Рассказы из журнала «Ghost Stories», 1929, июнь

МОЙ ДРУГ С ТОГО СВЕТА

Джон К. Флетчер

Когда его безобидная выходка закончилась катастрофой, этот одинокий мальчик столкнулся с разбитой жизнью — без единой живой души рядом, которая могла бы ему помочь. В ужасный момент он назвал имя своего погибшего товарища — и за этим последовало удивительное событие…

— Полнейшая чушь, — раздраженно воскликнул мой дядя Рейнор. — Бабушкины сказки, говорю вам. Я не желаю это слушать!

— Почему? — вслух подумал капитан Марранд. — Вы не говорили, что это чепуха, когда искали причину того странного явления, пугавшего туземцев на Филиппинах, и не смогли ее найти. Послушайте, Рейнор, в этом что-то есть. Мы лишь немного приблизились к пониманию двух личностей, обитающих в каждом из нас, — Сознательного и Бессознательного «Я».

— Полная чушь! — фыркнул мой дядя, не уступая ни в одном пункте и сердито топая по комнате. — За гробом ничего нет. Как это глупо с вашей стороны, Марранд… Пустота. Забвение. Только женщины и дети верят в обратное.

— Я в этом не уверен, — серьезно ответил капитан Марранд.

— Вы сумасшедший! — рявкнул дядя Рейнор. — Я не буду с вами разговаривать. Сержант! — Он повернулся к сержанту Маккомбу. — Отбой!

Странная семья, в которой я жил в детстве, как видите. Мой единственный оставшийся в живых родственник, Рейнор Робертс, полковник артиллерии в отставке, оказался настоящим солдафоном. Неженатый, суровый, неразговорчивый, он не хотел, чтобы рядом с ним были иные женщины, кроме прислуги. Женщины были слабыми, говорил он.

Гонорары от патентов на крупнокалиберное оружие позволяли ему содержать Фэрли-Холл, родовой дом в округе Принсесс-Энн, штат Вирджиния, где мы жили, с большей, чем обычно, претенциозностью. Но дом управлялся строго по военному распорядку, и это меня раздражало. Дядя Рейнор, возможно, и любил меня по-своему, но у него было мало сочувствия или понимания шестнадцатилетнего мальчика. В его глазах я был всего лишь переросшей неуклюжей помехой, слишком шумным, безответственным и неисправимым объектом для строгой военной дисциплины. Он никогда не мог понять, что я нуждался в совете и помощи, а не в порке.

Капитан Марранд, тоже холостяк, был кавалеристом и, следовательно, мой дядя всегда смотрел на него свысока. Он переехал жить к нам, когда больное сердце вынудило его отказаться от суровой жизни солдата и лишило его повышения в звании, которое он должен был получить. Однако между этими людьми, чьи натуры были такими разными, существовала странная и необъяснимая дружба. Марранд обладал утонченностью мышления и идеалом, прямо противоположным жесткому, воинственному темпераменту дяди Рейнора. Он понимал мои необузданные мальчишеские стремления и дарил мне любовь и сочувствие, которых я искал.

Полковник отправил меня в школу вскоре после того, как мне исполнилось шестнадцать. Я был рад покинуть старое поместье, хотя и скучал по его обширным полям, лесам вдоль ручья, конюшням и собакам. Я любил каждую из собак. Они подняли заунывный вой, когда я собрался уезжать.

Но я отсутствовал недолго. Оглядываясь назад, я чувствую укол жалости к дяде Рейнору. И все же, откуда я мог знать, что директор школы обидится на то, что мы сделали? Мне и моим товарищам бюст Шекспира показался гораздо более реалистичным благодаря черной краске, которой мы покрасили его бороду, и потрепанному цилиндру, который мы водрузили на его задумчивый лоб. Это стало кульминацией серии мальчишеских шалостей, и пятерых из нас отчислили из школы.

Вернувшись в Фэрли, я столкнулся лицом к лицу с гневом моего дяди и задрожал, когда он разразился.

— С глаз долой, сэр! Две недели на хлебе и воде. Месяц в казармах. Сержант! Уведите его!

И сержант Маккомб, этот седой, краснолицый старый военный, который провел с полковником множество кампаний и побывал в сотне отдаленных мест, повел меня наверх, в мою тюрьму, немного поддразнивая, пытаясь сделать так, чтобы мое наказание казалось более легким.

На несколько дней я был заперт в комнате над широкой верандой на втором этаже. Из ее узкого окна меня звал ручей, леса шептали мне, чтобы я пришел и побродил среди них, собаки лаяли на псарнях, приглашая меня на прогулку, я слышал, как лошади слегка притопывали, словно умоляя меня навестить их и потереться об их бархатные носы. Эти лошади были еще одной моей обидой. У моего дяди была полная конюшня, но он никогда не позволял мне ездить верхом.

— Что? Испортить хорошего охотника только для того, чтобы угодить жалкой поклаже? — бушевал он. — Зачем? Во имя всего святого, почему ты не можешь вести себя прилично и проявить хоть каплю здравого смысла?

Так он говорил со мной, и я переходил черту в своей внутренней и открытой ненависти к нему. И все это время мой любимый друг и советник, капитан Марранд, боролся со своим слабеющим сердцем, безропотно, как хороший солдат, но зная, что он проиграл битву и что однажды ему придется капитулировать, склониться перед врагом, отступить в ту пустоту, о которой он любил размышлять и которая с течением дней казалась ему все более реалистичной.

А потом произошел инцидент с лошадью, Командором, и странные события, которые за ним последовали.

Командор был любимым охотником моего дяди и красив, как картинка. Жилка Арабской красавицы в нем, я думаю, скрестилась со статью Моргана. В любом случае, он был красавцем — темно-гнедой, почти как черный бархат, мощный и энергичный.

Морозным октябрьским утром, вскоре после моего изгнания из школы и в то время, когда я все еще был «прикован к казарме», началась охота. После рассвета меня разбудил отчетливый звук охотничьего рожка. Я мгновенно вскочил с постели и подошел к окну, глядя на подъездную дорожку внизу. Там царили неразбериха и шум.

Гости съезжались со всей округи — прекрасные дамы в своих костюмах для верховой езды, некоторые верхом, а некоторые — обхватив боковые седла стройными коленками, — все они были прекрасными дамами, к которым мне хотелось подбежать, поговорить и восхититься. Я наблюдал, как мужчины помогали дамам спешиться и провожали их в нашу большую гостиную, чтобы выпить кофе по-королевски, если они пожелают, или перекусить, чтобы «успокоить свои желудки» перед охотой и последующим победоносным возвращением к великолепному завтраку, который наши слуги-негры сейчас готовили на кухне.

Сержант Маккомб уже отправился вперед, чтобы поднять лису, и лающие собаки, нервничающие от возбуждения и время от времени учуявшие запах добычи, рычали и натягивали поводки. Хозяин гончих в своем красном мундире и с горном, время от времени подносимым к губам, очаровал меня. Я был в восторге от всего этого. И я хотел скакать верхом — скакать впереди всех, быть первым на охоте, выхватывать собак из их рычащего клубка, поднимать хвост в качестве приза, а затем галантно преподносить его даме по моему выбору.

А я сидел, с позором запертый в своей комнате, и впереди меня ждали утомительные дни заточения и одиночества!

Капитан Марранд пришел ко мне после того, как охота закончилась, и попытался утешить меня. Но это было трудно сделать. Казалось, он больше, чем когда-либо, принадлежал к какому-то другому миру, потому что его сердце доставляло ему новые неприятности, а его лицо, искаженное болью и изможденное, слишком хорошо говорило, что через некоторое время мне будет не хватать моего друга.

Но я был слишком поглощен отдаленными звуками рожка там, в лесу. Лиса кружила, хозяин подзывал всадников. Свора учуяла новый запах. За конюшнями, в миле от дома, находилось лисье логово. Я знал, где оно. Животное возвращалось к нему по кругу, затем отклонялось в сторону, снова делало круг, пробираясь сквозь заросли, перепрыгивая ручей, чтобы сбить собак со следа.

Поэтому я не обратил особого внимания на то, что Марранд сказал мне, и через некоторое время он ушел.

Картина возвращения с охоты остается со мной по сей день — мой дядя во главе, собаки уставшие и высунувшие языки, гости взъерошенные после прогулки, но счастливые и голодные, лошади в пене. Я видел, как они спешивались на подъездной дорожке внизу, слышал веселый смех, звон бокалов, звяканье огромных блюд с яствами, когда гости шли обедать.

Тогда и там я твердо решил, что поеду верхом, несмотря на запрет моего дяди, как только закончится мой «тюремный срок».

Вскоре такая возможность представилась; дядю вызвали в Вашингтон по делам, и сержант Маккомб выпустил меня из тюрьмы, как только он уехал. Меня больше не требовалось держать взаперти. Горизонт был чист.

Воспользовавшись случаем, я отправился в конюшню и осмотрел лошадей. Все они были превосходными скакунами, но ни один из них не понравился мне так, как Командор, любимец моего дяди. Никто так галантно не держал голову, никто не проявлял столько огня и духа.

Я ни на секунду не задумался о последствиях своего поступка. Такова юность. Мой дядя был в отъезде; я знал, что могу ездить верхом на Командоре, хотя никогда не пробовал. Разве я не видел, как мой дядя сотни раз усаживался на него, легко, и мчался на нем, словно приклеенный к седлу? Я тоже мог бы это сделать. Почему нет?

Маккомб снял бы с меня скальп, если бы узнал. Но он был занят в другом месте, в поместье. Капитан Марранд усмехнулся бы, и посоветовал не делать этого — но я не спрашивал его совета.

Украдкой я вывел Командора из просторного стойла, которое он занимал. Я снял лучшее седло дяди Рейнора, надел его на лошадь, вставил удила ей в рот. Мои колени подкашивались от волнения, из опасения, что кто-нибудь меня услышит; я подвел Командора к двери и запрыгнул ему на спину.

Почти прежде, чем я успел схватить поводья, он сорвался с места, словно пуля, копыта застучали по дорожке, ветер засвистел мне в лицо. Прибежал Маккомб, размахивая руками и выкрикивая что-то, чего я не мог расслышать. Я не смог бы остановить животное, даже если бы захотел. Оно было ярким метеором, отталкивающим землю копытами, с горящими глазами и развевающимся хвостом. Я вцепился в седло, немного испуганный осознанием того, что натворил.

В конце проселка, возле ручья, был крутой поворот на шоссе. По обычаю, на охоте никогда не сворачивали, а перепрыгивали ручей. Тот, кто не рисковал с самого начала, оказывался не только опозоренным, и выбывал из охоты.

Командор знал это — или чувствовал. Здесь дядя Рейнор, двигавшийся впереди, — типичный английский сельский сквайр, — никогда не упускал случая поднять руку, окликнуть своих гостей, а затем величественно перемахнуть через ручей.

Я не смог бы повернуть коня в сторону от этого барьера, даже обладай я силой Геракла. Закусив удила, вытянув голову вперед, сверкая глазами, он приготовился к прыжку. На одну короткую секунду я подумал о том, чтобы свалиться, надеясь не оказаться под его подкованными железом копытами. В этот момент я заметил знакомую фигуру на другой стороне ручья. Капитан Марранд наблюдал за происходящим, его лицо посерело от страха.

Прежде чем я успел сообразить, что делать, Командор оторвался от земли. Крик сорвался с моих губ. Я вцепился в седло.

Если бы я оставил лошадь в покое, уверен, она безопасно преодолела бы препятствие. Но я дернул поводья — и это привело к трагедии. В воздухе голова лошади откинулась назад. Это вывело ее из равновесия. Прежде чем я понял, что произошло, огромное животное потеряло равновесие и рухнуло вниз, барахтаясь в грязи и мелкой воде ручья, брыкаясь, издавая ржание, — спутанная масса мелькающих копыт и вздымающегося тела.

Меня отбросило на двадцать футов, и я ударился о зеленую лужайку за ручьем. На секунду я увидел, как земля мчится мне навстречу. Затем она собралась в облако черноты, в которое я, казалось, погрузился на тысячу миль.

Когда я открыл глаза, то обнаружил, что капитан Марранд стоит надо мной, бледность на его лице усилилась, в глазах появилось затравленное выражение. Он казался более чем когда-либо мистическим — наполовину земным, наполовину нет. Он не сказал ни слова, но задумчиво наблюдал за мной, пока я лежал на обожженной морозом траве.

А за ним, — когда мой взгляд оторвался от его лица, — я увидел Маккомба, склонившегося над телом Командора, которое лежало наполовину на берегу, наполовину в ручье. Даже когда я посмотрел, у меня перехватило дыхание и кровь застыла в жилах. Лицо Маккомба было пепельно-серым, и он вытер пот со лба одной рукой.

Но я смотрел на другую его руку. Он держал в ней свой револьвер, и было очевидно, что он собирался с духом, чтобы направить его в голову лошади.

— Он… он… собирается убить его? — наконец, удалось спросить мне.

Марранд печально кивнул, не отрывая взгляда от моего лица.

— Правая передняя нога разлетелась в щепки. Мы не можем спасти его. О, Джек, — воскликнул он, — зачем ты это сделал? Твой дядя никогда тебя не простит. Это означает твое изгнание. Тебе повезет, если он не прикончит тебя сразу.

Я, пошатываясь, поднялся на ноги.

— Он никогда не убьет меня, — горячо воскликнул я. — Он ненавидел меня с тех пор, как я приехал сюда. Мне жаль, что я… я убил его лошадь. Но я убегу. Я найду где-нибудь работу и буду содержать себя.

Марранд спокойно изучал меня.

— Нет, я не могу позволить тебе сделать это, — сказал он через мгновение. — Перед смертью твоя мать, Джек, попросила меня присмотреть за тобой. Она знала, что ты, вероятно, приедешь сюда. Она также знала, что твой дядя тебя не поймет. Я дал ей обещание. Я не могу позволить тебе сбежать.

Внезапно позади нас прозвучал выстрел. Меня затошнило, внутри все похолодело. Я знал, что Командор, такой подвижный, такой полный энергии, никогда больше не побежит.

Мы с Маррандом направились к дому. Ни один из нас не оглянулся, не сказал ни слова.

Я пошел в свою комнату, — эту тюрьму, которая стала мне так ненавистна, — и погрузился в размышления. Сначала я хотел покончить с собой. Когда это чувство прошло, я возненавидел своего дядю с новой силой.

Он не возвращался несколько дней, и я держался особняком. Марранд снова заболел, но в конце концов пришел ко мне.

— Джек, — начал он, — я принял решение насчет лошади. Я любил это животное почти так же сильно, как любил его твой дядя. Тебе не нужно брать вину на себя — а мне уже недолго осталось. Я скажу твоему дяде, что это сделал я. Я скажу, что хотел прокатиться в последний раз, и что лошадь понесла. Маккомб промолчит, если я попрошу его сделать это.

— Я не позволю вам брать на себя мою вину, — воскликнул я. — Я убил лошадь и либо убегу, либо расскажу дяде Рэю о том, что произошло. Я не позволю вам взять вину на себя!

— Хороший мальчик! — пробормотал Марранд. — Мне нравится твой настрой. Но это не лучший выход из положения. Твой дядя старик. Ты скоро ему понадобишься, Джек. Меня здесь не будет. Пожалуйста, позволь мне разобраться с этим — я знаю лучше, Джек. Ты — все, что у него осталось, и, в конце концов, ты в долгу перед ним как его единственный живой родственник. Кроме того, это может спасти его и вас обоих от… ну, от попадания в ад. Нет, Джек, я собираюсь сказать ему, что это сделал я. В качестве величайшего личного одолжения я хочу, чтобы ты согласился со мной.

Я продолжал спорить. Но поскольку я был мальчиком, отчаявшимся от страха перед своим дядей, доведенным до такой степени, что не видел для себя будущего, в конце концов я согласился.

Мой дядя вернулся на следующий день.

Чуть ли не первое, что он сделал, это пошел в конюшню. Я увидел его из своего окна — увидел, как он возвращается в дом, быстрым шагом, сжимая и разжимая кулаки, его лицо побелело от гнева.

Он сразу же послал за мной, и я встретился с ним в кабинете. Его губы, сжатые в тонкую линию, казались бескровными. На лбу выступили капельки пота.

— Что ты можешь сказать в свое оправдание? — рявкнул он, когда я встал перед ним.

— Ничего, — ответил я.

