредственно им, но с огромным трудом и неохотой, под грузом усталости, разочарования и всеобщей неблагодарности. Как, должно быть, уютно и радостно тут было, когда это все работало! Но теперь он работал тут один, и весь его расчет был на одинокого мальчика, который сюда забредет. Каким-то образом он учитывал все, даже и тот факт, что мать не отдавала Горбовского в интернат, он ходил в обычную школу, это уж через год он настоял на том, чтобы его отправили учиться на звездолетчика, а оттуда через год — за склонность открывать незнакомые двери — перевели его в десантники.

Но самым большим счастьем его детства было это воспоминание — о том, как он своим ключом открыл дверь к мигающему столбу из забытого эксперимента. А когда мать, уступив мольбам, пошла с ним на эту окраину — не было там уже никакого полуразвалившегося здания, потому что агрегат, видимо, передумал. Или выполнил свою миссию и отдумал себя в другое место, где, видать, был еще один будущий звездолетчик, нуждавшийся в таком парадоксальном наставлении. Вот теперь они с Диксоном сидели в похожем месте, и единственная работающая установка нуль-Т второго типа рисовалась ему такой же.

— Вы же меня предупредите, когда полетите? — попросил он Диксона.

— Разумеется. Это будет послезавтра.

— Почему именно?

— Завтра — плохое слово, все говорят себе: я пойду завтра. Я полечу послезавтра, и это наверняка. Не вздумайте ходить туда до меня — там код на двери, вы его точно не взломаете.

— Интересно, — протянул Горбовский. — Код или ключ?

— Ключи на Радуге не работают, вы же знаете, — вздохнул Перси. — Все по старинке. А код я не сам вычислил, конечно. Я же не инженер, я биолог. Мне его Постышева сказала, только никому не это самое.

— Да кому же, — протянул Горбовский. 10.

И послезавтра Диксон в самом деле зашел за Горбовским (он втайне надеялся, что Перси передумает, но Перси был такой, если уж что втемяшится — не сдвинешь), и они отправились в столовую, в которой в самом деле обнаружилась потайная дверь с кодовым замком, а за ней лестница.

— Перси, — сказал Горбовский, спускаясь. — Я не должен вам, наверное, этого говорить…

— Не должны, — сказал Перси, глуховато усмехаясь. Вообще все звуки в этой сырой темноте гасли, и собственный голос казался Горбовскому чужим, старым.

— Просто я немного читал про нуль-Т. Вы не можете улететь туда, где нет реципиента. А на Земле, я думаю, сейчас вся экспериментальная часть свернута.

Они стояли в просторном помещении, где две прозрачных кабины были темны, а одна освещена, и в ней мигали лампочки. В середине кабины размещалось просторное и даже уютное бледно-синее кресло, ничуть не похожее на электрический стул — а ведь Горбовскому рисовалось в воображении что-то подобное.

— Во-первых, — назидательно сказал Перси, — вся экспериментальная часть не может быть свернута никогда. Потому что с тех самых пор, как открыта нуль-Т, на Земле ждут Странника, который открыл это раньше нас. Даже если с Радуги никто больше не отправится, всегда есть шанс, что забросят чужого. А во-вторых, на Земле свет не клином. Я ведь уже заходил сюда, только отправиться не мог, потому что нужен ассистент. Простите, но это будете вы.

— Я уже понял, — вздохнул Горбовский.

— Не беспокойтесь, если меня и размажет, вы ничего не увидите. Вы же знаете суть нуль-Т? Человек превращается в информацию, как голос в электрические сигналы. А потом собирается обратно. Если что-то и случится, то с информацией.

— Никогда этого не представлял и не понимал.

— Современная физика, — процитировал Перси, — может объяснить даже то, чего не может представить.

— Да-да. Но мне интересно про свет не клином.

— Дело в том, что вот на этой карте, — Перси показал на голубой прямоугольник, светившийся на стене кабины, — есть все возможные координаты приемных точек. Двенадцать из них на Земле, из них функционируют две. А семь не на Земле, то есть там нас продолжают ждать. Самое печальное, что я понятия не имею, где они. Они закодированы. Но на Землю, извините, Леонид, я точно не полечу. Там в ближайшее время делать нечего.

Это было для Горбовского полной неожиданностью, и он не знал, как реагировать.

— Чем мы вас так разозлили? — спросил он наконец.

— Да ничем особенно, просто я понял, что рейс на Радугу последний. Стар я для Глубокого космоса, организм не тот. А на Земле меня ничто не интересует, кроме Глубокого космоса. Вот я и попробую на новом месте — вдруг пригожусь. Я уже все сделал на Земле, что мог, понимаете?

— Что-то вы недоговариваете.

— Может быть. Но, по крайней мере, и себе, и вам. Я просто не хочу больше ничего делать на Земле, там неинтересно. А про возможные точки приема мы ведь ничего не знаем, Ламондуа никому не говорил.

— Я только думаю: почему же он сам не улетел? Он же мог.

— Наверное, ему стыдно было. В одиночку-то.

— Почему стыдно? Никто бы не узнал.

— Ассистент, Леонид, — напомнил Перси. — Ассистент узнал бы.

— Он же не думал, что ассистент переживет Волну.

— Он не думал, он знал, — уточнил Перси. — Это ведь он предсказал снег. Он с высокой вероятностью знал, что не все мы умрем, но все изменимся.

— И вы не боитесь вот так лететь неизвестно куда, наобум Лазаря? Там же могут быть, я не знаю…

— Кто бы там ни был, — сказал Перси устало, — там по крайней мере нет всего вот этого. У меня после Волны такое чувство, что отсюда надо быть как можно дальше. Если Волна прошла по Радуге, до Волны на Земле остается года три-четыре. А во второй раз, как хотите, я этого точно не переживу. Не знаю, как вам, а мне это все показалось вечностью, и я испытал очень неприятные ощущения.

— Интересно, — сказал Горбовский мечтательно, — кто-нибудь испытал приятные?

— Наверняка, — сказал Перси. — Вон, слепой прозрел.

— Да, — согласился Горбовский, — действительно.

Он смотрел на Перси и понимал, что видит его в последний раз, — то есть вероятность, что они еще раз пересекутся в Космосе, близка к нулевой. И он знал, что, если он действительно очень сильно попросит — или просто прикажет, были у него со времен «Тариэля» такие полномочия, — Перси уступит ему кабину. Но этот вариант его не прельщал, да и не верил он, что у Перси получится. До сих пор ни у кого не получалось, и у него не получится. И он бессознательно тянул время.

— А как же, — спросил он, хотя знал ответ, — как же вот эти вот все… огромные затраты энергии? Якобы после каждой отправки возникала Волна, якобы каждая транспортировка требовала включения всех станций…

— Да чушь все, — спокойно сказал Перси. — Волна, конечно, возникала, только это была совсем не та Волна. Это ерунда была, а не Волна, ее элементарно поглощали харибды. А насчет всей энергии — на одну отправку местных аккумуляторов хватит, а другие меня, если честно, мало интересуют.

— Но мы-то все тут выживем? Или вы высосете сейчас из планеты весь ток?

— Да ну что вы. Это же установки второго типа. Работают на чистой биоэнергии. Грубо говоря, на температуре тела.

Горбовский представил ужасное: вот он сейчас запустит Перси, а весь ток на Радуге вырубится, и он не сможет выйти из подвала, не сработает кодовый замок, отключится все электричество, и он не сможет даже подать сигнал, окажется замурован тут. И еще он понял, что впервые в жизни не разбирается в логике Перси. Если допустить хоть на долю процента, что все сработает, — он все-таки полетел бы на Землю, вопреки всему. Значит, Перси знал и чувствовал больше, чем он сам; что-то он такое понимал, до чего Горбовский не доходил, или весь свет ему застила тоска по Земле, по матери, по вещам, которых он толком не помнил, но они привязывали его крепче любой цепи. А у Перси был отец, это он знал точно. У Перси была полная семья и два брака, один формально продолжался до сих пор. Перси пожил достаточно, чтобы испытывать стойкое отвращение к жизни. Теперь он уцепился за возможность все изменить раз и навсегда, обнулить прошлое. На то она и нуль-Т, чтобы все обнулять. Но как же паршиво все обернется на Земле, если можно так не хотеть туда вернуться. У Горбовского были, конечно, определенные догадки. Он потому и старался проводить как можно больше времени в экспедициях, что на Земле все заворачивало не совсем туда; самые умные — прогрессоры и десантники — эвакуировались раньше времени. И все-таки самый дальний отъезд нужен был ему для того, чтобы вернуться; он не представлял, как это — не вернуться. Оказывается, все это время рядом с ним летал человек, который отлично это воображал и даже, может быть, отрепетировал.

— Ну, поеду я, — сказал Перси.

— Спокойной плазмы.

— Смешно, — усмехнулся Перси. — И вам не хворать. Когда я махну, нажмите здесь, — и он показал на малозаметную кнопку в стене.

Дальнейшее показалось Горбовскому сном, скорее приятным, чем кошмарным. Перси сел в кресло, пристегнулся и махнул. Горбовский, не колеблясь, нажал на кнопку — в конце концов, каждый выбирает по себе, этому учили в третьем классе, — и свет в кабине изменился, стал опалесцирующим, после чего от Перси Диксона довольно быстро остались одни глаза. Все остальное растаяло, контуры задрожали и унеслись, а глаза остались на прежнем месте и смотрели на Горбовского. В «Человеке-невидимке», вспомнил он, тоже последними оставались глаза.

— Ну ладно вам, Перси, — сказал Горбовский не очень уверенно. — Хорош меня пугать.

После этого — он мог бы поклясться — один глаз ему подмигнул, и кабина опустела окончательно.

— Дай Бог, чтобы там никакой мухи не было, — вслух сказал Горбовский. — Или зерноедки.

Он поднялся в столовую, особенно мрачную и пустынную в этот час — невыносимей всего было видеть плакатики «Тщательно пережевывая, ты способствуешь!» и «Когда я ем, завидно всем», — и вышел на снег. Единственный фонарь около столовой светил тускло-желтым, и кое-что на снегу привлекло внимание Горбовского. Вот этого он еще не видел.

На Радуге никогда не было снега, а потому не видали и следов; человеческая деятельность оставляет след в виде конструкций либо руин, но не всем же строить и разрушать, некоторые просто передвигаются. На снегу под фонарем явно кто-то резвился, танцевал для незримого зрителя.

Ох, это был странный танец. Никому лучше не видеть такой танец. На снегу оставались полосы, словно кого-то тащили, — такие полосы бывают на ментаграмме, фиксирующей припадок безумия; глубокие точки, словно кто-то топал отдельной конечностью — может быть, единственной уцелевшей; дальше кто-то, видимо, пускался вприсядку. Вероятно, танец этот в знак своего ликования исполняли на опустевшей планете когдатошние ее обитатели, обыватели, давным-давно загнанные в норы, и следы этого танца оставались на снегу, а так-то, может, самонадеянные земляне раньше заметили бы, что по ночам тут кто-то вылезает и смотрит, не пора ли еще. Но было еще не пора, а главное, не было снега; и тогда они осторожнее лезли наружу, понимая, что не пришло еще их время. Самое же страшное они спляшут, когда и снег сойдет, и когда тут будут пески. Они всех пересидят там, под землей, и доживут до песка; и тогда настоящие хозяева скажут им: можно. Ваше теперь время. Вот тогда здесь будут следы так следы — ползучее ликование ползучих, адские подскоки приплюснутых, безмолвное торжество возбужденных осужденных побежденных. 11.

Но кто действительно изумил начальника комиссии Тамидзи Кэндо, так это Канэко, известный прежде главным образом тем, что регулярно требовал отставки. Канэко ведал распределением — не потому, что этого желал, но потому, что математическая его специальность, а именно теория решений, наилучшим образом этому соответствовала. Он работал в той междисциплинарной области, которая получила особое развитие в ХХ веке — когда, собственно, строгих наук в полуночном понимании почти не осталось. Это было время расцвета физической психологии, моральной стереометрии, антропологической топологии (она, собственно, в свое время и навела Камилла на идею синтеза — ведь все земные инструменты так или иначе вышли из биологии, нож — из зуба, шланг — из хобота; добровольцы штурмовали лабораторию, превращаясь по собственной воле в подъемные краны, широко шагающие экскаваторы, поющие фонари, — то был золотой век бионики; сращивание с автомобилем было уже дурным тоном — двухколесные люди-сегвеи, которым не требовалось топлива, наводнили сначала улицы Токио, а потом Иерусалима). Канэко занимался ПИА (Перельман — Исбел — Акбулут), то есть распределениями в самом широком смысле, на основе панинской теории густот, но это тоже долго рассказывать, — как всегда предупреждал Канэко, вербуя очередного неофита, но все равно никогда не мог остановиться. Теория густот была придумана в отдаленном подобии Радуги, когда в последний век Полуночи додумались до Большого Расслоения: свой поселок имели писатели, свой — синематографисты, физиков тоже собирали в безопасных местах под тщательной охраной. Первые ракеты разрабатывались именно там и в конце концов полетели, а в открытых сообществах не полетели бы никогда. В одной из таких шалашек — называвшихся так, видимо, из-за потаенного лесного расположения, — Панина осенило: он разработал универсальный принцип распределения, позволявший оправдать в том числе и шалашки. Всякий создает теорию, оправдывающую его положение, сформулировал для себя Канэко. Конечно, при жизни Панина считали безумцем, — так ведь и Репнина, он же Козырев, называли шарлатаном, одного только объяснить не могли: каким образом он с помощью двух алюминиевых зеркал прыгнул через два столетия, принял участие в межпланетной экспедиции, открыл ученым феномен банного листа и, подкормившись, вернулся обратно, где не погиб, а через двадцать лет возглавил отдел в Пулкове? Теория Козырева не нашла никаких экспериментальных подтверждений, кроме одного: он был на Сауле и рассказал о Полдне одному из подчиненных, что и привело к Первому Откровению, о котором знает теперь любой интернатник.

Впоследствии антинаучная, оболганная и осмеянная теория Панина привела к созданию новой топологии, которая и предопределила Большое Расслоение: заповедник нуль-физики на Радуге, оазис обывателя на Пандоре, цитадель подростковой романтики на Аноре… Всего и оказалось достаточно для мирного сосуществования расслоенного человечества открыть такое топливо, которое позволило бы Человеку Воспитанному, Человеку Пассионарному, Человеку Романтическому и даже Человеку Отсталому жить и работать в полном соответствии с открытой еще в 1952 году и тут же оболганной Теорией Бесконфликтности, то есть разлететься друг от друга на безопасное расстояние. Канэко с детства считал распределение Густот и Пустот самой благородной задачей ученого, а потому распределился на Радугу, где и стал размазывать по ее засушливой поверхности необходимый инвентарь, фруктовые соки, кислое местное вино с неповторимым привкусом селитры и радужную форель, которую выпустили в океан сотрудники красивой Джины. К сожалению, распределить красивую Джину между всеми, кому она нравилась, не представлялось возможным, но Канэко верил в теорию распределения и не сомневался, что со временем как-то уравновесит и эти густоты с пустотами. Он работал над приложением теории к самой капризной сфере, когда пришла Волна, — и с ним произошло то, что не укладывалось в голове у Тамидзи Кэндо.

Тамидзи, глава комиссии, уже неделю не мог для себя сформулировать природу Волны, потому что на каждого она воздействовала в соответствии с тайными склонностями жертвы. Больше всего он волновался за детей, которые вели себя абсолютно естественно и вместе с тем выглядели непостижимо другими: он проверял их на всех возможных детекторах и сканировал на всех томографах, но по-прежнему не мог понять, что произошло. Зато насчет Канэко все было даже слишком понятно — непонятно только, почему именно этот корректнейший и уравновешенный человек, сама специальность которого была связана с равновесными распределениями, под действием Волны ощутил себя самураем. Если раньше он периодически подавал в отставку, то теперь с той же периодичностью репетировал сэппуку.

Разумеется, до сэппуку не доходило. В конце концов, у самого アドバンスド (адобансудо) самурая только одна жизнь, и если каждый день сэппучиться — никакой 救急車 (кюкюся) не хватит; но искусство распределения полностью ушло из сферы интересов Канэко, он демонстративно перестал говорить на синкрете и ежедневно выучивал сотню слов на японском, носил исключительно кимоно эпохи Эдо, упражнялся с мечом и осваивал кэндо, подвесил к потолку голограмму Мисимы в мундире офицера национальной гвардии, а о межнациональном синтезе отзывался со странной злобой, как о бабьих сказках. Агрессивность странно сочеталась в нем с изысканной вежливостью. Тамидзи часто казалось, что Канэко хочет его убить, но очень вежливо, с бесконечными извинениями и ритуалами.

Это было омерзительно. Это было необъяснимо. Это было ни на что не похоже, и ужаснее всего было то, что Волна вытащила из всех самое подавленное — и самым подавленным, тайным, стыдным и желанным было, стало быть, вот это вот, носившее таинственное имя кокумин-но-сэйсин.

Тамидзи не знал японского — не то что «знал, но забыл», как лепечет двоечник, но просто никогда в нем не нуждался. Можно при желании выучить вавилонскую клинопись, на Земле бывали в ходу и не такие хобби, но даже в строительстве моделей первых звездолетов было больше смысла. Канэко, однако, наотрез отказался говорить с японцем на неяпонском. Если у вас есть вопросы ко мне, извольте пройти свою половину пути. Ладно, в КОМКОНе умели решать и не такие задачи, Тамидзи нацепил мнемокристаллы шестого поколения и за ночь выучил дзэкко-но нихонго, знай наших. Он надеялся поставить Канэко в тупик, но тот и бровью не повел, как говорили древние (брови у древних играли большую роль в мимике).

— Спрашиваю я, Тамидзи: как изволите вы объяснять себе происшествие с двумя волнами? — спросил глава комиссии в лучших традициях Кодзики.

— Отход от правил, забвение традиции, — лаконически отвечал самурай Канэко, сидя в позе сэйдза (ступни соприкасаются, большой палец правой ноги строго над большим пальцем левой).

— Отход от традиции совершился тысячелетие назад, в эпоху Кинсэй, — заметил Тамидзи, сидя довольно свободно, демонстративно закинув ногу на ногу: я уважаю ваши традиции, извольте уважать мои.

— Райдзин терпит долго, мстит жестоко, — проговорил Канэко, всем видом выражая готовность терпеть и мстить в лучших традициях Райдзина.

— Осмелюсь вам заметить я, Тамидзи, что традиция имеет священный смысл для уроженца Ниппона, но никакого не может иметь священного смысла, синсэйна ими, для гайдзина.

— Отход от всех традиций, — сурово отвечал самурай. — Изнеженность поведения, распущенность костюма. Мужчина ведет себя как женщина. Нет благоговения перед прошлым. Позорный интерес к удобным ботинкам, мягким штанам. Похоть познания, праздное любопытство. Сошли с пути смерти, и вот теперь тянутся перед нами кривые, глухие, окольные тропы. Обожествление ложного синтёку-дзёкё.

— Почему ложного? — быстро спросил Тамидзи.

— «До» мужчины не ведет к удобству, — все так же статуарно отвечал Канэко. — «До» достойного ведет к свободе и, следовательно, смерти. Живой несвободен и, следовательно, недостоин.

Тамидзи слышал когда-то весь этот бред, в КОМКОНе изучали секты самоубийц, но тут было иное. Он честно пытался разбудить свои древние гены, актуализировать корни, проникнуть даже в подсознание, но подсознание ко всему этому бреду было глухо, как кирикабу, старый сухой кирикабу цветущей когда-то сакуры.

— Поговорим серьезно, — проникновенно сказал Тамидзи. — Я понимаю, шок, стресс и все вот это. Я понимаю также естественный ужас перед прогрессом, боязнь иностранцев, жажду закрытости. Жизнь со всех сторон окружена смертью, подобно Японии, со всех сторон окруженной морем. Но это один раз уже привело к ужасному тупику и всякий раз приведет туда же. Не слишком ли дорогую цену мы уже платили за отказ от будущего?

— Но всякий путь ведет к ужасному тупику, — ответил Канэко с простодушным изумлением, делая жест акамбэ, то есть оттягивая пальцем нижнее веко, что означало: я крайне, крайне удивлен, мне с вас смешно. — Нет пути, который не вел бы к океану смерти. Наш выбор лишь в том, достойно ли мы выглядим при этом. Планета Нидзи выглядела недостойно. Много суеты, пустая болтовня. Многие мужчины и женщины позволяли себе.

— Планета Нидзи достигла великих результатов, — назидательно сказал Тамидзи.

— Планета Нидзи достигла полного саморазрушения и вся покрыта глубоким слоем юки. Гадатель не знает своей судьбы, — ввернул он древнюю пословицу.

Тамиди заметил грамматическую ошибку, но промолчал, не желая оскорблять самурая. Он ничего не умел делать вполсилы, поэтому его японский был лучше, чем у Канэко. Канэко иногда путал времена и наклонения. В спряжениях глагола он тоже путался, да и тренироваться было не с кем. Где ему было взять на опустевшей Радуге японский разговорный язык?

— Чем намерены вы, самурай Канэко, заниматься, заполнять свой досуг? — перевел разговор Тамидзи.

— Теперь это я достигать себе наибольшее совершенство в бесполезном, — отвечал самурай на ломаном японском. — Всегда Все прагматическое безобразно себя.

Тамидзи представился безнадежный тупик цивилизации, отыскавшей идеал в ритуале, спасение — в безнадежном прошлом, эстетическую прелесть — в барочной развесистости, избыточности, культе бессмысленного. Всякое действие обрастало гроздьями обсессий, а чайная церемония, смысл которой был единственно в том, чтобы попить чаю, затягивалась на три часа драгоценного времени. Тьфу, брр! На Радуге было теперь ужасно холодно. Канэко, видимо, не мерз — или научился вести себя так, что ничем более не выдавал своих чувств.

— Вернетесь ли вы на Землю? — поинтересовался Тамидзи.

— Полагаю, программа на Нидзи будет свернута, — равнодушно отвечал Канэко. — Присутствие станет невозможным. Мой путь — возвращение, я намерен возвратиться на землю предков. Мои предки происходили из Нары, древнего благородного города.

— Что намерены вы делать себе в Наре?

— Основать монастырь.

— Никто не разрешит вам основать монастырь, — быстро ответил Тамидзи. С опасной иллюзией следовало покончить немедленно. — Последний монастырь на Земле закрыт в 2096 году.

— Чтобы основать веру, не нужно разрешения, — пожал плечами Канэко. — Ясумаро ни у кого не спрашивал.

— О да, — кивнул Тамидзи. — И Мусасимару также. Что и позволило ему победить в битве двух ёкодзун.

Его начинал раздражать весь этот спектакль. Он представил себе Землю, пошедшую путем этой напыщенной мерзости, этого патетического зверства.

— Для монастыря достаточно одного монаха, — спокойно отвечал Канэко. —Не в бревнах, а в ребрах церковь моя.

Это было уже совсем не японское, но из той же оперы — возвращение в древнюю веру людей, убоявшихся развития. Все это бывало. Все это было глупо. Все это много раз уже вело к самосожжениям и один раз к Хиросиме.

— Мы оставляем за собой право, — произнес Тамидзи ритуальную формулу КОМКОНа, рассчитанную на крайние случаи.

— Я исполнен решимости, — кивнул Канэко, произнеся ритуальную формулу Хагакурэ, рассчитанную на то же самое.

Аудиенция была окончена. Кто кому давал аудиенцию, Тамидзи не сказал бы. Канэко казалось, что оба они давали ему кому-то третьему, но кто-то третий, кажется, был не слишком впечатлен. После того как он вырвался наружу на Радуге, на него уже трудно было произвести впечатление. 12.

Камилла вызвал Саблин, относительно которого известно было только, что он или гениальный психолог, или фантастически наглый выскочка. В дистиллированном мире Радуги таких споров не велось — тут преобладали профессионалы или уж те, кто ни на что не претендовал: статисты. Саблин за десять лет сделал то, на что у других уходила вся жизнь: создал научную школу, построил глобальный институт, заложил несколько направлений, и было ему тридцать. Ходили темные слухи, один другого неподтвержденнее.

Саблин восседал в кое-как восстановленном кабинете, где до него была диспетчерская. Теперь на Радугу почти никто не прилетал, и координировать было некого. Саблин тоже был своего рода диспетчер — он решал, кого куда. Обычно для формирования концепции ему хватало трех дней полевых наблюдений, и ошибался он очень редко. С Эссекской эпидемией самоубийств, Чикагской сектой и Красноярским призраком он справился оскорбительно быстро, хотя выводы его никогда не бывали слишком рациональны. Саблин был нескучный человек. Его побаивались.

— Прекрасно выглядишь, — сказал он Камиллу.

— Я и чувствую себя прекрасно.

— А я нет.

— Представляю.

— Так что это было?

— Не знаю, — сказал Камилл. — Второе рождение. Четыре вторых рождения.

— Абигайль? — быстро спросил Саблин.

— Гораздо хуже. Аннабель Ли.

— Вот же ты остряк.

— Вообще жалко, — сказал Камилл. — Неплохие люди.

Они разговаривали в несколько ускоренном темпе. Во времена «чертовой дюжины» их клокочущих и щебечущих слов никто не разбирал, но с тех пор люди в целом ускорились, поэтому человек из КОМКОНа-2, который слушал этот разговор, понимал практически все. Одного он не понимал — что ему надо было смотреть в другую сторону. Из этого разговора он все равно ничего не почерпнул, а вот наблюдение за Северным шоссе, которое вело в столицу из лесистого островка рядом с Детским, могло бы дать ему ценный материал. Но КОМКОНовцы всегда смотрят не в ту сторону.

— Я-то ждал, что будет примерно как на Галиде, — признался Саблин.

На Галиде обитали и работали люди с потенциально криминальными наклонностями, планета была дикая, и осваивать ее силами нового казачества казалось соблазнительно. Однако новому казачеству надоело, охрана еле успела эвакуироваться, и теперь Галида была обитаема двумя видами хищников — ракообразными и человекообразными. При этом у ракообразных уже намечался прогресс, первые признаки расслоения и даже письменность, а гоминиды пока успешно с любым прогрессом боролись и в хорошем темпе самоистреблялись, а письменность утратили уже через три поколения.

— Да ну что ты, — сказал Камилл. — Тут некому.

— А тогда что?

— Тут была дуга, выступ, — объяснил Камилл. — Примерно как в Курске, такая Курская аномалия. В Курске всегда аномалия, надо исследовать.

— Уже, — кивнул Саблин.

— Вот все интересовались, чего их тогда — ну, тогда — туда понесло. А их не понесло, их втянуло.

Саблин опять кивнул, он так и думал. История августа-24 вообще была показательна, кое-что объясняла даже триста лет спустя.

— Создается выступ, потом гиперкомпенсация. Мы, собственно, могли иметь это в виду. У нас могло получиться то же самое, но мы своевременно…

— Нас было всего тринадцать, так что вряд ли.

— И тем не менее, — настойчиво повторял Камилл, — и тем не менее.

«Чертова дюжина» никуда не делась, но приняла решение раствориться. Столь радикальное ускорение эволюции могло привести к последствиям, которых даже они, сверхлюди, рассчитать не сумели. Прежние личности были стерты, биографии упразднены, внедрялась версия о массовой гибели в результате научной самоотверженности. К счастью, никто не обратил внимание на почти синхронное появление молодых и чрезвычайно талантливых специалистов в чересчур разных областях. В какой-то точке эти области, безусловно, сходились, но некому было просчитывать, как сопрягутся нуль-физика, японская морфология, американская энтомология и еще десять предельно разбросанных сфер. Камилл оказался на Радуге. Он был единственным, кто не шифровался, потому что в силу некоторых анатомических последствий эксперимента вынужден был всегда носить шлем.

Все они периодически собирались в первые годы после эксперимента, но заметили, что опротивели друг другу до последней возможности, и потому теперь не виделись без крайней необходимости. Теперь такая необходимость была.

— Я склонен был думать, — сказал Саблин, — что это все-таки последствия нуль-Т. Какая-то сверхмасса.

— Никакой сверхмассы. То есть масса была, и даже критическая, но не в эксперименте. Они посылали и больше, только без шума.

— То есть, — сказал Саблин не утвердительно, а вопросительно.

— Нуль-физика вообще ни при чем. Нуль-кабины через двадцать лет будут стоять на каждом углу. Еще пара лет работы, потом адаптация, и транспорт исчезнет.

— Но тогда, — Саблин встал и прошелся по диспетчерской. — Тогда. Тогда.

— Тогда надо искать причину в чем-то, отличном от нуль-физики.

— Издеваемся, да?

— Ничуть не бывало. Просто вспомни, что случилось с утра в день катастрофы.