— Ничего? Боже милостивый! Ничего, когда моя лучшая верховая лошадь была искалечена — убита! У вас хватает наглости, сэр, стоять здесь и говорить мне, что вам нечего сказать? Клянусь колоколами в аду, сэр…

Я думал, он встанет со стула и разорвет меня на куски. Но в этот момент в комнату вошел Марранд и ощупью пробрался вдоль стены, хватаясь за стулья, чтобы удержаться, одной рукой держась за сердце.

— Подожди, Рейнор, — выдохнул он. — Мальчик этого не делал.

Мой дядя вскочил на ноги.

— Капитан Марранд! — взорвался он.

— Я клянусь, Рейнор, ты меня слышишь? — Его слова были прерывистыми. — Мальчик не…

Он замолчал, его голос оборвался. Ибо прежде, чем он смог продолжить, чтобы сказать моему дяде, что он несет ответственность, прежде, чем он смог закончить то, что хотел сказать от моего имени — рука Смерти протянулась и поймала его. Со странным криком его голова запрокинулась, раздался судорожный вздох, и он упал к ногам моего дяди.

Горе, охватившее дом после трагической смерти Марранда, — ведь он был всеми любим, — дало мне временную передышку от гнева моего дяди. Я видел, как они несли Марранда к семейному участку на окраине поместья, где спала длинная череда предков моего дяди. По указанию дяди похороны были военными, гроб был задрапирован флагом, а команда из Олд-Пойнт-Комфорт произвела залп над могилой.

После того, как мой друг и товарищ ушел, дом казался странно одиноким. Я сидел в своей комнате, избегая своего дядю — мальчик, оказавшийся в трудном положении, раскаивающийся, но испуганный, не знающий, в какую сторону повернуть.

Затем начали происходить странные вещи.

Отчаявшись, доведенный до безумия, я решил навсегда покинуть Фэрли-Холл. Я побросал кое-что из одежды в сумку и в ту ночь, когда все улеглись спать, планировал выбраться из дома, любыми доступными мне способами добраться до Норфолка и добиться неодобрения или благосклонности Фортуны при любом удобном случае.

Я не спустился к ужину. Из своего окна я наблюдал, как садится солнце и сгущается темнота. Никто не пришел позвать меня. Казалось, никого не волновало, существую я или нет.

Но в этот смутный период сумерек, между дневным светом и темнотой, в коридоре внезапно раздались шаги. Они остановились у моей двери. Я знал, что там кто-то есть. Но кто бы это ни был, он не вошел и не постучал.

Я вопросительно уставился на дверь. Если мой дядя или Маккомб пришли за мной, почему они не вошли? А если это был кто-то из слуг, почему не постучали?

Не в силах больше выносить неизвестность, я быстро встал и открыл дверь.

Коридор был пуст!

Я уставился в темноту, мои глаза расширились от удивления. Затем я вышел за дверь, осматривая коридор. Но я ничего не мог разглядеть, а человеку негде было бы здесь спрятаться.

Я не мог этого понять. Я был уверен, что слышал шаги. Куда, куда, исчез этот человек?

Пока я колебался, стараясь подавить страх, от которого дрожь пробегала у меня по спине, до моих ушей откуда-то из-за окна донеслось ржание лошади.

Оно началось как тихое и нежное ржание, выражающее нетерпение. Но через секунду оно стало пронзительным и высоким. Это было ржание лошади, стремящейся сорваться с места, призывающей своего всадника трогаться в путь. И ржание не принадлежало Молнии, или Роднику, или Полевой королеве, или кому-либо еще в конюшне. Я знал их всех, их темпераменты и интонации. Это было ржание Командора, властное, требовательное — большого черного коня, который был гордостью моего дяди, коня, на котором я мчался навстречу гибели!

Будь я постарше, я бы, возможно, приписал шаги странному эху из какой-нибудь другой части дома, а ржание лошади — одному из голодных животных, которых Маккомб вскоре собирался покормить. Но для меня, дрожащего в темноте моей комнаты, шаги были реальными; присутствие, которое я ощущал за своей дверью, осязаемым; ржание лошади — голосом Командора, и ничьим иным!

В этот момент меня охватил такой сильный страх, какого я никогда прежде не испытывал: страх перед самим собой, перед темнотой, перед моим дядей — и страх перед чем-то, что я чувствовал, но не мог увидеть там, в коридоре.

Когда я скорчился на своей кровати, ожидая, боясь включить свет, но в то же время опасаясь теней, которые, казалось, выползали из темных углов, направляясь в мою сторону, я снова почувствовал странное присутствие где-то рядом с собой. Я всматривался в ручку двери, пока мои глаза не заболели, ожидая, что она повернется. Но все в комнате оставалось неподвижным, как в царстве смерти, и в коридоре также ничего не двигалось.

Меня охватило чувство, что вот-вот произойдет что-то странное, свершится акт какой-то сверхъестественной трагедии.

В панике я схватил свою сумку и, несмотря на охватившую меня дрожь, на цыпочках пересек комнату. Собрав все свое мужество, я еще раз распахнул дверь. Потом отступил назад. Ничто не двигалось. Дом казался тихим и покинутым.

Я весь покрылся испариной. Меня бросало то в жар, то в холод. Я выскользнул из комнаты, ощупью пробрался по коридору и спустился по лестнице. Там я оглянулся, чтобы посмотреть вверх, в темноту, откуда пришел. Был ли кто-то там, рядом со старыми резными перилами, смотрящий на меня сверху вниз? Стояла ли там безмолвная фигура, наблюдая за мной?

Я сглотнул. Старый дом был таким странным, таким тихим, таким внушающим страх, когда в нем больше не было капитана Марранда. В еще большей панике, я пробрался через затемненные комнаты, и вышел через большую дверь на крыльцо, задержавшись на мгновение, чтобы осмотреться.

Здесь было светлее. Луна уже поднялась высоко над деревьями; ночь была прохладной, в воздухе чувствовался привкус инея. Я поежился. Пока я колебался, послышался топот и щелканье гравия, как будто лошадиное копыто, нетерпеливо переступая, потревожило кусочек битого камня на подъездной дорожке.

Странно! Я прислушался, но больше ничего не услышал. Я быстро пересек крыльцо и спустился по ступенькам. На подъездной дорожке, освещенной полной луной, я немного успокоился. Я остановился, чтобы в последний раз взглянуть на старый дом, в котором испытал столько печали и непонимания, а затем направился по подъездной дорожке, торопясь так быстро, как только мог, не переходя на бег. Стоило пройти по проселку, миновать поворот, где упал Командор, и я оказался бы на большой дороге, в безопасности, чтобы следовать туда, куда поведет меня судьба.

Но далеко я не ушел.

Внезапно передо мной захрустел гравий. Фигура — моего дяди — встала, преграждая мне путь. В тени я не мог разглядеть его лица, но заметил, что на нем был костюм для верховой езды, а в руке он держал тяжелый хлыст. Мое сердце упало. Мгновение мы стояли, разглядывая друг друга. Затем раздался его голос, четкий и жесткий.

— Итак! Убегаешь, да? Убегаешь, как трусливый предатель! Это ты погубил Командора! Я знал это, несмотря на то, что Марранд и этот отвратительный хам пытались выгородить тебя. Ты ведь не отрицаешь этого, а?

Я стоял безмолвный, оцепеневший от страха, не в силах произнести хоть слово.

Он подошел ко мне на шаг ближе.

— Ну же, отвечай! — бушевал он. — Во имя Бога, тебе обязательно стоять здесь тупым болваном, без языка в голове?

Я все еще не мог говорить. У меня подкосились колени, тело обмякло. Перед ужасной яростью, жгучими оскорблениями этого человека я был беззащитен.

Он схватил меня за шиворот и грубо развернул, толкая перед собой по разбитой каменной дорожке.

— Клянусь Богом, мы еще посмотрим, — кипел он. — Пытаешься сбежать, да? Дезертирство со своего поста перед лицом долга. Что ж, я применю к тебе дисциплинарное взыскание. Маккомб! — Он повысил голос до громкой команды. — Сержант Маккомб! Немедленно доложитесь.

Он показал мне на ступеньки крыльца. Здесь он стал ждать Маккомба. Но тот так и не появился. Мой дядя снова выкрикнул свой приказ.

— Маккомб! Я сказал, Маккомб!

Его голос далеко разносился в ночи. Ответа не было. Сержант не показывался.

Мой дядя пришел в неистовый гнев, каким я его никогда прежде не видел. Он был похож на сумасшедшего.

— Неподчинение моему приказу, да? — прорычал он. — Сначала ты, потом Маккомб. Что ж, я научу вас, сэр. Я накажу вас. Затем я найду Маккомба и, клянусь Богом, накажу и его тоже. Я научу вас, сэр.

Он отшвырнул меня от себя. Прежде чем я успел подняться на ноги, он встал надо мной, подняв тяжелый хлыст.

В агонии страха я закричал. Если бы это орудие опустилось, оно размозжило бы мне голову. В глубокой душевной агонии я выкрикнул имя — единственное имя, которое смог вспомнить, кого-либо, кто когда-либо дружил со мной.

— Капитан Марранд!

Но Марранд был мертв. Я закрыл лицо руками, прижавшись к подъездной дорожке, ожидая удара.

Я ждал, как мне показалось, очень долго. Удара не последовало. Я не мог понять. Медленно, очень медленно, я открыл лицо, осмелившись взглянуть вверх на своего мучителя.

Ярко светила луна. Она освещала весь сад перед старым домом — подъездную дорожку, ведущую к проселку, заросли кустарника в форме подковы, образованной подъездной дорожкой, лес за ней, отблеск лунного света на ручье там, где он просвечивал сквозь голые деревья.

Я увидел все это с первого взгляда. Но прежде всего — своего дядю.

Он стоял, словно изваяние, его правая рука была высоко поднята, хлыст готов нанести удар. Но он удерживал его. Он забыл обо мне. Он забыл о позе, в которой стоял. Его взгляд, все его мысли были направлены на крыльцо. Постепенно я повернул голову, чтобы взглянуть, на что он смотрит.

И задохнулся от удивления и ужаса. На крыльце, прямо перед открытой дверью, словно вышедшая из дома, стояла еще одна фигура — смутная, неосязаемая, казавшаяся тонкой, как струйка дыма. Она стояла там, не двигаясь, пристально глядя на моего дядю.

И хотя она стояла в тени, куда не проникали лучи луны, я сразу узнал в ней фигуру человека, чье имя я выкрикнул, — капитана Марранда, моего друга и советчика.

Мой дядя пришел в себя. С его губ сорвалось проклятие. Фигура на крыльце слегка покачнулась, как будто ее потревожило дуновение ветра. Мой дядя отвел взгляд, словно не поверил тому, что увидел там, на крыльце, — словно это был мираж, плод его воображения. Он снова заметил меня; его рука снова взлетела, чтобы ударить меня этим тяжелым хлыстом.

И снова он заколебался. С его губ сорвался стон. Казалось, он боролся, стараясь преодолеть действие какой-то силы, удерживавшей его. Сквозь стиснутые зубы он произнес проклятие. Его глаза дико сверкали; казалось, в попытке освободиться от сковывавших его чар у него лопнет сосуд, и он упадет в обморок.

Затем, как ни странно, было произнесено его имя. Мы оба услышали голос.

— Рейнор!

Твердый, но доброжелательный, внушительный, но спокойный, в голосе не было и намека на порицание.

— Рейнор!

Это слово, казалось, запечатлелось в нашем сознании, как будто оно пришло издалека по дорожке великолепной луны, освещавшей фасад старого дома.

Мой дядя стоял как окаменевший. Затем, медленно, смутная фигура двинулась с крыльца, скользя к нам без видимых усилий. Когда она вошла в сияние луны, мы увидели, что у нее не было субстанции, а только контур, словно призрачный художник нарисовал ее в тумане. И повсюду вокруг нее сияла аура света — не яркого, но как будто в нем отражался атом серебряного блеска луны.

Фигура прошла мимо нас, глядя прямо перед собой. Она не издала ни звука. Но когда она прошла, внезапно, мой дядя, казалось, снова забыл обо мне.

— Марранд! — выдохнул он. — Мой друг! Ты вернулся? Подожди меня, Марранд.

Взгляд на его лице казался застывшим. Словно автомат, он повернулся и последовал за фигурой по подъездной дорожке. Охваченный невообразимым благоговением, я стоял там, наблюдая, как мальчик рассматривает удивительную вещь, и, как мальчишка, не знал, что делать.

Они прошли по залитой лунным светом аллее, — живой человек, следующий за призраком, — по дорожке к тому месту, где Командор барахтался в трясине, а Маккомб оборвал жизнь раненого животного. И снова тишину этого зачарованного луной места нарушило пронзительное ржание лошади. Оно донеслось со стороны поворота, как будто сам Командор ждал там, желая поскорее умчаться, приветствуя своего хозяина, ожидая, когда его оседлают и отправят в путь.

Я стоял, как завороженный. Я видел, как мой дядя исчез вместе со странным призраком своего друга — и моего — за рощей высоких кустарников; я ждал, горя желанием увидеть, что произойдет, застыв неподвижно, пораженный.

Что произошло за этой рощей, я так и не узнал. Говорил ли призрак так, как могут говорить смертные, устами, или он нашел какой-то способ донести свои мысли до моего дяди, я не знаю. И что было сказано, — если вообще что-то было сказано, потому что мой дядя потом молчал об этом, а я не расспрашивал его.

Я знаю только, что через некоторое время увидел, как мой дядя возвращается ко мне один. Но какая перемена в нем произошла! Он больше не был автоматом. Чары оставили его. Он казался каким-то съежившимся. Он пошатывался, закрыв лицо руками.

У него больше не было хлыста для верховой езды, но я подумал, что, когда он приблизился, то ударит меня кулаком, чтобы привести в исполнение угрозу избить меня до полусмерти.

И когда я уже собирался увернуться, убежать от него, он внезапно упал на колени, прямо на подъездной дорожке, слепо протягивая свои руки к моим; странные рыдания пытались вырваться из его горла.

— Джек, — воскликнул он наконец. — Джек! Я не понимал. Я… я никогда не знал, я… никогда не осознавал. Прости меня. Я злой старик, причинявший вред мальчику. Джек! Прости меня.

Я уставился на него в изумлении. Я не мог поверить своим глазам. Этот мартинет, который был моим дядей, чья ярость вселяла страх смерти в мою душу — здесь, на коленях передо мной, умолял о моем прощении! Этого не могло быть.

И все же это было так. По лицу старика текли слезы. Он все еще стоял на коленях на подъездной дорожке, прижимаясь ко мне. Затем, наконец, к нему, казалось, вернулась часть сурового достоинства, всегда отличавшего его. Он устало поднялся. Насторожившись, я почувствовал новую опасность. Но она не пришла.

С трудом овладев собой, он встал рядом со мной, нерешительно, неловко обняв меня за плечи. Он тихо заговорил.

— Джек, — начал он, — я был жестким, вздорным стариком, вспыльчивым, глупым. Я этого не осознавал. Я также не понимал, как ты жаждал сочувствия, дружбы с кем-то, кто понимал бы тебя. Я должен был стать таким человеком — ради моей покойной сестры — и ее сына. Но… но… — Признание давалось ему с трудом. — Так или иначе, я потерпел неудачу. Я хочу измениться, Джек. Кое-что, случившееся сегодня вечером, открыло мне глаза. Марранд показал мне. Ты… ты пообещаешь мне остаться, Джек, и позволишь мне попробовать еще раз? Позволишь ли ты старику загладить свою вину перед тобой, сынок, если он сможет?

Только много лет спустя я понял, как трудно ему было таким образом подавить свою гордость. Но он колебался всего мгновение.

— Джек, — взмолился он, — я хочу, чтобы ты остался. Это не имеет значения насчет… насчет Командора. Марранд хотел взять вину на себя, но я видел все насквозь — я и теперь вижу все насквозь, к своему крайнему стыду, — что мужчине необходимо было взять на себя вину за ошибку мальчика, чтобы спасти этого мальчика от такого чудовища, как я. Скажи, что ты останешься! Скажи мне это, Джек, сын мой. Вот моя рука. Ты… ты пожмешь ее?

Словно в тумане, я протянул руку и сделал, как он хотел. Когда он сжал мою руку, рыдание, которое он больше не мог сдерживать, вырвалось из его горла. Внезапно его руки обхватили меня, прижимая к себе. В лунном свете я увидел, как странно исказилось его лицо, но в его глазах появился новый радостный свет — свет, которого я никогда раньше в них не видел.

— Спасибо Богу за эту ночь, — горячо выдохнул он, — Марранд! — Его голос дрожал, когда он повысил его, глядя в сторону зарослей кустарника: — Марранд! Спасибо тебе, Марранд!

Внезапно я снова услышал лошадиное ржание. Пока мы стояли там, рука моего дяди обнимала меня за плечи, на дорожке появились неосязаемые, быстро движущиеся фигуры; мне показалось, мы слышим движение воздуха вокруг них — человек верхом на лошади. И когда я смотрел на них, то увидел, что конь был Командором, а всадник — моим другом, капитаном Маррандом. Оба неосязаемы. Оба фантомы. Командор, взметывающий копыта, голова немного наклонена вперед, натягивающий призрачные поводья; капитан Марранд больше не болен, с чем-то светлым в чертах, с радостью во взгляде, верхом на Командоре.

— Смотри! — воскликнул мой дядя. — Они уходят вместе. Марранд и Командор. Они нашли друг друга в мире духов! Боже, что за картина!

Я увидел, что Марранд, одетый в форму капитана, сидел на лошади так, как может сидеть только кавалерист. Вытягивая голову в великолепном безумном порыве, но беззвучный, как струйка тумана, Командор помчался по дорожке прямо к барьеру, где упал. Он не дрогнул, не заколебался. Я видел, как он прыгнул. На этот раз твердая рука держала его поводья. Командор взмыл вверх в красивом прыжке. В самой высокой точке Марранд обернулся и помахал рукой. И, как ни странно, они не опустились на землю на другой стороне, но лошадь и всадник, похожие на призраки, казалось, мчались и мчались вверх по лунной дорожке, даже когда Марранд помахал нам.

Мой дядя вытянулся по стойке смирно, прямой и решительный, рядом со мной.

— Добрый путь, сэр, — крикнул он, его голос все еще слегка дрожал. — Добрый путь! И… и удачи, сэр!

Совсем как в старые времена, когда он расставался с братом-офицером, назначенным на важную миссию, и желал ему всего наилучшего.

Странный всадник и его лошадь исчезли. Мой дядя огляделся по сторонам, словно очнувшись ото сна. Затем он обнаружил Маккомба, тихо подошедшего и наблюдавшего за всем этим. Мой дядя обратился к нему.

— Сержант! — сказал он, стараясь придать своему голосу храбрости. — Распускайте роту. Сержант!

— Сэр?

— Отбой.

Мы вместе стояли молча, пока сержант снимал с пояса горн и трубил сигнал, отправляющий усталого солдата на покой. Когда отзвучала последняя серебряная нота, мы с дядей, обняв друг друга, повернули обратно в Фэрли-Холл.

ТОТ, КТО ПЛАТИЛ ЗА АРЕНДУ

Артур Сэмюэл Хоу

Этот ошеломляющий инцидент на самом деле произошел в Куинси, штат Массачусетс. Можете ли вы это объяснить?

Вот правдивая история самого странного происшествия, какое когда-либо привлекало мое внимание. Уилл Дэвис, главный герой этой драмы из реальной жизни, — человек с ненормальным интеллектом, чья готовность реагировать на любую форму внушения очень необычна. В ранние годы его нанимали в качестве подопытного гипнотизеры, но от этого средства к существованию пришлось отказаться после почти фатального опыта с группой студентов Гарварда. Эти студенты ввели Дэвиса в транс и позже не смогли его пробудить. Его жизнь была спасена известным фокусником и гипнотизером.

Впоследствии он зарабатывал на жизнь, выполняя случайную работу в городе Роксбери, штат Массачусетс. Он также начал посещать спиритические кружки, и вскоре начал практиковать как медиум. Вряд ли было бы правильно назвать Дэвиса профессионалом. Те сеансы, которые он проводил, были лишь дополнением к его подработке. Сумасбродный и безответственный, с таким крайне ограниченным словарным запасом, что редко использовал предложение, состоящее более чем из полудюжины слов; его внешность, в лучшем случае не слишком располагающая и ставшая почти отталкивающей из-за неподходящей одежды и запущенности, — он не был тем жизнерадостным персонажем, который обычно привлекает внимание как «чудо экстрасенсорики».

Таким образом, Дэвис продолжал есть через более или менее нерегулярные промежутки времени, спать в любом бедном жилище, которое позволял его скудный доход, и выполнять любую неквалифицированную работу, которая попадала ему в руки.

Его склонность слишком охотно откликаться на каждое предложение оказалась для него серьезным препятствием, не раз ставившим под угрозу его собственную жизнь, а также жизни других людей.

Однажды одна доброжелательная женщина наняла его, чтобы он помог ей с переездом. Домашние пожитки выносили вниз на тротуар, когда кто-то заметил: «Следующей должна быть плита». Быстро отреагировав, как обычно, Дэвис схватил тяжелую кухонную плиту и начал спускаться, держа ее в руках. На середине лестницы он оступился и скатился к ее подножию, а плита оказалась на нем сверху.

Именно в то время, когда Дэвис все еще был прикован к постели из-за полученных им травм, я навестил его, и тогда он рассказал мне о странной роли, которую сыграл в таинственном деле с черной записной книжкой.

Я не буду пытаться излагать повествование словами Дэвиса. С моей стороны потребовалось немало терпеливых усилий, чтобы привести эту историю в достойный вид, из-за скудости словарного запаса Дэвиса; более того, потребовалось последующее расследование, чтобы подтвердить ее правдивость, хотя я никогда не сомневался в честности Дэвиса, исходя из предположения, что такие персонажи редко намеренно лгут. Что касается объяснения странного инцидента, то читатель волен принять свое собственное решение; нет, однако, никаких сомнений: Дэвис целиком и полностью верит в то, что призрак поднял его с постели и отправил с неизвестным поручением.

Согласно его рассказу, однажды декабрьским утром он был разбужен очень рано сверхъестественным «голосом», велевшим ему немедленно встать и отправиться в Куинси. Дэвис жил в Роксбери, на расстоянии нескольких миль от Куинси, и поскольку у него не было денег даже на проезд, единственным способом добраться до последнего места было дойти пешком.

Он сказал, что было около четырех часов, когда «голос» окликнул его, и очень холодно. Но он поспешно оделся и отправился в свой ранний поход. К тому времени, когда он прибыл в Куинси, стало совсем светло, и на улице уже было несколько человек. Из подвальной кофейни доносился дразнящий аромат еды, но у Дэвиса не было денег; более того, он не знал, с какой целью он оказался в Куинси.

Затем, согласно его рассказу, «голос» снова заговорил с ним, на этот раз сказав ему идти по определенному адресу. Дэвис спросил дорогу у пешехода и направился к дому с указанным номером. Это был небольшой дом с двором перед входом. Он подошел к двери и позвонил. Он звонил несколько раз. Однако не знал, что собирается сказать или сделать, когда на его звонок ответят.

Наконец к двери подошла женщина с младенцем на руках и еще одним маленьким ребенком, цепляющимся за ее юбки.

— Доброе утро, мэм, — сказал Дэвис. — Меня послали сюда…

Но женщина прервала его потоком слез и протестов, смысл которых в конечном итоге донес до его тугодумного разума тот факт, что она считала его сборщиком арендной платы с арендодателя.

Наконец женщина прервала свою слезливую тираду. Дэвис заговорил снова.

— Меня послал ваш муж, мэм.

— Как вы узнали, что это был ее муж? — прервал я его повествование на этом месте.

— Я снова услышал голос, — ответил он, — и он сказал мне. Он сказал мне войти. Я попытался сделать это, но женщина воспрепятствовала.

— Ты лжец, — сказала она. — Мой муж мертв уже месяц. Может быть, ты вор.

Однако, не обращая внимания на протесты женщины, Дэвис протиснулся мимо нее в дом. Он поднялся по лестнице и оказался в маленькой неубранной комнате; женщина все это время следовала за ним по пятам и возобновляла свои протесты.

Наконец он открыл дверь небольшого чулана.

— Держитесь подальше от этого места, — закричала женщина. — Все, что там, принадлежало моему покойному мужу.

Но какое бы внушение ни доминировало в голове Дэвиса, оно было выше приказа женщины.

— Голос продолжал говорить мне, что делать, — сказал он.

Он порылся в темном, душном помещении. В одном конце шкафа стояло несколько пар поношенной обуви. Дэвис отодвинул их и ощупал пол, одна из досок легко поддалась его прикосновению. Подняв доску, он достал из тайника толстый бумажник и протянул его женщине.

— Ваш муж просил передать это вам, — сказал он. — Доброго утра, мэм.

А потом, поскольку у него не было денег, чтобы оплатить проезд, Уилл Дэвис поплелся обратно в Роксбери.

Мое последующее расследование выявило тот факт, что эта женщина была вдовой Джона Лорранса, погибшего на работе примерно за месяц до этого. У нее было мало денег на руках, а поскольку у Лорранса отсутствовала страховка, к концу месяца семья оказалась в отчаянном положении. Она полностью подтверждает историю, приведенную выше.

Миссис Лорранс заявила, что никогда не видела Дэвиса до того утра, когда он пришел со своим странным поручением и вручил ей бумажник, в котором было более 30 000 долларов.

Действительно ли Джон Лорранс вернулся, чтобы помочь своей страдающей семье? Действительно ли его дух внушил это Уиллу Дэвису, когда тот спал в Роксбери? Или Дэвис просто уловил какие-то телепатические мыслеволны, блуждающие остатки душевной агонии Лорранса в последние мгновения его жизни?

Судить читателю.

ЗАМОК СМЕЮЩИХСЯ ПРИЗРАКОВ

Джордж А. Скотт

Когда старый француз поклялся, что в разрушенном замке скрываются сверхъестественные существа, двое американцев посмеялись над этими словами. Но один из них выжил, чтобы узнать ужасную правду.

Надежды больше нет! Последнее ходатайство отклонено! Завтра, при первых тусклых лучах рассвета, я должен взойти на эшафот этого бесчеловечного пережитка варварства, гильотины, и там встретить свою судьбу в наказание за преступление, в котором, клянусь всем, что для меня свято, я невиновен.

Да, я невиновен, несмотря на всю тяжесть улик против меня. И прежде чем отправлюсь на смерть, я должен оставить запись о событиях той ужасной ночи — запись, которую могут прочитать мои друзья, и которая, возможно, убедит их. И все же — мне интересно! Моя история, без сомнения, искаженная и сведенная к банальности судебным разбирательством, не вызвала ничего, кроме недоверчивых улыбок у присяжных. Встретит ли она большее доверие у моих друзей? Я не знаю — я могу только попытаться.

Итак, вот правдивый рассказ о том, что произошло в северной комнате замка Вербуаз в ночь на 9 августа, об инцидентах, которые привели к смерти моего друга Пола Грейнджера, и о моем собственном судебном процессе, осуждении и приговоре по обвинению в его убийстве.

Пятого августа я случайно встретил своего старого друга и однокашника по колледжу Пола Грейнджера в знаменитом кафе «Максим» в Париже. Я был удивлен и обрадован, увидев его, поскольку с нашей последней встречи прошло по меньшей мере пять лет. Он, казалось, был так же рад видеть меня и в своей обычной откровенной манере в течение первых нескольких минут нашей беседы рассказал мне о переменах в его судьбе, которые позволили ему роскошь путешествовать по Европе. Оказалось, что недавно умер дальний родственник, оставив Полу все свое состояние — сумму, очень близкую к миллиону долларов.

— Как раз сейчас, — сказал Пол с улыбкой, — я рассматриваю возможность некоторых инвестиций во французскую недвижимость. Знаешь, раньше у меня был небольшой офис по продаже недвижимости в Нью-Йорке, и я не могу избавиться от старого бизнеса.

— Боюсь, что это неподходящая территория для бума на рынке недвижимости, — ответил я. — Французская нация слишком стара, чтобы поддаваться панике даже с помощью американских рекламных методов.

— Я всего лишь пошутил насчет того, чтобы заняться бизнесом, — сказал он. — Но дело в том, что я подумываю о покупке одного из этих старых замков, оснащении его всеми современными удобствами и использовании в качестве своего рода загородного дома. Это может показаться идиотизмом, но ты знаешь, я всегда был прирожденным романтиком. С тех пор, как я впервые прочитал «Айвенго», когда мне было двенадцать лет, я мечтал о собственном замке. Приехав во Францию, я начал осматриваться и обнаружил, что на рынке есть несколько замков по смехотворно низким ценам. Многие представители старого богатого класса здесь, как ты знаешь, потеряли свои состояния из-за колебаний курса франка и вынуждены продавать свои поместья. Конечно, им не повезло, но это дает мне шанс приобрести один из этих старинных замков по разумной цене.

— У тебя есть что-нибудь конкретное на примете? — спросил я.

— Ну, в Бретани есть одно местечко, замок Вербуаз, которое я хотел бы осмотреть. Кажется, он находится в довольно хорошем состоянии, учитывая, что был построен где-то в одиннадцатом веке, — я поговорил здесь, в Париже, с агентом, который занимается продажей, и он показал мне фотографии, сделанные со всех сторон. Но я хочу съездить туда на денек-другой и тщательно осмотреть его изнутри и снаружи. Кстати, почему бы тебе не поехать со мной? Тебя ведь интересуют эти старые места, не так ли? Кроме того, ты архитектор и, вероятно, мог бы рассказать мне о том, что нужно сделать, чтобы привести это место в надлежащий вид. Что скажешь, старина?

Я сразу согласился. Как архитектор, я всегда рад возможности изучить архитектуру прошедших веков, и особенно те удивительные сооружения, построенные неизвестными архитекторами Средневековья. Но моей главной причиной было то, что я хотел возобновить свою дружбу с Полом. Было решено, что мы отправимся через четыре дня — утром девятого августа.

— Я возьму с собой пару брезентовых коек, — сказал Пол, — и мы сможем переночевать в замке. Агент сказал мне, что в маленькой деревушке рядом с замком есть гостиница, но я не уверен, что мне захочется там ночевать. Ты знаешь, что представляют собой большинство этих загородных гостиниц. Не думаю, чтобы ты стал нервничать из-за того, что спишь в пустом замке, в котором уже много лет не было жильца?

— Вовсе нет, — ответил я с улыбкой. — Конечно, это место населено привидениями, и всю ночь там будут бродить призраки, но я предпочитаю призраков клопам.

Короче говоря, мы выехали рано утром девятого и, проехав весь день на машине Пола, ближе к вечеру прибыли в маленькую деревушку рядом с замком. Заглянув в дверь грязной гостиницы и еще более грязного кафе, мы сразу же решили приготовить себе ужин из провизии, которую привезли из Парижа, и переночевать в замке.

— Сегодня вечером нам не понадобится обильный ужин, — сказал Пол. — У нас есть немного колбасы и хлеба, и мы можем приготовить кофе на маленькой спиртовой печке. Теперь мне нужно найти смотрителя замка и взять ключ. У меня для него записка от агента.

Дом сторожа указал один из жителей деревни, большинство из которых к этому времени собрались вокруг нашей машины. Пол пересек единственную улицу деревни, постучал в дверь и через несколько мгновений вернулся с огромным железным ключом, по меньшей мере восьми дюймов в длину.

— Вот он! — воскликнул он, поднимая его, когда подошел к машине. — Это, я хочу, чтобы вы знали, ключ от маленькой калитки в стене — как вы ее называете? — задние ворота. Если бы мы хотели войти через парадную дверь, нам, вероятно, пришлось бы взять другую машину, чтобы отвезти ключ на ней.

Когда Пол начал забираться в машину, я заметил, что некоторые люди в толпе вокруг машины обменялись испуганными взглядами. Когда он завел мотор, пожилой мужчина, стоявший в отдалении от группы, протиснулся вперед и тихо спросил:

— Вы едете в замок?

Я плохо говорю по-французски, хотя прекрасно его понимаю, поэтому я оставил ответ Полу.

— Да, мсье, — сказал он, — мы собираемся осмотреть это место.

— Но не ночью же! — взволнованно воскликнул старик. — Вы доберетесь туда только при свете луны. Подождите до утра.

— Но зачем нам ждать? — спросил Пол. — Мы собираемся там переночевать.

— Нет, нет, не ходите туда! — взволнованно закричал старик. — Рука зла над этим местом. Проклятие лежит на всех, на кого падает тень замка при лунном свете.