— Ничего, — буркнул Саблин и вдруг сел. У древних было выражение «так и сел», и с ним случилось именно это.

— Горбовский прилетел, — сказал он радостно. Открытия всегда приносили ему радость, даже если это были мрачные открытия.

— Ну, не только Горбовский, — пояснил Камилл. — Не только. Еще Валькенштейн, Диксон.

— Они точно не…?

— Нет, раньше здесь никто из них не появлялся.

Все они по-прежнему улавливали идеи друг друга, иногда им не мешали и космические расстояния. Это не была телепатия — телепатии, как и телепортации, не существует; это было существование в одном темпе, так называемая первая сверхчеловеческая скорость, как шутил один из них, когда-то биохимик, ныне балетмейстер.

— Х-хо! — сказал Саблин. — То есть скопилась, иными словами, критическая масса идеальных людей, и тогда…

— Я не сказал бы, что идеальных. Сам Горбовский показался мне даже недалеким.

— Да тебе все…

— Не все. Вязаницын явно умней. Жена Вязаницына еще умней Вязаницына.

— Но не Диксон же?

— Чисто интуитивно — Валькенштейн. Мне в его брюзгливости послышалось что-то наше. Что-то снисходительное.

— Диксон, — вспоминая, медленно проговорил Саблин. — Диксон, что же я знаю про него? Он самый сильный звездолетчик, физически сильный. У него лучшие показатели в шахматах. Лучший рейтинг в бисере…

— Это интересно, кстати. На Радуге бисер в большой моде.

— Но это же никак не коррелирует…

— Почему, все-таки не для дураков.

— Но эта Волна, — Саблин снова стал ходить из угла в угол, — эта конкретная Волна… Надо просто понять, кто вызвал критические значения.

— Слишком много параметров. Может быть, именно эта его простоватость, я про Горбовского…

— Понял, не дурак.

— Может быть, именно она вошла в конфликт с местным интеллектом. Может быть, сила Диксона. Может быть, эмпатия Валькенштейна, хотя здесь было так себе с эмпатией. Над Скляровым, например, они все глумились, и на его месте я многих бы просто размазал. Прежний я, конечно, а не Камилл.

— Ну хорошо. Ты здесь жил, так скажи — в чем здесь выступ?

— Выступ всегда более или менее в одном и том же, — сказал Камилл с легким недоумением. Он не понимал, почему даже Саблину приходится объяснять очевидные вещи. — Выступ образуется из-за преодоления человеческого, невнимания к человеческому, из-за следующей ступени человеческого. Тогда происходит реванш, и все отбрасывается — иногда на век, иногда на год.

— Х-ха. А ты можешь сказать, в чем принципиальное отличие от нашего случая?

— Это трудно, — признался Камилл.

— Глупости, тебе ничего не трудно.

— Получится дешевый парадокс.

— Дело привычное.

Камилл стрельнул в него глазами с настоящей застарелой ненавистью.

— Грубо говоря, — сказал он вкрадчиво, — в нас не осталось ничего животного, а в них теперь проснулось только животное.

— А в тебе?

— Во мне, — сказал Камилл, — очень много злости.

— Я чувствую.

— Есть чувство, что меня обманули, хотя обманывал себя всю жизнь только лично я. Оказалось, любое развитие рано или поздно дает выступ, любой выступ рано или поздно дает Радугу. Предельная задача состоит не в том, чтобы ускорять прогресс, но в том, чтобы вовремя и в нужных точках его притормаживать.

— Это тривиально.

— Все вообще тривиально.

— Правильно будет сказать, что после Радуги ты способен только на тривиальное.

В эту секунду в бывшей диспетчерской вылетело окно. Ворвался сырой холод.

— Твои штучки? — без паузы спросил Саблин.

Камилл выглянул наружу.

— У меня, — сказал он с облегчением, — таких способностей нет.

Заоконный холод был ему приятен. Бешеная вспышка злобы оседала, как пена.

— Раньше мы друг другу сочувствовали, потом ненавидели, — объяснил Камилл. — Теперь преобладает раздражение. Сильных эмоций у меня вообще мало.

— А тогда кто это? — поинтересовался Саблин, по-прежнему не глядя на пустую раму. В здании Дворца были кармалитовые стекла, они выдержали Волну. Теперь в них метнули чем-то, чего они не выдержали.

— Это снежок, — пояснил Камилл.

— Че-го?

Саблин, оказывается, не разучился удивляться.

— Кармалит выдерживает любые температуры, — сказал Камилл, — но на морозе он хрупок. Довольно слабого удара, а тут был сильный. На Радуге никогда не было снега. При нормальной температуре пуля не прошибла бы, а теперь вот.

— И кто так шутит?

— Это, — сказал Камилл, — предстоит выяснить тебе. 13.

В Детском детский психолог Ли Синь собирался беседовать о детском с так называемыми детьми Габы, которые пережили Волну в непонятных лесных убежищах. Шанса добраться до столицы у них, разумеется, не было, поскольку Габа мог в силу своей специальности затормозить любой двигатель, включая двигатель прогресса, а разогнать, тем более без горючего, не мог ничего. Но Габа был человек древнего племени и чувствовал пустоты в земле, а также легко входил в ментальный контакт с представителями любого коренного населения. Он что-то пошептал, и открылся лаз. Дети охотно об этом рассказывали, но вообще Ли Синю они не нравились. Они смотрели так, как не должны смотреть дети, а именно свысока. И лица у них были нездорового и недетского цвета, желтоватые, не смуглые, а как бы перезревшие. Хотелось назвать их желтушными.

Как всякий хороший детский психолог, Ли Синь выбрал эту печальную профессию не от хорошей жизни. Он жалел в каждом неадекватном ребенке себя, потому что сам был не совсем обычным школьником: в свой первый день в интернате он безутешно рыдал, так что на второй его отпустили. Напрасно его уверяли, что никто не хочет ему зла, что теория воспитания предполагает полную добровольность, что он может отправиться к родителям в любой момент, но просто здесь ему будет лучше, сам посмотри, гораздо же лучше! — нет, он рыдал как сумасшедший, как обманутый, как дитя, которому пообещали поездку с родителями на карусели, а вместо этого призвали в армию. На него было так жалко смотреть, что воспитатель сказал матери: ничего не поделаешь, это не болезнь, а особый склад психики, и возможно, он рожден для каких-нибудь уединенных занятий. Мать не поверила и жестоко его отругала за распущенность, но он так был счастлив вернуться домой, что ни на какую ругань не обращал внимания и только тихо поскуливал от счастья. Он и сейчас легко мог воспроизвести тогдашнее отчаяние, погрузиться в него — в этот мир стопроцентно и безнадежно чужих, которым хорошо было вместе, а вот ему с ними совершенно никак, до отвращения, и ему казалось, что они постоянно подчеркивают эту свою отдельность, демонстрируют ему свою спаянность, и он никогда не научится преодолевать эту границу между уютным миром собственной комнаты, где у каждой игрушки была своя история, свой день рождения (день покупки), свои сложные ритуалы укладывания спать, — и вот этим чужим пространством, где обменивались фантиками от жвачки и смотрели комиксы. Как ни странно, вся его жизнь как раз проходила на публике, он беспрестанно общался с толпами и решал чужие проблемы, ездил на конференции, налаживал связи в коллективах, пресекал травлю, вообще занимался всем, чего требует экстремальная педагогика, — но заниматься всем этим мог только потому, что в семилетнем возрасте испытал на себе милосердие; его пощадили и отпустили. Поток тепла, который от него шел, как раз и вызван был вечной благодарностью к тому воспитателю и к матери, которая, вопреки твердой и бесчеловечной воле отца, сказала: никуда он больше не поедет. И ничего, как-то самовоспитался дома, читая литературу и смиренно выслушивая периодические нотации. А потом счастливо женился, вопреки всем прогнозам, и счастливо трудоустроился — а все потому, что иногда надо пожалеть ребенка, увидевшего мир как он есть, то есть глазами потерявшегося щенка.

Вот он теперь со всей душой, с полной готовностью помочь, адаптировать, вытащить из депрессии наблюдал так называемых детей Габы — но эти дети, числом десять, совершенно не нуждались в его услугах. Они не просились к родителям — хотя родители изводили комиссию требованиями немедленно их выдать на руки; они знай переглядывались и посмеивались. Это не были кукушата Мидвича, не были мутанты, которых чудесно и ужасно преобразила Волна, — или, верней, она преобразила их кардинально, но отбросила не назад и не вперед, а в сторону. Уже по первым секундам общения Ли Синь — как-никак один из ведущих профи в своем деле — уловил телепатические сигналы, которыми они обменивались; сигналы были невербальные, не фразированные, не иероглифические — это были именно перепасовывания усмешек, скептических и временами брезгливых. Им было смешно. На взрослых они смотрели как на юных недоумков, надеявшихся спасти их со спасательной шлюпки и бросить обратно в свою ледяную воду. Они были вне человечества и не желали вернуться.

— Так что вы делали в убежище? — осторожно расспрашивал Ли Синь.

— Там был дедушка, старичок, — широко распахивая прозрачные глаза, с хорошо разыгранным простодушием говорила девочка Соня, и в тоне ее было издевательство. Так говорили дети в самых плохих фильмах.

— Где?

— В лесу, в норе. В глубине норы. — Она округляла глаза и мелодраматически ахала. — Он дал нам орешков.

— Вы их съели или что-то сохранилось?

— Что-то сохранилось, — сурово говорил мальчик Илья. — После чего съели.

— И что? — заинтересованно, однако тоже очень фальшиво говорил Синь.

— И с тех пор нас ничто не радует, не интересует, — пояснял мальчик Саша, которому было семь, а говорил он как сорокалетний. — Ничто не может нас теперь привлечь. И когда мы смотрим на вас, — говорил он, не пугаясь, а именно расчетливо пугая, — мы видим в углу его. Ааааа!

Он показывал пальцем в угол. Дети дружно ахали и хохотали. Ли Синь никому тут не был нужен со своей любовью, ему как бы говорили, что пошел бы он вон. Им было прекрасно в коллективе, они ни на что не жаловались.

— Да-да, — скучно говорил он. — И он скалит зубы и говорит вам: выплюнь да разотри.

Он прекрасно знал этот рассказ. Он другого не понимал: откуда они знали? В школе им не читали этого.

— Ты не понимаешь, — вдруг серьезно сказал мальчик Сережа. — Тебя тут не было.

То, что они называли Ли Синя на ты, было тоже неправильно. В Детском учили говорить на вы с незнакомцами.

— Хорошо, меня не было, — кротко соглашался Ли Синь. — А вы были. Что теперь с вами не так?

— С нами все хорошо, но вы же нас предали. Вы нас бросили, — сказала Соня.

Теперь взрослые были у них во всем виноваты. На самом деле, разумеется, не виноват был никто, даже Скляров, но все чувствовали вину, а дети умело эту вину эксплуатировали. Они вымещали на взрослых странную вражду. Иначе говоря, это были первые дети в истории Полудня, которые видели во взрослых исключительно врагов, и сами назначили себя их врагами, и ненавидели все, что эти взрослые делали и могли предложить.

— Вы другие, вы не такие, как мы, — старательно объясняла Соня. Она была тут у них главный спикер. — И не надо думать, что это Волна сделала. Это всегда так было. Мы это всегда чувствовали, но только теперь можем назвать.

— Вы заблудились и нас туда же тащите, — с видом вдумчивого карапуза цедил Мехмет, изображавший медлительность. Мехмет не был медлителен, Ли Синь отлично видел, что это быстрый, острый, жестокий мальчик. Но он как бы играл в том же плохом фильме роль туповато-рассудительного бутуза. Он даже казался толстым, надувал щеки.

— Мы не дадим вам нас увлечь и вовлечь, — добавлял Сережа. — Мы дети Радуги, мы всем расскажем.

Эти дети отлично понимали, что никто их на Радуге не оставит, что дегуманизация зашла далеко, но не настолько же; но они пережили откат гораздо более жестокий и желали теперь откатить туда же весь мир. Они будут теперь расчетливыми, холодными антилидерами, они будут высмеивать любую инициативу, тормозить любое добро; с блистательным цинизмом будут они измываться над любым проектом. Они будут делать это из чистого наслаждения разрушать все, до чего дотянутся, — потому что строить им скучно и пресно. Они не будут даже потреблять. Они будут антидетьми антирадуги, полной противоположностью отцам, и все это они будут проделывать под тем предлогом, что их бросили в лесу.

— А между прочим, — сказал Ли Синь, глядя прямо в распахнутые эмалированные глаза Сони. — Между прочим, никто же не знает, кто слил топливо из аэробуса. Как это так получилось, что в аэробусе не было топлива.

— Ну же конечно же это же сделали не мы, — убежденно и невинно сказал Мехмет. — Ну разумеется, не мы. С больной головы на здоровую. Ты сам же должен знать, что Таня просто не подготовилась.

— Таня тут вообще ни при чем, — отмахнулся Ли Синь. — Что у вас за претензии к Тане?

— Таня, вместо того чтобы спасать вверенных детей, вертела хвостом своим, — с интонацией древней старухи, сплетничающей у подъезда, сказала молчавшая доселе Джейн, девочка очень решительная. — Она заслуживает порицания вообще-то, было бы хорошо ее порицнуть как следует, чтобы было неповадно вертеть своим хвостом.

— Порицание! — завизжали они хором и так же внезапно успокоились.

— И мы еще будем внимательно изучать вопрос, — произнес Ли Синь со смутной угрозой, — кто вообще погнал Волну. У нас нет однозначного вывода, кто ее погнал, но у нас есть совершенно точная информация, что эксперименты ни при чем.

Дети заулыбались и перепасовали друг другу — это прямо вот чувствовалось — дружное «Мы так и знали».

— Мы знали, что мы у вас будем виноваты, — пискнула Джейн. — У вас в так называемом взрослом мире всегда виноват потерпевший.

Они не знали, не могли знать этих слов, им неоткуда было взять эту лексику анонимок.

Они не были новым поколением, вот в чем дело, — новым в обычном смысле, теми, кто приходит на смену. Они были стариками, чудом дотянувшимися до молодых, воскресшими старцами из дворов и подъездов, вот кем были они; злорадными стариками, которые теперь умеют не просто перемигиваться, а еще и считывать друг друга, видеть мозг соседа насквозь. Это были враги, и страшные враги. Им не хотелось строить новую землю, им вполне было достаточно не дать родителям сохранить старую. Это был самый деструктивный из новых культов, и непонятно было, какой старик с орешками их этому научил. Очень может быть, хотя никто этого не мог ни подтвердить, ни опровергнуть, — что в недрах Радуги действительно таилась негуманоидная жизнь, не попавшая ни на какие сканеры; а возможно, они умели отводить глаза и наводить порчу. Но кто бы там ни был, этих детей научили срывать родительские замыслы и ненавидеть всех, кто старше двадцати; только прежние поколения не хотели брать родителей в свое будущее, а эти собирались не пустить их в свое прошлое. В них сидело страшное злорадство. Они ничего не умели, кроме этой своей телепатии, но их усмешек было достаточно, чтобы разрушить любое светлое будущее. А сделать с ними ничего было нельзя — ведь они были дети, и вдобавок пострадавшие.

— Кормят хорошо? — вдруг спросил Ли Синь. Он умел внезапно переключаться, это сильно действовало на негативно настроенных подростков. Это называлось «метод Банева», но эти были не лебеди — просто гадкие. Не все гадкое лебедь.

— Ничего себе, — ответил за всех Игорь. У него были трогательные короткие штанишки и зачем-то зубная щетка в руках, поигрывал ею. — Но мы в свое время вас будем хуже кормить. 14.

Выжившие стыдятся. Так было всегда, и нашумевший роман трехсотлетней давности назывался «Стыд выживших». Его еще помнили, потому что после него романов долго не писали; с него, собственно, и начался тот переворот в умах, который отделил Полночь от Полудня. Частью этого переворота была мысль о том, что он вообще возможен; второй частью — догадка, что он может произойти от романа. Имя автора и тема романа были, впрочем, совершенно забыты, потому что в наступившем мире Полудня все это перестало иметь значение. Но название осталось.

В госпитале лежали тяжелые. Горбовский их навещал. Он полагал, что в сложившихся обстоятельствах у него нет других обязанностей, а потому надо выполнять эти. Жить вовсе без обязанностей он пока не был готов. Пименов — серьезный физик и самый приятный на Радуге собеседник — был теперь собеседником скорее неприятным. Обычно его отряжали объяснять гостям и корреспондентам, чем именно занимались на Радуге и в какой стадии пребывала работа. Над его пояснениями, которые тиражировали разные научные обозреватели, ржала потом вся Радуга — прежняя, высокомерная, загорелая и спортивная Радуга, любившая экспериментальную физику и экстремальный спорт. Теперь он пытался давать совсем другие пояснения — на что именно он жаловался. У всех в госпитале был примерно один и тот же набор страданий. Жаловались там на вещи, которые триста лет назад насторожили бы разве что ипохондрика, но сейчас это были очень серьезные, чуть ли не смертельные показания, и никто не знал, что с ними делать.

Показаний этих было три типа, и прежние диагнозы к ним не прилипали — в номенклатуре немедленно появлялись новые болезни с определением «радужный». Радужный сердечный синдром, радужные обсессии, радужные сновидения. Раз за разом Пименов во сне облетал на огромном самолете, взлетавшем почему-то прямо из центра города, огромный готический собор — нет, целый комплекс соборов, о котором он понятия не имел; почему-то собор назывался Мюнхенским. Мюнхенский собор существовал и был одним из самых высоких в Германии, но он и вполовину не был так огромен, как то, вокруг чего летал Пименов. Сон внушал такое чувство счастья, что просыпался Пименов всегда совершенно и глубоко несчастным, и даже спустить ноги с кровати представлялось ему подвигом. Потом, каждое его движение обрастало теперь гроздью ритуалов, куда более сложных, чем те, что совершались в соборе. При этом бояться ему было совершенно нечего, ибо все уже случилось, — но, видимо, сама мысль о случившемся внушала возможность его повторения, а с этим Пименов жить не мог. Он жаловался также — он, который вообще никому и ни на что не жаловался и даже мигрени ни разу не испытал, — на дрожание в области сердца. «Болтанка», пояснял он, и врачи ничего не понимали: объективно все было нормально, а от слабости никто не застрахован. Слабость действительно была ужасная: теперь ему требовалось долго собираться с духом, даже чтобы отправиться в уборную. И он много читал — он, всегда презрительно отзывавшийся о любой беллетристике, кроме отцов-основателей, которые и то казались ему в последнее время примитивными. Это уж было кощунство, но Пименова как раз за кощунства уважали. Теперь у него в читалке был скачан даже «Я хобот» Жирковского — произведение, давно признанное днищем жанра, но однажды его неосторожно похвалил Ламондуа, и теперь его звали не иначе как «возомнивший о себе Жирковский». Надо бы это вычеркнуть, это ведь тоже бессмертие — а зачем раздавать его направо и налево?

— Понимаете, — говорил Пименов Горбовскому, — меня теперь утешает всяческая третьесортность. Все первосортное напоминает мне о том, каким я когда-то был и больше не могу. Наверное, так было с Дау после катастрофы.

— Дау было легче, — сказал Горбовский. — Он был человек самоуверенный и никогда не задавался вопросом, почему с ним так.

Пименов отвечал ему затравленным взглядом, в котором благодарность за понимание смешивалась с ненавистью за догадливость.

— Господи, — сказал Пименов. — Это же снова жить.

— Ну а вы на что рассчитывали? — спросил Горбовский. — Вы собирались дезертировать? Дудки.

— Да не то что дезертировать, почему же, — вяло сказал Пименов. Речь его была похожа на руку больного, который поднял ее в палате, чтобы поприветствовать гостя, но сил у него хватило на один взмах. На Земле теперь болели редко, а на Радуге того реже, но очень тяжело. Если человек попадал в больницу, то, значит, дела его были не плохи, а ужасны. Многих откачивали, но прежними они не были, потому что опыт бессилия — самый унизительный из опытов.

— Почему же дезертировать, — повторил он. — Но ужасно стыдно, понимаете?

И он процитировал из радужного фольклора, в изобилии сочинявшегося нулевиками:

— Ведь если жизнь не удалась — то это, в общем, полбеды,

Но если смерть не удалась — пошел ты на хуй!

— Ага, ага, — с полным пониманием кивнул Горбовский и процитировал другую песенку своей юности: «И что ж? Могильный камень двигать опять придется над собой, опять любить и ножкой дрыгать на сцене лунно-голубой».

Эта цитата не произвела на Пименова никакого впечатления. Его поэтические вкусы ограничивались нулевым во всех отношениях фольклором. Он любил и запоминал только то, что хорошо распевалось по дороге.

— Со мной случилось примерно вот что, — выговорил он медленно. — Античность умела много гитик, потом христианство все это забыло. Но представьте себе, что христианство пошло по другому сценарию, что оно вспомнило не статуи и мифы, а все эти заговоры, всю эту Медею, высевание драконьих зубов при лунном свете… весь огромный набор суеверий, которые знал Рим, гадание по печени и прочие авгуры. Вот это был бы тот еще ренессанс, даже резистанс. Я чувствую себя как человек, вспомнивший десять предыдущих веков одновременно, и все эти навыки во мне ожили.

Он помолчал и добавил:

— Я становлюсь подозрителен.

В самом деле, это было стыдное признание. Стыдней этого трудно было что-либо представить.

— Кроме того, — продолжал он с некоторой даже важностью, хотя впечатление важности, скорей всего, создавалось самóй медлительностью речи, — я часто забываю, что хотел сделать, и вынужден вести записи: сделать то-то. Но делать мне практически нечего, поэтому записей я не веду.

— Вы довольно точно описываете человека трехвековой давности, — сказал Горбовский, — человека, по которому ежедневно проезжался паровой каток. При этом, как и у многих людей поздней Полуночи, у вас сохранялось сознание человека Полудня, но оно не находило опоры в окружающем мире.

— Ну да, — вяло сказал Пименов, — но это все совершенно бессмысленно, то, что вы говорите.

Горбовский не возражал, ибо это тоже было бессмысленно.

— Ну хорошо, утешьте меня, — сказал Пименов, — опишите ваше состояние. С вами что-нибудь случилось? Вы-то ничего не потеряли, кроме корабля, который вам, думаю, вернут.

— Случилось, — серьезно сказал Горбовский. — Случилось самое значительное из всего, что когда-либо со мной было вообще. Я был плоский, 2D, а стал трехмерный. И даже, я бы сказал, шестимерный. Но до того я был двуногим, а стал, как бы сказать, шестиногим.

— Вот если бы возможны были путешествия во времени, — сказал Пименов, но фразы не закончил.

— Ламондуа говорил, что после нуль-Т немедленно займется этим.

— Ну, Ламондуа шутил. Он все-таки был не сумаcшедший, вечного двигателя тоже не планировал.

— А вот Козырев…

— Козырев интересен только как прототип, — сказал Пименов, не проявив интереса к теме. — Но если бы путешествия во времени хоть насколько-то были реальны, я бы к ним туда слетал, потому что среди раздавленных людей мне было бы комфортнее.

— Да, — кивнул Горбовский, — идеальная среда для других раздавленных. Но они бы вас не приняли. Они бы вас приняли за мигранта — и были бы правы. А к мигрантам там плохо относились, что их и сгубило в конце концов.

Пименов посмотрел на него с внезапной надеждой.

— Именно это? — спросил он по-детски.

— Именно это, — серьезно кивнул Горбовский. — А нам это не грозит, как не грозит человеку Возрождения вспомнить лунные заклинания. Да и луны у нас тут нету, и все, что происходит с нами, намного менее романтично.

Он тяжело поднялся. Ему тоже все давалось тяжело.

— Так что придется жить, Валя, — сказал он без улыбки. — Пойду, мне надо бы поговорить с Габой, но почему-то к нему не пускают. Наверное, я и ему не нужен. 15.

Желающих поговорить с Габой было трое, потому что далеко не всякий атлет, специалист по четырем основным единоборствам и лучший бегун планеты, мог бы скрываться в белоснежном пейзаже, будучи негром. После многих лет забвения это слово опять было на Радуге в ходу, тут не уважали никакого лицемерия и называли вещи прямо.

Желающих было трое, а поговорил четвертый.

— Потому что он наш, — веско пояснил так называемый Вятич; не знали, фамилия это или позывной.

— В каком смысле? — насторожился Авраменко, начальник охраны Столицы неизвестно от кого. Странно, как только Столица перестала функционировать, там понадобилась охрана, а прежде и слова такого не знали.

— В том, что мой.

У Вятича была неприятная манера шифроваться и тем подчеркивать свою значимость. В комиссии все были люди неслучайные, но одним из главных минусов КОМКОНа-2 было то, что в нем в силу глубокой секретности большинство специалистов друг друга толком не знали. От кого они прятались — Авраменко не сказал бы, потому что Странников никто никогда не видел, а более высокой инстанции на Земле вроде бы не водилось. Разве что Планетарный совет, но Планетарный совет давно пребывал в статусе Неизвестных отцов и появлялся в основном на парадах. Где все нормально, говорил Глухов, там власти не должно быть видно.

Вятич, однако, и сам плохо понимал, как построить разговор с Габой. Это был далеко не тот Габа, которого он видел два года назад, и самое ужасное, что, как и в случае с детьми, он не мог сказать о переменах в нем ничего внятного. Габа с детьми был теперь связан неотчетливо просматривающимся заговором, они перенесли вместе нашествие Волны, а потом неделю зимы, понимали друг друга с полужеста, и Габа постоянно приказывал им молчать, таинственно прикрывая глаза и поджимая губы. Между ними шла какая-то игра, но игра недетская и неприятная. Самое обидное, что с ними ничего теперь нельзя было сделать. Они были защищены статусом детей, и статусом пострадавших, и чувством вины, которое испытывали перед ними все, потому что взрослые их не спасли и теперь должны были вечно искупать свою ошибку. Разумеется, можно было перевалить весь груз на Склярова, и Скляров не возражал — Исусик, новый святой, вот так теперь выглядит Юность мира, — но Скляров был доказанно и подтвержденно не виноват. А вот кто тот фрайер, который не заправил флайер, — это был отдельный вопрос, это предстояло выяснить, и если это было дело Габы, то с ним следовало разобраться с предельной жесткостью. Правда, ни один регрессор таких полномочий не имел, и понять его логику Вятич не мог, хотя понимал многое и быстро. Для начала, подумал Вятич, в общем тренде не столько деградации, сколько архаизации — надо сказать комплимент, люди древних культур к этому чувствительны. Канэко вчера весь день был счастлив, когда психотерапевт похвалил его самодельную катану, два дня ее вытачивал по древним чертежам. Канэко никогда не был гением, распределение не требовало гениальности, но в прежнем своем состоянии, Канэко доволновой, никогда не пришел бы в восторг от столь грубой лести столь примитивному навыку. Габа был регрессором высокого класса, но Волна прокатилась и через него, и Вятич сказал заискивающе:

— Прежде всех прочих выяснений мне хотелось бы понять, дорогой друг, каким образом ваша славная команда, ваши, так сказать, Chums of Chance на совершенно лысой планете укрывались в течение недели.

Если бы Габа начал изображать смущение или, напротив, пыжиться, это значило бы, что Волна травмировала и его; но он шмыгнул носом и буркнул: there are more things in Heaven and Earth, Horatio, than are dreamt of in your philosophy.

— Я лишь хочу заметить, — проговорил Вятич очень осторожно, без всякого нажима, — что по протоколу КОМКОНа не могу настаивать ни на какой откровенности, но по протоколу общения КОМКОНа-2 встать, смирно.

Габа усмехнулся криво, но встал смирно.

— Во-от, — с удовлетворением произнес Вятич. — Пока мы, так сказать, живы, никакие чудесные выживания не отменяют иерархии нашего небольшого мужского клуба.

— Наш маленький мужской клуб, — заметил Габа с интонациями Гага, которому генерал Фрагга скомандовал «без званий», — наш маленький мужской клуб по итогам происшедшего не имеет для меня, малого человека, никакого значения, но по старой дружбе я готов давать любые пояснения.

Пояснения, сказал он, а не показания. Вятич это услышал.

— Тем не менее я хотел бы понять, каким образом, — сказал он.

— Шахты являются не единственными убежищами на лысой планете, и бóльшая их часть имеет характер, так сказать, природный. Некоторые, впрочем, искусственный. Короче, приличному человеку есть куда деться, если он по разным причинам не хочет контактов.

Вятич помолчал и прошелся по комнате. Габа продолжал стоять.

— Я предлагаю поговорить начистоту, — сказал наконец Вятич.