— Хо! Значит, здесь водятся привидения! — сказал Пол, поворачиваясь ко мне. — Ты был прав. — Затем, снова обратившись к старику, он спросил: — Что это за зло? Что происходит с теми, кто попадает под проклятие?

— Они умирают! — сказал старик. — Все-все! Они умирают!

— Подождите минутку! — воскликнул Пол, выглядя более серьезным. — Возможно, в этом что-то есть. В некоторых из этих старых мест могут быть очаги ядовитого газа или что-то в этом роде. Эти люди, которые умерли — их всех нашли мертвыми в замке утром? — спросил он, снова обращаясь к старику, смотревшему на нас с ужасом в глазах.

— Нет, нет! Один, возможно, или двое. Но в основном они умирают через день, неделю, месяц — даже год. На них лежит проклятие! Им не спастись! Они умирают — все умирают!

— О, — сказал Пол со смехом, — они умирают потом, да? Что ж, все в порядке. Если их не находят мертвыми в замке, я не боюсь. — Он отпустил сцепление.

— Забавно, как зарождаются эти суеверия, — сказал он, когда машина тронулась с места. — Полагаю, кто-то случайно умер после того, как был ночью рядом с замком или, возможно, когда-либо спал там — и разнеслась новость, будто в этом месте водятся привидения. После этого, конечно, всякий раз, когда кому-нибудь в деревне случалось умирать, это происходило потому, что он был в замке или рядом с ним. Хотя насчет лунной тени это дурацкая идея.

— Если ты собираешься купить замок во Франции, — сказал я, — ты должен ожидать, что вместе с ним получишь по крайней мере одного призрака. Они являются частью интерьера.

Мы ехали медленно, потому что дорога была неровной и грязной — мы съехали с главной дороги километров десять назад. Как и предсказывал старик, ночь наступила быстро. Не успели мы оставить деревню позади, как стало совсем темно. С наступлением темноты появился туман — не густой, ослепляющий туман, а тонкая моросящая серая дымка, сквозь которую мы смутно различали суровый, бесплодный ландшафт этого самого мрачного участка сырого и продуваемого всеми ветрами побережья Бретани.

Вскоре мы увидели смутные очертания огромного замка, неясно вырисовывавшиеся перед нами в тумане. Когда мы медленно приближались, и машина скользила по грязи с одной стороны дороги на другую, казалось, он склонил к нам свою мрачную серую громаду, угрюмо надвигаясь на нас и угрожающе хмурясь. Именно тогда я почувствовал первое прикосновение холодного и непонятного страха — чувства ужаса, сдавившего мне горло и грудь.

Я думаю, Пол тоже что-то почувствовал, потому что поежился и поднял воротник своего пальто, сделав какое-то замечание по поводу сырости.

— Нам придется проехать по дороге в объезд на другую сторону, — добавил он. — Задние ворота находятся с там.

Медленно ведя машину, он направил ее по узкой дороге для фургонов, которая вела к задней части огромного здания, и остановился перед узкой дверью, глубоко врезанной в каменную кладку высокой стены.

Когда мы вышли из машины, поднялся легкий ветерок и быстро рассеял туман, призрачный пейзаж был теперь залит бледным, болезненным лунным светом. Я взглянул на небо, но сама луна была скрыта за огромными башнями, возвышавшимися над нами. Я невольно вспомнил слова старого жителя деревни.

— Давай достанем наше барахло из машины, — сказал Пол. Мне показалось, что его голос звучал немного напряженно и пронзительно. — Вот фонарик. — Затем, после паузы: — Хм — он не работает. Батарейки сели. Ну, ничего, у меня есть несколько свечей и много спичек. — Он взял половину свертков и направился к воротам, я последовал за ним с остальными.

Я зажег одну из свечей, в то время как Полу после нескольких минут усилий удалось повернуть ключ в проржавевшем замке. Дверь со скрипом петель распахнулась, и мы оказались в маленьком туннеле, шириной едва ли в три фута и высотой ровно столько, чтобы мы могли стоять прямо. Влажный, тошнотворный запах наполнял помещение, а камни под ногами были скользкими от слизи, которая в свете свечей казалась зеленой. Стены были из цельной каменной кладки, прорезанные горизонтальными щелями шириной в дюйм или два, примерно в четырех футах от пола. Я знал, они предназначались для того, чтобы позволить лучникам, находящимся внутри замка, выпускать стрелы в любого врага, которому, возможно, удастся выломать задние ворота и проникнуть в проход. Я не мог не задаться вопросом, сколько отважных бойцов былых времен, возможно, отдали свои жизни в этом сыром и затхлом коридоре.

Пол взял свечу и пошел вперед. Пройдя около пятидесяти футов, мы подошли к другой тяжелой двери. Она была не заперта, но петли настолько заржавели, что потребовались наши совместные усилия, чтобы открыть ее. Она вела в другой, более просторный коридор, а он, после хитроумных изгибов и поворотов, привел нас в большой зал замка.

Это была огромная комната, добрых триста футов в длину и вдвое меньше в ширину. Пол держал свечу так высоко над головой, как только мог вытянуть руку, но ее лучи лишь смутно пробивались сквозь темноту. Высоко над головой мы скорее ощущали, чем видели, сеть огромных стропил, поддерживавших крышу. Толстый слой пыли на полу под нашими ногами заглушал наши шаги, но, когда мы пересекали это безмолвное пространство, мне показалось, что кто-то или что-то смотрит на нас, наблюдает за нами, следит за каждым нашим шагом. Несколько раз я ловил себя на том, что быстро оглядываюсь через плечо.

Пол, должно быть, тоже это почувствовал, потому что повернулся ко мне, его лицо было белым в круге света свечи, и сказал с попыткой улыбнуться:

— Хорошее место для убийства.

Ухмылка застыла на его лице, и я почувствовал, как у меня самого зачесалась кожа головы, когда волосы встали дыбом — потому что глухой, замогильный голос с другого конца зала ответил: «Убийство!»

Секунду мы стояли, в ужасе уставившись друг на друга. Затем рассмеялись.

— Эхо! — сказал Пол.

— Хо-хо! — произнес голос.

Несмотря на то, что источник голоса был легко объяснен, мы испытывали тягостное чувство, и никто из нас больше не произнес ни слова, пока мы не достигли широких каменных ступеней, ведущих на верхние этажи замка.

Затем Пол сказал:

— Давай поднимемся наверх.

— Наверх! — повторил голос.

Я был очень рад покинуть этот огромный зал, где ощущение бездонного пространства вызывало у меня чувство беспомощности — такое ощущение, я полагаю, может испытывать пловец, оказавшийся ночью в одиночестве посреди океана. Но прежде чем подняться по лестнице, я чиркнул спичкой и зажег еще одну свечу.

Наверху лестницы мы обнаружили еще один проход, или коридор, на этот раз таких огромных размеров, что его можно было бы принять за комнату, если бы не длина и тот факт, что с каждой стороны в него выходили другие комнаты. Пол повернул к северному торцу здания и, дойдя до первой двери, открыл ее и заглянул внутрь.

— Так не пойдет, — сказал он. — На этих окнах нет ставен. Эти туманные ночи довольно холодные, даже в августе.

Мы заглядывали в каждую комнату, когда подходили к ней, но во всех окнах не было ставен, и сквозняк, который проносился по комнате при открытии двери, заставляя наши свечи мерцать и трепетать, отпугивал нас.

— Я бы лучше поспал здесь, в коридоре, — сказал Пол, — чем всю ночь терпеть такой сквозняк, как этот. Подумай, какая простуда была бы у нас утром.

Наконец, в конце коридора мы подошли к комнате, в оконных проемах которой все еще оставались тяжелые дубовые ставни. В отличие от других комнат, в которые мы заглядывали, в этой все еще сохранялась кое-какая мебель, украшавшая ее в те дни, когда рыцари были смелыми, а бароны-феодалы правили сельской местностью. В одном углу комнаты стояла кровать огромных размеров, а над ней пьяно свисал шелковый балдахин, теперь изорванный в клочья и покрытый вековой копотью. Это комната была больше, чем остальные, размером добрых пятьдесят футов с каждой стороны. Стены, возвышавшиеся над нами до сводчатого потолка, который, казалось, почти терялся в вышине, были завешаны тяжелыми драпировками мрачного и похоронного цвета. Пыль толстым слоем лежала на всем. Она поднималась облаками, когда мы шли по полу. Прикосновение локтя к складке портьер вызвало удушливое облако. В углу, напротив двери, через которую мы вошли, была еще одна дверь, вероятно, ведущая в соседнюю комнату. Поскольку дверь была заперта изнутри на крепкий дубовый засов, мы не стали продолжать расследование.

— Вполне достаточно, — сказал Пол, бросая свои узлы на пол. — Мы можем расположиться здесь на ночь.

В этот момент дверь, через которую мы вошли в комнату, захлопнулась с грохотом, который отозвался эхом. Я резко обернулся, инстинктивно выхватив пистолет, бывший у меня с собой. Мгновение мы смотрели друг на друга. Губы Пола побелели, но он натянуто рассмеялся.

— Кажется, здесь тоже немного сквозит, несмотря на ставни, не так ли?

— Пол, — спросил я, — разве эта дверь не была открыта, когда мы поднимались сюда? Я не помню, чтобы ты ее открывал.

— Да. Нет. Не знаю. Думаю, что она была закрыта. Она бы не захлопнулась таким образом после того, как простояла открытой все эти годы. Должно быть, прошли века с тех пор, как кто-то был в этой комнате. Видишь, слой пыли по меньшей мере в дюйм глубиной, и здесь только наши следы.

Я подошел к двери и внимательно рассмотрел следы в пыли.

— Смотри! — воскликнул я. — Пыль почти на дюйм глубиной, за исключением одного места. Смотри, там, где дверь стояла открытой все эти годы. Пол, кто-то или что-то, закрыл за нами эту дверь.

— Фу! — сказал Пол. — Ты начитался историй о привидениях. Вот, давай посмотрим, откроется ли она. Если кто-то закрыл ее за нами, то, должно быть, для того, чтобы запереть нас. — С этими словами он взялся за огромную железную ручку-щеколду и распахнул дверь. Петли заскрипели, но повернулись достаточно легко.

Свет моей свечи упал на язычок задвижки снаружи двери.

— Послушай, Пол, — сказал я. — Если бы ты открыл дверь, тебе, естественно, пришлось бы поднять задвижку, не так ли. Но ты видишь, что пыль на кнопке нетронута.

Он с минуту с беспокойством смотрел на задвижку. Затем пожал плечами.

— Скажи, ты пытаешься заставить меня поверить в привидения? — спросил он.

— Я полагаю, дверь была почти закрыта, когда мы пришли, и я толкнул ее. Затем, когда она была открыта полностью, сквозняк подхватил ее и захлопнул. Разве это не вполне логично?

— В любом случае, — продолжил он, — если кто-то проследовал за нами по коридору и закрыл дверь, мы легко сможем все исправить, чтобы он остался там, где он есть. — Он закрыл дверь и опустил тяжелую дубовую перекладину на место. — Вот! Эта дверь из цельного дуба толщиной в три дюйма, и ничто, кроме динамита, не смогло бы пробить ее. Другая дверь уже закрыта на засов, ставни на окнах также закрыты. Теперь никто не может сюда проникнуть. Утром у нас может болеть голова из-за недостатка свежего воздуха, но, конечно, больше с нами ничего случиться не может.

Он начал распаковывать спиртовую печку и провизию. Он отмерил кофе в маленький кофейник, налил немного воды из фляжки и поставил кофейник на печку. Затем отрезал толстые ломти хлеба от буханки и положил между ними кусочки колбасы.

— Вот, — сказал он, протягивая мне один из сэндвичей, — начинай банкет. Ничто так не помогает избавиться от хандры, как небольшая порция еды. И, чтобы еще больше поднять нам настроение, у меня здесь есть бутылка вина.

Я отстегнул раскладушки и поставил их по одной с каждой стороны маленькой спиртовой печки. Я уселся на одну из раскладушек спиной к двери, через которую мы вошли, а Пол занял свое место на другой, лицом ко мне. Свечи, расставленные на полу в застывших лужицах собственного воска, отбрасывали тусклый свет на комнату, колеблясь при каждом вздохе и заставляя наши тени танцевать, словно ужасные призраки, на мрачных гобеленах на стенах.

Вскоре комната наполнилась приятным ароматом кипящего кофе. Пол снял кофейник с плиты и как раз собирался наполнить наши чашки, когда обе свечи замерцали и погасли, оставив комнату в темноте, за исключением призрачного пятна голубого света вокруг спиртовой печки. Какое-то мгновение мы сидели в изумленном молчании; затем Пол сказал голосом, в котором он тщетно пытался скрыть нотку беспокойства:

— Здесь немного сквозит, не так ли?

Я нашел свой спичечный коробок, чиркнул спичкой и наклонился, чтобы зажечь свечи. Когда я снова выпрямился, то увидел, что Пол смотрит через мое плечо на что-то позади меня, его лицо было бескровным, а глаза остекленевшими. Я вскочил на ноги и развернулся лицом к двери.

Она была распахнута настежь!

Казалось, целую вечность мы стояли там, уставившись — уставившись на эту открытую, пустую дверь.

Наконец Пол издал слабый смешок, больше похожий на вздох.

— О, — сказал он, — сначала я немного вздрогнул, увидев, что дверь открыта. Я забыл, что открывал ее. Видишь ли… видишь ли, я подумал, что оставил флягу с водой в машине, и я… я собирался спуститься за ней… я открыл дверь… а потом увидел флягу и… и, наверное, я забыл… закрыть дверь.

Я знал, что он лжет — лжет безнадежно и храбро, чтобы успокоить мои страхи, но на пределе своего ужаса я был готов принять любое объяснение — так утопающий хватается за соломинку. Без комментариев я закрыл дверь на засов и вернулся на свое место. Мы закончили трапезу в молчании. Даже бутылка превосходного шампанского не смогла поднять нам настроение.

Через некоторое время Пол сказал:

— Что ж, я полагаю, пора ложиться спать.

Я согласился, хотя был твердо настроен не сомкнуть глаз в эту ночь.

— Я расскажу тебе, что мы сделаем, — продолжил Пол. — Просто чтобы убедиться, что никто не сможет открыть эти двери снаружи, ты поставишь свою раскладушку поперек вон той двери, а я свою — поперек этой. Если ты почувствуешь, что кто-то открывает дверь, позови. Я сделаю то же самое. Мы погасим одну из этих свечей. Если мы позволим им гореть обеим вместе, до утра у нас не будет света.

Я согласился, и мы оба легли на назначенные нам места. Не знаю, как долго я лежал, уставившись в потолок, напряженно прислушиваясь к ветру, стонавшему над покинутыми башнями, как будто он оплакивал страдания всех тех давно забытых существ, которые жили, страдали и умерли в этих обветшалых стенах. Неровное дыхание Пола и случайный скрип кровати, когда он менял позу, сказали мне, что он тоже не спал.

А потом — свеча погасла.

Не было никакого предварительного мерцания или колебания пламени. Свет погас так же быстро и полностью, как гаснет электрическая лампочка при отключении тока. И в тот же миг из темноты на моем горле сомкнулись худые, сильные руки.

У меня не было впечатления, будто кто-то бросился на меня из какого-то укрытия. Это было так, как будто эти руки были там и ждали — ждали. Я попытался крикнуть, но не смог издать ни звука. Я попытался разжать эти руки, и также не смог. Наконец, с силой отчаяния я с трудом принял сидячее положение, вытащил пистолет, прижал его к телу передо мной и трижды нажал на спусковой крючок. Грохот выстрелов вызвал тысячи отзвуков, которые гулким эхом разнеслись по комнате, и когда они затихли, хватка на моем горле ослабла — руки опустились. Я ждал глухого удара падающего тела, но ничего не услышал.

— Пол! — крикнул я. — Пол, где ты?

Ответа не последовало.

Я нашел свой коробок спичек, дрожащими пальцами зажег огонек и побежал к кровати Пола. Он лежал тихо — сначала я подумал, что он заснул и проспал мою борьбу с неизвестным Существом, напавшим на меня в темноте. Я быстро оглядел комнату, но никаких признаков тела не было. Затем я снова посмотрел на Пола. Из его виска сочилась кровь. Там было три пулевых отверстия.

Значит, это Пол напал на меня? Невозможно! Руки сомкнулись на моем горле в тот самый момент, когда погас свет. И в любом случае, он никогда не смог бы добраться до своей койки, находившейся на расстоянии добрых шестидесяти футов от моей. Он не смог бы сделать и шага после того, как в него попала первая из этих трех пуль.

Пока я стоял там, слишком напуганный, чтобы закричать, чтобы даже пошевелить спичкой, пока она не догорела в моих пальцах. А затем, в кромешной темноте, у самого моего локтя, я услышал саркастический смешок.

Не знаю, как я нашел выход из замка. Помню, как, словно в тумане, бешено мчался по бесконечным гулким коридорам, падал с каменных ступеней, колотил по голым каменным стенам голыми кулаками, когда не мог найти двери, спотыкался во мраке, который, казалось, смыкался надо мной, как мерзкая жижа, которая липла, удерживая и пытаясь вернуть. И всегда, пока, наконец, не вывалился через задние ворота в благословенный лунный свет, я слышал этот смешок позади себя, рядом со мной, передо мной, становившийся все громче и пронзительнее, пока не зазвенел по пустым коридорам, словно дикий смех демонов.

Я помню, как прыгнул в машину и поехал, поехал, поехал. Я ехал по канавам и полям, пока не выехал на большую дорогу — потом дальше, дальше — без единой мысли, кроме как оставить этот проклятый замок как можно дальше позади себя.

Остальная часть истории известна всем. Когда на следующее утро мы не появились в деревне, группа жителей деревни, ободренная дневным светом, отправилась в замок и там обнаружила тело Пола, лежащее на раскладушке. Судя по всему, он был застрелен во сне. Новость с моим описанием быстро облетела всю Францию, и я был арестован на окраине Нанта — измученный, истекающий кровью, в ушибах от соприкосновения с каменными стенами замка, но все еще продолжающий бежать. Машину нашли в десяти милях отсюда на дороге, там, где я ее оставил, когда закончился бензин.

Я не признал себя виновным по обвинению в убийстве Пола Грейнджера и привлек лучших юристов, которых только могла представить Франция. Но с самого начала знал, что это бесполезно. Потому что мог слышать голос старого жителя деревни: «Они умирают! Проклятие преследует тех, на кого падает тень замка в лунном свете. Все-все! Они умирают!»

Я провел ночь, сочиняя эту запись. Свеча, которую мой тюремщик дал мне в качестве последнего одолжения в жизни, мерцает и вот-вот погаснет. И я тоже! На востоке уже светлеет. Они идут за мной…

РУКА

Теодор Драйзер

I

Дэвидсон отчетливо помнил, что прошло от двух до трех лет после ужасного события в Монте Рэйндж, — отвратительного и все же заслуженного конца Мерсеро, его бывшего партнера и товарища по приключениям, — когда все, что можно было отождествить со злобой Мерсеро по отношению к нему и с вероятным существованием Мерсеро в мире духов, появилась в его жизни.

Он и Мерсеро длительное время работали вместе в качестве изыскателей, инвесторов и девелоперов по недвижимости. Только после того, как они разбогатели на Клондайке, Дэвидсон стал намного более способным и проницательным во всех коммерческих и финансовых вопросах, в то время как Мерсеро, казалось, остался на прежнем уровне развития — не желая воспользоваться великолепными возможностями, которые тогда открылись перед ним. Почему-то в некоторых из этих более поздних сделок Дэвидсон даже не смог представить своего старого партнера некоторым состоятельным людям, с которыми ему приходилось иметь дело. И все же Мерсеро настаивал, как на своем праве, — с вашего позволения, — на том, чтобы быть в курсе всего — абсолютно всего!

Возьмем, к примеру, это замечательное поместье в Монте Орте, ставшее причиной последующего ужаса. Он, Дэвидсон, а не Мерсеро, обнаружил рудник или услышал о нем, и держал информацию при себе, используя старого Бесмера в качестве инструмента или приманки — Бесмер был ширмой — до тех пор, пока все не было готово для того, чтобы он мог заполучить его и продать или разрабатывать. Затем случилось так, что Мерсеро, который так долго был его партнером, потребовал половину, по крайней мере, на том основании, что они когда-то договорились работать вместе.

Подумать только! А Мерсеро день ото дня, год от года становится все скучнее, все менее полезным и все более неприятным! Под конец он даже пригрозил разоблачить трюк, с помощью которого семь лет назад они совместно завладели шахтой «Скайут Пасс»; вытеснить Дэвидсона из общественной и финансовой жизни, отдать его под арест и суд — вместе с ним самим, конечно. Подумать только!

Но он избавился от него — да, избавился, черт бы его побрал! В ту ночь он проследил за Мерсеро до хижины старого Бимера на Монте Орте, когда Бимера не было дома. Мерсеро отправился туда с намерением раздобыть схему нового месторождения и, действительно, заполучил ее. Он был вором, черт бы его побрал! И все же, как раз в тот момент, когда он, как ему казалось, благополучно удалялся, Дэвидсон, нанес ему сильный удар по уху тяжелым болтом, прикрепленным к концу ореховой палки, и уже первый удар стал для него решающим. Однако он умер не мгновенно, а перевернулся и посмотрел на него, Дэвидсона, горящими звериными глазами на диком, хмуром лице.

Полулежа, опершись на левый локоть, Мерсеро протянул к нему свою большую, грубую, костлявую правую руку — правую, про которую всегда говорил, что причинил ею столько вреда в том, и другом, и третьем случае, — и впился в него взглядом, как бы говоря:

— О, если бы я только мог дотянуться до тебя хотя бы на мгновение, прежде чем уйду!

И тут он, Дэвидсон, снова поднял палку. Каким бы испуганным он ни был, но все же преисполненный решимости спасти свою собственную жизнь, он нанес второй удар, а затем оттащил тело к старой расщелине за хижиной и прикрыл его ветками, большой кучей сосновых листьев и ста пятьюдесятью камнями, большими и малыми. Это было тошнотворное занятие, но так должно было быть.

Затем, закончив, он мрачно ускользнул прочь, как шакал, думая об этой руке в лунном свете, поднятой так свирепо, и об этом взгляде. Это не имело бы никаких последствий, если бы он не оказался склонен так много размышлять об этом, о жестокости случившегося.

Нет, поначалу ничего не происходило. Прошел год, и если что-то и должно было проявиться, то наверняка к тому времени. Он, Дэвидсон, отправился сначала в Нью-Йорк, а затем в Чикаго, чтобы избавиться от Монте Орте. Затем, спустя два года, он вернулся сюда, в Миссисипи, где наслаждался сравнительным покоем. Он присматривал за каким-то сахарным участком, который когда-то принадлежал ему и который теперь он мог вернуть и передать на попечение своей сестры как обеспечение на черный день. Другого у него не было.

Но это тело там! Эта рука, поднятая в лунном свете, чтобы схватить его, если бы могла! Эти глаза!

II. Июнь, 1905

Взять, к примеру, тот первый год, когда он вернулся в Хэтчард в Миссисипи, откуда вышли и он, и Мерсеро. Решив вопрос с собственностью, он отправился в полуразрушенное поместье своего дяди в округе Иссакуэна — старый дырявый дом с наклонной крышей, где, в спальне на верхнем этаже, впервые столкнулся с реальностью руки.

Да, именно там он впервые по-настоящему увидел ее таким странным, невероятным образом; вот только кто поверит, что это была рука Мерсеро? Сказали бы, что это стечение обстоятельств, случайность, дождь. Но рука появилась на потолке той комнаты после сильного ливня, — почти потопа, — когда казалось, что из каждой щели в старой крыше вытекает вода.

Ночью, после того как он поднялся в свою комнату по мрачной лестнице с большой площадкой, неосвещенной, если не считать маленькой стеклянной масляной лампы, которую он нес с собой, и прилег отдохнуть, или попытался отдохнуть, в тяжелой, широкой, влажной постели, размышляя, как он всегда делал, в такие дни, о Монте Орте и Мерсеро, как поднялась буря. Прислушиваясь к завыванию ветра снаружи, он сначала услышал царапанье, царапанье, царапанье, без сомнения, какой-то ветки по стене — звук, по крайней мере, так казалось в его лихорадочном волнении, словно кто-то писал обвинительный акт против него изношенной ржавой ручкой.

А потом буря усилилась; в приступе раздражения и презрения к себе из-за собственной нервозности он подошел к окну, но как раз в этот момент молния ударила в ветку дерева, ближайшего к окну, так близко от него, как будто кто-то, что-то, стремилось ударить его (был ли это Мерсеро?) и с этой целью привлекал его внимание этим царапаньем. Господи! Он отступил, чувствуя, что это предназначалось ему.

Но эта большая узловатая рука, возникшая ночью на потолке! Вот она, прямо над ним, когда он проснулся, очерченная или нарисованная словно бы влажной серой побелкой на фоне убогого бледно-голубого потолка. Вот она — большая раскрытая ладонь, точь-в-точь как у Мерсеро, когда он поднял ее той ночью, — огромная, узловатая, шершавая, пальцы вытянуты, напряженные, готовые схватить и сжать. А рядом с ним было что-то похожее на ручку — старую ручку — которая вполне могла царапать, царапать, царапать!

— Хальда, — спросил он старую чернокожую служанку, которая вошла утром, чтобы принести ему свежей воды и распахнуть ставни, — как тебе кажется, на что похоже вон то пятно на потолке, через который просачивался дождь?

Он хотел убедиться в характере того, что видел, — что это не было плодом его собственного воспаленного воображения, усиленного мрачным характером этого места.

— Мне кажется, это больше всего похоже на большую руку, чем на что-либо еще, масса Дэвидсон, — прокомментировала Хальда, делая паузу и глядя вверх. — Больше похоже на большой кулак, вроде как. Я думаю, эта рука появилась прошлой ночью из-за новых щелей. Это старое заведение долго не протянет, если только ремонт не будет сделан очень быстро. Да, сэр, эта рука — она появилась только вчера вечером. Я никогда раньше ее не видела.

И тогда он спросил, думая о свирепости бури:

— Хальда, здесь часто случаются подобные штормы?

— Боже милостивый, масса Дэвидсон, мы не видели такой бури уже три года. В последний раз я видела такую молнию уж и не знаю, когда.

Разве не странно, что все это случилось именно в ту ночь, из всех ночей, когда он был там? А за три года не было другой такой бури?

Хальда лениво смотрела, всегда готовая удалиться и отдохнуть, если возможно, и он раздраженно отвернулся. Раздражаться из-за подобных мыслей! Постоянно думать о том деле в Монте Орте! Почему он не мог забыть о нем? Разве Мерсеро не был виноват? Он никогда бы не убил этого человека, если бы его не вынудили к этому.

Быть преследуемым таким образом, делая из мухи слона, как он думал тогда! Должно быть, это его собственная жалкая фантазия, и все же Мерсеро так угрожающе смотрел на него. Этот взгляд что-то предвещал; было слишком ужасно не верить.

Дэвидсон, возможно, и не хотел думать об этом, но как он мог остановиться? Возможно, Мерсеро больше не сможет причинить ему боль, по крайней мере, не в этом мире; и все же, не мог ли он?.. Разве внешний вид этой руки, казалось, не указывал на то, что мог? Конечно, он был мертв. Его тело, его скелет, лежал под грудой камней, некоторые из них были размером с умывальник. Зачем беспокоиться об этом, да еще спустя два года? И все равно…

Эта рука на потолке!

III. Декабрь, 1905

Затем, опять же, взять тот случай, когда мы встретились с Принглом в Хэтчарде как раз в то время, на той же неделе. Это случилось благодаря сестре Дэвидсона. Однажды вечером она пригласила мистера и миссис Прингл встретиться с ним, не сказав ему, что они спиритуалисты и могли бы обсудить спиритизм.

Прингл называл это ясновидением, или видением того, что невозможно увидеть материальными глазами, и яснослышанием, или слышанием того, что невозможно услышать материальными ушами, а также материализацией, или призраками, и постукиванием по столу, и тому подобным. Стук по столу — это проклятое постукивание, которое он слышал с тех пор!

На самом деле это была вина Прингла. Прингл настаивал на разговоре. Он, Дэвидсон, не стал бы слушать, если бы его каким-то образом не очаровали слова Прингла о том, что он слышал и видел в свое время. Мерсеро, должно быть, тоже стоял за этим.

Во всяком случае, после того, как он выслушал, ему стало жаль, поскольку у Прингла было время наполнить его разум теми ужасными фактами или идеями, которые с тех пор так сильно его беспокоили, — всей этой чепухой о пьяницах, дегенератах и вообще слабых людях, которых преследуют мерзкие, злые духи и используют, чтобы осуществить цели или желания этих духов в этом мире. Ужасно!

Разве нет? Прингл — большое, мягкотелое существо, каким он и был, болезненное и застойное, как пруд без родников, — настаивал на том, что он даже видел облака этих духов вокруг пьяниц, дегенератов и им подобных, в трамваях, в поездах и по ночам в мерзких углах. Однажды, по его словам, он видел только одного злого духа — только вдумайтесь! — все время следовавшего за неким человеком, у его левого локтя — темное, злобное существо с красными глазами, пока, наконец, этот человек не был убит в ссоре.

Прингл описывал их формы как разнообразные. Это были маленькие, темные, неправильной формы облака, с красными или зелеными пятнами вместо глаз, меняющие форму и становящиеся удлиненными или круглыми, как у медузы, или даже как у бесформенной кошки или собаки. Они могли принимать любую форму по своему желанию — даже человеческую.

Однажды, заявил Прингл, он видел около пятидесяти духов пьяниц, которые шатались по улице, и все они пытались затащить его в ближайший салун, чтобы каким-то смутным образом вновь испытать ощущение опьянения, которое в тот или иной момент испытывали сами; наслаждались, будучи пьяницами при жизни!

То же самое было бы с наркоманом или с кем-либо слабым, с дурными привычками. Они собирались вокруг такого человека, как мухи, их красные или зеленые глаза светились — возможно, пытаясь получить от него что-то, хотя бы немного понимания их старой земной жизни.

В то время все это было ужасно и тревожно, особенно мысль о том, что людей можно склонить к убийству, и он, Дэвидсон, больше не мог этого выносить, встал и ушел. Но в своей комнате наверху он размышлял об этом, стоя перед зеркалом. Внезапно — забудет ли он это когда-нибудь? — когда он снимал воротничок и галстук, то впервые услышал это странное «тук-тук-тук» прямо на своем туалетном столике или под ним — которое, по словам Прингла, призраки издают, когда стучат по столу в ответ на вопрос или чтобы предупредить о своем присутствии.

Затем что-то сказало ему, так ясно, что он это услышал:

— Это я, Мерсеро, наконец-то вернулся, чтобы забрать тебя! Прингл был просто предлогом, чтобы сообщить тебе о моем приходе, как и та рука в том старом доме в округе Иссакуэна. Это все я! Отныне я буду с тобой. Не думай, что я когда-нибудь покину тебя!

Это напугало его, и его чуть не стошнило, настолько он был взвинчен. Впервые он почувствовал, как холодные мурашки пробежали вверх и вниз по его спине. Ему казалось, будто кто-то стоит у него за спиной — Мерсеро, конечно, — но ничего не видел и не слышал, только слабый вначале стук, который немного позже стал громче, — когда он попытался не обращать на него внимания.

Значит, люди все-таки жили после смерти, особенно злые люди — возможно, люди сильные. У них была сила возвращаться, преследовать, раздражать вас, если им не нравилось что-то, что вы с ними сделали. Без сомнения, Мерсеро следовал за ним в надежде отомстить, там, в мире духов, совсем рядом с этим, по пятам, как тот злой дух, сопровождавший другого человека, которого описал Прингл.

IV. Февраль, 1906

Возьмем тот случай с отпечатком руки на мягком тесте и гипсе в Париже, описанный в статье, которую он подобрал в кабинете дантиста там, в Пасадене, насколько он мог судить, именно руки Мерсеро. Как насчет того, чтобы это было совпадением — взять в руки журнал с тревожащей статьей о материализации духа в Италии, а позже в Берне, Швейцария, где собрались ученые для исследования подобного рода вещей? И как раз в тот момент, когда он пытался окончательно избавиться от мысли, что такое вообще может быть!

Согласно той журнальной статье, какая-то старая карга в Италии — спиритуалистка, или ведьма, или что-то в этом роде — собрала толпу экспериментаторов или профессоров в заброшенном доме на почти необитаемом острове у побережья Сардинии. Там они проводили эксперименты с духами, которые они называли материализацией, получая оттиск пальцев кисти, или целой кисти и предплечья, или лица на стеклянной пластине, покрытой сажей, причем пластина была заперта в маленьком сейфе в центре стола, за которым они сидели!