— Если начистоту, — ответил Габа, широко улыбаясь, — то по итогам происшедшего я окончательно уяснил себе отношение к устройству данной планеты и намерен сделать все возможное, чтобы данное устройство никогда и нигде больше не повторилось. Я намерен это делать до тех пор, пока закон позволяет мне оставаться здесь, а когда перестанет позволять, я его нарушу.

— То есть надо полагать, — осторожно проговорил Вятич, — ты увидел альтернативу данному устройству?

— Ну, альтернатива данному устройству рано или поздно появится сама собой. Если прекратить данное устройство.

— Дороговато может встать.

— Да ничуть не бывало. Люди давно чувствуют, что заехали не туда.

— Может быть, — медленно сказал Вятич, — очень даже может быть, что ты с ребятами вышел на некий контакт, который тебе не очень хочется со мной обсуждать.

Габа впервые за время разговора посмотрел на него с уважением.

— Если ты даже и не знаешь, то догадываешься, — сказал он. — Вас там неплохо натаскивают.

— Снег — такая материя, — заметил Вятич тоном фенолога, — такая интересная материя, что на нем, в отличие от поверхности, скажем, степи, остаются следы. Поскольку прежде тут снега не было, некоторые аборигены понятия не имеют, что их можно заметать.

— Ну, прямо говоря, — улыбнулся Габа и вернулся в кресло, будто общее знание их уравняло, — аборигены не представляются мне хорошей альтернативой, Николай Семенович. Александр Селькирк не мог ужиться с современниками и оказался на своем обитаемом острове, но это не сделало его каннибалом.

— Если б подольше пожил, может, и нашел бы вкус.

— Вряд ли. Ему нравилась козлятина.

— Козлятины-то, кстати сказать, может не хватить.

— Резерв Радуги, Николай Семенович, — самодовольно ответил Габа, — был рассчитан на пятьсот человек, а останется тут хорошо если десять.

— Насчет десяти даже не думай, — очень серьезно сказал Вятич. — Оставлять тебе детей никто не собирается.

— Так ведь и прекрасно! — воскликнул Габа, улыбаясь во все тридцать два белейших зуба. — Это самое лучшее, что вы мне можете сказать. И сделать. Я очень хочу, чтобы они поехали на Землю. Если мы хотим что-нибудь менять, менять надо там.

Возникла пауза.

— А уничтожить их, — добавил Габа, — вы не можете, ваши, то есть наши возможности я примерно представляю. Бросить на произвол Волны еще куда ни шло, и то надо быть идиотом вроде Склярова, и то это стоило ему полной трансмутации личности. А уничтожить — это нет, на эту ступень вам уже не вернуться. Система приступила к автодемонтажу, Николай Семенович, как и предсказано в базовой теории. Принципиальная новизна ситуации заключается в том, что Волна не отменяет этот процесс, а ускоряет.

— Габа, — проникновенно спросил Вятич. — Чем именно тебе так не нравится система? Мы, кажется, в курсе, что никакая революции ничего не улучшает, в лучшем случае отбрасывает назад. Регрессоры на то и существуют, чтобы тормозить аутоимунные процессы. Все очень хорошо работало, выросло несколько поколений счастливых, гармоничных людей, пусть даже им пришлось разбросать по другим галактикам некоторое количество деструктивных элементов, в том числе самых талантливых. В чем претензия?

— Претензия в том, Николай Семенович, — так же просто и даже сочувственно ответил Габа, — что получился у вас в результате мир, в котором управляют две комиссии — КОМКОН-1 и КОМКОН-2. Формально одна отвечает за внутренние угрозы, а вторая за внешние. На самом деле одна блокирует прогресс, а другая — регресс. Возникает общество счастливых посредственностей, подвешенное в пустоте. Идеально гармоничное общество умеренного познания. Все свои крайности оно благополучно разбрасывает по галактике. Но тогда происходят две поистине ужасные вещи, ай, ай, какие ужасные. Первая — в обеих комиссиях оседает некоторое количество сверхчеловеков, очень умных, никто не спорит, вот лично вы очень умный человек, все знают, как я вас уважаю. Но рано или поздно КОМКОН начнет убивать, скорее второй, чем первый, но первый просто дольше раскачивается. Внешней разведке всегда дозволяется больше. А вторая неприятность, Николай Семенович, та, что на некоторых планетах возникает дуга, то есть пресловутое опережающее развитие вызывает гиперкомпенсацию. Выступы надо срезать, это закон природы, его не вы придумали и не Братья Основатели, а гомеостатическое мироздание. И там, где обитает криминальный элемент под присмотром некоторых ушастых, вроде как на Саракше, вспыхивают непредвиденные восстания. А там, где обитает интеллектуальная элита, вроде как на Радуге, возникает Волна. Тоже, кстати, предсказанная некоторыми догадливыми людьми. «Осада! приступ! злые волны, как воры, лезут в окна. Челны с разбега стекла бьют кормой. Лотки под мокрой пеленой, обломки хижин, бревны, кровли, товар запасливой торговли, пожитки бледной нищеты…» — родное Детское, и ты! А потому что нечего, нечего, Николай Семенович, вечно давить болото гранитом, рано или поздно помчится к морю против бури, не одолев и так далее. И среди всего этого ходит какой-нибудь задумчивый Габа — или еще более задумчивый Олешкевич — и говорит: вот сейчас-то да, сейчас-то, может, обойдется, а лет через сто? А тогда-то шиш! И пока вы не побыли под Волной, вам кажется, что вы можете эвакуироваться. А когда вы под ней полежали в компании нескольких невинных деток, вы отчетливо понимаете, что нет, шалишь, — никогда и никому вы больше не позволите тут построить ничего подобного. Потому что нельзя каждый раз устраивать конец света в оплату вашего прорыва. И больную эту систему я воспроизводить не дам, потому что любая естественность лучше Волны.

— Очень красиво, — кивнул Вятич. — Просто любая естественность приводит к тому же самому. Нет и никогда не будет общества, во главе которого не оказались бы КОМКОН-1 и КОМКОН-2.

— Вот на это мы и посмотрим, — убежденно ответил Габа.

— Да смотри, обсмотрись. Разве что ты нарыл тут в ваших пещерах какую-нибудь интересную негуманоидную форму жизни… каких-нибудь квинтян, а?

Видно было, что впервые за время разговора ему стало по-настоящему интересно. Видно было, что в мозгу у него уже нарисовалась схема: подобно тому, как древний Фоменко спрессовал все века истории в одно тысячелетие, он уже спрессовал все планеты Великого Кольца в одну Радугу, и теперь у него здесь обитали квинтяне; ну, что поделаешь, редукция была их главной реакцией на действительность, без этого в КОМКОН не брали. Ни в первый, ни во второй.

— А хоть бы и квинтян, — сказал Габа, снова улыбаясь своей широкой улыбкой. 16.

— Я больше всего боялся, — сказал Марк, — что не успею рассказать ей всего. Ей-то двадцать три года, а мне надо было рассказать про семьдесят. Но оказалось интересное. Оказалось, что мне почти не о чем говорить, а у нее была огромная жизнь, из которой она почти все помнила. Так что говорила в основном она, а после… ну, после уже и говорить почти не надо.

— Погоди, — перебил Пишта. — Мне важно. Если это метафора, то одно дело. Едина плоть, почему не быть единой душе? Но если у вас действительно общая память…

— Общая, — кивнули Марк и Постышева абсолютно синхронно. Это общение, похожее на плавание или фигурное катание, отчасти умиляло Пишту, но начинало и раздражать, ему виделась тут какая-то искусственность, как в большинстве счастливых семей. Он любил Линду, а как же, но мог без Линды. Возможно, он немного завидовал, но в самой глубине ума понимал, что не хотел бы таких отношений и даже видел бы в них, пожалуй, посягательство на индекс P.

— То есть ты не можешь спрятать от нее даже…

— Выяснилось, — сказала Постышева, — что ничего особо стыдного. Ну то есть как-то после Волны все эти вещи перестали иметь смысл. Человеку почти нечего стыдиться, понимаешь?

— Слушай, — тут Пишта заколебался, но в разговоре столь существенном соображения такта ничего уже не значили. — Я начинаю думать, что вся теория воспитания может уложиться в три часа. В те три часа, в которые люди будут ждать Волну, а потом приходить в себя. По крайней мере эмпатия будет полная и навеки.

— Но ты же видишь, — Постышева хотела сказать это сама, но Марк сжал ей локоть и она кивнула. Видимо, мысль посетила их одновременно, но от Валькенштейна выслушать ее было легче. — Ты же видишь, что это как бы побочный эффект. И далеко не у всех. А главный ты видел, и он почти у всех вот такой вот.

— Ты же видел Леонида, — добавила она, хотя знать не знала до катастрофы никакого Леонида. Так, слышала.

— Ну а вдруг, — выдал Пишта главную мысль, которую от себя прятал, но в присутствии этих двоих фальшивить было невозможно. — Вдруг именно это главное, а всякая вот эта работа… шла бы она лесом, действительно. Вдруг счастливое человечество — это человечество, которое разбилось на счастливые пары.

— Ты знаешь, — задумчиво проговорила Постышева, — мне кажется, что мы бы в конце концов и без Волны… Просто на это ушло бы лет пять. А так все сразу. И потом — Марк, можно я скажу?

Он кивнул, мгновенно поняв, что именно будет сейчас сказано.

— Оно, конечно, стóит того, — тут на миг мелькнула прежняя Постышева, с этой хулиганской манерой проговаривать вслух то, что многие боятся и подумать. — Оно стоит того, и все-таки, Стас, это было очень неприятно. Настолько неприятно, что я почти ничего не помню. В некотором роде это было хуже смерти, и поэтому…

— И поэтому потом стало лучше жизни, — кивнул Пишта.

— Ты смотри, он стал понимать, — усмехнулся Марк. — Ты не хочешь к нам того… подключиться третьим?

Они засмеялись тем новым смехом, которым смеялись теперь все выжившие.

— Стас, Стас, в хорошем смысле! — сказала Постышева сквозь этот холодноватый смех. — Чистая телепатия.

— Нет, ребята, — ответил Пишта чрезвычайно серьезно. — Такого я не выдержу.

…Он ушел, и они начали делать это; то, что они делали, мало было похоже на любовный акт. Это было похоже на совместный плач и взаимное утешение или совместный танец, в котором танцоры сначала взлетают, а потом ползут — то змеи, то птички, — после чего засыпают, бессильно, но тесно обнявшись. 17.

Всякого человека жалко, но мысль о гибели Ламондуа вызывала самую острую боль. Его уговорили уйти в шахту, и он не особенно сопротивлялся, потому что бесценный опыт очевидца обнулялся полной неопределенностью результата: увидеть и даже почувствовать Волну можно было только один раз и никому уже об этом не рассказать. Когда наступила тремор-фаза, то есть всех даже на глубине начала бить дикая дрожь, — на лице Ламондуа появилось самое странное выражение, но всем было, вообще говоря, не до наблюдений. Эта фаза была отвратительна, всех трясло не от страха, а скорее от физиологического отвращения к происходящему. Творилось нечто настолько мерзкое, что с этим невозможно было сосуществовать физически. Это как бы высасывало душу, и этого-то Ламондуа не мог пережить, потому что человеческого в нем было и так немного. А только это человеческое, как выяснилось, и выжило. Патрик бросил на него взгляд, надеясь утешиться — Ламондуа всегда ему казался твердыней, наверняка и теперь выдерживает все, как каменный, — но на лице Ламондуа он увидел вдруг выражение, какого никогда не видел, не то чтобы у него, а у взрослых людей вообще. Это было выражение ребенка, которому никто никогда не перечил, — и вдруг его ударили, и в эту секунду он понял, что его теперь будут бить всегда. То ли родители отдали его в ужасный класс, то ли просто больше ничего не могут сделать для его защиты, то ли просто нет больше никаких родителей, все кончено, — на лице Ламондуа были обида, ужас и страшное понимание, что мир таков и есть. Ребенок может с этим жить, у него пластичная психика, а взрослый человек не вынесет такого открытия. И Ламондуа умер.

Он был вундеркиндом, трехлетним читателем энциклопедий, пятилетним пятиклассником, восьмилетним слушателем курса Абрикосова, в двенадцать опубликовал первую работу по запутанным па́рам — и повторял, что первая работа определяет всю жизнь: все его любовные истории, многочисленные и несчастные, отличались запутанностью. Он был из тех, кому всего мало, жил страшно быстро и при этом ничего не успевал, ибо главная проблема оставалась неразрешимой. На нуль-физику смотрели сначала как на самую перспективную область, потом — как на занятие для дерзких и бескорыстных, а в последние годы как на утеху неудачников, которые в случае почти невероятного везения перевернули бы мир, а при любом другом исходе могут утешаться по крайней мере величием замысла. Единственное интервью Ламондуа заканчивалось цитатой из древней поэмы — тот, мол, кто не добрался до вершины горы, все-таки забрался выше того, кто покорил кочку. Иногда казалось, что сам Ламондуа — последний аргумент в пользу нуль-физики: если явный гений этим фанатично занимается — не может быть, чтобы это оказалась совсем пустышка. И когда Ламондуа показалось на стадии тремора, что и это пустышка, и все вообще чушь, — в нем просто ничего не осталось: Волна высосала из него жизнь, как мифический страж порога высасывает душу.

Шахтеры клялись, что защита была надежна, вон же, другие же хоть и почувствовали, но отделались тремором… Ламондуа, хотя у него стабильно ничего не получалось, был символом бесконечного поиска. Правду сказать, физика последнего века решала задачи все больше инструментальные, на новую относительность не замахивалась, занималась расчисткой завалов вокруг нескольких грандиозных построек; ясно было, что идея перемещения во времени останется радостью третьесортных фантастов, а расслоение человечества хоть и совершилось, но ни у кого не хватало храбрости его осознать. Время откровений прошло, настала эпоха адаптаций. Радуга на этом фоне была единственным обещанием прорыва — и это-то обещание так ужасно взорвалось, и Ламондуа был последним аргументом для сумасшедших мальчиков. Его смерть доказывала, что сумасшедших мальчиков больше не будет. Все кончилось, как всегда, наихудшим образом. Пагава даже сказал, что вывел, кажется, главный физический закон мироздания: в большинстве случаев обходится, зато уж тогда, когда не обходится, все происходит по худшему сценарию, без всякого милосердия. И добавил: Этьен не был оптимистом и даже считал оптимистов дураками. Хороший физик прежде всего понимает, как устроен мир. В это понимание входит догадка о том, что мир устроен ужасно. 18.

Немолодой, но цветущий и сильный, похожий на викинга Мельников пришел к Саблину без вызова и заговорил без предисловия, обратившись без отчества.

— Нам хотелось бы знать, Константин, когда мы можем увидеться с нашими детьми.

— Мне тоже хотелось бы это знать, — мягко улыбнулся Саблин.

— Кто мешает? — весело сказал Мельников. — Кто вставляет нам палки? Давайте их убьем!

С КОМКОНом следовало говорить по-свойски, весело и напористо.

— Полететь на Землю, Александр Петрович, вы сможете только по завершении расследования. Когда мы будем точно знать, представляете ли вы опасность для землян.

— Какую опасность? — не понял Мельников.

— Прежде всего вирусологическую. Мы не знаем, что несет Волна и какие мутации может вызвать. Мы видели уже летальные случаи.

— Ну так необязательно же нас туда. Можно их сюда.

— То есть вы их хотите перезаразить?

— Костя, если можно…

— Конечно, конечно.

— Костя, мы с вами оба понимаем, что нет никаких вирусов. И еще мы понимаем, что среди оставшихся ходят слухи. Не очень приятные. Нам говорят, что мы вообще никогда не вернемся, что Земля нас уже похоронила, что там нас не очень-то хотят видеть. Потому что всякий выживший в катастрофе напоминает о чьем-то разгвоздяйстве.

— Ну, слушайте, — Саблин развел руками. — Ну это-то откуда вы взяли?

— Нас давно встречали бы с цветами, будь это иначе. Как встречали Масленникова.

Масленников чудом спасся во время марсианского извержения, которое сам должен был предсказать и не предсказал, — просто считалось, что Лем давно умер, в смысле вулкан, названный в его честь. И вулкан, и Лем давно умерли, но оба вдруг оказались живехоньки — вулкан чуть не погубил всю экспедицию, а Лем предсказал ряд фиаско.

— Интересно, — заметил Саблин. — Все стали очень подозрительные после Волны, вы не находите?

— А по-моему, это мы вам подозрительны. Кстати, пятнадцатый канал не транслируется, вы обратили внимание?

— Я обратил внимание, Сан Петрович, что на Радуге опять стали смотреть телевизор. А его, между прочим, никогда не смотрели. Его и на Земле смотрят в основном в интернатах — в детских учебный канал, а в стариковских сериальный. Есть три занятия, недостойных человека, — процитировал Саблин одного лагерника. — Бить собаку, жрать с пола и смотреть телевизор.

— Но делать-то нечего, Костя. Семей-то нет. Не в карты же играть, правильно?

— Лучше в карты.

— А чем вы сами объясняете этот фокус с пятнадцатым каналом?

— Да понятия не имею! — воскликнул Саблин. — Я телевизор с детства не смотрел, с мультиков. Пятнадцатый канал везде плохо принимается, его делают венерианцы, там идиотские сплетни…

— Но там выходят «Версии», — настаивал Мельников. — И в «Версиях» наверняка говорят про нас. Я понимаю, мы теперь просто портим статистику. Но если нам навсегда закрыт путь на Землю, по крайней мере скажите прямо.

— Я вам говорю прямо, — устало сказал Саблин. — Мы вместе вернемся на Землю. Вместе. Как только завершится работа комиссии. Но сейчас, поверьте мне, ни вы, ни Земля не готовы к вашему возвращению.

— Да почему? — закричал Мельников. — Мы что теперь, прокаженные? Что такого случилось-то?

— В этом и дело, — кивнул Саблин. — Мы не знаем, что случилось. Со всеми случилось разное, воздействие Волны на каждого человека строго индивидуально. Мы не знаем. Или, точней, мы не понимаем, что случилось.

— И если вы не поймете, — наступал Мельников, — мы не вернемся? Мы виноваты, что выжили? Так и скажите!

— Ну что вы такое говорите, а? — проговорил Саблин с несколько бабьей интонацией. — Что же вы такое говорите? Разве Радуга не получает идеальное лечение, самую совершенную медпомощь, самую передовую психологию?

— Нам не медпомощь нужна. Нам надо видеть наших детей. И не по видеосвязи пять минут в день, а по-человечески.

— Да увидите вы ваших детей! Вы точно их увидите. И вот тогда…

Саблин замолчал.

— И что тогда?

— И тогда вы увидите, насколько вы не готовы.

— К чему?

— Видеть ваших детей, — сказал Саблин. — И показываться вашим детям.

Он нисколько не лукавил, этот человек, почти никому не говорящий правды и давно стерший собственную личность. Они никогда не позволили бы себе сказать вслух, что лучше для Радуги в самом деле было погибнуть, — тогда она вошла бы в историю как героическая жертва науки. Теперь она тоже входила в историю, но уже как несчастная жертва регресса, как пример невозможности прорыва, как ракета, которая не взлетела. Как символ человечества, остановленного на взлете. И все-таки Саблин был не тот человек, чтобы врать жертвам катастрофы, и тем более не хотелось ему отрывать родителей от детей. У него, между прочим, были свои дети. Когда-то, в первой жизни. В новой, «дюжинной», у него никаких родственников не было и быть не могло.

Но на Землю он об этом разговоре доложил. И ему сказали: конечно-конечно, пусть не беспокоятся. Самим им к нам пока рановато, мало ли, а вот группу детей мы к ним, конечно, отправим. Мы должны показать всем, что работаем с Радугой и что никакой катастрофы не было, по крайней мере в тех масштабах, о каких писали вначале. Да вообще ничего не было. Выпал снег, бывает. Мы, разумеется, отправим детей, но не всех, а делегацию. После этого, возможно, у ваших подопечных пройдет охота задавать вопросы. 19.

Горбовский ходил по «Тариэлю» с чувством, с каким в древности хозяева наводили порядок в квартире, временно сдаваемой, то есть туда пускали пожить за деньги, но потом квартира становилась нужна им самим — например, сын женился — и жильцов выдворяли, а сына с невестой водворяли. И, обследуя квартиру, пропитанную чужим духом, древние люди с тоской сознавали, насколько все-таки другие люди, даже самые аккуратные, отличаются от нас и все делают не по-нашему. Горбовский вспомнил также, что мать, уезжая на дачу и предоставляя ему все возможности для бодрых и, так сказать, инициирующих каникул — было ему, скажем, пятнадцать, — наводила потом порядок в квартире с тайной укоризной, с горькими вздохами. И это они еще старались убирать за собой, это они еще проветривали, вылизывали, выгребали из самых неожиданных мест самые неожиданные предметы гардероба. Горбовский воспитывался в Ташлинском лицеуме, по всем параметрам довольно элитном, там учили следить за собой, и дома он тоже не распускался, но мать умудрялась найти и продемонстрировать ему множество следов чуть ли не римского разгула. Тогда Горбовскому казалось — ну подумаешь; с годами он оборудовал себе идеальную берлогу, и когда в ней гостила очередная подруга, морщился от перестановок и посторонних предметов. Только два раза эти перестановки были ему не в тягость. Теперь он предпочитал вовсе никого не впускать в свое пространство, а если случался роман, ехал с девушкой в отпуск. И не было еще такого случая, чтобы возвращаться после отпуска в берлогу с самодельным абажуром и шотландским пледом ему не хотелось.

Нормального человека не может раздражать результат собственного доброго дела, но звездолетчик относится к кораблю довольно специальным образом. Мало того, что с «Тариэля» выбросили и не вернули три четверти научного оборудования, оставив только то, без чего отказала бы навигация. Мало того, что дети намусорили, как мусорят они всегда. Понятно, что все были в ужасном стрессе и сразу после старта осознали наконец, как мало шансов увидеться с родителями, — сначала поле притяжения словно держало их в уверенности, что обойдется, — но они воспользовались кораблем как-то неблагодарно, и Бог его знает, откуда у Горбовского появилось такое чувство, но он явственно сознавал свою чисто служебную роль в этой истории. Никто не оценил его жертву. Все ее приняли как должное. Это было новое поколение детей, дети-модернисты, дети Радуги. У них плоховато было с эмоциональной сферой, хотя все они были румяные, стройные акселераты. Разумеется, от них шел резковатый подростковый запах, к которому Горбовский вдруг стал чувствителен, но не в запахе было дело. Горбовский вдруг понял, что эти дети ему неприятны; что на их месте он бы отказался лететь; что он мог бы, конечно, их заставить и даже власть употребить — в конце концов он был не только капитан, но член Мирового Совета и человек с так называемой третьей группой допуска (чистая формальность, но на старшеклассника могло подействовать). И однако, ему не пришлось ни на кого воздействовать. Они понимали, что дети наше все, и взошли на его корабль с полным правом. Почти уверенные, что ему так лучше, — ведь он давно жил, столько сделал, а у них все впереди. Прежнего Горбовского это бы умиляло, а нынешний был гораздо более человеком, и эта его сущность заявляла свои права на его жизнь, обижаясь на то, что столь долго была подавлена. Он даже включил проигрыватель, чтобы тамтамы отвлекли его от ужасных мыслей, но тамтамы играли что-то древнее и вошли с его злостью в такой резонанс, что он вздрогнул от неожиданной белой ярости.

Горбовский был человек эры модерна и плохо понимал, что такое инстинкт собственника. Как у всякого звездолетчика, у него случались приступы ипохондрии, и как всякий нормальный человек после пятидесяти, он понимал, что жизнь прожита напрасно. Поскольку его нынешний возраст давно считался пиком формы, эти мысли уходили так же легко, как приходили, а вызывать эйфорию он умел — на то и гимнастический комплекс, которому научил его Си, и бифштекс по-леонидянски, с кисло-соленым соусом на основе местного лилового перца, и таблетка митрагинии, если требовалась полная мобилизация всех способностей. Горбовскому не приходилось так уж строго воспитывать себя — он был человек естественный и до неприличия здоровый. Но теперь он не понимал, что здесь делает, и не вполне отдавал себе отчет, что именно по нему прокатилось. Он понимал только, что по нему проехал каток, и если этот каток кое-чего прибавил ему, то главным образом струпьев.

Неясно было, как жить дальше. Раньше на все случаи жизни имелась пословица: надо было жить и выполнять свои обязанности. Но в чем заключались теперь обязанности — он сам не сказал бы. Раньше он считал благом ускорять жизнь, в том числе перелеты, а теперь видел, чем это кончается. Раньше у него не было ни собственнического инстинкта, ни страха смерти — после Волны он уже точно знал, что с жизнью ничто не кончается, и вполне представлял, что после смерти может быть хуже. Его мир страшно расширился, но расширился по направлению к адским областям, и сам он чувствовал себя примерно как Юлиан Отступник, обнаруживший вдруг, что христианство отвергло целый пласт знаний и умений. Теперь все эти отвергнутые таланты — дар предвидения, дар сомнения, жадность, трусость, страх познания, ревность, зависть — накинулись на него, невыносимо обостряя восприятие, но и придавая всему воспринимаемому мерзкий привкус человеческого, слишком человечины, сказал бы он.

Он ходил по кораблю и чувствовал себя недостойным корабля. Это был первый раз, что он попал на «Тариэль» после катастрофы. Волна была катастрофой, нечего прятаться. И самое ужасное, что голый пейзаж Радуги, серый беззвучный снег Радуги, низкое дневное небо Радуги он воспринимал теперь в тысячу раз острее, чем степь со всеми ее цветочками и запахами — в день прилета. Он был похож на здание, в котором открыли все окна, и, хотя оно стояло так, что из окон было не на что смотреть, — любой пейзаж разрушенной промзоны говорил ему теперь больше, чем любые джунгли Пандоры. Он не знал, как будет жить с такой остротой чувств, но восприятие было так ярко потому, что сам он больше не мешал себе. Волна стерла то, что было «я», — то сознающее, воспитанное «я», которое так старательно выращивали три века. Так, должно быть, чувствовали себя люди, ушедшие в пещеры. Смотреть там было не на что — но в любом случае они видели больше, чем переполненные собой люди античности.

Горбовский проверил, может ли он завести корабль и хорошо ли помнит, в каком порядке запускаются системы на старте. Все он помнил, профессиональная память отмирает последней, не понимал только, куда и зачем лететь. У него адски заболела голова, это была боль вроде той, с какой отдирают бинт с подсохшей раны. Пошатываясь, он пошел спать, то есть смотреть непостижимые сны о детстве, каком-то чужом, загнанном и затравленном детстве, — которые ему теперь показывали. 20.

Встреча с детьми Радуги, прибывшими навестить родителей в преддверии их полного исцеления и скорого возвращения, была устроена в актовом зале школы, где они когда-то с таким энтузиазмом готовили свои капустники.

Дети страстно рвались к родителям, но в последний момент заробели. Перед самой отправкой двое отказались, сославшись на головокружение. Никто не неволил. Бог весть, чего они боялись: увидеть увечья? Может быть, их терзало чувство вины — ложной, разумеется? В общем, они прибыли на «Тариэле», который, надеялись, вернет Горбовскому душевное равновесие. Они знали, конечно, что на Радуге все в снегу, но скрыть ужаса не смогли, и даже не в снеге было дело: покидали они хоть и обреченную, но цветущую планету, со степями и океанами, с прекрасно функционирующей земной жизнью, биостанциями и детским театром, оранжереями и лучшими лабораториями, а встречали их пустые здания, уцелевшие со странной избирательностью. Все, что касалось науки, было начисто стерто с лица земли, кое-где торчали обломки стен; все, что касалось развлечений, частично обрушилось, но частично устояло; все, что касалось управления и администрации, было невредимо, но вид имело озлобленный и сиротливый.

Конвоировавший их на Радугу психолог Аль-Гатуни услышал, как один сильно похудевший и повзрослевший мальчик прошептал, прильнув к иллюминатору: мерзость, мерзость. Почему именно эти слова? Вероятно, ему вспомнилось древнее выражение «мерзость запустения», но все было не так уж запущено, просто очень жалко. Их поместили в аэробус и прямо с главной площади отправили в Детское, где ждали родители. Родители даром времени не теряли, изготовили гигантский плакат «Дети — наше будущее!» и разрисовали стены кривыми идиотскими зайцами. Мельников, который считал себя организатором всего этого и втайне гордился, сказал: чем хуже, тем лучше. В конце концов им не нужны эти рисунки, им нужна наша любовь. Сам он никого не ждал, на Земле у него была внучка, которую, слава Богу, на Радугу никогда не возили. Он был из тех стихийных общественников, что стараются за других.