Он, Дэвидсон, конечно, не мог понять, как это было сделано, но сделано это было. В том журнале имелось полдюжины картинок, репродукций фотографий кисти, предплечья и лица — или части одного, во всяком случае. И если они на что-то и были похожи, то в точности как у Мерсеро! Разве Прингл там, в Хэтчарде, штат Миссисипи, не утверждал, что духи могут перемещаться куда угодно, на большие расстояния, со скоростью света? И не стало ли это каким-то трюком со стороны Мерсеро — появиться там, на Сардинии, а затем приспособить этот журнал к своему присутствию здесь, в Лос-Анджелесе? Нет? Нет? Возможно, духи были свободны и могущественны, и в этом случае от них можно было ожидать чего угодно.

Не было ни малейшего сомнения в том, что эти руки, эти частичные отпечатки лица принадлежали Мерсеро. Эти большие костяшки пальцев! Этот длинный, тяжелый, с горбинкой нос и эта крупная челюсть! Чьими еще они могли быть? — они принадлежали Мерсеро, предназначались, когда их делали там, в Италии, для того, чтобы он, Дэвидсон, увидел их позже здесь, в Лос-Анджелесе. Да, так и было! И, когда он смотрел на это зловещее лицо, воспроизведенное в журнале, оно, казалось, говорило со старой грубой усмешкой Мерсеро:

— Видишь? Тебе от меня не убежать! Я показываю тебе, насколько я жив здесь, такой же, каким был на земле. И я все равно доберусь до тебя, даже если для этого мне придется отправиться дальше Италии!

Удивительно, какой шок он испытал от этого. Дело было не только в этом, но и в настойчивости и повторении этой истории с рукой. Что это могло означать? Действительно ли это была рука Мерсеро? Что касается лица, то там было не все — только челюсть, рот, щека, левый висок и часть носа и глаза; но это точно было лицо Мерсеро. Он отправился прямиком туда, куда-то в Италию, в одинокий дом на острове, чтобы донести до него это послание своей неумирающей ненависти. Или это были просто духи, злые духи, стремящиеся досадить ему, потому что сейчас он нервничал и был восприимчив?

V. Октябрь, 1906

Даже переполненные отели и новостройки не были той защитой, на которую он поначалу надеялся. Даже там он не был в безопасности — не от такого человека, как Мерсеро. Взять тот инцидент в Лос-Анджелесе и снова в Сиэтле, всего два месяца назад, когда Мерсеро смог издать этот ужасный взрывной или грохочущий звук, словно лопнул огромный бумажный пакет, наполненный воздухом, или опрокинул посудный шкаф, полный стекла, и все разбил, тогда как на самом деле вообще ничего не произошло. Обнаружив, что это пустяк, — или Мерсеро, — он начал к этому привыкать; но с другими людьми, к сожалению, было не так.

Он, как и в тот первый раз, сидел в своей комнате совершенно неподвижно и пытался развлечь себя или не думать, как вдруг раздавался этот ужасный грохот. Это было поразительно! Другие люди, конечно, слышали его. Они были в Лос-Анджелесе. В первый раз прибежали горничная и швейцар, чтобы справиться, и ему пришлось заявить, что он ничего не слышал. Сначала они не могли в это поверить и пошли посмотреть в другие комнаты. Когда это случилось во второй раз, владельцы возмутились, решив, что он их разыгрывает, и, чтобы избежать риска разоблачения, он ушел.

После этого он не мог долго держать при себе камердинера или сиделку. Слуги не хотели оставаться, а менеджеры отелей не разрешали ему оставаться, когда такое продолжалось. Однако он не мог жить в доме или квартире один, потому что там шум и условия были бы хуже, чем когда-либо.

VI. Июнь, 1907

Взять тот последний старый дом, в котором он жил — но больше никогда не будет! — в Энн-Хейвен. Там он действительно видел руку — сначала нечто размером с корыто для мытья посуды, что-то вроде дыма или тени в темной комнате, двигающейся над кроватью и повсюду. Затем, пока он лежал, завороженно глядя на нее, она медленно сгустилась, и он начал ее чувствовать. Теперь это была рука нормального размера — в этом не было никаких сомнений — она гладила его мягко, без усилия, как и положено руке призрака, не обладающей реальной физической силой, но в ней присутствовало что-то странное, электрическое, скрытное, словно она была не совсем уверенной в себе и не совсем уверенной в том, что он действительно был там.

Рука, или так показалось — Боже! — переместилась прямо к его шее и начала ощупывать ее, пока он лежал там. И тогда он догадался, чего именно добивался Мерсеро.

Это было похоже на руку, пальцы которой сложились в круг и надавили на его горло, только сначала она двигалась по нему мягко, потому что на самом деле еще ничего не могла сделать, не обладая материальной силой. Но намерение! Чувство жестокой, необузданной решимости, которое сопровождало это!

И все же, если бы кто-то обратился по этому поводу к специалисту по нервным расстройствам или врачу, как он сделал позже, что сказал бы врач? Он пытался описать, как напряжение давило на него, как он не мог есть и спать из-за всех этих постоянных постукиваний и шумов; но в тот момент, когда он начал бы намекать на свои переживания, особенно на руку или звуки, доктор воскликнул бы:

— Да это же явный бред! Вы на взводе, вот и все, что вас беспокоит — я бы сказал, на грани пагубной анемии. Вам придется понаблюдать за собой в отношении этой иллюзии насчет духов. Выбросьте это из головы. В этом нет ничего особенного!

Разве это не было похоже на одного из этих специалистов по нервам, связанных своими маленькими представлениями о том, что они знали или видели, или думали, что видели?

VII. Ноябрь, 1907

А теперь возьмем самое последнее событие, случившееся недавно в Баттл-Крике, куда он отправился, пытаясь восстановить силы с помощью тамошней диеты. Разве Мерсеро, неумолимый демон, каким он был, не изобрел этот новейший трюк, позволяющий придавать своей еде странный вкус — или странный запах?

Он, Дэвидсон, знал, что это Мерсеро, поскольку чувствовал его рядом с собой за столом всякий раз, когда садился. Кроме того, он, казалось, что-то слышал — яснослышание, вот как они это называли; теперь у него начинало развиваться и это тоже! Конечно, это был Мерсеро, говоривший голосом, больше походившим на воспоминание о голосе, чем на что-либо реальное, — голосом кого-то, кого он мог вспомнить как говорившего определенным образом, скажем, десять или более лет назад:

— Я все сделал так, что ты больше не сможешь есть, ты…

Далее следовал длинный список мерзких ругательств, достаточных самих по себе, чтобы вызвать тошноту.

После этого, несмотря на все, что он мог сделать, чтобы заставить себя думать об обратном, зная, что с едой на самом деле все в порядке, Дэвидсон обнаружил, что у нее есть запах или вкус, вызывавшие у него отвращение, которое он не мог преодолеть, как ни старался. Администрация заверила его, что все в порядке, поскольку он знал, что так и есть — для других. Он видел, как они это ели. Но он не мог — он должен был встать и уйти, а то немногое, что он мог достать, он не мог сохранить, или ему этого было недостаточно, чтобы жить дальше. Боже, он умрет таким образом! От голода. Что он, несомненно, постепенно и делал сейчас.

А Мерсеро, кажется, всегда стоял рядом. Да ведь если бы не свежие фрукты на прилавках время от времени и простой свежеиспеченный хлеб в витринах пекарен, который он мог купить и быстро съесть, он, возможно, вообще не смог бы жить. Дело дошло до этого!

VIII. Август, 1908

Это тоже было не самое худшее, как бы плохо все ни было. Хуже всего было то, что под давлением всего этого он медленно, но верно ломался, и что в конце концов Мерсеро действительно мог преуспеть в том, чтобы изгнать его из здешней жизни — чтобы сделать с ним там что-нибудь. Что? Теперь его окружала злобная стая тех, кто жил по другую сторону и слонялся по земле, — мерзкие, гадкие существа, как описывал их Прингл, и как Дэвидсон узнал сам, так сильно боясь их и их обычаев, и действительно видя их время от времени.

С тех пор как он стал таким слабым и чувствительным, он мог видеть их своими глазами — мерзкие твари, какими они были, проплывали перед его взором в темноте всякий раз, когда ему случалось позволить себе побыть в темноте, что случалось нечасто — друзья Мерсеро, без сомнения, и склонные помочь ему просто так.

За это долгое время Дэвидсон привык спать с включенным светом, где бы он ни находился, повязывая на глаза носовой платок, чтобы хоть немного защититься от яркого света. Даже тогда он мог видеть этих странных, бесформенных существ, похожих на волнистых, тягучих медуз или клубки густого желтовато-черного дыма, движущихся, временами меняющих форму, но всегда почему-то выглядящих грязными или мерзкими, с этим странным, тусклым, красноватым или зеленоватым свечением на месте глаз. Это было отвратительно!

IX. Октябрь, 1908

Добившись столь многого, Мерсеро ни в коем случае не согласился бы отпустить его. Дэвидсон знал это! Теперь он мог иногда разговаривать с ним или, по крайней мере, мог слышать его и отвечать, если бы захотел, когда был один и совершенно уверен, что его никто не слушает.

Мерсеро всегда говорил, когда Дэвидсон его слушал, — что случалось нечасто, — что он еще доберется до него, что он заставит его заплатить или обвинит его в мошенничестве и убийстве.

Я тебя еще придушу! Слова, казалось, всплыли откуда-то, как будто он вспомнил, что когда-то Мерсеро сказал именно это своим сердитым тоном — не так, как если бы он слышал это; и все же он, конечно, слышал это.

— Я все равно тебя придушу! Тебе не сбежать! Ты можешь думать, что умрешь естественной смертью, но это не так, и именно поэтому я отравляю твою пищу, чтобы ослабить тебя. Тебе не сбежать! Я доберусь до тебя, больной ты или здоровый, когда ты ничего не сможешь с собой поделать, когда будешь спать. Я задушу тебя, точно так же, как ты ударил меня той дубинкой. Вот почему ты всегда видишь и чувствуешь мою руку! Я не одинок. Я уже много раз чуть не заполучил тебя, только тебе пока удавалось выкручиваться, но когда-нибудь ты не сможешь этого сделать. Тогда…

Временами голос, казалось, замирал, даже на середине предложения, но в другое время — часто, очень часто — он слышал, как он завершает мысль целиком.

Иногда он восклицал: «О, иди к дьяволу!» или «Оставь меня в покое!» или «Заткнись!» Даже в закрытой комнате и в полном одиночестве подобные замечания, адресованные призраку, казались ему странными; но временами он не мог удержаться. Он старался не болтать, только если кто-нибудь был поблизости.

Дошло до того, что для него не оказалось места за пределами психиатрической лечебницы, потому что часто он просыпался с криком по ночам — ему приходилось это делать, так сильно сжималось его горло, — и тогда, где бы он ни был, приходил слуга, чтобы узнать, в чем дело. Ему приходилось говорить, что это был кошмар — только его всегда просили уйти, скажем, после второго или третьего раза, или после одного-двух взрывов шума. Это было ужасно!

С таким же успехом он мог бы сейчас обратиться в частную психиатрическую лечебницу, имея все деньги, какие у него были, и объяснить, что у него галлюцинации — бред! Представьте себе! — и попросить, чтобы о нем позаботились. В таком месте, как это, их не потревожило бы то, что он вскакивал и кричал по ночам, чувствуя, как его душат, — что и было на самом деле, — или то, что он встал из-за стола, поскольку не мог есть, или то, что он ответил Мерсеро, если бы его случайно услышали, или по звукам, когда они раздавались.

Они могли бы устроить его в специальную палату и приставить особую медсестру, если бы он захотел — только он не хотел оставаться слишком долго в одиночестве. Они могли бы поручить его кому-нибудь, кто понимал бы все эти вещи или кому он мог бы объяснить. Он не мог ожидать, что обычные люди или отели, обслуживающие обычных людей, будут и дальше терпеть его. Мерсеро и его друзья доставляли слишком много хлопот.

Он должен отыскать хорошее место где-нибудь, где понимают такие вещи или, по крайней мере, терпимо относятся к ним, и объяснить, и тогда все это сойдет за галлюцинации сумасшедшего — хотя, на самом деле, он вовсе не был сумасшедшим. Все это было слишком реально, только среднестатистический или так называемый нормальный человек не мог видеть или слышать так, как он, — не испытав того, что испытал он.

X. Декабрь, 1908

— Проблема в том, доктор, что мистер Дэвидсон страдает от заблуждения, будто его преследуют злые духи. Он не был заключен сюда никаким судом, а прибыл по собственному желанию около четырех месяцев назад, и мы позволяем ему бродить здесь по своему усмотрению. Но, похоже, с течением времени ему становится все хуже.

Одно из его худших заблуждений, доктор, заключается в том, что есть один конкретный дух, который пытается задушить его до смерти. Доктор Мейджор, наш суперинтендант, говорит, что у него начинающийся туберкулез горла с периодическими спазматическими сокращениями. Тут и там есть небольшие бугорки или мозоли, как будто вызванные внешним давлением, и все же наша медсестра уверяет нас, что никакого внешнего раздражения нет. Он не верит; но всякий раз, когда пытается заснуть, особенно посреди ночи, он вскакивает и выбегает в коридор, настаивая на том, что один из этих духов, которые, как он утверждает, преследуют его, пытается задушить его до смерти. Кажется, он действительно верит в это, потому что выходит, кашляя и задыхаясь, и чувствует себя так, словно кто-то пытался его задушить. Он всегда объясняет мне, что все это дело рук злых духов, и просит меня не обращать на него никакого внимания, пока он не позовет на помощь или не позвонит в свой колокольчик; поэтому я не думаю об этом, пока он этого не сделает.

Еще одна из его идей заключается в том, что те же самые духи что-то делают с его едой — добавляют в нее яд или придают ей неприятный запах или вкус, так что он не может ее есть. Когда он находит что-нибудь съедобное, то хватает это и проглатывает почти целиком, прежде чем, по его словам, духи успевают что-либо с этим сделать. Когда-то, по его словам, он весил больше двухсот фунтов, но сейчас он весит всего сто двадцать. Его случай чрезвычайно странный и поразительный, доктор!

Доктор Мейджор настаивает, что это чистое заблуждение; что относительно удушья, это начинающийся туберкулез, и его проблемы с желудком происходят от того же самого; но по ассоциации идей или заблуждению он думает, будто кто-то пытается задушить его и отравить его пищу, когда это совсем не так. Доктор Мейджор говорит, что он не может себе представить, с чего это могло начаться. Он всегда пытается поговорить об этом с мистером Дэвидсоном, но всякий раз, когда начинает задавать ему вопросы, мистер Дэвидсон отказывается говорить, встает и уходит.

Одно из особенностей его представления о том, будто его душат, доктор, заключается в следующем: когда он просто дремлет, то всегда вовремя просыпается и имеет возможность избавиться от этого. Он утверждает, что сила этих духов не равна его собственной, когда он бодрствует или даже дремлет, но, когда он спит, их сила больше и тогда они могут причинить ему вред. Иногда, когда он вот так напуган, то выходит в коридор, подходит к моему столу в дальнем конце и спрашивает, нельзя ли ему сесть рядом со мной. Он говорит, что это его успокаивает. Я всегда говорю ему «да», но не проходит и пяти минут, как он снова встает и уходит, сказав, что его раздражают, или что он не может сдерживаться, если останется еще немного, из-за замечаний, которые делаются через плечо или на ухо.

Часто он говорит: «Вы слышали это, мисс Лиггетт? Удивительно, какие низкие, мерзкие вещи иногда может сказать человек!» Когда я говорю: «Нет, я не слышала», он всегда отвечает: «Я рад!»

— Полагаю, никто никогда не пытался избавить его от этого с помощью гипноза?

— Насколько я знаю, нет, доктор. Доктор Мейджор, возможно, пробовал это. Я здесь всего три месяца.

— Туберкулез, безусловно, является причиной проблем с горлом, как говорит доктор Мейджор, а что касается проблем с желудком, то это происходит от того же самого — вполне естественно при данных обстоятельствах. Возможно, нам придется прибегнуть к гипнозу чуть позже. Я посмотрю. А пока вам лучше предостеречь всех, кто вступает с ним в контакт, никогда не сочувствовать и даже не делать вид, будто они верят во все, что, по его мнению, с ним делают. Это просто укрепит его в его представлениях. И заставьте его регулярно принимать лекарства; это не вылечит, но поможет. Доктор Мейджор попросил меня уделить особое внимание его случаю, и я хочу, чтобы условия были как можно более подходящими.

— Да, сэр.

XI. Январь, 1909

Проблема этих врачей заключалась в том, что они на самом деле ничего не знали, кроме лежавшего на поверхности, того немногого, чему они научились в медицинском колледже или на практике, главным образом о том, как действуют определенные лекарства, испробованные их предшественниками в определенных случаях. У них совсем не было воображения, даже когда вы пытались им это сказать.

Возьмем того последнего молодого человека, который приезжал сюда в своей хорошей одежде и на своей машине, буквально распираемый своими познаниями в том, что он называл психиатрией, так пристально смотрел Дэвидсону в глаза, поглаживал его виски и делал массаж горла, как он это называл, говоря, что у него начинающийся туберкулез горла и проблемы с желудком, и совершенно игнорируя то, что он, Дэвидсон, мог лично видеть и слышать! Представьте себе парня, пытающегося убедить его, все, что с ним было не так, — это туберкулез; что он не видел, как Мерсеро временами стоял прямо рядом с ним, склоняясь над ним, поднимая руку и рассказывая ему, как он намеревался убить его, — что все это было иллюзией!

Представьте себе, что Мерсеро на самом деле не мог схватить его за горло, когда он спал, или почти схватывал, когда сам Дэвидсон, глядя на свое горло в зеркале, мог видеть настоящие отпечатки пальцев — Мерсеро — на мгновение или около того позже. Во всяком случае, его горло было красным и болело от того, что его сжимали, поскольку Мерсеро в последнее время удавалось сжимать его! И это было причиной этих комков. И сказать, как они говорили сначала, будто он сам готовил их, растирая и ощупывая свое горло, и что это был туберкулез!

Разве этого не было достаточно, чтобы захотеть покинуть это место? Если бы не мисс Лиггетт и мисс Келер, его личная медсестра, и их преданный уход, он бы так и сделал. Мисс Келер была на вес золота, хорошо изучив его привычки, была такой неизменно доброй и так добродушно относилась к его трудностям. Он оставит ей кое-что в своем завещании.

Однако покидать это место и отправляться в другое, если только он не сможет взять ее с собой, было бы безумием. И в любом случае, куда еще ему идти? Здесь, по крайней мере, были другие люди, пациенты — люди, которые не были убеждены, как эти врачи, будто все, на что он жаловался, было простым заблуждением. Подумать только! Старый Рэнкин, юрист, который подвергся неисчислимым преследованиям со стороны то одного живого человека, то другого, в основном политиков, был убежден, что его, Дэвидсона, проблемы были подлинными, и ему нравилось слушать о них, так же, как и мисс Келер. Эти двое не настаивали, как это делали врачи, на том, что у него медленно прогрессирующий туберкулез горла, и он мог бы прожить долго и преодолеть свои проблемы, если бы захотел. Они просто были дружелюбны в те моменты, когда Мерсеро давал ему достаточно покоя, чтобы быть общительным.

Однако единственной реальной проблемой была слабость из-за недостатка сна и пищи, — из-за своей неспособности есть пищу, которую заколдовал его враг, и спать по ночам из-за удушья, — такая, что вряд ли он продолжать бороться долго. Новый врач, которого доктор Мейджор вызвал на консультацию в связи с его случаем, настаивал на том, что наряду с болезнью горла он страдает острой анемией из-за длительного недоедания и что ему поможет только раствор стрихина, введенный в вены. Но относительно того, будто Мерсеро отравил его еду, — он не хотел слышать ни слова. Кроме того, теперь, когда он был практически прикован к постели и не мог вставать так же свободно, как раньше, он подвергся настоящей буре издевательств со стороны Мерсеро. Он не только мог видеть — особенно ближе к вечеру и в самые ранние утренние часы — Мерсеро, нависшего над ним подобно черной тени, огромной, громоздкой тени, похожей на него очертаниями, но и чувствовал, как рука его врага движется над ним. Хуже того, позади или около себя он часто видел настоящее облако злобных существ, компаньонов или орудий Мерсеро, которые были рядом, чтобы помочь ему, и которые продолжали плавать, как рыбы в темных водах, и, казалось, с удовлетворением наблюдали за процедурой мщения.

Когда ему приносили еду, рано или поздно и в каком бы виде она ни была, Мерсеро и все остальные были тут как тут, под рукой, плотно, как мухи, облетая ее в явной попытке испортить прежде, чем он успеет ее съесть. Просто увидеть, как они это делают, было достаточно, чтобы отравить его. Кроме того, он слышал их голоса, уговаривающие Мерсеро сделать это.

Правильно — отравить!

Он долго не протянет!

Скоро он ослабеет настолько, что, когда мы наложим на него руки, он умрет!

Именно так они на самом деле разговаривали — он мог их слышать.

Посреди ночи он также слышал мерзкие фразы, адресованные ему Мерсеро, повторяющиеся слова «убийца», «мошенник» и «плут». Часто, хотя свет все еще горел, он видел целых семь темных фигур, очень похожих на Мерсеро, хотя и отличающихся от него, собравшихся вокруг — как совещающиеся люди — злые люди. Некоторые из них сидели на его кровати, и казалось, что они вот-вот помогут Мерсеро прикончить его, добавив силу своих рук к его.

Позади них также был полный круг всех этих злобных, плавающих существ с зелеными и красными глазами, всегда наблюдающих — вероятно, помогающих. В последнее время он чувствовал, что давление руки стало сильнее, когда они все были там. Только перед тем, как чувствовал, что вот-вот упадет в обморок, и поскольку больше не мог подняться, он неизменно вскрикивал или задыхался и держал палец на кнопке, которая вызывала мисс Келер. Она приходила, поднимала его и поправляла подушки. Она всегда уверяла его, что это всего лишь воспаление горла, протирала его спиртом и давала ему несколько капель чего-то внутрь, чтобы облегчить боль.

Спустя столько времени, и несмотря на все, что он мог им сказать, они все еще верили или делали вид, что верят, будто он страдал туберкулезом, и что все остальное было бредом, фазой безумия!

И скелет Мерсеро все еще там, на Монте Орте!

План Мерсеро, конечно, включавший помощь других, состоял в том, чтобы задушить его до смерти; теперь в этом не было никаких сомнений; однако даже после его смерти они будут продолжать верить, будто он умер от туберкулеза горла. Подумать только!

XII. Полночь 10 февраля, 1909

Призрак Мерсеро (склоняясь над Дэвидсоном): Тише! Тише! Он уснул! Он не думал, что мы сможем его достать — что я смогу! Но на этот раз — да. Мисс Келер спит в конце коридора, а мисс Лиггетт не может прийти, не слышит. Он сейчас слишком слаб. Он едва может двигаться или стонать. Укрепите мою руку, пожалуйста! На этот раз я сожму его так крепко, что он не вырвется! На этот раз его крики ему не помогут! Он не может кричать так, как раньше! Сейчас! Сейчас!

Облако злых духов (плавает вокруг): Правильно! Правильно! Хорошо! Хорошо! Сейчас! Ах!

Дэвидсон (просыпается, задыхается, кричит и слабо отбивается): Помогите! Помогите! Мисс… мисс… помогите!

Мисс Лиггетт (тяжело задремав в своем кресле): Все спокойно. Никто вас не беспокоится. Я могу спать. (Она кивает головой.)

Облако злых духов: Хорошо! Хорошо! Хорошо! Наконец-то его душа! Вот она! На этот раз ему не удалось сбежать! Ах! Хорошо! Хорошо! Сейчас же!

Мерсеро (Дэвидсону): Убийца! Наконец-то! Наконец-то!

XIII. 3 часа утра, 10 февраля, 1909

Мисс Келер (у постели больного, расстроенная и бледная): Он, должно быть, умер где-то между часом и двумя, доктор, я оставила его в час, устроив так удобно, как только смогла. Он сказал, что чувствует себя настолько хорошо, насколько можно было ожидать. Последние несколько дней он был очень слаб, съел лишь немного жидкой каши. Между половиной второго и двумя мне показалось, будто я услышала шум, и пришла посмотреть. Он лежал точно так, как вы видите сейчас, за исключением того, что его руки были прижаты к горлу, как будто ему было больно, или он задыхался. Я опустила их, опасаясь, что они онемеют. Только что, пытаясь дозвониться до одной из других медсестер, я обнаружила, что звонок не работает, хотя знаю, все было в порядке, когда я уходила, потому что он всегда заставлял меня попробовать. Так что, возможно, он пытался позвонить.

Доктор Мейджор (поворачивая голову и осматривая горло): Должен сказать, выглядит так, будто на этот раз он довольно сильно схватился за горло. Вот отпечаток его большого пальца с этой стороны и четырех пальцев с другой. Довольно глубокий для той небольшой силы, которой он обладал. Странно, что он должен был воображать, будто кто-то другой пытается его задушить, когда он всегда сам давил на свою шею! Туберкулез горла временами очень болезненный. Это объясняло его желание схватиться за горло.

Мисс Лиггетт: Он всегда верил, что злой дух пытается задушить его, доктор.

Доктор Мейджор: Да, я знаю — ассоциация идей. Доктор Скайн с этим согласен. У него был тяжелый случай хронического туберкулеза горла с сопутствующим недоеданием из-за воздействия горла на желудок; его представление о злых духах, преследующих его и пытающихся задушить, было просто вызвано врожденной склонностью подсознания соединять вещи воедино — любые, с любой болью. Если бы у него была больная нога, он бы вообразил, что злые духи пытаются ее отпилить, или что-то в этом роде. Точно так же состояние его горла повлияло на его желудок, и он вообразил, будто духи что-то делают с его пищей. Составьте справку, в которой в качестве причины укажите острый туберкулез пищевода, а в качестве психического состояния — мания преследования.

СТРАННОЕ НАКАЗАНИЕ ИНДУИСТА

В Индии существует бесчисленное множество религий, но индуизм имеет наибольшее число последователей — многие сотни тысяч. В этой религии Священная река Ганг и Священная корова являются двумя великими очищающими факторами.

Профессор Арчес Клоделл, недавно вернувшийся в Англию после продолжительного турне по Индии, рассказал о любопытном случае, произошедшем в Калькутте. Однажды очень утомительным днем он отдыхал в мягком кресле на веранде своего отеля, когда его разбудил звон колокольчика и часто повторяющееся мычание, сигнализирующие о привилегированном прохождении Священной коровы, когда она бродит по улицам и базарам индийского города.

«Ожидая увидеть ленивые движения такой коровы, — заявил он, — я был поражен, когда мой взгляд упал на неопрятного индейца с многочисленными придатками на шее и талии, который чередовал свое скорбное мычание со звоном своего медного колокольчика. Еще я заметил Зарру, моего носильщика, поспешившего к нему и бросившего мелкую монету в чашу, которую держал мужчина, а затем обменялся несколькими словами на местном наречии. Мычавший прошел дальше, и я подозвал Зарру, subluntawaliah (всезнайку), чтобы расспросить его.

— Он нищий?

— Нет. Но он проклят. Он очень плохой человек, и на его совести много грехов.

Затем мой слуга объяснил, что странник искупал вину за убийство коровы. По профессии он был погонщиком коровьих повозок. В особенно жаркий день, в 1921 году, одно из его животных было склонно лениться, поэтому он скрутил ему хвост, после чего животное категорически отказалось двигаться. Разъяренный погонщик ударил его железным прутом по голове и убил.

Той ночью, в великом страхе, этот человек признался Гуру в своей вине. Поскольку он совершил свое преступление накануне восхода восьмой луны, его преступление было серьезнее вдвойне. К его изумлению и изумлению его друзей, сопровождавших его, появился дух бога Гуру в сопровождении призрака коровы. Дух сообщил грешнику, что единственный способ спасти себя от вечных мук — это выдать себя за животное, которое он убил, до восхода восьмой луны на десятый год после этого. Этот человек проходил через искупление, когда я увидел его».

Я не поверил этой истории, поэтому расспросил других туземцев. Все утверждали, что это правда, что история была известна по всей Индии, поскольку несчастный человек далеко забредал в своих странствиях. Придатки на его шее и талии были знаками его греха и состояли из коровьего хвоста, рогов и колокольчика, в дополнение к полоскам шкуры. Всякий раз, когда он приближается к другому человеку, то должен был мычать, и тот подавал ему милостыню, чтобы он не умер с голоду. Туземцы, рассказывая об этом человеке, всегда заканчивают словами: «Гуру сказал это; это должно быть сделано».

РЕВНИВЫЙ ПРИЗРАК

Дороти Веннер

В жизни симпатичная черноволосая художница была импульсивной и вспыльчивой — одинаково готовой любить или ненавидеть со зловещей жестокостью. Унесла ли она свой гнев в загробный мир? Вернулась ли она в ту ужасную ночь, чтобы разлучить меня с моим возлюбленным?

Когда я сижу у окна своей студии, то могу видеть долину далеко внизу. Холмы поднимаются высоко по обе стороны, теряясь своими вершинами в синеве неба. Великолепное солнечное сияние апрельского утра заливает пейзаж, а свежий ветерок мягко колышет зеленую листву деревьев.

Мы приехали в эту долину среди холмов восточной Пенсильвании — Бетти Скарсдейл и я — после того, как познакомились в художественной школе и закончили наш курс. Мы решили, что было бы забавно арендовать старую заброшенную ферму Дайнс и оборудовать ее как нашу студию-дом. Строение скрипело от ветхости, но с помощью лестниц, кистей и краски мы приступили к созданию для него чудесного нового платья в темно-синей, пурпурной и оранжевой цветовой гамме, заставившей местных жителей ахнуть от удивления.

— Эти сумасшедшие художники! — восклицали они, указывая большими пальцами себе за плечи.

В то первое утро, когда мы приступили к работе, Ральф Прингл, занимавший соседнюю ферму, пришел узнать, не может ли он нам помочь.

Я думаю, что для нас с Ральфом это был случай любви с первого взгляда, о которой читаешь в книгах, но редко встречаешь в реальной жизни. Он был высоким и гибким, со спортивной фигурой и красивым, энергичным лицом любителя активного отдыха.

— Я бы хотел помочь вам, — застенчиво сказал он, внезапно появляясь из-за угла дома. — Эта лестница непрочная. Кто-нибудь из вас может упасть и пораниться.

Бетти застыла как вкопанная, увидев его. Ее темные глаза сузились до щелочек. Ее кисть застыла в воздухе, с нее капала синяя краска.

Но он двинулся ко мне, подальше от нее.

— На самом деле ничего нам ничего не нужно, спасибо, — ответила я. — Знаете, нам нравится делать все самим.

Я услышала, как Бетти резко втянула воздух, и поняла, что она внезапно разозлилась. Такова была манера Бетти. Сирота, она боролась за все, что у нее когда-либо было. Я думаю, это ожесточило ее где-то внутри. Это сделало ее эгоцентричной, резкой и эгоистичной. Лишь немногие понимали ее. Возможно, именно поэтому я была единственной настоящей подругой Бетти. Мгновение она стояла неподвижно, сверкая глазами; затем злобно швырнула кисть в грязь. Не сказав ни слова, она исчезла за углом.

Но Ральф этого не заметил. Его внимание было приковано ко мне. Он помог мне передвинуть лестницу, принес ведро с краской, изучил модернистский дизайн, который мы наносили на старый дом.

— Ну, это… это необычно, — сказал он критически, — хотя мне… мне это даже нравится.

Мы оба рассмеялись.

Он сказал мне, что он садовод. Как и Бетти, он тоже был сиротой. Окончив сельскохозяйственную школу, он купил старую ферму по соседству и надеялся через несколько лет разбить фруктовый сад, где можно было бы выращивать особые яблоки и другие фрукты для городских рынков.

— Здесь красивая долина, — внезапно сказал он, махнув рукой в сторону холмов. — Я бы хотел, чтобы вы поехали со мной на пикник, если… если вам нравятся такого рода вещи. Я бы хотел взять вас с собой на вершину холмов, где вы смотрите вниз на мир у своих ног и чувствуете себя богом. Где дует ветер, и вы чувствуете, что способны побеждать…

Мы пошли в тот день днем — он и я вместе, а Макгрегор, его великолепная шотландская колли, бежал впереди. Я собрала ланч, и мы пригласили Бетти пойти, но она покачала головой.