Дети увидели покореженного железного верблюда на игровой площадке, и многие зарыдали: верблюда-то за что? Рыдания, как всегда в детском коллективе, стали передаваться эпидемически, и Аль-Гатуни вынужден был оглушительно заорать петухом гимн научной молодежи, чтобы истерический плач перешел в такой же истерический гогот.

Когда дети вошли под грохот спешно включенной «Алохи» — так на Радуге встречали и провожали гостей из Мирового совета, — никто из родителей не шелохнулся. Вероятно, они не верили глазам. Биолог Лашкина — она была на Радуге, в общем, маргинальным специалистом, планировала изучать воздействие нуль-Т на организм, но изучать пока было некого, — страшно побледнев, встала и прищурилась, вглядываясь в лица прибывших.

Ее дочь, та самая девушка в белых спортивных брюках, неуверенно шагнула ей навстречу и робко сказала:

— Мама, мы…

— Что вы сделали?! — тонко заорала Лашкина. — Кого вы привезли?

Родители беспокойно зашевелились.

— Что такое? — спросил Мельников.

— Кого они привезли? Где наши дети? — повторяла Лашкина, царапая себе щеки.

— Вот ваша дочь, — неуверенно сказал Аль-Гатуни.

— Это не мой ребенок! — кричала Лашкина. — Вы подменили мне ребенка! Они все погибли, никто не долетел! Где мой ребенок?!

Родители вставали и пытались подойти к детям, но их удерживал то ли страх, то ли уважение к КОМКОНу. Они привыкли уже действовать по сигналу, а сигнала не было. Саблин наблюдал.

Лашкина подскочила к Аль-Гатуни, несколько раз ударила его в могучую неуязвимую грудь и, бешено визжа, выбежала на холод.

— Вы нас простите, — сказал физик Баткин, чьи близнецы переминались в дверях. — Мы вас очень ждали. Очень волновались, — и хрипло закашлялся, словно залаял.

— Да не очень и ждали, — сказала вдруг техник Семенова, ответственная за стерильность оборудования, не ученая, а обслуга Радуги, вечно ворчавшая на физиков, что разводят срач. Если б никто не работал, то и срача не было, и мир пришел бы к идеальному, с точки зрения Семеновой, состоянию. У Семеновой не было детей, и она действительно никого не ждала. Все на нее обернулись, и она поняла, что пришел ее час. Дальнейшее она говорила, подбоченясь. Горбовский, который сидел в углу и старался стать невидимым, впервые увидел на практике, что значит подбочениться: прежде он встречал этот жест только в книгах, даже в кино его никогда не снимали.

— Не очень и ждали! — повторила Семенова. — Нигде не рады предателям.

— Бог знает, Семенова, что вы такое говорите, — досадливо проворчал Мельников, но он уже почувствовал, что его затея зашла не туда.

— А вы мне рот не затыкайте! — взвизгнула Семенова. — Вы тут поговорили уже вволю, вы тут уже такого натворили, что вот! — Она ткнула стальным пальцем в окно, за которым стемнело, но угадывался снег. — Мы вас уже послушали, уже мы вас не перебивали, и вот вы нам тут сделали! И я вам теперь скажу, что нам тут беглые без надобности! Вы сбежали при первых признаках, вы убежали куда подальше, и пока тут решалась судьба планеты, мы что-то вас не видели!

— Прошу прощения, — негромко сказал Горбовский, вставая. — Никто никуда не сбегал, решение об отправке детей принял я единолично…

— Мы единоличника тоже еще заслушаем! — заверещала Семенова. — Мы еще не знаем, может, это из-за вас все и вышло! Может, это вы звездолетом своим тута нам вызвали! — Она никогда прежде не говорила «тута», но архаика есть архаика и требует всего человека целиком.

Горбовский не привык, чтобы его перебивали, и был совершенно сражен этой вспышкой. Когда он говорил, прислушивались даже в Мировом Совете, но здесь, на Радуге, Мировой Совет не имел больше силы, здесь скорей послушались бы Верховного Совета или даже Священного Синода. Он принял, как всегда, самое доброе решение и в ужасе опустился на стул, но тут же вскочил. В нем актуализировался звездолетчик. И когда Семенова, не слыша ничего вокруг себя, орала о предательстве и дезертирстве, Горбовский подошел к ней на длинных журавлиных ногах и с невесть откуда взявшейся силой оторвал корпулентную Семенову от лазуритового пола. Он легко взял ее под мышку и, виновато кивая, вынес на снег.

— И мы спросим еще! — орала Семенова, понимая, в чем сила, брат, и не особенно брыкаясь. — Мы спросим еще, кто вовлек детей в дезертирство и сделал им предательство! Мы посмотрим еще, под чьим руководством…

Крики за дверью затихли. Горбовский вернулся, брезгливо отряхиваясь.

— Здрасьте, ребята, мы весьма рады и все это, — сказал он голосом папы Карло и одновременно папы Криса, и тут все вспомнили, что обоих играл Гринько. — Вы нас тоже должны понять. Среди нас есть люди, так сказать, слабоватые на голову, и многие из нас думали, что мы вообще вас не увидим больше, ну и естественно…

После этих его слов всех словно прорвало. Родители кинулись к детям, дети — к родителям, и в актовом зале повис такой вой, с каким и в древних деревнях не провожали на войну. Это были хриплые мужские рыдания, отчаянный женский визг, детские причитания, и в этих причитаниях звучала накопившаяся за месяц невыносимая тоска и неверие в то, что когда-то они вернутся в изуродованное пространство, на изувеченную родину; и ненависть к Волне, которая все это устроила из ведомых только ей, нечеловеческих соображений; и ужас перед бездной, которая теперь между ними разверзалась, потому что никто из них не был прежним, и на их любовь легла тень вечной разлуки, о которой им теперь не дано будет забыть никогда. Они выли и называли друг друга самыми ласковыми прозвищами, не стесняясь посторонних. Они гладили друг друга по головам. Горбовский сидел, как истукан, улыбаясь застывшей улыбкой, потому что не имел права себе позволить никакой другой реакции; да и способность плакать, счастливую способность разразиться очистительными рыданиями, он после Волны утратил начисто. Другие могли, а он никак.

Вокруг него раздавался отчаянный хор:

— Маленькому зайчику на лесной опушке прежде глазки тешили яркие цветочки…

— Ежик резиновый в шляпе малиновой…

— Бедный ежик спать не может, сядет и сидит…

— Маленькой елочке холодно зимой…

— Белые кораблики, белые кораблики по небу плывут…

Бог весть, откуда все это всплыло и как сохранилось. Правду сказать, в последние годы в мире Полдня мало сочиняли детского. Это был мир несентиментальный, детей тут воспитывали в готовности к радости, а особенно к работе, и детское творчество, как писали в специальной литературе, светилось мягким юмором. Этого мягкого юмора было очень много, он бил через край, это общество не было рассчитано на сентиментальных изгоев, и если ребенок плакал по ночам в интернате, скучая по дому, его немедленно и безропотно отпускали домой, но и сколько-нибудь престижное занятие ему не светило; Женя Вязаницына знала, на что обрекала своего Сереженьку, но ей нужен был хороший сын, а не хороший специалист. Женя Вязаницына тоже прилетела на Радугу, но в актовый зал не пошла, потому что хотела объясниться с Матвеем. Предстоял мучительный разговор, но откладывать его было бы мучительнее. Ужасно, сколько на Радуге стало мучительного, а до этого единственной проблемой был дефицит ульмотронов. Да гори они огнем, эти ульмотроны, что и случилось. Теперь на Радуге дружно плакали, ощущая ужасную вину и беспомощность друг перед другом и перед чем-то третьим, которое они предали. Они все были теперь предатели, это чувство в них было сильней всего, и Семенова лишь проорала вслух то, о чем думали все.

И они плакали, пока не стали улыбаться, и продолжали друг друга гладить по головам. Этого Аль-Гатуни уже не вынес и вышел на снег курить. Здесь к нему присоединился Горбовский.

— Самое ужасное, — сказал Аль-Гатуни, — что по-прежнему действительно никогда не будет. Они не станут друг к другу нормально относиться. Они сейчас прощаются. Я знаю совершенно точно, что уже завтра они начнут ссориться.

— В этом как раз нет ничего особенного, — сказал Горбовский. — Подростки же.

Аль-Гатуни посмотрел на него внимательно, сплюнул и отошел. 21.

Саблин назначил Горбовскому встречу на шесть. «В шесть часов вечера после Волны», — уточнил он.

— Ладно, — сказал Горбовский, уютно, в своей манере усаживаясь в кресло, в котором еще недавно сидел напротив Матвея. — Допрашивайте.

— Ну что вы, Леонид Андреевич, — сказал Саблин с очень уютным, очень спецслужебным, очень неприятным выражением на неожиданно постаревшем лице. — Какой же это допрос. Мы хотим — не люблю ужасного слова «побеседовать» — сверить часы, и только. Вопрос же у меня к вам, в сущности, только один. Почему звездолетчик вашего класса летит на Радугу с грузом, абсолютно рутинным рейсом, и вызывается на этот скучнейший рейс добровольно? Тащит с собой Марка и Перси, четырежды героев, галактических монстров, чтобы на провинциальную планету перевезти запчасти, — это как вообще?

— Думаете, диверсия? — спросил Горбовский и улыбнулся знаменитой смущенной улыбкой, растиражированной во множестве презентаций на тему «Пионеры Второй Межгалактической».

— Да нет, какая диверсия, — отмахнулся Саблин. — Провалились глубоко, но не настолько же. Я просто знаю, что должен был лететь Мидл на «Рейнджере», молодой скромный пилот, у него девушка тут, и вдруг в последний момент Мидл жалуется на печеночную колику и летите вы, срывая, между прочим, совещание по чему-то там сверхскоростному с вашим участием. Это вообще как?

— Матвея захотел повидать, — развел руками Горбовский. — Мы многое прошли вместе. У него, насколько я понял из последних сообщений, не очень хорошо в семье, мы привыкли вместе решать такие вещи. Практически все серьезные звездолетчики беспомощны в делах быта, я писал об этом. Я сам, если вы знаете, не очень счастливый семьянин.

— Я думал, Леонид Андреевич, мы поговорим как взрослые люди, — разочарованно сказал Саблин. — Есть множество видов связи, а в апреле, кстати, Вязаницын собирался на Землю с докладом. Даже я об этом знал, а вы уж как-нибудь в курсе.

— Да семья-то не будет ждать до апреля.

— Да не так у него все было плохо, — в том ему отозвался Саблин. — Не так плохо, чтобы идти к Мидлу и просить его пожаловаться на печеночную колику.

— Зря он вам это сказал, — заметил Горбовский после паузы.

— Так он и не сказал. Он вас как раз, как говорили в старину, отмазывал до последнего. И объективно, кстати сказать, у него действительно такой желтоватый цвет лица, мог он у себя заподозрить внезапный гепатит, хотя прекрасно знает, что получил этот загар на Гиганде.

— Ну, тогда вы все сами понимаете, — сказал Горбовский. — Может быть, вы в курсе — есть у меня такое свойство, такое беспокойство. Если что-то где-то должно произойти, у меня возникает некий зуд. Чувство, что без меня не обойдется. Радуга у меня стала вызывать такое беспокойство, я решил слетать и не ошибся.

— Так вот понимаете ли, — Саблин прошелся по комнате, делая вид, что ищет формулировку. — Есть мнение, что именно ваш прилет, так сказать, и спровоцировал… Что именно ваше беспокойство и вызвало, как это часто бывает…

— Каким же образом?

Горбовский рассматривал и эту версию, но полагал, что она возникла в результате его самоедства.

— Ну, таким образом, что волна нового типа возникла в ответ на прилет «Тариэля». Не потому, что это мощный звездолет. Он как раз маломощный, мы в курсе. А потому, что количество людей особого типа на Радуге превысило некий уровень, и планетарный гомеостазис отреагировал вот так.

— Гомеостазис, — проворчал Горбовский. — Всегда вы его защищаете, а что в нем хорошего? Папа ваш гомеостазис?

— Очень хорошо сказано, — кивнул Саблин. — В некотором смысле безусловно папа. У человечества есть баланс, этот баланс нарушать опасно. Вы, я полагаю, не догадываетесь о существовании КОМКОНа-3, а пришло время вам с ним познакомиться.

— Почему же не догадываюсь, — ответил Горбовский, поднимая на Саблина улыбающиеся глаза. — Я допускаю и КОМКОН-4. Я допускаю вообще бесконечное множество КОМКОНов. Я прекрасно понимаю, что технические возможности для выхода за пределы галактики есть давно. И мне даже кажется, что к выходу на контакт с загробным миром давно нет особых препятствий, чикагский эксперимент это показал…

— Ваша осведомленность, — сказал Саблин, в самом деле удивленный, — делает вам честь.

— А все беспокойство, все оно. Именно оно когда-то привело меня в Чикаго, и я с удивлением узнал, что вся десятка экспериментаторов не пожелала вернуться в человеческое состояние, так и лежат до сих пор в анабиозе, а где пребывают их души — или, если угодно, сознание, — науке неизвестно. Ментаграммы показывают ровную линию. При этом испытуемые принимаются иногда шептать, и то, что они шепчут, вам наверняка известно.

— А вам?

— А мне нет, конечно. Но я полагаю, что лучше мне и не знать.

— Да, наверное. Во всяком случае — это уж я вполне могу вам сообщить, коль скоро вы сами так далеко продвинулись, — это никак не «Чернокрылый воробей».

— Трепеща и одиноко, — улыбнулся Горбовский вовсе уж по-детски.

— Да, да. Это скорее похоже на «а крыють струфиан» или что-то в таком роде.

— Если б я курил, — сказал Горбовский мечтательно, — сейчас бы закурил.

— Да, в общем, ничего особенного я вам открывать не собираюсь. Просто гомеостазис для своей защиты принимает непредсказуемые формы. Иногда запускает Волну. Иногда производит Одержание. В общем виде все это и есть одержание, сдерживание на опасном пути.

— Вас послушать, так любой путь опасен.

— Разумеется. Радуга зашла дальше, чем надо. Наши люди здесь работали.

— Не раскроете?

— Нет, конечно. Но наши люди есть везде, где идет продвижение, и особенно там, где оно идет быстро. Просто мы, что называется, вас недоучли.

— Так, — сказал Горбовский. — Теперь я еще и в этом виноват. Кто ездит, на том и возят.

— Не огорчайтесь вы так, — сказал Саблин сострадательно. — Мы совсем не уверены, что это вы. Это гипотеза. Это может быть Скляров.

— Он-то каким образом?

— Слишком сильно полюбил, — пожал плечами Саблин. — Так полюбил, что нарушил баланс, полюбил больше себя самого, больше человечества, больше совести… За этой сферой мы, к сожалению, не научились следить. А ведь Таня права — он был единственный настоящий человек на Радуге. Остальные здесь, как вы заметили, стеснялись чувств или считали их роскошью. Даже Джина. А вот он — ну, тоже недоучли, попал сюда человек, которого девушка заинтересовала больше физики. Вы обратили внимание, что Волна случилась после двух событий? Одно — ваш прилет, это вы, скорее всего, уже успели продумать. А второе — она у него впервые заночевала. И, возможно, в эту ночь им было так хорошо, что биосфера отреагировала таким вот странным образом…

— Знаете, — усмехнулся Горбовский, — судя по количеству эвакуированных рожениц, такие катастрофы тут случались регулярно.

— Такие, да не такие. Не совсем такие. На Земле тоже бывали в этом смысле сомнительные ситуации, иной раз молодая мать заведет служебный роман, а потом торговые центры взрываются.

— Что-то я не помню такого.

— Да мало кто помнит. Была забытая история, изложенная однофамильцем одного вашего друга. Не берите в голову.

— И вы всерьез полагаете, — Горбовский все еще не верил избавлению, — что такая сильная взаимность…

— Ну а почему нет? Нам ведь не совсем понятна природа Волны. Я, собственно, потому вас и расспрашиваю — вы очень опытный наблюдатель. Самонаблюдатель в том числе.

Горбовский в чем-то изменился после этих слов. В последнее время все, что он говорил и делал, выглядело еще более неуверенным, слегка смущенным или смещенным, как в его дорадужной жизни, но здесь он словно попал в щель Кассини или в иной неприятный угол галактики, где уже не требовалось быть приятным человеком. Это изменение в нем происходило быстро, не всегда заметно для окружающих, но чуткому собеседнику все становилось понятно. В помещении словно снижалась температура на градус-другой.

— Например, увеличивается подозрительность, — сказал он суховато. — Человек так называемого кануна, середины этак двадцать первого столетия был чрезвычайно подозрителен. На него надвигалось, он это понимал — самые глупые понимали лучше всех, потому что у них интуиция развита лучше анализа, спинной мозг, как мы говорили в жестокой молодости, развит лучше головного. Они чувствовали, а объяснить не могли. Провал туда сопровождается чувством сильной опасности, исходящей неизвестно откуда. Восток, Запад, прошлое, будущее — все может быть. Это было крайне депрессивное состояние. Мельников вам наверняка рассказывал про слухи. Он, кстати, советовался, прежде чем к вам идти.

— Я не просил его ни о каком неразглашении.

— Очень мило с вашей стороны. Ну так вот, мне сейчас легко представить, что Волна — это не природное явление и даже не моя скромная заслуга. Во всяком случае, любое одержание вполне укладывается в вашу логику.

Саблин кивнул.

— То есть это мы.

— Это ваша репутация, скажем так. Ваш почерк. Потому что нуль-Т — если у Ламондуа или Кружкова, неважно, в конце концов получилось бы — сделает мир гораздо менее управляемым и гораздо более ускоряемым. И смотрите, как все прекрасно укладывается. Человеческих жертв нет. «Стрела» прилетает вовремя — а я как все-таки неплохой водитель могу вам сказать, что для такого своевременного прилета Калиныч должен был находиться на низком старте. Само природное явление оказывается травматичным, но несмертельным. И сейчас все ваши разговоры — явно готовящие нас к возвращению на Землю — имеют рефреном одно: не надо далеко заноситься мыслью, не надо отрываться от прикладных нужд, а так вообще ничего страшного. И обратите внимание, среди весьма немногочисленных летальных случаев самый заметный — это именно Ламондуа. Кружков жив. Майлс жив. Огилви прекрасно себя чувствует. А Ламондуа погиб от огорчения — вы же знаете, вам приписывают отличную лабораторию.

— Очень стройно, да, — невозмутимо сказал Саблин. — Но вы же знаете шестой постулат, верно?

Горбовский знал постулат, как и весь катехизис альтернативной истории, преподаваемый в седьмом классе: если что-либо логично, оно антиисторично. То есть оно не было, не происходило, как убийство царевича Димитрия. Все сам.

— Я даже могу вам наконец сформулировать, что мы такое делаем, — сказал Саблин с превосходной искренностью, которую все сотрудники его уровня талантливо отрабатывали. — Мы для того и занимаемся Одержанием, чтобы предотвратить одержание природное, значительно более ужасное.

— Да-да, — сказал Горбовский. И добавил, не удержался:

— Убиваем исключительно для того, чтоб сами не умерли.

— Да ведь и не убиваем, — невозмутимо отозвался Саблин. — Сюда мы просто не успели. Нам поэтому исключительно важно знать, как это чувствовалось на личном уровне.

— Отвратительно, — сказал Горбовский. — Хуже, чем я мог себе представить. Полное ощущение бессмысленности всего и частичная дезориентация в пространстве. Насколько я знаком со свидетельствами, нечто подобное было в Чернобыле.

— В Чернобыле и было нечто подобное, — пожал плечами Саблин.

— Да, я читал. И детей потом привезли — их тоже эвакуировали в первую очередь. Им разрешили забрать все самое необходимое. Они на стенах писали: прощай, мой светлый город.

— Наверняка и здесь напишут, — подтвердил Саблин. — Прощай, Радуга-дуга. И даже уже пишут.

— Знаете, у меня бывало такое — на уровне догадок, которым я сам особого значения не придавал… — Горбовский опять преисполнился решимости и наконец высказал заветное. — У меня всегда было чувство, что Теория Бесконфликтности существовала до нас, равно как и Одержание, и все вот это. Мы на Земле явно не первые, свидетельства слишком многочисленны. Наверняка какая-нибудь ваша контора — не знаю, КОМКОН-5, КОМКОН-25 — занята блокированием исторической памяти. А то такого можно раскопать… Мы ведь знаем, летали достаточно, что жизнь могла возникнуть в одном месте и в одних уникальных условиях. Большой антропный принцип, который сколько ни ругают, а ничего лучше пока не выдумали. И я предполагаю, что весь этот Саракш, и вся эта Гиганда, и вся эта Леонида с ее органической цивилизацией — остаток тогдашнего расселения. Всех повыкинули, а сами занялись нуль-Т или еще чем-нибудь перспективным. И тогда прошла Волна, следы которой легко будет обнаружить и в Помпеях, и на троянских кирпичах, и в Мачу Пикчу, и у атлантов, и в Мохенджо-Даро…

— Леонид Андреевич! — воскликнул Саблин с прекрасно изображенным недоумением. — Ну Леонид Андреевич! Ну серьезно! Это вы куда-то совсем провалились, извините, это вас отбросило на триста лет… Индийские йоги, кто они?!

— Да, — сказал Горбовский, — конечно. Еще немного, и буду смотреть телевизор.

— Никакого Мохенджо-Даро не было — в том смысле, о каком вы говорите. Был город, в нем был упадок цивилизации, его восстановили давно, там все обследовано, были наводнения, никакого оплавления не было…

— Может, восстановили, — кивнул Горбовский. — А может, уничтожили. То есть срыли окончательно. И теперь никто уже ничего…

Он потер лоб.

— Да, — сказал он растерянно, — что-то я действительно…

— Но в главной интенции, — поспешил утешить его Саблин, — вы вполне можете быть правы. «Нам с тобой, товарищ ангел, предстоит поубавить излишнюю резвость похотей и мыслей для продления жизни на земле. Любой меч длиною от Балтики до Тихого океана сломился бы на первом же полувзмахе, кабы не секретная присадка к русской стали наших коррозирующих средств».

Горбовский не опознал цитату, поскольку, в отличие от Саблина, не обладал машинной памятью, да вдобавок у него не было времени читать такое количество ерунды.

— Он только геометрически был не совсем прав, — добавил Саблин. — Это не пирамида. Это именно дуга вроде Курской, выступ, который срезается ходом вещей. Если этому ходу своевременно не помешать. Знаете, как говорил один мой предшественник? На всякое одержание есть содержание.

— Или задержание, — широко улыбнулся Горбовский.

— Очень примитивная шутка, — неодобрительно сказал Саблин. — Примерно как рифма «колбаса, блин». Этот же друг говорил: разговоры с тобою, Саблин, монотонны, как колбаса, блин.

Они вежливо посмеялись.

— Я вот теперь и думаю, — пристально посмотрел на него Горбовский, и Саблину стало понятно, что растерянность его кажущаяся. — Я вот и думаю, не есть ли все человечество такая дуга, спрямление которой мне как раз привелось увидеть.

— Да ну что вы, — махнул рукой Саблин. — Нормальная машина, в которую встроены тормоза.

— Просто я боюсь, что этой машине с некоторых пор больше нравится тормозить, чем ехать, — никак не желал Горбовский закончить разговор, явно тяготивший Саблина. Что-то у него случилось с теми самыми тормозами, а ведь бывало — слова не вытянешь. — Регрессоров стало больше, чем прогрессоров, и самое печальное, что они получают от своей работы гораздо больше удовольствия, чем прогрессоры. Я даже боюсь, что мы в полушаге от возвращения к пыточным практикам, потому что ваша профессия гораздо туже завязана на эрос, чем принято думать, Земля уже знала такие оргиастические увлечения…

— Леонид Андреевич, — сказал Саблин очень серьезно. — Действие Волны, насколько могу видеть, выражается главным образом в том, что человек начинает охотнее верить в худшее. Это бывает, и это характерно для отдельных исторических эпох. Но в целом для человека это нехарактерно. Я не могу предлагать вам лечение, лечение — вещь сугубо добровольная. Но впадать в такие представления — это именно болезнь, капитуляция, антиутопия, это всегда так кажется внутри болезни — что она никогда не пройдет. Но если вы в состоянии в чем-то поверить человеку вроде меня — не из КОМКОНа, а из дюжины, — поверьте, что в вас говорит слабость и что эта слабость может быть побеждена.

— Да ну что за бред собачий! — неожиданно взорвался Горбовский. — Вы же вот сейчас, сейчас смотрите на меня и врете! Сучью, тысячу раз простите, вашу я давно натуру знаю — к вам же других не берут! Вы смотрите на меня честными глазами и знаете, что меня никогда больше не пустят к управлению звездолетом, потому что ни один человек, попавший в ваши файлы, не вернется в Дальний Космос! Тем более человек, попавший в катастрофу. Побывавший под смертью. Я не знаю, что ли, как это бывает? Комиссия, вторая комиссия, возможность психологического срыва, ненадежность, вам же лучше, а потом сделают меня надсмотрщиком в интернате и посадят учить спиногрызов на тренажерах. Вы так любите детей, Леонид Андреич, так прекрасно с ними ладите! Я не люблю детей, Константин Сергеич, и я вам не верю! Если бы я любил детей, они бы у меня были, но у звездолетчиков с семьями проблемы.

Он успокоился так же внезапно, как и вспыхнул.

— Про невозвращение в космос — это вам Диксон сообщил? — заговорщицким шепотом спросил Саблин и улыбнулся.

Горбовский посмотрел на него нехорошо.

— Дикссон у васс? — спросил он сквозь зубы, с каким-то змеиным присвистом.

— Диксон — область, центр которой нигде, а окружность везде, — сказал Саблин, и в голосе его впервые прозвучало нечто, похожее на уважение и даже тайную радость. — Диксон улетел. Мы понятия не имеем, где Диксон, но где бы он ни был — там раздается сейчас добродушное ворчание. Всех обманул.

— Первое радостное известие за много дней, — сказал Горбовский. — А может быть, за много лет. Я почему-то вам верю, и даже знаю почему.

— Ага, — сказал Саблин. — Потому что знаете Диксона. Все, все знают Диксона, даже дети. Но никто не знает, где Диксон, этот Карлсон нового века. Надо позвонить в колокольчик — вдруг прилетит? Впрочем, ступайте. А то вам опять покажется, что я нарочно притворяюсь человеком.

И он отпустил Горбовского царственным жестом, которого человек уж конечно в этой ситуации не сделал бы. 22.

Все кончается, и через три недели Земля, прикинув что-то там, сказала: можно.

Горбовскому предстояло лететь на «Тариэле», Валькенштейн с Постышевой никуда не торопились, Скляров лететь отказался, Таня сказала, что тогда и она останется, и тогда Скляров сказал: летим. Видимо, на Земле ему казалось проще затеряться. За детьми и комиссией прислали роскошный, скорее прогулочный, чем скоростной, корабль психического комфорта «Гепард». На нем эвакуировали участников самых пострадавших, самых травмированных экспедиций. Там был бассейн, не бассейн, а одно название — коллективная теплая ванна; но на людей ведь, как известно, действует не теплая вода, тем более в чужом присутствии, а сам факт заботы.

Все сошлись на площади перед Управлением, и состоялся концерт. Он не мог быть долгим, ибо все-таки подмораживало, пощипывало, — но люди готовились, нельзя было обидеть их невниманием. Группа Габы — восьмилетние старички с выражением вечного злорадства на желтых личиках — держалась отдельно и перемигивалась.

Первым пел Тимоти Сойер в сопровождении банджо, подпевала ему вся четверка мушкетеров, несших его некогда на могучих плечах в океан. Это был, кажется, первый случай в истории Радуги, когда их песенка исполнялась публично и с начала до конца. Обычно на Радуге все куда-то спешили, а потому слышали один куплет. А куплетов там много, и теперь было самое время выслушать их с начала до конца — после отлета Тимоти Сойера на планете не оставалось ни одного банджо и ни одного человека, который умел бы на нем играть.

Пели они вот как:

Когда, как черная вода,

Лихая, лютая беда

Была тебе по грудь,

Ты, не склоняя головы,

Смотрела в прорезь синевы

И продолжала путь.

Когда вода проникла в рот,

А серый сероводород

Не дал тебе вздохнуть,

Ты, помня истинную цель,

Смотрела в синенькую щель

И продолжала путь.

Когда вода дошла до глаз,

А спертый дух народных масс

Затмил и цель, и суть, —

Закрыв глаза на всякий случ,

Впитала ты последний луч

И продолжала путь.

Когда вода дошла до лба

И с неба грянула труба,

Фальшивая чуть-чуть, —

Ногой нащупывая дно,

Ты прошептала: «Все одно», —

И продолжала путь.

Пока ты продолжаешь путь,

Одни поють, другие пьють,

А третьих просто бьють,

Но ты, забыв про эту муть,

Плетешься рысью как-нибудь

И продолжаешь путь.

Снаряд, конечно, принесло,

Сперва башку оторвало,

Потом и жопа — фьють!

Но ты, о Радуга-дуга,

Плюешь на друга и врага

И продолжаешь путь!

Никто ничего не понял, потому что атмосфера, некогда породившая эту лихую песню, кардинально изменилась, как бы улетела в дыру, пробитую Волной, Волнами; и даже звуки, кажется, доходили как сквозь вату, — но в целом все звучало бодро, оптимистично, и казалось, что там, впереди, на Земле, еще не раз пригодится умение сохранять присутствие духа и верность себе — а в случае полного поражения по всем фронтам умение хотя бы красиво покидать поле.

Дальше дети читали монтаж, подготовленный на основе сценария обычного выпускного: после интерната на Радуге большинство возвращалось на Землю продолжать образование — в конце концов, далеко не все устремлялись в физику. На выпускном все в ироничных и напыщенных выражениях прощались с родной планетой, которую называли светлым будущим, просто наступившим пока не для всех. В антураже вечной зимы и торчащих из-под нее обломков эти слова теперь звучали довольно зловеще, и дети сами это поняли, а потому дочитывали стихи без всякого энтузиазма, откровенно комкая мероприятие. Школьный оркестр на сохранившихся, но почему-то помятых и как бы состарившихся инструментах исполнил гимн интерната, после чего все должны уже были грузиться, но тут две девочки — одна индианка, другая китаянка — сказали, что хотели бы попрощаться с Радугой и городом от собственного лица, и под аккомпанемент подвывающего ситара затянули нечто настолько грустное, настолько нежное и неуместное, пронзительное и дикое, грамматически неправильное — прощай, любимая планета, оазис света и тепла, благодарим тебя за это, за все, за что ты нам дала, — что сначала заревели все вокруг, а потом и они сами. Наверное, это было бестактно. Наверное, им не следовало вытаскивать наружу то, что и так понимали все. Но как-то им, что ли, показалось неблагодарно покинуть Радугу без этого последнего прощания, без последнего доброго слова о разрушенных домах и попранной жизни; и Горбовский подумал, отводя глаза, что так же, наверное, прощались с Припятью — тоже оазисом будущего, а ведь с ее крушения началась и гибель всей тогдашней Радуги, какой бы черно-белой, чернобыльской она ни была. Конечно, мы принесем на Землю эту заразу, подумал он. Конечно, все кончено. И ему стало совсем тошно, однако населению Радуги не суждено было попрощаться с планетой на этой ноющей ноте.

Десять второступенников, оставленных в лесу по милости Склярова и переживших не вполне понятную мутацию, выпрыгнули в центр площади и хрипло заорали:

— Сдохни, Радуга! К чертовой матери, Радуга!

Они побежали к управлению и стали швырять в стекла заранее заготовленные снежки и камни, они топтали остатки сквера перед управлением, пинали трибуну, ломали кусты и орали так, словно их была сотня, а не десятеро. В них не было ничего от кротких очкариков Радуги, ничего от вундеркиндов, с детства щелкающих олимпиадные задачки, ничего от Детского, где дурное настроение каждого заботило всех; это была даже не шпана полуночной эпохи, а провал в самую глубокую глубину, чуть ли не в крестовый поход детей. И пока желтолицая эта команда доламывала и крушила все, что пощадила Волна, — детские психологи переглядывались с видом авгуров, хотя решительно ничего не понимали и не представляли, что делать: в них с первого курса вбивали, что травмированного ребенка надо уважать, не обесценивать его страдания и не мешать самовыражаться. Вот они самовыражались. И ясно было, что они отлично научились скрывать свои истинные чувства, и теперь они жертвы и чувствуют себя в своем праве, и никакой психической реабилитацией нельзя вытравить из них эту жажду сломать весь мир, зашедший в тупик, и построить на его руинах свой мир, такой мир, в котором тупик будет нормой, а на любые попытки что-то построить ответ будет один — построили тут уже одни такие. Все это пронеслось в голове у Горбовского в долю секунды, и он понял, что их нельзя везти на Землю, а самое правильное — оставить их тут и самому остаться с ними, и попробовать что-то сделать. Но он один раз уже остался. Ни от кого нельзя требовать повторной жертвы.

И он отбыл на Землю, оставив себе только одну привилегию — подняться на «Тариэль» последним. Но перед тем, как взойти, оставил дежурному записку и попросил отдать ее первому со «Стрелы», кто вернется на Радугу.

Дежурный не понял, о чем он говорит.

— Со «Стрелы»? — переспросил он. — Думаете, они сюда? Не на Землю?

— Подозреваю, что сюда, — пожал плечами Горбовский. — Кто-нибудь обязательно вернется. Так вы передайте ему, ладно? И если он скажет «нет», дайте мне знать.

— А если скажет «да»? — в изумлении спросил дежурный.

— Ну тогда тем более! — воскликнул Горбовский уже почти с прежней, издевательски-приветственной интонацией. — Тогда прямо сразу! Но я подозреваю, что он скажет «нет». И это будет означать только одно: что у него все получилось. И теперь его окружность нигде, а центр везде. 23.

Прошло полтора земных года, когда на Радугу, весь персонал которой составлял теперь тридцать человек, прилетел грузовой «Кузов» с пятеркой пассажиров. Четверо сменяли вахтовиков, а пятый был Аронсон, нуль-физик, улетевший тогда со «Стрелой» за несколько мгновений до Волны.

Аронсона некому было узнавать, а то сказали бы, конечно, что он неузнаваем. Он был похож на старого пса, даже, кажется, пуделя — с черно-седыми кудрями, одышкой и трагическими глазами навыкате. Он был похож на еврея, смирившегося с тем, что ему везде гетто. Он был одет так же, как в день отлета с Радуги: холщовые штаны и рубаха в красно-синюю клетку.

— Вам люди не нужны? — спросил он молодого кадровика, прибывшего сюда без году неделя.

— В принципе, нет, — сказал молодой. На прежней Радуге отвечали бы многословно, с натужными шутками, доказывая, что люди везде нужны, людям все рады и вообще люди — это хорошо, но теперь здесь господствовал деловой стиль разбитой армии.

— Я все умею, — сказал Аронсон, не обижаясь. — Не только теорию там, а, может быть, грузчиком… Робот не все может, бывают вещи, когда руками надежнее.

— Ну я посмотрю, — пообещал кадровик без особого энтузиазма. Энтузиазм теперь вообще выглядел дурным тоном. — А почему вы именно к нам? Масса же вариантов…

— Да как сказать, — неопределенно ответил Аронсон. Настроение у него постепенно улучшалось, потому что, видимо, он скучал по Радуге. — Меня тут ждет кое-кто. Ой, мы там такое видели, не сказать, не описать. Очень интересно, но не совсем приятно, не очень. Там было как? Калиненко довольно-таки сразу сказал, хотя я и до него понял: мы инфицированы, и если бы мы остались — то Волна бы это все смыла, и можно было бы жить дальше. Но мы улетели, мы как бы оттянули пружину, и теперь она, конечно, ударит. Он интересно объяснял, у него такая картина мира своеобразная — ну, что вы хотите, звездолетчик, много времени проводит один, голова думает сколько влезет, иной раз до такого додумывается!

— У нас тоже на дежурстве не сахар, — заверил его дежурный.

— Но вы другое дело, — уважительно сказал Аронсон, — вас же потом прислали. Вы появились, когда все уже вот это. А с нами должно было случиться, но мы избежали. И теперь мы это всюду несем с собой. Калиненко умный, он сразу сообразил. И мы теперь куда ни прилетали, нас всюду ждало такое, что это ужас. Прилетим куда-нибудь, а там Волна. Буквально все сидят и ждут. Или прилетим, а там эпидемия. Еще не все мрут, но прямо вот-вот. А один раз прилетаем — там наводнение, представляете? Вся планета буквально на глазах превращается в огромный океан, и что самое обидное, мыслящий! Это что же он такое будет мыслить, кто может это представить? Мы иногда, не поверите, даже заправиться не успевали: прилетаем так — бах! — надо уже улетать. Некоторым надоедало, и они оставались. А некоторые решили летать, пока не вы́летаем весь этот запас катастроф. Но я вот попросился на Радугу, потому что, мне кажется, тут сейчас самое безопасное место. Понятно, что Вселенная вступила в эсхатологический период, это бывает, я читал где-то. Но поскольку у нас все уже было, то я счел как-то разумным вернуться, вне зависимости от того, что тут теперь.

— А что про нас говорят? — с живым интересом спросил дежурный.

— Ну всякое, — не очень охотно сказал Аронсон. — Говорят, что всякие явления.

— Ой, тут такие явления! — с энтузиазмом воскликнул радужанин. — Иногда по ночам такое, что просто с ума сходишь. Собака бегает, воет.

— Собака в порядке? — живо спросил Аронсон.

— В полном. Ее подкармливают, но как она ест — никто не видит. И воет все время.

— Это по мне, — непонятно сказал Аронсон. — Ну, теперь перестанет. А еще что?

— Да всякое. Танцующие созвездия, потом эти призраки, иногда снег такие формы принимает — прямо непонятно, кто лепит! Какие-то будто невидимые дети, но очень ужасные. Такого слепят иногда, выходишь — мама дорогая! Но некоторые считают, что это все глюки. Я, если честно, вообще не очень понимаю, зачем тут держать пост, но считается, что рано или поздно расконсервируют производство, вот, может быть, тогда мы все как-то пригодимся.

— Очень может быть, — согласился Аронсон. — Мне кажется, что самое лучшее место сейчас то, где все уже произошло. Так что вы не против, если я останусь?

— Да оставайтесь, — сказал дежурный. — У нас неплохо вообще-то, только бюрократии много. Вы же знаете, тут до сих пор все бумажное. Сейчас вас оформлю, и чайку попьем. Пока вы не оформлены, извините, я не имею права.

— Да-да, — равнодушно сказал Аронсон. — Я что-то подобное и предполагал. Ну, вы дежурьте пока, я потом зайду и оформлюсь. Пока прогуляюсь, посмотрю, как чего.

— Минуту, — сказал дежурный. — Тут Горбовский — помните, десантник? — вам записку оставил. Щас.

Он слазил в ящик стола.

— Лично мне? — удивился Аронсон.

— Ну, не прям вот лично-лично, но первому, кто вернется.

Аронсон внимательно прочел три строки, написанных идеально четким, тонким почерком Горбовского: «Встречался ли вам где-либо в ваших путешествиях Перси Диксон, бортинженер „Тариэля“? Он провел эксперимент по нуль-Т второго типа и покинул Радугу с моей помощью».

Этим он как бы размазывал ответственность.

— Нет, не видел, — с изумлением сказал Аронсон. — А что, можно было?

— Наверное, можно. Горбовский бы огорчился, наверное. Я ему передам. А он, в свою очередь, просил передать, что у Перси теперь центра нет, а окружность везде.

— Да, интересно, — сказал Аронсон, хотя это было ему совсем не интересно и не очень понятно. От десантников везде одно беспокойство. — Все-таки я прогуляюсь, можно? Очень мечтал, как прилечу, — а тут весна.

— Только в Детское не ходите, — предупредил дежурный. — Там Зона, туда без защиты не надо.

— Конечно-конечно, — закивал Аронсон. — А кстати, интересно, почему именно там. Но это я посмотрю, разберусь. Времени много, правда?

Но дежурный уже его не слушал, потому что дежурил. Он был погружен в дежурство с головой, как лесник в свое лесничество, как ответственный за КПП в свое КПП.

Аронсон постоял в дежурке, потом вышел на снег и задрал голову к небу. Танцующих созвездий в эту ночь не было, а вот Змей летал, удивительный бесхозный Змей, водимый незримой рукой. Он напоминал о тех океанских просторах и зеленых степях, которые были здесь когда-то, но еще, возможно, и будут. Он как бы обещал все это, потому что жизнь брала свое, и кое-где даже уже подтаивало. Все говорило о начале нового цикла, в том числе странные скорбные звуки из-под земли. Это коренное население страдало от того, что жизнь на поверхности опять нормализуется и надо будет возвращаться под землю. А может, это оно так радовалось — поди разбери кто-нибудь, какие неземные чувства скрываются в этом деликатном скрежете и постанывании, — словно большие массы льда скрипят, оседают и трутся друг о друга.

Аронсон сунул руки в карманы и зашагал в сторону Северного шоссе, мурлыча себе под нос:

Ты каждый раз, ложась в постель,

Смотри во тьму окна

И помни, что метет метель

И что идет Волна.

Готические рассказы

Председатель совета отряда

1.

Борисов пришел в восьмой класс нашей частной школы «Циркуль» не как нормальные новички — к началу учебного года, — а со сдвигом, к концу октября, перед осенними каникулами. В этом сдвиге тоже было нечто тревожное. Русичка Рита коротко и невнятно объявила, что к нам прибыл новый товарищ из-за границы, прошу любить и жаловать. Заграницей нас было трудно удивить, в «Циркуле» училась элита, но главным образом те, кто не усидел в Летово или Дубках. Народ вообще был пестрый и не сказать, чтобы благополучный: родители занимались деньгами, карьерами, иногда — если женились на молодых — друг другом (у нас полкласса были из таких семей — отцы после первых успехов обзаводились свежими подругами, а детей в виде компенсации устраивали в дорогую школу, где их не напрягали науками и часто возили в увеселительные поездки). Люди мы были тертые, рано повзрослевшие, всякого повидавшие и обиженные на мир. До прямого буллинга доходило редко, но дружелюбия тоже не наблюдалось.

Борисов был высок, желтоволос и сосредоточен. Решились подвергнуть его дежурству. Это было у нас обычное развлечение, проба на слабину. Дежурство в «Циркуле» не предусматривалось, порядок в классах наводили специальные люди, во время перемен они быстро стирали следы маркера с белых скрипучих досок, после занятий профессионально мыли полы, приводили в порядок буфет и вообще делали все, за что у состоятельных людей отвечает горничная. Борисову сказали, что в качестве новичка он должен после занятий вымыть пол и тщательно прополоскать губку. Некоторые новички к общей потехе принимались неумело мыть полы, другие залупались и получали по шее (либо, если сами могли дать по шее, перемещались на следующую ступень общества). Борисов выслушал информацию очень спокойно, глядя прямо в глаза Биргеру, который взял на себя инициацию, и сказал, как бы удивляясь незнанию элементарных вещей:

— Но меня не назначают дежурным. Я председатель совета отряда.

Никто понятия не имел, что это такое, но выглядел и звучал он так уверенно, что Биргер несколько опешил.

— Ну и что, — сказал он. — У нас тут без разницы. Пришел — значит, дежуришь. Это школьная традиция.

Слово «традиция» в последнее время объясняло все.

— Это меня не касается, — холодно сказал Борисов. — Председатель совета отряда действует по регламенту.

Отец рассказывал мне что-то такое из пионерского детства (я поздний ребенок, и мой старик застал времена глубокого совка), так что термин был мне смутно знаком. Я помнил, что это нечто идейное и выборное. До новой пионерии дело не дошло, но быстро к ней катилось.

— Мы тебя не выбирали, — сказал я Борисову, чье спокойствие начало меня бесить. Он казался старше всех наших. Глаза у него были интересные, ярко-зеленые с ржавыми пятнами. Казалось почему-то, что у него должны быть веснушки.

— Конечно, — сказал Борисов. — Вы и не могли меня выбирать. Это не ваша обязанность.

— А чья? — спросил Биргер.

— Этого вам знать совершенно не нужно, — ответил Борисов не нагло, а скорее сочувственно. Он как бы жалел нас, которым не нужно знать такую интересную вещь.

— Ну вот что, — решил подбавить жару Гороховский, человек скандальный и обидчивый. — Быстро пошел набрал воды, швабра в туалете на пятом этаже, вымыл пол и стер с доски, потом доложился охране внизу и кыш из школы на все четыре.

— Ничего подобного не бывает, — странно ответил Борисов. Он держался так, словно за ним стоял не только школьный охранник, но и личный охранник, и ангел-хранитель. Он небрежно отодвинул Биргера и пошел к выходу.

— Э, э! — крикнул было Биргер, но тут я почувствовал, что трогать этого человека не надо, что мы можем сделать себе хуже и что даже победа над ним не доставит нам никакой радости

— Оставь его, Семен, — сказал я по возможности презрительно. — Мэн не в себе.

Борисов остановился и внимательно на меня посмотрел.

— А позвони домой, — сказал он с тем же непонятным сочувствием.

— Кому? Тебе, что ли? — Как уже сказано, я был поздним ребенком и всегда боялся, как бы чего не случилось с отцом. Старик был тогда еще крепок и никогда не жаловался, но я его любил и беспокоился, когда он вдруг задремывал во время разговора или беспричинно вздыхал за обедом.

— Позвони, — повторил Борисов и вышел. За ним никто не приехал, я видел в окно, как он вышел из школы и с рыжей кожаной сумкой на плече неторопливо пошел к выходу из нашего двора, в котором доцветали последние астры. У него был вид человека, который никуда не спешит и никогда не опаздывает. Он двигался сосредоточенно, вот как я подумал о нем.

— Он …нутый, — сказал Биргер.

— От…дить всегда успеется, — сказал я и, хотя мне не хотелось звонить при наших, набрал отцовский номер. Отец был недоступен. У него, вероятно, шло совещание, или его вызвали в министерство, куда вообще в последнее время дергали часто — они все время там теперь совещались, пытаясь остановить неизвестно что. Мне, однако, стало тревожно, даже руки вспотели. Я набрал мать, но она не ответила. Старшая сестра была у себя в Вышке и знать ничего не могла. Я договорился сегодня идти с Гороховским к нему — проходить «Атаку дронов», но вместо этого вызвал шофера и рванул домой, сам себя презирая за идиотскую тревогу. Конечно, отец вернулся к девяти и был в полном порядке, мать была очень тронута моим беспокойством и сказала, что я добрый мальчик, но вместо того чтобы возненавидеть Борисова, я ощутил, как говорил во время аттестаций историк Бархатов, неприятный трепет в членах.

Дело в том, что к чему-то такому шло, и важной частью этого была именно «Атака дронов». Мы как раз получили седьмой выпуск, рассылал ее по подписке таинственный Мистер Рипер, жил он то ли в Израиле, то ли в Португалии и кому-то даже отвечал на письма, я лично видел пару его посланий, предупреждавших о сумрачном и непонятном, но с непременным вкраплением пары точных слов и узнаваемых примет. Игра была очень так себе, но всегда обрывалась на самом таинственном месте, а следующий выпуск всегда начинался с другого, не менее таинственного. Герои каким-то образом участвовали в войне, ходили по разбомбленным городам, искали непонятные артефакты в виде обломков странной техники, инопланетной с виду, и иногда бесследно исчезали. Играло страшное количество народу, и кто-то, говорят, даже встречался в реале, но сам я ни на одну такую встречу пока не попадал. У меня было подозрение, что разведчик Глюк — девочка, причем красивая и опытная, что-то такое чувствовалось в ее манере держаться, и я много раз ей намекал, что хорошо бы пересечься в «Неоне», исправно работавшем, несмотря на все ограничения, — но она туманно отвечала, что сейчас не время.

Все это, включая Борисова, складывалось одно к одному: еженедельные рассылки «Дронов», в которых война становилась все кровавее, ужасное настроение отца, который уже и не пытался его скрывать, затянувшаяся золотая осень, из-за которой казалось, что оттянутая пружина бьет больнее, — и теперь еще этот на наши головы председатель совета отряда, профессор кислых щей, с его повадками право имеющего. Я хотел уже на следующий день очень серьезно сказать, что мои домашние дела — не повод для шуток и пусть он лучше подумает про свое здоровье, но как раз ночью у нас взорвался котел, чего в поселке до сих пор не бывало; конечно, вовремя подняли тревогу и привели отопление в норму, до пяти утра длился переполох, и отец на всякий случай вызвал людей из Следственного комитета. В «Циркуль» меня не повезли, а там и пятница, и в следующий раз я увидел Борисова только через три дня. Он один сидел за последним столом в среднем ряду и рассеянно слушал историка, периодически делая пометки в темно-зеленой тетради Pelican с бархатной обложкой.

На него как-то быстро перестали обращать внимание. Он почти ни с кем не разговаривал, мало ел во время завтраков, с собой ничего не приносил и после уроков сразу уходил домой. Или не домой — черт его знает, куда он направлялся через двор этой сосредоточенной походкой, не глядя по сторонам и не вынимая рук из карманов. Он всегда был очень хорошо одет, и все это замшевое или кожаное прекрасно на нем сидело, но очень скоро я забывал, что это, собственно, было. А очень скоро всем стало не до него, наметилась поездка в Питер, и Борисов не напоминал о себе до тех пор, пока его не вызвал физик. Странно, я даже не помню толком, о чем шла речь.

— Мне это не очень интересно, — сдержанно ответил Борисов.

Физик Шатунов и сам был тот еще фрик, с великими, как говорили, заслугами в прошлом, — будто бы он раньше работал на оборонку, но, не желая продавать душу, ушел в теорфизику, зарабатывал репетиторством и почти уже открыл что-то чрезвычайно великое, в чем разбирались на свете три человека — двое в Йеле и один в Принстоне. Объяснял он крайне необычно, но если немного напрячься — понятно; мне, во всяком случае, суть его объяснений открывалась после некоторого скачка, как при вглядывании в объемную картинку, когда сначала все хаос, хаос, а потом вдруг зая на задних лапках. Надо расслабить глазной нерв — и вдруг разверзается объем, и в следующую секунду уже непонятно, как этого не видят другие. Шатунова любили, считали безобидным и никакого издевательства над ним не потерпели бы.

— Если ты не понял, — Шатунов никому не выкал, — можно подойти после уроков, я, может быть, что-то подскажу.

— Да нет, что там не понять, — с легкой досадой сказал Борисов. — Дженкинсу, например, это тоже неинтересно.

— Какому Дженкинсу? — не понял Шатунов; видно было, что об этом физике, или кто он там был, он слышит впервые, а это было как минимум маловероятно.

— Такому Дженкинсу, — терпеливо сказал Борисов. — Еще такой есть Шариф. Ему тоже неинтересно.

Тут подал голос Хвостенко, который в физике разбирался лучше всех, регулярно ездил на олимпиады, готовился в МФТИ и время от времени консультировался у Шатунова насчет особенно заковыристых задачек. Всего Сканави он перерешал к шестому классу.

— Юрвас, — сказал он со своего третьего стола, за которым сидел с Юдиной, такой же продвинутой. — Вы на него не обращайте внимания. Он не знает ни черта, но очень грамотно себя позиционирует.

— Он вообще …нутый, — выкрикнул любимую формулу Биргер.

— Подумаешь, ну не физик, но почему сразу …нутый? — сказал Шатунов, явно радуясь поддержке. — Ты не стесняйся, — обратился он уже к Борисову, — если не сразу все понятно, я в конце концов объясню. Ты у нас человек новый…

— Я человек новый, — скучно протянул Борисов, слегка наклонившись вперед и упираясь длинными пальцами в стол, — вы человек старый, спасибо, я ценю вашу предупредительность.

Юрвас поперхнулся, но проглотил это.

— Борисов, — сказал он проникновенно, — мне кажется, твои комплексы осложняют тебе учебу. Будь проще, и само пойдет.

— У кого другого пошло бы, — грустно ответил Борисов. — Но я председатель совета отряда.

— Чего ты председатель? — удивился Юрвас.

— Я председатель совета отряда, а еще бывает предатель совета отряда, — сказал Борисов и уставился глазами с рыжими искрами прямо в переносицу Юрвасу, как будто именно Шатунов и был предателем совета отряда, успешно скрывающим этот ужасный факт из своего пионерского детства. — Но я не предатель совета, поэтому у меня не получится быть проще.

Юрвас помолчал с полминуты, шумно высморкался и продолжил с того места, на котором задал Борисову вопрос про физический смысл калории, а Борисов сел на свою камчатку и продолжил делать пометки в «Пеликане».

На перемене он сразу подошел к продвинутому Хвостенко и сказал ему с чрезвычайно приятной улыбкой, какой я никогда прежде у него не видел:

— Поздравляю, дорогой товарищ. Теперь вы член совета отряда.

Он достал из кармана своей замши глянцевый прямоугольник и протянул его Хвостенко, который попервости отшатнулся, но потом послушно взял карточку.

— Звони, если что, — сказал Борисов, поднес к виску два пальца, как бы салютуя, и отошел.

Я немного выждал для приличия и подошел к Хвосту. Он всегда меня консультировал, если было надо, и вообще был человек добродушный, целиком сосредоточенный на тайнах мироздания, мало кому интересных.

— Можно глянуть? — спросил я тихо.

Хвост не стал мне показывать карточку и вообще смутился.

— Там телефон, — сказал он еще тише, — больше ничего. 2.

Само собой, я тут же вбил в поисковик этого Дженкинса — по-русски и по-английски; самый известный Дженкинс оказался автором одной музыкальной пьесы в минималистском духе, выражавшей, как было сказано, крайнюю тревогу; нашелся и ролик, на котором очень толстый и очень печальный человек дирижировал струнным оркестром, а оркестр играл пьесу, в которой повторялась одна и та же действительно быстрая и тревожная тема, как будто толстяк запыхался и никак не мог начать говорить, но знал безусловно что-то неприятное и касающееся всех. Все остальные Дженкинсы вообще ничего из себя не представляли — где-то жили, состояли в каких-то сообществах и выкладывали снимки своих семейных торжеств. Но ситуация продолжала меня тревожить, и вид Хвоста мне не очень понравился, а потому я рискнул написать Мистеру Риперу. Никогда нельзя было предугадать, на что он ответит: иногда его спрашивали о вопросах жизни и смерти, о смертельной любви или об эмиграции, — а он молчал или отделывался глумлением, но иногда какой-нибудь идиот спрашивал, как провести дома наиболее забавные опыты с полиакрилатом натрия, — и он вдруг начинал в деталях рассказывать, как извлечь его из памперса. Короче, я обнаглел и со всеми респектами спросил его на голубом глазу, что почитать о Дженкинсе и насколько вообще релевантны (я недавно выучил это слово) его мнения о современной физике.

Рипер думал около суток и неожиданно ответил:

— My young friend! I highly recommend you never ask such questions, especially in conversation with people whom you don’t know thoroughly. Should you also ask me about Sharif!

Про Шарифа я помнил, и с этого дня Борисов стал занимать меня всерьез, если можно так сказать о человеке, про которого ты ничего не можешь узнать. Разумеется, первая моя мысль была о том, что Борисов и есть Рипер; в конце концов, Риперу свободно могло быть пятнадцать лет, бывают и не такие вундеркинды, а ничем больше объяснить его знакомство с таинственными Дженкинсом и Шарифом я не мог. Если честно, я и сейчас не до конца уверен, что Борисов не был Рипером или по крайней мере не входил в его команду. Но потом я эту мысль отбросил — во-первых, реальный Рипер вряд ли стал бы так палиться, привлекать к себе внимание и морочить людей необъяснимым советом отряда, а во-вторых, Борисов почти не пропускал школу — у него элементарно не осталось бы времени вести столь бурную сетевую деятельность. Кроме того, Рипер в маске периодически обращался к подписчикам то из Тель-Авива, то из Нью-Йорка, то из Буэнос-Айреса, издевательски подчеркивая, что выбирает только города с дефисом в честь родного Ростова-на-Дону.

Подходить к Борисову лично я боялся, потому что мне все еще казалось, будто он нечто знает про отца; он на меня не смотрел и ко мне не обращался. Добро бы я хоть раз поймал на себе его взгляд — но ничего подобного. В конце ноября он неожиданно начал действовать, хотя, как учила нас Рита, действием могло называться что-то, направленное на объект, а остальное называется суетой. Сначала он произвел в члены совета отряда преподавательницу истории искусств, предмета, который ни в какую программу не входил, но у нас присутствовал для понта, в порядке конкуренции с Дубками. Про Вазари и Скарлатти нам рассказывала симпатичная, худосочная и очень небогатая, как я теперь понимаю, девушка лет двадцати пяти; держалась она, однако, с достоинством и знала множество смешных казусов про отношения знаменитых художников. После одной такой лекции про Моцарта, который, оказывается, вовсе не был жизнерадостным гением, а наоборот, любил изобретательно мучить завистливых коллег, — Борисов подошел к ней и негромко, но отчетливо, чтобы все слышали, сказал:

— Приглашаю вас стать членом совета отряда. Вот телефон.

— Какого отряда? — спросила Коала, как мы ее называли за фамилию Ковалова.

— Отряда приматов, — с вежливой улыбкой сказал Борисов. — Исключительно в знак уважения. Если что-нибудь нужно — обращайтесь.

Что самое интересное, Коала обратилась; однажды ей надо было перевезти в квартиру новую тахту, тратиться на грузчиков не хотелось, и она — исключительно шутки ради — позвонила Борисову. Эту историю я знал от матери, а ей рассказала директриса, с которой у них была еще школьная дружба (почему меня, собственно, несмотря на отсутствие талантов и пихнули в «Циркуль»). Коала и не предполагала использовать детский труд, и вообще не воспринимала этот звонок всерьез, — но то ли она была совсем одинока, то ли ей хотелось проверить возможности Борисова и посбить с него спесь. Учился он так себе, отвечал строго в рамках программы и вообще не блистал интеллектом, если не считать идеально продуманных манер. Но Борисов немедленно откликнулся и приехал по указанному адресу с компанией довольно здоровых старшеклассников, относившихся к нему с неподдельным благоговением. Они, как древние тимуровцы, про которых я читал в глубоком детстве советскую странную сказку, нагрянули к ней и спокойно снесли тахту по лестнице, а потом вызвали «Грузовичкова» и отвезли мебель на другой конец Москвы. Коала порывалась накормить их чаем с тортом, но добровольческая бригада сдержанно отказалась и растворилась в ноябрьском дожде. Коала настолько обалдела, что рассказала обо всем директрисе, а та отчитала ее за использование детского труда и впредь просила воздержаться от этой практики.

Второй прием в совет отряда состоялся неделю спустя, когда у Маши Светловой посадили отца. Такие вещи случались в последнее время все чаще, я читал про это еще в воспоминаниях о тридцатых годах (как вы могли заметить, я вообще интересуюсь очень немногими вещами, но история входит в их число). Хорошо хоть теперь не требовалось отрекаться, но когда Машин отец, недавний подмосковный мэр, сел только за то, что не захотел делиться, и об этом все знали, — на редкость противная женщина, географиня, сказала после Машиного ответа, что она одобряет ее прекрасную подготовку и что ей сейчас, наверное, нелегко — потому что непросто же вот так все иметь, без особенных причем заслуг, а потом потерять в одночасье, как всегда бывает с людьми, путающими свой карман с государственным. Маша, которую я честно считал самым красивым человеком в школе и к которой всегда боялся подойти, покраснела, побледнела, сдержалась и сдавленным голосом сказала, что она никому не позволит плохо говорить об отце, про которого вдобавок ничего не доказано. Но я что же, сказала географиня, я ничего, — и отпустила Машу, а на перемене, на которую у нас распускали темой тореадора в динамиках, к ней подошел Борисов и протянул свой прямоугольник, сказав, что предлагает ей высокую честь стать членом совета отряда с правом совещательного голоса; и Машка, от которой в последнее время многие отворачивались, настолько обалдела, что взяла.

В третий раз, что называется, закинул он невод — пришел невод с одною рыбкой; у нас в классе был исключительно грязный тип, пошлейшая личность, Сердюк, по кличке, естественно, сами догадываетесь как, потому что подобное подобным, — человек, который рассказывал самые грязные анекдоты, отпускал самые сальные шуточки и базлал направо и налево о своих исключительных подвигах, главным образом о хватании за сиськи, за которые он, кажется, перехватал уже всю школьную Москву. Сердюка терпели, потому что всем вообще ни до чего не было дела, особенно в последнее время, когда быть бы живу; но однажды на литрé он нарочито громко загнул особо вонючую пошлость, и Рита, которую в принципе нелегко было вывести из себя, отчитывала его перед всеми полчаса; сначала он ухмылялся, потом начал краснеть, и наконец его проняло — он даже залепетал «а чо я, а ничо я». Он был сынком довольно известного охранника, и его еще никогда так не осаживали, да и Риту я не видел в таком пылу и жару, — но Сердюк был совершенно размазан. Борисов подошел к нему, как всегда, после урока и сказал то же, что и всем избранникам: поздравляю вас, вы член совета отряда, обращайтесь. Это было уж поперек всякой логики, и я подумал даже, что Борисов инопланетянин, которого интересует коллекция крайних проявлений, как возвышенных, так и отвратительных. Судя по всему, о его загадочном поведении подумал не только я, и, если бы все мы не были разбиты на такие отдельные группы, весь класс уже всерьез решал бы вопрос о Борисове, — но у каждой команды были свои интересы, и до серьезного разбирательства не доходило. Однако на следующий день к Борисову неожиданно подошел самый привлекательный человек в «Циркуле», никогда и ни с кем толком не общавшийся, но выдававший иногда предельно точные слова; если бы я у кого-то и спросил совета по жизненно важному вопросу, то у Федора Острецова. Острецов был сын режиссера, далеко не последнего, и в том, что он разбирался в людях, не было ничего неожиданного; разбираться-то он разбирался, но от общения старался воздерживаться. Он уже снялся в двух фильмах, причем не у отца, и сыграл прилично, без скидок на восьмой класс. С некоторыми людьми он был на ты, с другими на вы — переходы эти были так же непредсказуемы, как с цветных сцен на черно-белые в противных военных фильмах его отца. Противность была в том, что фильмы у него получались как бы продвинутые и с понтами, а между тем настолько подлые и лизательные, что коллеги при его появлении брезгливо замолкали. Короче, Острецов подошел к Борисову и без всяких экивоков сказал: я, кажется, понимаю, что вы делаете.

— Разумеется, — кивнул Борисов с видом полного уважения и даже благодарности. — Поэтому вы никогда не станете членом совета отряда.

— Я не очень и стремлюсь, — сказал Острецов без всякой обиды.

— Это совершенно неважно, кто и куда стремится, — ответил Борисов, глядя прямо в глаза длинному Острецову, для чего приходилось задирать голову. — Но членом совета отряда вы не будете.

И они пошли в разные стороны, явно довольные друг другом.

Думаю, примерно в этот момент продвинутые люди догадались, что произойдет в конце этого рассказа, но если им показалось, что в рассказе еще хоть раз появится Острецов, — увы, скажу я вам, вы совсем не продвинутые люди. 3.

В декабре Борисов начал свои так называемые каминные встречи — у себя дома или у двоюродного брата, устроившегося еще шикарней. Борисовских родителей никто никогда не видел, он собирал людей не за городом, как обычно в своих поселках делали мы, а в огромной московской квартире с камином. Обставлено все было по-старинному, как в детективных романах незапамятных времен. Все рассаживались у камина, мерцал красноватый свет, источник которого оставался неясен, — свечей не было. Борисов однажды сказал, что это пошлость. Собирались дважды в неделю и обсуждали таинственные слухи, которых в это время стало особенно много: в центре Москвы завелся людоед, похищавший подростков, в канализации снова видели гигантских крыс, а вернувшиеся с фронта ловили школьников и такое с ними делали, что этого не писали даже в агентстве Mash. Иногда Борисов обзванивал всех срочно и собирал якобы по экстренному поводу, но повод оказывался пшиком — например, он с серьезным видом сообщал о пропаже своего приятеля из бывшей школы, откуда его перевели к нам по неизвестным и тоже таинственным причинам. Борисов вел свои заседания, сипя незажженной трубкой, и трубка эта придавала всему особенно приятный колорит: если бы он курил, сказала мне Маша Светлова, это тоже была бы пошлость. По стенам комнаты висели картины странного содержания. Так высказался Шаинян, человек темпераментный, от которого я тщетно пытался добиться подробностей. Отец Шаиняна был банкир и коллекционировал живопись, но во всей отцовской коллекции сроду не было ничего подобного.

— Ну например! — приставал я. Мне почему-то казалось, что именно по содержанию этих картин многое можно было сказать о Борисове и его прежней жизни и, может быть, даже о предках, — но Шаинян только и смог описать картину, на которой в ряд стояли трое арлекинов в клетчатых костюмах, но без голов. Еще на одной картине было звездное небо, просто звездное небо, одни светящиеся точки покрупней, другие помельче. Еще висел портрет человека с длинным лицом, выражавшим крайнее неодобрение. Фотографий на стенах не было, прислуга не появлялась, родителей не обнаруживалось. У двоюродного брата собирались всего дважды, на зимних каникулах, когда Борисов по каким-то причинам не мог собрать людей дома. У двоюродного брата была дочь, которую Шаинян охарактеризовал как самую красивую девушку, когда-либо им встреченную.

— Ну хоть на кого похожа? — расспрашивал я.

— Этого я не могу объяснить, — говорил Шаинян со значением, и акцент его от нервов усиливался.

На собраниях Борисов иногда раздавал задания. С советом отряда он вел себя как истинный председатель, то есть до объяснений не снисходил. Он вручал карточку с телефоном, типа такой же, которую выдавал при посвящении, и там тоже стояли только имя и номер. По номеру надо было позвонить, представиться именем, которое Борисов тоже называл, оставаясь наедине с очередным порученцем, и задать условный вопрос. Вопрос был, как правило, идиотский, то есть внешне в нем не было ничего особенного, но стоило ли звонить, чтобы спросить «Который час?» и в четверть восьмого получить ответ «Половина шестого»? Отзыва Борисов никогда не говорил, он предупреждал только: тебе ответят. А правильно ли ответят? Это абсолютно неважно, отвечал он в своей манере. После этого надо было прибыть по адресу — или встретиться в магазине, почему-то чаще всего в чайной лавке на Никитской, — выпить там чаю, непременно ни говоря ни слова (это было фундаментальное условие), а потом получить пакет. Иногда Борисову передавали не пакет, а книгу. Название книги никак не было связано с тайной совета отряда: иногда это были «Любимые стихи о городе на Неве», а иногда шахматные задачи Тригорина. Понятное дело, что книги служили не для изучения шахматных задач, а либо для шифровок, либо для передачи вложенных в них фотографий; чрезвычайно любопытный Прошкин внимательно пролистал переданную ему книгу «Фольклор австралийских аборигенов» и действительно обнаружил в ней фотографию середины прошлого века, с зубчиками, на которой была изображена девочка лет двенадцати с ликующим, сияющим лицом, — но это ликование было такого свойства, что отчего-то немедленно становилась ясна дальнейшая судьба этой девочки, очень безрадостная. Может быть, она была болезненно худа, и это изобличало скрытый недуг и скорую гибель, а может быть, просто в этой щербатой улыбке была такая беззащитность, с которой в наших местах долго не проживешь; но снимок этот произвел на Прошкина очень грустное впечатление. На обороте была надпись косым школьным почерком: «На память обо всем чего лучше бы не было», с пропущенной запятой. В этом пропуске была почему-то особая печаль. Конечно, он ни о чем не спросил Борисова, но Борисов, принимая книгу, смотрел на него испытующе, наверняка о чем-то догадавшись.

Меня вся эта таинственность угнетала главным образом потому, что я никак не мог получить приглашение в совет отряда, в котором было уже пятнадцать человек со всей школы, — но в феврале прием новых членов прекратился, потому что Борисов на одном собрании сказал, что хватит. В школе Борисов стал фигурой исключительной важности, на моей памяти ни у кого не было подобного авторитета, хотя он не изменился, по-прежнему учился средне и некоторый интерес проявлял только к математике. У нас не было общественных поручений, и вообще нас старались не напрягать; до коллективных выездов в Питер или Казань Борисов не снисходил. Его звали Игорь, но это имя шло к нему не больше всякого другого, и по имени к нему никто не обращался. Шаинян сообщил, что на квартире Борисов разговаривал несколько иначе, чем в школе: речь его становилась несколько, что ли, книжной. Он рассказывал таинственные истории без конца и предлагал желающим додумать этот конец. Что особенно интересно, он никогда не предлагал выпить, хотя все наши с седьмого класса хвастались алкогольными подвигами. Иногда Борисов вкатывал тележку с пирожными, иногда чай, а иногда просто раздавал желающим колу. Не предлагал даже бутербродов. После посещений борисовского жилья совет отряда не расходился, а шел в ближайшую кофейню, где по тайному уговору никогда не обсуждали услышанное, а с загадочным видом трепались о ерунде.

Однажды Лена Свиридова, человек бойцовского склада, рыжая, всегда ни с чем не согласная и занимавшаяся альпинизмом, дерзко, в своей манере подошла к Борисову и сказала:

— Я хочу вступить в совет отряда.

Борисов рассматривал ее молча, склонив голову набок.

— Я человек полезный, — сказала Свиридова, краснея. — То есть я могу быть полезным человеком. У меня много, это самое, экстремальных навыков, и я умею оказывать первую помощь.

— Первую оказывать поздно, — сказал Борисов. — Сейчас уже надо вторую.

Они помолчали. Свиридовой, видимо, хотелось провалиться сквозь землю. Унижений она не выносила.

— Понимаешь, — сказал Борисов очень мягко и уважительно. — Я все вижу и, собственно, уже давно бы… Но твой уровень — это совет дружины. Я не могу, то есть я не уполномочен.

— Сказал бы прямо, что тебе не надо, — горько и с усилием проговорила Свиридова. Почему-то при Борисове, таком спокойном, сильные люди резко теряли самообладание. — А то разводит, как это самое.

— Я не могу набирать совет дружины, — сказал Борисов и тоже покраснел. — Это не тот уровень, меня туда не пускают. По большому счету я и говорить с тобой недостоин.

Свиридова, которая собиралась уже развернуться и убежать, посмотрела на него с живейшим интересом.

— В каком смысле недостоин?

— Примерно в том, в каком Шарма был недостоин говорить с Шёнингом, — тихо сказал Борисов. — В каком Черный недостоин говорить с Третьим.

Свиридова помолчала, кивнула и сказала вдруг:

— Но мне кто-нибудь позвонит?

— Или бактерия с головастиком, — продолжал Борисов свои странные сравнения.

— Спасибо, — сказала Свиридова после паузы и отошла. На следующей перемене я спросил ее, пользуясь давним взаимным доверием, кто такие Черный и Третий (про Шарму и Шёнинга я посмотрел, он выбрал людей из ее сферы), но она со смешком ответила, что Борисов не в себе и принимать его всерьез могут только дураки, а вот мой цвет лица в последнее время ей не нравится, какой-то я стал желтый. После чего она глупо заржала, а я задумался, потому что дела мои в последнее время действительно шли не блестяще — я сильно проигрался в «Атаке дронов», и мне впервые за два года пришлось просить финансовой помощи у отца, плюс к регулярной salary, полагавшейся мне за успеваемость. Это было стыдно и непристойно, но других заработков у меня тогда не было.

В начале марта Шаинян позвал меня в кино и там доверительно сообщил, что сумел установить связь с той исключительной красавицей, ну той, которая. Это получилось случайно, он встретил ее в кофейне и узнал, и она согласилась с ним увидеться, но только в присутствии третьего человека. Он просил меня быть этим третьим человеком. Мне самому стало страшно интересно, мы договорились на будущий четверг, но в среду произошло непредвиденное. На обеде, в буфете, Борисов подошел к Шаиняну и тихо, но очень решительно сказал ему:

— Ключ.

Шаинян забегал глазами и собирался, кажется, позвать на помощь. Но Борисов был вообще не из тех людей, которому легко сопротивляться, и он так спокойно стоял перед Шаиняном, глядя на него в упор, что все поспешили отвернуться, уставились в тарелки, а Шаинян стал шарить в карманах и наконец, тоже отведя глаза, вручил Борисову желтый трехгранный ключ, какого я сроду не видал, кроме как в довольно занудной игре «Братство единорога», на которую сдуру убил два месяца в пятом классе.

Борисов молча положил ключ в карман серой замшевой куртки и ушел, а Шаинян имел вид человека, утратившего карту острова сокровищ, причем странным образом было заметно, что и карту, и самый остров он считал уже личной собственностью.

Мне было и жалко его, и любопытно, и немного спустя я к нему подошел:

— Шая, что за ключ?

— Слушай, не лезь ко мне, а! — вскрикнул Шаинян с такой болью, какую я сроду не предполагал в этом довольно нахальном и плохо воспитанном восточном человеке.

— Я ничего, — сказал я, — но просто если этот председатель тебя будет нагибать…

— Цвет, что ты знаешь! — совсем уже страдальчески воскликнул Шаинян (Цветков — это моя фамилия, на всякий случай, но вам она все равно ничего не скажет, потому что у отца другая). И я понял, что действительно ничего не знаю о совете отряда и самом отряде, и впервые всерьез об этом пожалел. 4.

В апреле Карина Степанова неожиданно упала в обморок, вызвали скорую, и, хотя ничего серьезного у нее не оказалось, директрисе каким-то образом стало известно, что Степанова входила в совет отряда. Видимо, о нем знали и раньше, поскольку проболталась Коала, но считали это невинным делом вроде игры в дроны (о которой тоже никто понятия не имел — разве что родители были в курсе, что мы собираемся поиграть). У Степановой обнаружилось что-то вроде нервного истощения, это тоже было понятно, потому что у ее родителей как раз в это время начались большие неприятности; как часто бывало теперь, они кончились ничем, все повисло — вообще все постоянно подвисало, словно дожидаясь окончательного решения, которого все вроде бы и ждали, а вместе с тем боялись. Всем было понятно, что дальше так нельзя, а вместе с тем возникало подозрение, что потом вообще ничего не останется и поэтому пусть уж как раньше. Степанова была девочка чувствительная, и очень возможно, что на нее давила не только родительская ситуация, но и атмосферный столб в целом. Вдобавок зима была затяжная, весна медленная, случались снегопады, все ходили злые как черти, людей уже хватали прямо на улицах, и когда я спросил отца, как дела у родителей Степановой, он сказал мне необычно холодным тоном, что лучше бы я держался от нее подальше, хотя лично она, конечно, ни в чем не виновата. Тем не менее после обморока Степанову стали о чем-то расспрашивать, потому что обращать на себя внимание чем угодно, хотя бы и болезнью, было уже нежелательно; наверное, как всегда во время этих расспросов, ей не предъявляли никаких обвинений, а просто создавали впечатление, что все очень серьезно, чтобы она все выложила сама, а если выкладывать нечего — то выдумала. И, видимо, под этим напором, да еще с тем чувством обреченности, которое у нее было с начала года в силу слишком многих и разносторонних давлений, — она им проболталась то ли о совете отряда, то ли о посиделках на квартире, где никогда не бывало взрослых, то ли о какой-то уже своей напряженной личной жизни. У всех в классе была та или иная личная жизнь, наивно было бы думать, что у людей в пятнадцать лет ее не бывает, — казалось, к этой сфере был сугубо равнодушен только Борисов, и то разве потому, что у него были другие, еще более запретные удовольствия. Но, видимо, у Степановой эти отношения зашли дальше, чем было принято, или дальше, чем она могла выдержать, может быть, она даже уже раздевалась, — короче, она вызвала повышенное внимание, и постепенно на расспросы стали тягать всех. Меня это не коснулось, поскольку я не был членом совета отряда, и я впервые этому порадовался. О содержании расспросов члены совета никому не рассказывали, но ходили как в мутную воду опущенные. До большинства мне дела не было — поскольку, как вы могли заметить, мне вообще мало до чего есть дело, это так было с первого класса и осталось до сих пор, когда я — но это неинтересно. Короче, в совет входила Ира Селиванова, до которой мне дело было. У нас никогда не происходило даже серьезных разговоров, мы один раз ходили в кино и один раз целовались, но делали это серьезно и после этого не спешили повторить, потому что поняли, что лучше, может быть, подождать, чтобы не испортить. Я не расспрашивал Селиванову про совет, мы вообще мало говорили, но кое-какие сведения она приносила. Я никогда не ревновал к Борисову, это было не то слово, хотя Борисов всегда Селиванову выделял и к ее мнениям прислушивался, особенно когда рассказывал свой бред про маньяков и как бы спрашивал совета у совета, хотя что этот совет мог присоветовать? Как бы то ни было, Селивановой все это было особенно тяжело, у нее и так была психованная младшая сестра и не очень приятный отчим, а когда у нее стали допытываться по совет, она совсем стала на себя не похожа. Я подошел к Борисову после уроков, когда он уже намылился со своей рыжей сумкой сосредоточенно отвалить в арку нашего здания на Ленинском проспекте, и сказал, что нам надо поговорить.

— Поговорить нам совершенно не надо, — ответил Борисов в своей манере.

— Хорошо, мне надо.

— Тоже необязательно.

— Борисов, — сказал я. — Я понятия не имею, в какие игры ты играешь, и мне это не очень интересно. Но в твои дела замешан важный для меня человек. Я бы хотел, чтобы ты этого человека прикрыл или оставил в покое, если это в твоих силах.

Я нарочно подбирал такие слова, чтобы у него оставался отходной путь, — сказать, что это не от него зависит, или мало ли. Я допускал, что он инопланетянин, за которым действительно стоят наблюдатели. Я вообще уже много чего допускал в то время, потому что каждый сходил с ума по-своему, и очень возможно, что это было не сумасшествие, а даже прозрение. Например, на крышу дома на Остоженке залез оборванный мужик и стал орать, что сейчас будет атака дронов, его немедленно сняли, но на следующий день действительно была атака дронов, так что никогда не знаешь. Очень может быть, что у беспилотника собственная воля: никогда не знаешь, что придет в отсутствующую голову.

— Кто там замешан в мои дела, этого даже я не знаю, — сказал Борисов в предсказуемой манере, — но что касается тебя, то происшествие в четвертом классе не осталось без последствий.

Это было ниже пояса. Дело в том, что однажды, когда я возвращался домой от тогдашнего одноклассника (собственно, это и была одна из причин попадания в «Циркуль»), меня довольно сильно отлупили в Кунцеве без всякого повода, наговорив мне при этом чрезвычайно унизительных вещей. Это были люди, которых я никогда не видел ни тогда, ни потом. Напали они на меня просто со злости, а может, приняли за другого. Никаких особых увечий они мне не нанесли, а руку вправил сосед-врач даже без вызова скорой; отец, конечно, поговорил с полицией, но когда они кого находили? Просто это была вещь, которая сильно повлияла на мое отношение к людям и, хотя закалила, с одной стороны, но, как всегда бывает, сделала особенно уязвимым, с другой, и я предпочитал о ней не вспоминать, как собака старается не наступать на раненую ногу. С четвертого класса я знал, что со мной можно сделать что угодно, и я не всегда смогу этому воспрепятствовать. Отец говорил мне, что найдет этих нелюдей под землей, — поздних детей обычно любят больше, чем ранних, — и я ему даже верил, но, поскольку он никого нигде не нашел, я и к нему с этого момента относился, скорее, сострадательно. Я понял, что и с ним могут сделать что угодно. Вообще, сдержанные люди обычно впечатлительны, и лучше их не впечатлять таким образом, а то вся их жизнь — примерно как вся моя жизнь с того времени — может пойти довольно неожиданным путем; в конце концов, туда, где мы с вами сейчас разговариваем, я тоже скорей всего не записался бы, если бы не тот инцидент в четвертом классе. Поэтому первое мое желание при упоминании о тогдашнем событии было — врезать Борисову примерно так, как мне врезали тогда, после сообщения о том, что у меня нет с собой денег; тогда недавно прошел пацанский сериал и требование денег произносилось почти всегда в начале стычки, отвратительным гнусавым голосом. С тех пор я кое-чему научился, но Борисов, возможно, тоже кое-что умел, а возможно, умел кое-что другое; как бы то ни было, среагировал он быстро и даже не отпрыгнул, а как-то очень резко переместился вбок.

— Внимание, — сказал он — словно и не мне, а тем, кто за ним все это время наблюдал. — Внимание, надо держать себя в руках. Все-таки я председатель совета отряда.

Он сказал это примерно с такой же важностью, как полгода назад, когда отмазывался от дежурства, но еще уверенней, словно за время своего председательства внутренне разбух и пропитался общим уважением к своей загадочности. Это был уже не тот Борисов, который пришел в октябре. Этого уже никто не заставил бы дежурить. Что именно в нем изменилось — я бы не сказал, но он стал, по-моему, старше года на два, а зеленые глаза его стали еще ядовитее.

Я действительно взял себя в руки, потому что ни при каких обстоятельствах не надо терять лицо и не факт, что у меня получилось бы как следует его побить. Он был выше меня и гораздо увереннее, а уверенность в таких делах весит больше силы.

— Борисов, — сказал я, — что ты знаешь про четвертый класс?

— Ничего, — ответил он ровно. — Я знаю, что четвертый класс был, только и всего.

Он ничего не знает, подумал я с огромным облегчением. Он ляпнул первое, что пришло в голову, и это случайно совпало.

— И что случайного ничего не бывает, — сказал он с этим своим пресловутым чтением мыслей, и я погрузился в прежний ад.

— Но без последствий, — сказал он, — тоже не бывает ничего. И я, как говорится, принял к сведению.

Не знаю, что уж он там принял, но сначала на расспросы перестали тягать Селиванову, а потом полиция и вовсе отвязалась от «Циркуля», и все нас оставили в покое. Впрочем, возможно, после пожара в ЦУМе всем просто стало не до нас, а в мае — опять же без календарного повода — Борисов буднично сказал совету отряда, что увольняется, в смысле переходит в другую школу, и дальше совет должен функционировать без него. Поскольку организация прекрасно себя проявила, сообщил он, и многое предотвратила, за что совет дружины объявил ему личную благодарность, а он транслирует ее нам, — то его руководство больше не нужно и дальше можно собираться самостоятельно. Это его заявление передала мне Степанова, потому что Селиванова, словно что-то чувствуя, контактов со мной в последний месяц избегала, сказав только, что я, конечно, хороший человек, но иногда и хорошим людям надо сначала думать, а потом совершать хорошие поступки.

Пятнадцатого мая — хорошо это помню, потому что на следующий день отец отмечал юбилей, — Борисов подошел ко мне во дворе, где уже вовсю пахло сиренью и нагретым асфальтом, и сказал, что нам есть о чем поговорить.

— Да? — переспросил я в его духе. — А по-моему, совсем не о чем.

— Это не очень интересно, — ответил он небрежно. — Мое дело передать артефакт.

Он залез в карман рыжей кожаной куртки и вынул красную машинку Sylvanian, вроде тех, какие я собирал во втором классе, когда отец часто летал в Японию. Конечно, мало ли кто коллекционировал Sylvanian, но конкретно такой гоночной модели у меня не было.

— Теперь ты председатель совета отряда, — сказал он совершенно без пафоса.

Я всегда знал, что буду председателем совета отряда, но представлял передачу полномочий совершенно иначе. Он мог бы, не знаю, хоть поздравить меня или пожать руку, но — это я помню совершенно точно — вышло так, что за весь учебный год он ни разу ко мне не притронулся. Он жал руку даже Шаиняну, когда они после месяца напряжения помирились. Но меня он никогда не тронул пальцем — даже когда передавал мне красный Hornett.

— Игорь, — сказал я. — Если ты заметил, я обычно вопросов не задаю.

— Очень хорошо, — кивнул Борисов.

— Но сейчас, понимаешь, я должен спросить. Я примерно догадываюсь, зачем все это надо, но, по-моему, любые советы, включая советы отряда, в сложившихся обстоятельствах бесполезны.

Я сам удивился, что наконец заговорил с ним так, как говорил только сам с собой, и то исключительно по ночам, когда просыпался и мучительно следил за тенями от прожектора во дворе. Двор у нас всегда освещался прожектором, и его ртутный свет наводил на меня при зимних пробуждениях невыносимую тоску.

— Наступило время пушек, — сказал Борисов буднично, — и пора увлечь детей не коллекцией игрушек, а плетением сетей.

— Время пушек? — переспросил я, потому что такое совпадение было уж очень неожиданно.

— Время душек, — пожал плечами Борисов. — Время сушек. Это совершенно неважно.

И удалился, вскинув на плечо рыжую сумку. На следующий день мне позвонили из совета дружины и сообщили адрес квартиры, где мы теперь будем собираться. Я не стал спрашивать, заказывать ли мне глянцевые карточки. В конце концов председатель совета отряда и без указаний сверху знает, что ему делать.

И с этой передачей книг, конечно, дурной тон. Структуры структурами, в аморфное время других способов не придумано, но лучше передавать более нужные предметы. Никогда не знаешь, что может понадобиться, но книги уж точно больше не пригодятся.

Можарово

Памяти Валерия Фрида

— Значит, повторяю в последний раз, — сказал Кошмин, высокий сухой человек, больше похожий на следователя-важняка, чем на инспектора гуманитарки. — В Можарове стоянка пять минут. Этого им достаточно, чтобы отцепить вагон с гумпомощью. При первой же вашей попытке открыть двери или окна я буду действовать по инструкции. Потом не обижайтесь.

Васильеву и так было страшно, да еще и за окном сгущалась июльская гроза: набухали лиловые тучи, чуть не касавшиеся густого сплошного ельника. Безлюдные серые деревеньки по сторонам дороги глядели мрачно: ни живности, ни людей, только на одном крыльце сидел бледный большеголовый мальчик и провожал поезд недобрым внимательным взглядом, в котором не было ничего детского. Иногда Васильев замечал такой взгляд у безнадежных сумасшедших, словно сознающих свое печальное состояние, но бессильных его изменить.

— Да не буду я, — сказал Васильев с досадой. — Вы же еще в Москве пять раз предупреждали.

— Всех предупреждали, — буркнул Кошмин, — а некоторые открывали…

— Да у нас вон и окно не открывается.

— А Горшенин, который перед вами ездил, бутылкой разбил окно, — мрачно напомнил Кошмин.

— Ну, у нас и бутылки нет… И решетки вон снаружи…

— В эту решетку свободно можно руку просунуть. Хлеба дать или что. И некоторые просовывали. Вы не видели, а я видел.

Васильева бесило, что Кошмин столько всего видел, но ни о чем не рассказывал толком. Он терпеть не мог неясностей.

— Вы лучше заранее скажите, Георгий Валентинович, — Васильеву было всего двадцать пять, и он обращался к инспектору уважительно. — Что это за сирены такие, перед которыми невозможно устоять? Честное слово, проще будет. Кто предупрежден, тот вооружен.

— А чего вы такого не знаете? — настороженно глянул Кошмин. — Вам все сказано: на станции подойдут люди, будут проситься, чтоб впустили или там открыть окно, принять письмо для передачи, дать хлеба. Принимать ничего нельзя, открывать окна и двери не разрешается ни в коем случае. Можарово входит в перечень населенных пунктов, где выходить из поезда запрещается, что непонятного?

— Да я знаю. Но вы хоть скажите, что там случилось. Зона зараженная или что.

— Вас когда отправляли, лекцию читали? — спросил Кошмин.

— Ну читали.

— Перечень пунктов доводили?

— Доводили.

— И что вам непонятно? Какая зараженная зона? Обычная зона гуманитарной помощи в рамках национального проекта поддержки русской провинции. Все нормалдык. Но есть определенные правила, вы понимаете? Мы же не просто так, как баба на возу. Мы действуем в рамках госпроекта. Надо соблюдать. Если не будете соблюдать, я довожу о последствиях.

— Понял, понял, — сказал Васильев. Он терпеть не мог, когда ему что-либо доводили. Это его доводило. Также он терпеть не мог слов «йок» и «нормалдык».

— А почему тогда вообще не закрыть окна на это время? Жалюзи какие-нибудь спустить железные, ставни, я не знаю…

— Ну как это, — поморщился Кошмин. — Едет же пресса вроде вас. Иностранные наблюдатели вон едут. Что, в глухом вагоне везти, как скотину? Вон в седьмом едет представитель фонда этого детского, Майерсон или как его. Он и так уже приставал, почему решетки. Ему не нравится из-за решетки глядеть. Он не знает, а я знаю. Он Бога должен молить, что решетки.

Люди вроде Кошмина всегда были убеждены, что за их решетки все должны кланяться им в пояс, потому что иначе было бы еще хуже.

— И потом, это же не везде так, — добавил он успокоительно. — Это одна такая зона у нас на пути, их и всего-то шесть, ну, семь… Проедем, а дальше до Урала нормально. Можно выходить, картошки там купить отварной, с укропом… пообщаетесь с населением, если хотите… Заповедник, природа… Все нормалдык! Зачем же ставни? Всего в двух пунктах надо соблюдать, Можарово и Крошино, а в остальное время ходите, пожалуйста, ничего не говорю…

Васильев попытался вообразить, что делается в Можарове. Еще когда их группу — три телевизионщика в соседнем вагоне и он от «Ведомостей» — инструктировали перед отправкой первого гуманитарного поезда, пересекающего Россию по случаю нацпроекта, инструктор явно чего-то недоговаривал. К каждому журналисту был прикреплен человек от Минсельхоза с внешностью и манерами профессионального охранника — что за предосторожности во время обычной поездки? Оно, конечно, в последнее время ездить между городами стало опасно: вовсю потрошили электрички, нападали на товарняки… Ничего не поделаешь, тоже был нацпроект — приоритетное развитие семи мегаполисов, а между ними более или менее дикое поле, не надо нам столько земли… Кто мог — перебрался в города, а что делалось с остальными на огромном российском пространстве — Васильев представлял смутно. Но он был репортер, вдобавок с армейским опытом, и его отправили с первым гуманитарным — писать репортаж о том, как мегаполисы делятся от своих избытков с прочим пространством, где, по слухам, и с электричеством-то уже были перебои. Правда, о том, что на отдельных станциях нельзя будет даже носу высунуть на перрон, в Москве никто не предупреждал. Тогда симпатичная из «Вестей» точно бы не поехала — она и так все жаловалась, что в вагоне не предусмотрена ванна. Ванна была только в спецвагоне Майерсона, потому что он был филантроп и Бог знает какой миллиардер, Гейтс курит.

За окном плыл безлюдный и ничем не примечательный, но именно поэтому особенно страшный пейзаж: все те же пустые серые деревни, иногда одинокая коза с красной тряпкой на шее, иногда тихий косарь, в одиночку выкашивавший овраг, — косарь тоже смотрел вслед поезду, нечасто он теперь видел поезда, и лица его Васильев не успевал разглядеть; мелькало поле с одиноко ржавевшим трактором — и опять тянулся угрюмый ельник, над которым клубилась лиловая туча. Быстро мелькнули остатки завода за полуразвалившимся бетонным забором, ржавые трубы, козловой кран; потянулось мелколесье, среди которого Васильев успел разглядеть бывшую воинскую часть за ржавой колючей проволокой, на которой так и остался висеть чей-то ватник, — небось мальчишки лазали за техникой… Поезд замедлял ход.

— Что там хоть раньше-то было, в Можарове? — спросил Васильев, чтобы отвлечься от исподволь нараставшего ужаса. Он знал, что Минсельхоз просто так охранников не приставляет, — там работали теперь люди серьезные, покруче силовиков. — Может, промыслы какие?

— Кирпичный завод, — нехотя ответил Кошмин после паузы. — Давно разорился, лет тридцать. Ну и по мелочи, обувная, мебельная фабрика… Театр кукол, что ли… Я тогда не был тут.

— А сейчас есть что-то?

— Если живут люди — значит, есть, — сказал Кошмин с таким раздражением, что Васильев почел за лучшее умолкнуть.

— В общем, я вас предупредил, — проговорил Кошмин после паузы. — К окну лучше вообще не соваться. Если нервы слабые, давайте занавеску спущу. Но вообще-то вам как журналисту надо посмотреть. Только не рыпайтесь.

— Ладно, ладно, — машинально сказал Васильев и уставился на медленно плывущую за окном станцию Можарово.

Сначала ничего не было. Он ожидал чего угодно — монстров, уродов, бросающихся на решетку вагона, — но по перрону одиноко брела старуха с ведром и просительно заглядывала в окна.

— Раков! — покрикивала она. — Вот раков кому! Свежие кому раки!

Васильев очень любил раков и остро их захотел, но не шелохнулся. Старуха подошла и к их вагону, приблизила к стеклу доброе изможденное лицо, на котором Васильев, как ни вглядывался, не мог разглядеть ничего ужасного.

— Раков! — повторила она ласково. — Ай кому надо раков?

— Молчите, — сквозь зубы сказал Кошмин. Лицо его исказилось страданием — тем более ужасным, что, на взгляд Васильева, совершенно беспричинным. Не может быть, чтобы ему так сильно хотелось раков и теперь его раздирала борьба аппетита с инструкцией.

Старуха отвернулась и тоскливо побрела дальше. Станция постепенно заполнялась людьми — вялыми, явно истощенными, двигавшимися замедленно, как в рапиде. К окну подошла молодая мать с ребенком на руках; ребенок был желтый, сморщенный, вялый, как тряпичная кукла.

— Подайте чего-нибудь ради Христа, — сказала она тихо и жалобно. Несмотря на толстое стекло, Васильев слышал каждое ее слово. — Работы нет, мужа нет. Христа ради чего-нибудь.

Васильев со стыдом посмотрел на дорожную снедь, которую не успел убрать. В гуманитарных поездах кормили прекрасно, Минсельхоз не жалел средств. На купейном столике разложены были колбаса двух сортов, голландский сыр, что называется, со слезой и паштет из гусиной печени с грецким орехом, так называемый страсбургский. Прятать еду было поздно — нищенка все видела. Васильев сидел весь красный.

Вдоль поезда шла девочка с трогательным и ясным личиком, словно сошедшая с рождественской олеографии, на которых замерзающие девочки со спичками обязательно были ангелоподобны, розовы, словно до попадания на промерзшую улицу жили в благополучнейшей семье с сытными обедами и ежеутренними ваннами. Васильеву казалось даже, что он видел эту девочку на открытке, сохранившейся в семье с дореволюционных времен, — в этой открытке прапрапрадедушка поздравлял прапрапрабабушку с новым 1914 годом. Девочка подошла к окну, подняла глаза и доверчиво произнесла:

— Мама болеет. Совсем болеет, не встать. Дяденьки, хоть чего-нибудь, а?

Она просила не канюча, улыбаясь, словно не хотела давить на жалость и стыдилась своего положения.

— А я песенку знаю, — сказала она. — Вот, песенку спою. Не прошла-а-а зима, снег еще-о-о лежит, но уже домо-о-ой ласточка спеши-и-ит… На ее пути горы и моря, ты лети, лети, ласточка моя-а-а…

Васильев знал эту песню с детского сада и ребенком всегда плакал, когда ее слышал. Он посмотрел на Кошмина. Тот не сводил с него глаз, ловил каждое движение — не было никакой надежды обмануть его и хоть украдкой выбросить в окно деньги или упаковку колбасы; дай решетка…

— Ну вот скажите мне, — ненавидя себя за робкую, заискивающую интонацию, выговорил Васильев, — вот объясните, что был бы за вред, если бы мы сейчас ей подали кусок хлеба или три рубля?

— Кому — ей? — жестко переспросил Кошмин.

— Ну вот этой, девочке…

— Девочке? — снова переспросил Кошмин.

Что он, оглох, что ли, подумал Васильев. Может, он вообще сумасшедший, псих проклятый, придали мне урода, а я теперь из-за него не могу ребенку дать еды.

— Вы не видите, что ли?!

— Вижу, — медленно сказал Кошмин. — Сидите смирно, или я не отвечаю.

К окну между тем подошла еще одна старуха, маленькая, согбенная, очкастенькая, с личиком провинциальной учительницы. Дрожащей скрюченной лапкой она протянула к самому лицу Васильева маленькие вязаные тапочки, такие еще называют пинетками, собственные его пинетки до сих пор хранились дома, покойная бабушка связала их крючком. Если бы не дедушкина пенсия да не проживание в Москве, покойная бабушка на старости лет могла бы стоять точно так же.

— Купите тапочки, — умоляюще сказала старушка. — Хорошие тапочки, чистая шерсть. Пожалуйста. Дитенку там или кому… Купите тапочки…

Вот они, сирены Можарова. Вот к кому нам нельзя теперь выходить. От собственного народа мы отгородились стальными решетками, сидим, жрем страсбургский паштет. Васильев встал, но Кошмин как-то так ткнул его стальным пальцем в подреберье, что журналист согнулся и тут же рухнул на полку.

— Предупреждал, — с отвратительным злорадством сказал Кошмин.

— Предупреждал он, — сквозь зубы просипел Васильев. — Суки вы все, суки позорные… Что вы сделали…

— Мы? — спросил Кошмин. — Мы ничего не сделали. Это вас надо спрашивать, что вы сделали.

Парад несчастных за окном в это время продолжался: к самым решеткам приник пожилой, болезненно полноватый мужчина с добрым и растерянным лицом.

— Господа, — лепетал он срывающимся голосом, — господа, ради Бога… Я не местный, я не как они… Поймите, я здесь случайно. Я случайно здесь, я не предполагал. Третий месяц не могу выбраться, господа, умоляю. Откройте на секунду, никого не впустим. Господа. Ведь нельзя же здесь оставлять… поймите… я интеллигентный человек, я такой же человек, как вы. Ведь невыносимо…

Голос его становился все тише, перешел в шепот и наконец сорвался. Мужчина рыдал, Васильев мог бы поклясться, что он плакал беспомощно и безнадежно, как младенец, забытый в детском саду.

— Я все понимаю, — снова начал он. — Я вас понимаю прекрасно. Но я вас умоляю, умоляю… я клянусь чем хотите… Вот! — внезапно осенило его, и из кармана мятого серого плаща он извлек какую-то обтерханную справку. — Тут все написано! Командировка, господа, командировка… умоляю… умоляю…

Тут он посмотрел влево, и на лице его отобразился ужас. Кто-то страшный в водолазном костюме неумолимо подходил к нему, отцеплял от решетки вагона его судорожно сжатые пальцы и уводил, утаскивал за собой — то ли местный монстр, то ли страж порядка.

— Ааа! — пронзительным заячьим криком заверещал пожилой, все еще оглядываясь в надежде, что из вагона придет помощь. — Спасите! Нет!

— Это кто? — одними губами спросил Васильев.

— Кто именно?

— Этот… в водолазном костюме…

— В каком костюме?

— Ну, тот… который увел этого…

— Милиция, наверное, — пожал плечами Кошмин. — Почему водолазный, обычная защита… Тут без защиты не очень погуляешь…

Станция заполнялась народом. Прошло лишь пять минут, а вдоль всего перрона тащились, влачились, ползли убогие и увечные. В них не было ничего ужасного, ничего из дурного фантастического фильма — это были обычные старики, женщины и дети из советского фильма про войну, толпа, провожающая солдат и не надеющаяся дождаться их возвращения. Уйдут солдаты, придут немцы, никто не спасет. В каждом взгляде читалась беспокойная, робкая беспомощность больного, который живет в чужом доме на птичьих правах и боится быть в тягость. Такие люди страшатся обеспокоить чужого любой просьбой, потому что в ответ могут отнять последнее. На всех лицах читалось привычное кроткое унижение, во всех глазах светилась робкая мольба о милости, в которую никто толком не верил. Больше всего поразила Васильева одна девушка, совсем девчонка лет пятнадцати, — она подошла к вагону ближе других, опираясь на два грубо сработанных костыля. Эта ни о чем не просила, только смотрела с такой болью, что Васильев отшатнулся от окна — ее взгляд словно ударил его в лицо.

— Что ж мне делать-то, а! — провыла она не с вопросительной, а с повелительной, надрывной интонацией, словно после этих ее слов Васильев должен был вскочить и мчаться на перрон, спасать всю эту измученную толпу. — Что ж делать-то, о Господи! Неужели ничего нельзя сделать, неужели так и будет все! Не может же быть, чтобы никакой пощады нигде! Что ж мы всем сделали?! Нельзя же, чтобы так с живыми людьми…

Этого Васильев не мог выдержать. Он все-таки отслужил, вдобавок занимался альпинизмом, так что успел повалить Кошмина резким хуком слева, своим фирменным, — и выбежал в коридор, но там его уже караулил проводник. Проводник оказался очень профессиональный — в РЖД, как и в Минсельхозе, не зря ели свой страсбургский паштет. Васильев еще два дня потом не мог пошевелить правой рукой.

— Нельзя, — шепотом сказал проводник, скрутив его и запихнув обратно в купе. — Нельзя, сказано. Это ж как на подводной лодке. Сами знать должны. Знаете, как на подводной лодке? — Странно было слышать этот увещевающий шепот от человека, который только что заломал Васильева с профессионализмом истинного спецназовца. — На подводной лодке, когда авария, все отсеки задраиваются. Представляете, стучат люди из соседнего отсека, ваши товарищи. И вы не можете их впустить, потому что устав. В уставе морском записано, что нельзя во время аварии открывать отсеки. Там люди гибнут, а вам не открыть. Вот и здесь так, только здесь не товарищи.

— Мрази! — заорал Васильев, чумея от бессильной ненависти. — Мрази вы все! Кто вам не товарищи?! Старики и дети больные вам не товарищи?! Это что вы за страну сделали, стабилизаторы долбаные, что вы натворили, что боитесь к собственному народу выйти! Это же ваш, ваш народ, что ж вы попрятались от него за решетки! Хлеба кусок ему жалеете?! Рубль драный жалеете?! Ненавижу, ненавижу вас, ублюдков!

— Покричи, покричи, — не то угрожающе, не то одобрительно сказал проводник. — Легче будет. Чего он нервный такой? — обратился он к Кошмину.

— Журналист, — усмехнулся Кошмин.

— А… Ну, пусть посмотрит, полезно. Тут, в Можарове, журналистов-то давно не было…

— Что они там возятся с вагоном? — неодобрительно спросил Кошмин у проводника. Они разговаривали запросто, словно коллеги. — Давно отцепили бы, да мы бы дальше поехали…

— Не могут они быстро-то, — сказал проводник. — Меньше двадцати минут не возятся.

— Ослабели, — снова усмехнулся Кошмин.

В этот момент поезд дрогнул и тронулся. Несколько девочек в выцветшем тряпье побежали за вагоном — впрочем, какое побежали, скорей поползли, шатаясь и сразу выдыхаясь; Васильев отвел взгляд.

— Ну, извиняй, журналист, — сказал проводник, переводя дух. — Сам нам будешь благодарен.

— Ага, — сказал Васильев, потирая плечо. — За все вам благодарны, всю жизнь. Скажи спасибо, что не до смерти, что не в глаз, что не в рот… Спасибо, век не забуду. Есть такой рассказ — вы-то не читали, но я вам своими словами, для общего развития… Называется «Ушедшие из Омеласа». Имя автора вам все равно ничего не скажет, так что пропустим. Короче, есть процветающий город Омелас. И все в нем счастливы. И сплошная благодать с народными гуляниями…

— А в жалком подвале за вечно запертой дверью, — невозмутимо вступил Кошмин, — сидит мальчик-олигофрен, обгаженный и голодный. Он лепечет: выпустите, выпустите меня. И если его выпустить, весь город Омелас с его процветанием полетит к чертям собачьим. Правильно? Причем ребенок даже не сознает своего положения, и вдобавок он недоразвитый. Даун он, можно сказать. Слезинка ребенка. Читали. Урсула Ле Гуин. Наше ведомство начитанное.

— Какое ведомство? — спросил оторопевший Васильев.

— Минсельхоз, — сказал Кошмин и подмигнул проводнику. Тот жизнерадостно оскалился в ответ.

— Но если вы все это читали… — упавшим голосом начал Васильев.

— Слушай, журналист, — Кошмин наклонился к нему через столик. — Ты думать можешь мало-мало или вообще уже все мозги отшибло? Ты хорошо их слышал?

— Кого — их?

— Ну голоса их, я не знаю, кого там ты слышал. Хорошо слышал?

— Ну, — кивнул Васильев, не понимая, куда клонит инструктор.

— А ведь стекло толстое. Очень толстое стекло, журналист. А ты их слышал, как будто они рядом стояли, — нет? И видел ровно то, что могло на тебя сильней всего надавить, так? Зуб даю, что-нибудь из детства.

— А вы? — пролепетал потрясенный Васильев. — Вы что видели?

— Что я видел, того тебе знать не надо! — рявкнул Кошмин. — Мало ли что я видел! Тут каждый видит свое, умеют они так! Интересно послушать потом, да только рассказывать чаще всего некому. Тут щелку в вагоне приоткроешь — и такое…

— Ладно, — устало сказал Васильев. Он все понял. — Кому другому вкручивайте. Ведомство ваше, Минсельхоз, Минпсихоз или как вы там называетесь, — вы хорошо мозги парите, это я в курсе. И фантастику читали, вижу. Но дураков нет вам верить, понятно? Уже и телевизор ваш никто не смотрит, про шпионов в школах и вредителей в шахтах. И про призраков в Можарове, которых я один вижу, — не надо мне тут, ладно? Не надо! Я и так ничего не напишу, да если б и написал — не пропустите.

— Вот клоун, а? — усмехнулся проводник, но тут же схватился за рацию. — Восьмой слушает!

Лицо его посерело, он обмяк и тяжело сел на полку.

— В двенадцатом открыли, — еле слышно сказал он Кошмину.

— Корреспонденты? — спросил Кошмин, вскакивая.

— Телевизионщики. Кретины.

— И что, все? С концами?

— Ну а ты как думал? Бывает не все?

— Вот дура! — яростно прошептал Кошмин. — Я по роже ее видел, что дура. Никогда таких брать нельзя.

— Ладно, о покойнице-то, — укоризненно сказал проводник.

Васильев еще не понимал, что покойницей называют симпатичную из «Вестей». До него все доходило как сквозь вату.

— Нечего тут бабам делать, — повторял Кошмин. — В жизни больше не возьму. Что теперь с начпоездом в Москве сделают, это ужас…

— Ладно, пошли, — сказал проводник. — Оформить надо, убрать там…

Они вышли из купе, Васильев увязался за ними.

— Сиди! — обернулся Кошмин.

— Да ладно, пусть посмотрит. Может, поймет чего, — заступился проводник.

— Ну иди, — пожал плечом инструктор.

Они прошли через салон-вагон перепуганного Майерсона. “Sorry, a little incident”, — на безукоризненном английском бросил Кошмин. Майерсон что-то лепетал про оговоренные условия личной безопасности. Пять вагонов, которые предстояло насквозь пройти до двенадцатого, показались Васильеву бесконечно длинным экспрессом. Мельком он взглядывал в окно, за которым тянулись все те же серые деревни; лиловая туча, так и не проливаясь, висела над ними.

В тамбуре двенадцатого вагона уже стояли три других проводника. Они расступились перед Кошминым. Васильев заглянул в коридор.

Половина окон была выбита, дверцы купе проломаны, перегородки смяты, словно в вагоне резвился, насытившись, неумолимый и страшно сильный великан. Крыша вагона слегка выгнулась вверх, словно его надували изнутри. Уцелевшие стекла были залиты кровью, клочья одежды валялись по всему коридору, обглоданная берцовая кость виднелась в ближайшем купе. Странный запах стоял в вагоне, примешиваясь к отвратительному запаху крови, — гнилостный, застарелый: так пахнет в пустой избе, где давным-давно гниют сальные тряпки да хозяйничают мыши.

— Три минуты, — сказал один из проводников. — Три минуты всего.

— Чем же они ее так… купили? — произнес второй, помладше.

— Не узнаешь теперь, — пожал плечами первый. — Не расскажет.

— Иди к себе, — обернулся Кошмин к Васильеву. — Покури пойди, а то лица на тебе нет. Ничего, теперь только Крошино проехать, а потом все нормалдык.

Мистер и миссис Куст

Когда Аня Холщевникова умерла после тяжелой и унизительной болезни, Бог превратил ее в куст.

Это было лучшее, что Он мог сделать в сложившихся обстоятельствах. Анин гражданский муж Слава этих обстоятельств не знал, не догадывался, как и от кого Аня получила роковое ранение, и теперь не то чтобы утратил веру, но шел в пустую квартиру от троллейбусной остановки в тягостном, горьком недоумении. Оба они находились с Богом в слишком тесном контакте, чтобы когда-нибудь усомниться в Его бытии. Даже сам их союз был нагляднейшим доказательством, потому что никто другой такого подстроить бы не мог, поэтому Слава не роптал и не сомневался, а просто не понимал. Три часа назад Аня отправила его за мороженым, и врач сказала: теперь все можно, бегите. А когда он вернулся, она уже остывала и самым теплым был калоприемник, тот самый, над которым они столько смеялись. И вот теперь он шел домой за всеми требующимися документами и платьем, и тут увидел куст и сразу его узнал, потому что еще вчера, когда он забегал домой переодеться, куста не было. Да и трудно было не узнать: среди лета он светился ярко-рыжим, потянулся цапнуть Славу за рукав, и общее выражение у него было вполне узнаваемое — он разводил ветками, говоря, что вот и опять мы вляпались, но ничего страшного, ты знал, на что соглашался.

С Аней всегда происходили истории, комические неприятности, внезапные отъезды, которых она никогда не могла объяснить: сегодня мы улетаем в Тбилиси. Я уже взяла билеты. Зачем? И у нас работа! Но мы не сделаем эту работу, если не улетим. И разводила руками — совершенно с тем выражением на лице, как у того идиотского паровоза из советского мультфильма, приучавшего детей к раздолбайству: если мы не увидим первых ландышей — восторженно пища, с придыханием, — мы опоздаем на всю весну! Она не все могла ему сказать, да больше того, не все она и знала: надо было отправить ее в Тбилиси, решить там весьма серьезное дело, но если Бог каждому своему агенту будет в деталях объяснять задание, у Него не останется времени на мониторинг. И потому Аня Холщевникова просыпалась с невыносимым желанием съесть мацони с медом именно на улице Табукашвили, нигде более, и они все бросали, летели туда, знакомились с массой интересных людей, которых она прямо-таки притягивала, причем спасали одну пару от развода, а с двумя другими регулярно обменивались рецептами. И ей было совершенно невдомек, что развод-то вовсе не был фатален, подумаешь, а вот обмен рецептами спасал человечество от катастрофы.

Слава не стал задавать вопросов, почему именно куст. Он правильно догадался, что от тех сил, которые давно за ней охотились, надежнее всего было прятать ее именно в таком обличии, а чтобы он уж точно не прошел мимо — поместить ее именно в том месте, где она иногда поджидала его с работы. Он побежал домой, схватил с балкона лопату и большой пустой горшок от сдохшего лимона, осторожно выкопал куст, насыпал сухой земли и отнес наверх, приговаривая про себя Бог весть откуда всплывшее в памяти: “Whose woods these are I think I know” — и действительно знал.

На похоронах Слава был удивительно спокоен. Пришло очень много народу, в том числе тех, кого он вообще не знал, тех, кто никогда ее не видел и только читал «Хронику выздоровления», как она назвала этот блог, даже не допуская иного исхода. Все были уверены, что Слава просто не понимает происшедшего, потому что если даже они, никогда ее не видевшие, так ее полюбили, — что должен чувствовать человек, который с ней прожил пять лет? Но никому и в голову не приходило, что этот человек получил дар, что ему предоставили утешение, что Господь не бросает своих и перевел Аню в ту форму существования, в которой ее никто не найдет, а Слава будет все понимать. Нельзя сказать, чтобы никто раньше не догадывался о такой возможности. В фильме «Фонтан» жену героя уже превращали в дерево, чтобы увезти на другую планету и там спасти. Но там дерево было скучное, безэмоциональное и почти не разговаривающее, потому что Даррен Аронофски все-таки не бог.

А здесь у куста было то же всегда радостное и слегка при этом виноватое выражение, которого Слава не встречал больше ни у кого, и даже заниматься она продолжала более или менее тем же. К Славе приходили друзья, и он был, разумеется, не дурак, чтобы сразу объяснять новое положение вещей, он просто говорил, что сидеть одному невыносимо, заводить собаку обременительно, поэтому он завел себе куст. И друзья хорошо его понимали, и это их дополнительно сплачивало, так что вокруг его горя образовались до конца года две пары, трудно сказать, насколько богоугодные, но у одной из них запросто мог родиться гений, а у другой как раз такой идиот, чтобы жизнь не казалась гению медом и у него был стимул творить.

Слава оставался на службе, и периодически ему приходилось выезжать в командировки. Он был не таким одаренным агентом, как Аня, но тоже ценным, и как минимум раз в месяц начальство отправляло его в дальние поездки, а иногда ему самому приходила странная фантазия посмотреть Иссык-Куль, и на службе не возражали — человек пострадал, надо развеяться. На время отлучек он оставлял кусту механическую поилку, то есть поливалку, которая дозированно вливала ему витаминную воду. Правда, в ноябре он все равно облетел, но Слава этого ждал и не огорчился. А весной случилось возрождение, как и положено, и Слава окончательно уверился, что их затея удалась: теперь ее догнать не могли.

Не сказать, чтобы они не пытались. Один раз — был страшный день с ледяным дождем — на лестничной клетке его поджидала темная личность, из тех, которые всем обликом своим внушают тревогу: он стал спрашивать, не здесь ли живет Аня. Вынь да положь ему Аню. Он утверждал, что давным-давно она его очень выручила и вот теперь он выкарабкался и желает поблагодарить. Видно было, однако, что ниоткуда она его не выручила, что он в такой же беде и продолжает сеять эту беду вокруг себя, но изо всех сил хорохорится и бодрится. Такой же вид был у одного мужика, небритого, со свежими ссадинами, обильно смазанными зеленкой: он на Финляндском вокзале просил на билет, многозначительно добавляя, что едет к женщине. Он даже подмигивал. Ясно было, что женщины у него не было очень давно. Возможно даже, это был тот же самый мужик, которого тогда подсылали, чтобы Славу задержать, а теперь — чтобы выведать про Аню. Но Слава, разумеется, все понял.

— А откуда вы знаете, что она здесь живет? — спросил он.

— Она дала мне адрес, — заторопился темный, — давно написала, я все не мог, хотел, понимаете, чтобы уже во всем блеске…

— Дело в том, — очень отчетливо сказал Слава, — что она здесь больше не живет.

— Как так? — Мужик развел руками, подражая ее жесту, и Слава окончательно понял, что это давняя слежка. — Как это возможно, она же мне написала…

— А что, вы разве не знаете ее? — спросил Слава, улыбаясь. — Она такая: сегодня здесь, завтра там. Или вы ее действительно не знаете?

И он посмотрел на темного так, как умел. Он это умел с детства, Бог тогда его и приметил и осторожно завербовал за велосипед. Мужик смешался, как-то съежился и убежал. Он мог, конечно, не знать, не читать ее блог, не следить — Аня была не так уж знаменита. Но то, как он съежился, сомнений не оставляло. И Слава не пошел домой, он вышел пройтись, обмануть их. А когда вернулся, куст имел бледный вид, словно старался спрятаться, но куда он мог спрятаться?

— Никто их не впустит, я их увел, — сказал Слава, хотя вовсе не был уверен, что отвадил их окончательно. Еще один, на этот раз женщина, караулил его зимой у подъезда.

— А чтой-та тут кустик был, а таперя нету? — спросила баба, от которой ужасно пахло сырым, недавно съеденным мясом и очень плохой водкой.

— А чтой-та вы мине спрашиваете? — спросил Слава и опять улыбнулся.

— Ты самый он и есть, — вдруг сказала баба и внезапно заорала на весь двор: — Держитя его, он погубитель! Он всему погубитель!

Слава знал, что бежать нельзя. Он спокойно стоял и улыбался. На вопль выглянул водопроводчик Толя, которого его баба выгоняла курить в подъезд.

— Ты ее не слушай, она рехнутая, — сказал он Славе, и никаких других последствий не было. Баба сразу шмыгнула носом и убежала. Куст на этот раз ничего не почувствовал, потому что дело было в подъезде, а жил Слава на седьмом этаже.

Слава никогда не называл куст Аней. Не то чтобы он так ее прятал, но, скорее, он уважал ее новое состояние. От нее, наверное, тоже требовались усилия, чтобы ничем себя не выдавать, в особенности при гостях, и потому Слава даже наедине не вел с ней разговоров. Если же ему требовался совет, он молча, без слов, излагал свою проблему и так же молча, без возражений, выслушивал ответ. Если Аня принималась слегка раскачиваться без всякого ветра, он успокаивал ее, говоря вслух, что ничего пока не предпримет, но обычно она все поясняла без лишней жестикуляции. И жизнь их была почти так же безоблачна, как до болезни, но как-то они ее достали. Может быть, им действительно удалось что-то выведать, подсмотреть ночью в окно, догадаться по его покупкам — поилка, растительный витамин, — а может быть, рана, нанесенная ей тогда и вызвавшая болезнь, была слишком глубока. Так или иначе, с августа следующего года куст начал чахнуть. Слава вызвал растительную «скорую помощь». Пришла женщина его лет, очень миловидная, да что там, просто красавица. Она просидела у него час, они выпили чаю. Куст она почему-то называла «товарищем». «Товарищ выкарабкается», — говорила она, посоветовала антибиотики и подкормку, стала заходить — просто так, без вызовов, — и Славе было с ней легко. В сентябре они вместе пересадили куст, потому что инфекция могла таиться в горшке. Это была последняя операция Ани, проведенная безупречно, потому что во время пересадки Слава все время встречался с растительным доктором пальцами, а то и взглядами, — и после этой операции куст погиб, высох в три дня. Но не сказать, чтобы Слава сильно огорчался, потому что когда умирает человек — это совсем не похоже на ситуацию, когда умирает куст. Это просто другое дело, и это дар Божий — позволить пережить смерть возлюбленной как смерть куста.

На следующее утро после того, как он вынес куст на прежнее место и положил у подъезда, Слава проснулся спокойным и ясным, с твердым пониманием, что ничто никуда не исчезает. Может быть, Бог прятал ее теперь в другом месте, а может, вообще забрал к себе поближе, потому что работы хватает и там, просто абы кого Он к себе не призовет. А может, она уже сделала здесь все, что могла. Как бы то ни было, он чувствовал себя очень хорошо — и глубоко внутри, тем участком мозга, которым всегда чувствовал связь с центром, понимал, что это не просто так. В конце концов, он тоже был ценный агент, и ему еще многое оставалось сделать — miles, так сказать, to go before I sleep.

Синдром Черныша

1.

Сначала была клиника неврозов, потом центр Морозова, потом опять клиника, уже другая, и все говорили: нормально, легкий случай, затем держали три недели, пожимали плечами и выписывали. Все было нормально, ела, пила, разговаривала, но не могла работать, не умела заставить себя по утрам встать с постели и сварить кофе, а по ночам сплошные слезы, никогда бы не смогла поверить, что в одном человеке может быть столько слез. Дело было уже не в Черныше и не в аборте. Что-то такое из нее вынули, без чего человек перестает держаться. Она со всей возможной доходчивостью объясняла это отцу, брату, профессору Дымарскому, молодому и славному человеку, перед которым ощущалось даже нечто вроде вины: десятый час вечера, домой давно пора — нет, он сидит с ней и ведет разговоры. Дымарский уверял, что поступает так из чистого эгоизма: твой случай, говорил он, войдет в историю. Ведь ты здорова. Ты самый здоровый человек в районе, а не только в клинике. Я могу заколоть тебя препаратами до полной обезлички, ты будешь, как Самсонова, видела Самсонову? — кивает — нет, не кивай, ответь словами: видела? Хочешь, как она? Никакой депрессии, очень довольная, имя только забывает, а так полный о’кей. Между прочим, домашние уже на все согласны. Но я-то вижу. Я вижу, что ты абсолютно в себе, не надо мне косить под психическую, я психических повидал. Была бы ты парнем, я понял бы, классический случай, армия впереди. Но тебе не грозит армия, от тебя требуется только собраться, это как в детстве перестать плакать, хотя хочется хныкать еще. Один раз глубоко вдохнула и пошла жить, Господи, люди теряли детей, родителей, проходили через Освенцим, что я тебе рассказываю, ты все знаешь, это позорная распущенность, в конце-то концов! Как было объяснить Дымарскому, что Освенцим не утешает, наоборот. Прежде ужас мира можно было переносить, хотя он торчал отовсюду: жалко было выброшенную газету, которая не успела все рассказать, сломанную ветку, не говоря уже про облезлую елку, которую она в марте, в первом классе, нашла на свалке и пыталась воткнуть в землю. Земля же влажная, вдруг приживется. Жаль было всех, всегда, но была какая-то защита. Теперь пробили дыру, и вся та влага, которая обволакивала душу, как околоплодные воды, весь этот защитный слой, который был как желточный мешок у малька, — все вытекло, и защита лопнула, и нечем залатать. Хорошо, говорил Дымарский, хотя она ничего не говорила. Допустим, это я понял. Прости, ляпнул сдуру. Конечно, не утешает и ничего не дает. Но вообразим невообразимое — заметь, я с тобой откровенен вполне, постарайся и ты так же. Хоть я-то тебе не кажусь монстром? Нет, вы не кажетесь. Отлично, тогда вообразим, что он вернулся. Это что-нибудь изменит? Он был готов к любой реакции — слезы, гнев, — но она только улыбнулась: нет, что вы, что вы, что вы. Это все равно как — она не подобрала сравнения, но он понял: все равно как предлагать вернуть Елену на пятый год Троянской войны или Судеты в разгар Сталинградской битвы. Поздно уже, какие Судеты.

Ну вот что, сказал Дымарский отцу. Я вам советую сейчас не кипешиться и набраться терпения. Если честно, скорей уж вы мой пациент, чем она. Вам я могу помочь, а ей нет. Можно внушить человеку, что жизнь переносима, и подкрепить это таблеткой, но нет такой таблетки, которая объяснит, зачем она вообще нужна. Мы все, если угодно, ходим по тонкому льду, но этого не помним, а она вспомнила, причем после первой же трещины. На самом деле жить нельзя, это я вам как врач говорю, но если живем — надо соблюдать какие-то конвенции. Вот с ней не соблюли эти конвенции, и она теперь не понимает, как можно существовать вообще, когда — ну что я вам объясняю… (Он видел, что отец не понимает: человек действия, привык, что из любой ситуации есть конкретный выход, а если нет, надо доплатить.) Я вам предлагаю больше по клиникам ее не таскать, только хуже сделаете. Она вся сейчас без кожи и не желает ею обрастать. Это случай не медицинский.

— Может быть, гипноз? — невпопад спросил отец.

— Поймите, тут никто посторонний ничего не сделает, — с тоской произнес Дымарский. — Это она, она сама себя должна загипнотизировать. Как гипнотизируем мы, вы, я, любой на улице встречный идиот. Каждый с утра, в первую минуту пробуждения, чувствуя, так сказать, бремя мира, внушает себе, что жизнь приемлема. У нее сломался клапан, который за это отвечает. Он может заработать, пробуйте возить, развлекать, ни в коем случае не навязываться, потом, может быть, вернется интерес к учебе, интеллект не поврежден, годы ее позволяют надеяться — восемнадцать лет… Я буду приходить, наблюдать, телефон у вас есть, звоните в любое время, но от лечения, честно вам скажу, лучше воздержаться.

Отец, конечно, не поверил, и была еще одна клиника — как она догадывалась, на пределе средств — элитная, в районе Профсоюзной, неподалеку от больницы Академии наук. Палата на одну, с телевизором — санаторий, а не клиника. Знаменитый профессор, на которого вся надежда, старый, длинный, сухой, все больше молчал. Он решился все-таки попробовать гипноз, но толку не было. За оградой начинался лесопарк, и однажды, когда она гуляла — тут гуляли без присмотра, в пределах территории полная свобода, — к ней подошел Антон, он же Черныш.

Она много раз представляла себе, как это будет, потому что в глубине души всегда знала — будет; так душа на самом дне все-таки знает, что бессмертна. Идея мести отбрасывалась сразу: отомстить никому нельзя. Если бы он пришел через неделю, еще до всего, была бы надежда на временное помрачение, с кем не случается. Если бы пришел после, когда вся семья дружно возила ее лицом по стене — образно выражаясь, конечно, — за то, что никому ничего не сказала и пошла выскребаться, она бросилась бы к нему как к спасению от семьи, и простила бы, и обошлось. Если бы он пришел в первый месяц, была бы надежда, что связь между ними никуда не делась, он почувствовал, как все плохо, и вернулся. Но он не почувствовал, прошло четыре месяца, без нее начался учебный год, про нее уже мало кто помнил, и постепенно Черныш в ней умер, как умирает, говорят, нежизнеспособный зародыш. И если бы он пришел прежний, здоровый, веселый, излучавший счастье, она бы оттолкнула его, даже не слишком сильно, спокойно, как лодочник отпихивает бревно, — но он пришел страшный, черный, изглоданный раскаянием, изменившийся даже больше, чем она.

— Как ты прошел? — спросила она вместо приветствия и всякого выяснения отношений. Они стояли среди опавших листьев у черной холодной решетки, он боялся взглянуть ей в глаза и носком ботинка разгребал листву, и ботинок тоже был старый, обшарпанный, она никогда его не видела в таких. Кто-кто, а Черныш за собой следил. Этот ботинок сказал ей больше, чем все слова, которые он мог бы выговорить и которые застряли у него в горле.

— Я давно тут хожу, — выдавил он наконец.

— Почему?

Он молчал.

— Мне очень плохо, Черныш, — сказала она. — Я думаю, я уже никогда ничего не смогу.

— Я тоже, — сказал он и поднял глаза. В них плескалось столько боли, словно в разлуке с ним прошло не четыре месяца, а четыре раза по четыре года, и каждый день в эти четыре года он истязал себя; и она подошла и ткнулась растрепанной головой ему в грудь. Он даже словно стал ниже ростом — теперь ее макушка приходилась ему под самый подбородок.

— Как-нибудь надо жить, да? — сказала она и почувствовала по движению этого острого подбородка, что он кивнул.

— Я убийца, — сказал он вдруг.

— Это я убийца, — сказала она. — Но они там сказали, что есть еще шанс… есть же еще шанс?

Он опять молча кивнул и обнял ее наконец, и так они стояли, пока не стемнело. Потом он ушел, но на следующий день пришел снова, и начал было рассказывать, как страшно было без нее, но она его остановила. Зачем? Чужая боль оказалась целебней любого лечения. Жить можно было опять, только бы он никуда не делся; какое глупое слово «простила». Ожила — вот это то, что надо.

Через неделю она выписалась из больницы, отец снял им квартиру, и они впервые стали жить вместе — не ночевать, а жить. 2.

Первый месяц был поистине медовым, но на второй она стала замечать, что медицинская помощь, пожалуй, требовалась не ей, эгоистке и дуре, а ему. Подтверждалась старая мужская шовинистическая максима: вы чувствуете глубже, но излечиваетесь быстрее. Вы приземляетесь на четыре лапы. Вы природнее, а потому и раны ваши затягиваются быстрей, как заплывает смолой шрам от топора на сосне. Так оно и выходило: прежний Черныш, всегда веселый и легкий, исчез безвозвратно. Всегда такой ровный, такой неуязвимый, способный взять себя в руки — да что там, не выпускающий из них! — теперь он чередовал эйфорию с беспросветной апатией, и она не знала, что хуже. Пожалуй, эйфория. Тогда его болезнь была еще наглядней: ничто так не подчеркивает уродства, как желание урода выглядеть здоровым, на костылях поспешать за физкультурниками. Вот увидишь, говорил он, я преодолею это и смогу… я доучусь… я устроюсь, вот увидишь, мне же предлагали приличные места! В конце концов, архитектор — это сейчас нужно. Все как бешеные взялись перестраивать квартиры, и еще это… ландшафтный дизайн. Но помилуй, какой же ты архитектор? Ты учился вместе со мной на биолога, тремя курсами старше; рисование — твое увлечение, не более… Все это она могла бы ему сказать, но не говорила. Если после нескольких эскизов — славных, но аляповатых — он считает себя художником, и даже — поди ты — архитектором… Он рисовал и ее, как раньше, в одежде, без, на улице, на балконе, — но в новой, отталкивающей манере: на этих картинах она сама на себя не была похожа. Что это? Почему раньше было столько света, а сейчас сплошная тень? Хорошо, говорил он и рисовал ее на солнце, но получалось еще страшней — беспощадный белый свет и под ним она, съежившаяся на скамейке. Что с тобой, Черныш? — спрашивала она.

Он устроился куда-то на работу, но когда не было заказов, часами лежал лицом к стене. Иногда она подозревала, что дело не в заказах, а в этом его отвратительном внутреннем календаре: месяц бешеной активности — два месяца сонной тоски. Она посоветовалась даже с Дымарским, когда он — из чисто научного любопытства, все человеческое старательно отрицалось — зашел навестить их. Ну вот, сказал он удовлетворенно, что я говорил. Здорова, как сорок тысяч братьев. И даже пирог — о, какой пирог! Вижу, что покупной, но как старательно разогрет! Что касается Черныша, сказал он, когда вышел с ней курить на балкон, что ж, бывает — а прежде ты не замечала? Нет, что вы, он был удивительно ровен… Ну так тем лучше, сказал Дымарский. Значит, переживает. Иногда человеку нужно переживать, а то уже почти научились спасаться от совести таблетками. Чуть что, сразу МДП, МДП! Знаешь ли ты, глупая, что такое МДП? Это серьезное заболевание, не твоему чета. Это когда человек в маниакальной стадии от избытка энергии спать не может, а в депрессивной ему трубку поднять тяжело. Не придумывай своему красивых болезней, сегодня депрессия — самое модное слово, а он просто человек с совестью, и скажи спасибо. Спасибо, сказала она, но просто вы не знали его тогдашнего. Не знал, кивнул Дымарский, и не жалею. Теперь он, по крайней мере, на человека похож. Жениться не думаете? Нет, сказала она, почему-то не хочу.

После очередной неудачи — клиент сорвался в последний момент — он три ночи где-то прошлялся, а потом вернулся, тихий и покаянный, изменив тон, прическу и профессию. Ничего, сказал он ровно, попробуем с другого конца. Не забывай, у меня есть и первое образование, неоконченное, правда, но кое-что — переводческое, английский плюс португальский, попробуем.

К такой резкой смене она оказалась не готова, но это было лучше, чем прыжки из эйфории в отчаяние и обратно. Он стал нормально спать по ночам — правда, закурил, но от нервов чего не выдумаешь, — начал делать зарядку, искать заказы, скоро набрал, и начались невеликие, но регулярные заработки. Он с равной готовностью брался за технический, юридический и даже художественный перевод, ночами просиживал за компьютером, и — странное дело — она не жалела, что он не спит рядом. Почему-то после этого его внезапного оздоровления он не то чтобы перестал ей нравиться — что там, она его любила, ничего не могло быть проще, родней и естественней, чем любить Черныша, — но в постели все стало далеко не так хорошо, как во время депрессивно-эйфорических метаний. Сдвинулся какой-то рычажок — то ли ушла острота, то ли сам он стал, как бы это назвать, бесстрастней. Ей по-прежнему было хорошо с ним — хорошо лежать, просыпаться, готовить ему, по воскресеньям болтаться по парку, кататься на велосипедах — он очень пристрастился к велосипеду, — да и как могло быть плохо с Чернышом? Это же был он, часть ее существа, — и она утешала себя тем, что с родным в самом деле не может быть так, как с чужим, еще новым, непривычным, вот так она образуется, привычка, нарастает новая кожа, и неужели она хотела бы прежней боли, пусть оборачивающейся иногда невыносимым счастьем? Нет, конечно. Конечно, нет.

И все-таки он стал другой, другой настолько, что Дымарский, зайдя год спустя, не узнал его. Он быстро справился с собой, но первой реакции скрыть не смог.

— Что, очень изменился? — спросила она тревожно, провожая его вниз до машины.

Дымарский смотрел внимательно и, как ей показалось, сочувственно.

— Меняются люди, — сказал он неопределенно. У него было правило — не врать, почти невыполнимое при его профессии, но он хотя бы старался.

— Я сама чувствую.

Он посмотрел еще внимательней.

— Как тебе легче, так и делай.

— В основном все по-прежнему, — уговаривала она не то его, не то себя. — Это же Черныш. Ему все-таки двадцать четыре уже. Пора остепениться, он сам говорит.

— Рановато. Мне вот тридцать восемь, лысина уже, и никакой степенности.

— Ну какая у вас лысина…

— Обычная, — сказал он. — Как он, работает?

— Да. Но главное, больше не болеет. Зарабатывать я и сама теперь буду — вон редактором на радио звали…

— Тебя учили не этому.

— Какая разница. Сейчас все не по специальности. Скажите — вам со стороны видней, — в чем он изменился? Я же каждый день вижу, глаз замыливается…

Дымарский снова долго молчал, стоя у своего древнего «мерса» и глядя прямо на нее.

— Потолстел, — сказал он наконец, и непонятно было, то ли шутит, то ли всерьез. Наверное, он был в меня чуть-чуть влюблен, думала она, поднимаясь в лифте обратно. Это бывает между пациентками и врачами. Главное, что мы не дали этому ходу, и теперь он подспудно завидует. Это естественно. Вид Черныша — его спины, его монитора, чашки чаю сбоку от мышиного коврика — ее успокоил и странным образом слегка огорчил: какая широкая спина, подумала она, правда, что ли, потолстел?

И он словно почувствовал этот взгляд и взялся работать над собой с таким энтузиазмом, что она впервые испугалась. Он забросил велосипед, потому что от велосипеда сутулость, и прекратились их чудесные прогулки. Зато началось прослушивание бесконечных телебесед с целителями, которых стало в ящике больше, чем когда-либо, словно вся страна одновременно отчаялась излечиться традиционными способами, и надежда осталась только на уринотерапию. До этого, слава богу, не дошло, но постоянные замеры температуры, артериального давления, согласование каждого шага с врачами — все это поначалу смутно раздражало, а вскоре начало ее бесить. Она помнила, что это Черныш, тот самый, с которым она живет два года, тот, из-за которого когда-то чуть не погибла, тот, наконец, от которого она все еще надеялась зачать ребенка. Теперь он согласовывал это занятие с фазами луны и другими приметами, которых она не понимала. Он бегал по утрам, вместо чая пил отвары, кофе исключил напрочь и укоризненно качал головой, когда она утром приводила себя в чувство обжигающим горьким глотком, и она впервые задумалась о том, что мужчина в наши времена не может реализоваться уже ни в чем — ему остается бешеная, абсурдная забота о своем здоровье, хотя для чего беречь такую жизнь? Переводы он забросил, напросился в бизнес к другу, торговал теперь запчастями, друг был сомнительный, очень неприятный — Черныш перед ним явно заискивал, только что не приседал: ну посмотри, Рома, какая она у меня. Правда же, хороша? Рома смотрел сонно, как смотрят только самые хищные рыбы. Черныш, откуда ты взял этого Рому? Ты мне никогда раньше не показывал его. Повода не было, солнце, говорил он, и это «солнце» тоже появилось недавно — раньше был «малыш», тоже не очень приятный, напоминающий о другом, теперь уже, кажется, невозможном малыше. Но Черныш продолжал сообразовываться с фазами луны.

— Слушай, — сказал он однажды, — давай, может быть, поженимся?

Два года назад чего бы она ни отдала, чтобы он так сказал; но сегодня ее даже слегка передернуло, и эта его новая манера спать в майке, которую он вдобавок не слишком часто менял…

Странней всего, однако, была появившаяся недавно привычка красить волосы. Она объяснила это себе тем, что так он убегает от чувства вины. В конце концов, все раз навсегда перед кем-то виноваты и теперь маскируются, меняют профессию, любовников, стараются выдать себя за другого. Но количество его странностей стало зашкаливать: она стерпела бы эту рыжину, искусственную, совершенно ему не идущую, но не могла понять, почему он стал выдумывать биографию. Знаешь, сказал он однажды, вот в армии был у нас старшина… Она перебила: Черныш, какая армия? О чем ты, в конце концов? Кому ты врешь? Он смотрел, как баран: что ты, я же тебе рассказывал! Что ты мне рассказывал, взорвалась она впервые за все эти два года, как ты, идиот, мог мне рассказывать то, чего не было! Следи за собой, как женщина, простаивай часами у зеркала, крась волосы, но не ври, что ты был когда-то в какой-то армии, этого не было, кому, как не мне, знать твою жизнь! Но я военный билет тебе покажу, прошептал он. Тогда почему ты молчал?! Ты не спрашивала…

Это она уже отказывалась понимать и позвонила Дымарскому: пожалуйста, если можно, ничего срочного, но в субботу… где хотите… Он подъехал, презрительно поморщился при вопросе о деньгах, сказал, чтобы звонила при первом подозрении и даже без него, просто по-дружески. Ну что? А то, что у него нарастает какая-то новая личность, и я не знаю, что с этим делать. Возможно, он так бегает от сознания вины, от того, что зачать не получается… Синдром Черныша, берите название, дарю. Однако, усмехнулся Дымарский. Поначиталась литературы и понаслушалась разговоров. Какая новая личность, с чего? Не знаю с чего, он врет, что служил в армии. Почему ты думаешь, что врет? Может, действительно служил? Но послушайте, этого не может быть. Я была знакома с его матерью… немного, еще до всего. Она меня возненавидела, сейчас мы не видимся. Но клянусь вам, что тогда он не служил, она еще говорила, как страшно было бы отдать в армию такого чистого, такого кристального… Дымарский неприятно усмехнулся. Понимаю вашу иронию, но я не могу смотреть, как близкий человек, фактически ближайший, фактически муж, фактически сходит с ума! Попроси показать военный билет, сказал Дымарский неожиданно холодно. Она вскинула на него глаза: боюсь. Боюсь, потому что тогда окажется, что он еще и билет подделывает для каких-то своих целей.

— О-о-о, как все прочно, — сказал Дымарский. Она не поняла этой фразы.

— Кстати, дай ему мой телефон, — попросил он.

— Зачем?

— Мало ли. Вдруг заметит за собой странности, испугается… В конце концов, я друг дома.

Она удивилась — ей не хотелось делиться Дымарским, — но телефон дала. 3.

Неделю спустя, за обедом, она вдруг перестала понимать, что он говорит.

Он пришел с работы, она в тот день была дома, писала диплом. Сварила борщ. Он ел борщ и повествовал о новостях с неожиданно тягучей, занудной интонацией, какой она прежде у него не слышала, даже когда он рассказывал о своих невыносимых фазах луны. Какие-то шпиндели, какие-то Ивановы… Какие Ивановы? — спросила она, еле сдерживая брезгливость. Он поднял бараньи глаза: как, но ты же сама… Что я сама?! Но мы же были у них позавчера! Мы не были у них позавчера, я не знаю никаких Ивано… но тут, вглядевшись в его расплывающиеся, стремительно одрябшие черты, она зажмурилась и затрясла головой. Она не знала этого человека.

Он замер с ложкой на весу и даже, кажется, с открытым ртом, а она все трясла головой, словно надеялась вытрясти оттуда новое знание: это был не он, она его не знала, сквозь черты Черныша проглянула жуткая, пластилиновая рожа, рожа человека из спального района, какой не было и не могло быть у ее мужчины. Она слыхала, что безумие меняет людей, но не так же, в одночасье. В кого он превратился? Маска молодого, пусть странного, пусть рыжего, но все еще любимого, треснула и обвалилась, как грим: за этим новым лицом стоял долгий опыт полунищей жизни, утеснений, унижений, постыдного вранья, бессмысленных стоячих застолий с мужиками в пивняке, от этой рожи пахло прогорклым маслом, он сразу стал похож на мать, Боже, как он стал похож на мать, какое дряблое, бабье из него поперло! Как она могла этого не видеть! С такого сталось бы пить мочу. И когда он робко спросил: что с тобой, киска? — этой киски она уже не вынесла, бросилась в комнату, рухнула на диван и закусила зубами подушку. Но и сквозь подушку продолжала выть, а на все его попытки подойти отвечала таким визгом, какого и представить не могла, — неужели это она сама, сама так орет? Но вообразить, что он прикасается к ней, было еще немыслимее.

Дымарский приехал через два часа, когда она уже охрипла: раньше не мог, пробки, город стоял.

— Ну, я где-то в это время и ждал, — сказал он Вите, когда она спала после укола. — Кстати, она вас так и не звала по имени?

— Никогда. Только Чернышом. Я все удивлялся, откуда эта кличка.

— Надо было мне вас предупредить, — сказал Дымарский. — А впрочем, это все равно кончалось. Очень быстро пошло.

— Все-таки я не представляю, — после паузы признался Витя. — Не могла же она в самом деле…

— Запросто могла, — убежденно ответил Дымарский. — Я же говорил… правда, не вам, а ее папе… но какая разница? Мы все на одно лицо… Я говорил, что все мы ходим по тонкому льду. И если не внушать себе на каждом шагу что-то другое, а просто видеть вещи как есть, — не выдержит никакой мозг, никакой рассудок… Я и ей говорил: если что-то спасет, то только самогипноз. Это сильней любого чужого. И когда к ней в клинике подошел мальчик из соседнего корпуса, банальный МДП, ерундовый, в общем, случай, — она могла заговорить с ним на единственном условии: представив, что это и есть Черныш… которого я, кстати, никогда не видел.

— Но почему вдруг на ровном месте?! — взорвался Витя. — Я ничего не делал, сидел, ел…

— Вы ни при чем, — сказал Дымарский устало. — Это как таблетка: кончилось действие — кто виноват? Только здесь она научилась сама, а резерв оказался не бесконечен.

— Но как можно жить с четырьмя, как вы говорите, мужчинами и внушать себе, что все это один и тот же?

— А зачем внушать? — усмехнулся Дымарский. — Все мы один и тот же, и я, и вы… Земля вокруг солнца или солнце вокруг земли — выглядит одинаково, нет? И потом, я столько перевидал… с самыми экзотическими маниями, уж поверьте… все более или менее похожи, всем страшно, все хотят одного, иногда и правда перепутаешь… Синдром Черныша, так и назову. Я давно за этим случаем слежу, уже и описал. Теперь можно публиковать.

— А как вы думаете… — с надеждой начал Витя, но Дымарский оборвал неожиданно жестко.

— Никак не думаю, — сказал он. — Знаю. Что, красивая? Нравится? Самому нравится. Ничего не поделаешь, теперь все. Двух самогипнозов не бывает. Раньше надо было думать, дорогой товарищ, когда ребенка ей сделал и сбежал.

— Какого ребенка, куда сбежал? — лепетал Витя, но Дымарский уже отвернулся.

Content

Быков Дмитрий Львович Дуга