Это был чудесный день. Мы поднялись на вершину холма. У наших ног среди деревьев приютились два крошечных озера. Ральф рассказывал мне о них странные истории — индейские легенды. Когда послеполуденные тени удлинились, мы снова вернулись домой.

Шли недели, были и другие подобные случаи. Мои дни были насыщенными, поскольку я пыталась создать себе репутацию коммерческого художника, но мы с Ральфом все чаще оказывались в компании друг друга.

Затем внезапно я заметила, что Бетти становится угрюмой. Она не вкладывала в свою работу все свои усилия, и количество ее заказов стало сокращаться. Я пыталась подбодрить ее. Пыталась помочь. Но она поворачивалась ко мне с горящими глазами.

— Ты прекрасный друг, — накинулась она на меня однажды, — это ты предложила приехать на эту ферму. И теперь, когда Прингл бегает за тобой, ты бросишь меня, как старый башмак. Вот дверь! Если ты не хочешь, чтобы я была рядом, если ты больше не хочешь жить со мной, так и скажи, и я уйду!

— Бетти, дорогая! — воскликнула я в глубокой тревоге. — Пожалуйста, не говори так. Ты же знаешь, я люблю тебя, дорогая. Мы оба приглашали тебя пойти с нами, но ты никогда этого не делаешь.

— Прингл! — вспыхнула она. — Я не понимаю, как ты его выносишь. Фермер! Обычное ничтожество! Местный…

— Бетти! Пожалуйста! — строго сказала я. — Он очарователен.

Она развернулась и, злобно топая, вышла из комнаты. И не разговаривала со мной весь остаток дня. Я пожалела об этом. Почему он ей так не понравился? Я хотела, чтобы они стали друзьями. Я была уверена, что может возникнуть взаимная симпатия.

В своей слепоте я не понимала, что Бетти ревновала, что она давала выход тому неразумному чувству, которое на протяжении веков настраивало людей друга против друга и принесло в этот мир больше бед, чем можно сосчитать.

Наступила середина лета — августовский день. Ральф пришел пораньше и предложил нам всем поискать какое-нибудь прохладное, тенистое местечко на вершине холма. Он сказал, что это будет еще один пикник. Я с готовностью согласилась. Но Бетти поджала губы и покачала головой. В ее глазах светился странный кошачий блеск. Я пожала плечами. Если бы она не захотела, я не смогла бы ее заставить.

Итак, мы с Ральфом пошли вместе. В ту ночь, когда я вернулась, в доме было темно.

— Бетти! Бетти, дорогая! Привет! — радостно позвала я, открывая дверь. — Это был такой чудесный день. Где ты, подруга?

Я зашла в студию и включила свет. Мой взгляд упал на мольберт в углу. Я похолодела от испуга и гнева.

Холст, над которым я работала — заказ, который я почти выполнила, — клочьями свисал с рамы, порванный и изрезанный от многократных ударов. Это не было случайностью. Кухонным ножом, лежавшим рядом на полу, явно орудовала чья-то сильная рука.

Я быстро выбежала из комнаты в поисках Бетти.

Наконец я нашла ее на кухне, она скорчилась в углу, ее смуглое лицо исказилось, она судорожно рыдала. Сначала я подумала, что она бросится на меня, как кошка, злобно работая ногтями, но она откинулась назад, спрятав лицо в ладонях, плача так, словно ее сердце вот-вот разорвется.

Сострадание наполнило меня. В конце концов, она была моей подругой, слабой, глупой, импульсивной девушкой и — одинокой. Я обняла ее. Она призналась во всем.

— Я — я не могла этого вынести, — сказала она. — Ты, ты была с ним, а я — я была здесь. Я ненавидела тебя. Кажется, у тебя всегда все самое лучшее в жизни. У меня — у меня никогда ничего не было. Я ненавидела все, что у тебя было — когда я подумала о тебе там, на холме, наслаждающейся с ним, я схватила нож. С каждым ударом я… я жалела, что режу не тебя.

— Бетти! — ахнула я. — Не говори так! Скажи, что ты не это имела в виду, дорогая! О, Бетти!

Тогда открылись шлюзы. Она импульсивно поцеловала меня, обняла, умоляла простить ее. Там, в темноте, мы плакали вместе. Друг у друга в объятиях, две подружки, столкнувшиеся с суровым препятствием на жизненном пути, но преодолевшие его и вместе нашедшие утешение в слезах.

Я, конечно, простила ее. После того, как мы поплакали, нам стало легче. Какой бы темпераментной девушкой она ни была, сейчас она не могла любить меня достаточно сильно. Она цеплялась за меня. Она не могла выпускать меня из виду. И, о, как прекрасно было снова видеть Бетти такой — моей маленькой подружкой, моим дорогим другом!

Но перед сном ее настроение изменилось. Она замолчала, и несколько раз я поднимал глаза от своей книги, чтобы обнаружить, что она изучает меня. Каждый раз она приятно улыбалась, но каким-то образом в глубине души я знала, что у Бетти не все в порядке с головой. Однажды меня удивило жесткое, застывшее выражение ее лица. Бетти была хороша собой, смуглая, на испанский манер. Это подчеркивали черные блестящие волосы, а черты лица всегда казались словно бы вырезанными из слоновой кости. Но это жесткое, застывшее выражение вокруг ее губ, каким бы мимолетным оно ни было, изменило ее красоту на злобность.

Через некоторое время мы пожелали друг другу спокойной ночи. Поцелуй, которым она меня одарила, показался мне напряженным — циничный поцелуй. Я думала об этом поцелуе еще долго после того, как легла в постель. Это встревожило меня. Потом я провалилась в сон.

С наступлением нового дня настроение Бетти снова изменилось. Теперь в нем, казалось, отражались веселый солнечный свет, голубое небо и пушистые облака. Если бы только это было правдой!

Она спустилась вниз раньше меня, и я слышала, как она ходит по кухне. Она заливалась смехом, приветствуя меня. На мгновение я остановилась, чтобы задаться вопросом, не был ли смех каким-то слишком громким. Он звучал натянуто.

Но Бетти поймала меня и толкнула на мой стул за столом.

— Это в уплату за вчерашнее, — объявила она, помахивая передо мной ложкой. — Я приготовила тебе прекрасный завтрак. Надеюсь, ты съешь все до крошки. Я приготовила это своими руками — все для тебя.

— Ты прелесть! — радостно воскликнула я. — Давай забудем все о вчерашнем. Сегодня новый день. Выпьем за будущее.

Я разломила горячий бисквит. Я поднесла к губам кусочек восхитительного золотистого омлета.

Но я остановилась. Меня охватило странное ощущение. Как будто чья-то рука сжала мое горло. Я не могла пошевелить языком. Еда оставалась у меня во рту — горькая, как желчь.

Холодный пот выступил у меня на лбу. Медленно я перевела взгляд на Бетти. Она стояла, напряженная, наблюдая за мной, ожидая, и на ее лице появилось свирепое, дьявольское выражение ненависти.

Пока я смотрела на нее, мой взгляд скользнул мимо к столу, за которым она готовила. Там стояла крошечная коричневая бутылочка, наполовину скрытая сковородкой. И на ее красной этикетке был ужасный череп и скрещенные кости. Яд!

Я выплюнула еду изо рта. Быстро встала и поспешила к раковине, снова и снова прополаскивая рот.

Затем я повернулась к ней. Она посмотрела мне прямо в лицо. Она не дрогнула. Бледность сменила обычный цвет ее лица. Ее глаза превратились в щелочки, и она проговорила сквозь сжатые зубы.

— Да, я пыталась отравить тебя! Я хотела увидеть, как ты умрешь — корчишься в агонии здесь, на кухонном полу. Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя! — закричала она, ее голос стал пронзительным.

— Бетти! Остановись! — воскликнула я.

— Я не остановлюсь. Я ненавижу тебя, говорю тебе. Всю твою жизнь у тебя было все, а у меня не было ничего. И теперь ты хочешь украсть у меня Ральфа Прингла. О, я знаю, как ты насмехалась надо мной, когда уходила с ним. Я видела, как вы двое смеялись.

— Бетти! Это неправда! — воскликнула я. — Ты воображаешь вещи, которые не соответствуют в действительности, — но она не стала слушать.

— Я порезала твой холст, — перебила она. — Ты сказала, что простила меня, но ты отнеслась ко мне свысока. Ты погладила меня по голове, как погладила бы собаку. Ты снова собиралась пойти с ним. Ты бы рассказала ему, что я сделала — просто чтобы заставить его возненавидеть меня, как я ненавижу тебя! Да, я пыталась убить тебя, я сделаю это снова, я ненавижу тебя — ненавижу — ненавижу!

Ревнивый темперамент, проистекающий из эгоистичной и импульсивной натуры, выходящей за рамки разумного.

Прежде чем я успела остановить ее, она повернулась и убежала. Я последовала за ней, но она бежала слишком быстро. Она ворвалась в свою комнату, захлопнула дверь у меня перед носом и заперла ее. Я окликнула ее и подергала ручку. Но она не ответила.

Тогда ярость, наконец, одолела меня. Я могла простить ее за то, что она уничтожила мою картину. Я могла вынести ее вспышки темперамента. Но не это.

Я выбежала из дома и помчалась по дороге. Я не знала, куда направляюсь и что буду делать. Я была обижена, разочарована, зла больше, чем когда-либо в своей жизни.

Но физические нагрузки оказались предохранительным клапаном. Вскоре я собралась с мыслями. Спокойствие вернуло рассудок. Бедная Бетти! Капризное дитя. Я пожалела ее. Ей так ужасно одиноко. С жалостью пришло желание вернуться к ней. Обида уступила место слезам, она сейчас наверняка сожалеет о своем поступке.

Но стоит ли мне возвращаться? Это была ужасная глупость, то, что она предприняла. Она могла бы попробовать еще раз. Однако вне дома эта глупость выглядела не такой ужасной, как на кухне. Возможно, я пренебрегала ею. Возможно, я тоже была виновата.

Все говорят, что я добродушная, с ровным характером. Часто я злюсь на себя за это. Но, в конце концов, зачем злиться? Мой гнев проходил. Было бы так хорошо помириться. И я наконец поняла. Ревность. Обычная ревность. Бетти была влюблена в Ральфа и злилась на меня. Разгневанная тем, что я обрела новый интерес к жизни, она позволила болезненной ревности занять место разума.

Я повернула домой. Бетти нужна была помощь. Материнский инстинкт возобладал во мне. Если бы Бетти пообещала никогда больше не делать ничего подобного, я хотела, чтобы она по-прежнему оставалась моей подругой, я, по крайней мере, могла бы поговорить с ней — как обычно делала. От души поплакать. Бетти была бы ужасно огорчена. И мы бы снова были вместе.

Внезапно облако скрыло солнце. В долине воцарилась тишина, словно извне надвигалась трагедия. Жужжание насекомых стихло. В тишине пискнула птица — и замолчала, как будто поняла, что ее щебет неуместен.

Облако надо мной ширилось, растекаясь, словно пелена, между холмами.

Я поспешила дальше, чувство надвигающейся катастрофы угнетало меня.

Я вбежала в дом. Сам воздух в комнатах казался удушливым.

— Бетти! Бетти! — крикнула я, лихорадочно перебегая из одной комнаты в другую.

Она не отвечала. Что это было за внезапное ощущение угрозы, охватившее меня? Я побежала в ее комнату наверху. Дверь была открыта. Комната была пуста.

— Бетти! Бетти! — позвала я снова, страх леденил мою кровь.

Ответа не последовало.

Я обыскала дом. Я пробежала от подвала до чердака. Ее нигде не было.

В ужасе я остановилась, чтобы подумать. Мой взгляд скользнул через окно к старому сараю на заднем дворе. Казалось, что-то привлекло меня к нему.

Я выбежала из дома. Маленькая дверь сбоку сарая была не заперта. Я распахнула ее. Внутри было сумрачно, крошечные окошки покрыты пылью; паутина, также покрытая пылью, украшала стропила, как жуткие гирлянды.

Когда мои глаза привыкли к полумраку, я увидела в дальнем углу, куда из окон почти не проникал свет, что-то белое свисало со стропил.

Мои колени подогнулись. Сдавленный крик сорвался с моих губ. Затем, ошеломленная тем, что было передо мной, едва веря собственным глазам, я прыгнула вперед и побежала по полу сарая в тот темный угол…

Я плохо помню события, которые последовали за этим. Следующий осознанный момент, который я помню, был, когда я прислонилась к двери Ральфа Прингла, колотила в нее кулаками, звала его, кричала. Он услышал меня из своего собственного сарая, где работал. Он подбежал и подхватил меня на руки, когда я чуть не упала.

— Быстрее! — закричала я. — В нашем сарае! Бетти повесилась!

— Боже милостивый! — выдохнул он.

Вместе мы побежали обратно. Он снял ее со стропил и отнес в дом, в то время как я вызвала старого доктора, доброго, понимающего сельского врача. Он долго ухаживал за Бетти, прежде чем сдался. Но ужасная красная отметина вокруг ее горла, оставленная древним недоуздком, найденным ею в сарае, слишком ярко свидетельствовала о том, что бурной, темпераментной, импульсивной жизни Бетти пришел конец.

Или нет? Могут ли дикие импульсы, пробуждающиеся в смертном теле и влияющие на нашу жизнь, — странные проявления силы, исходящей из какого-то источника, находящегося далеко за пределами рождения, — переноситься в мир за Завесой, а затем возвращаться снова? Я задавалась вопросом, был ли это конец.

Ибо, хотя все, что было смертного в Бетти, моей подруге, лежало передо мной безмолвное в смерти, все же я не чувствовала, что Бетти ушла. Каким-то образом в этой самой комнате, в присутствии Ральфа и доктора, я чувствовала, что Бетти наблюдает за мной, изучает меня, ненавидит меня; снова и снова я оглядывалась, чтобы убедиться, что она не открыла глаза. Мне показалось, что она пошевелилась, сфокусировала на мне взгляд сквозь полуприкрытые веки. Но, конечно, это было не так. Бетти была мертва.

Сказать, что я была потрясена этим ужасным происшествием, значит признать это лишь наполовину. Более того, мне стало плохо, когда я обнаружила записку Бетти после ухода доктора Хью. Мы с Ральфом нашли ее на столе в студии.

Я расплакалась, мое горе было безутешным. Последнее сообщение от Бетти было наполнено ненавистью. В последний момент в ее душе не было раскаяния. Страх, да. Страх, что я прикажу арестовать ее за поступок, который она пыталась совершить. И из-за своего страха она возненавидела меня еще больше.

«Теперь он может принадлежать тебе, — говорилось в записке. — Я вижу, что наша любовь друг к другу, которую я всегда принимала, была чем-то, над чем можно было посмеяться, и что, как только ты увидела возможность взять надо мной верх, ты воспользовалась ею. Я ненавижу тебя. Мне жаль, что я не убила тебя на кухне, как собиралась. Но ты никогда не будешь иметь удовольствия увидеть меня в тюрьме, чтобы позлорадствовать надо мной. Только не ты, Дороти. Сейчас ты пошла за полицией, но я могу избавить тебя от лишних хлопот. Когда-нибудь я, возможно, вернусь снова. Если это возможно, я вернусь. Если есть какой-то способ, ты никогда не получишь Ральфа Прингла для себя. Я не буду говорить прощай».

Злая записка. Как последнее слово девушки, которую я любила, это было ужасно.

Через некоторое время, поскольку у Бетти не было близких родственников, мы с Ральфом последовали за телом на маленькое деревенское кладбище недалеко от наших ферм. Священник местной церкви прочитал заупокойную службу, и трое соседей, которых Ральф попросил нести гроб, вместе с ним самим опустили в землю все, что осталось от Бетти.

Когда мы отвернулись, когда первые лопаты земли застучали по гробу, небо внезапно потемнело от тяжелых туч, и снова все погрузилось в тишину, словно долина ждала следующего акта в этой странной драме жизни. Я прижалась к Ральфу. Он обнял меня за плечи для поддержки. Не говоря ни слова, мы сели в его маленькую машину и уехали.

Ральф хотел, чтобы пожилая женщина приехала и осталась со мной в качестве компаньонки. Но его собственного общения было достаточно. Кроме того, мне хотелось побыть одной, погрузиться в свою работу и попытаться забыть о трагедии.

Так и было решено, тем более что колли Макгрегор внезапно решил взять меня под защиту и проводить со мной большую часть времени. Он лежал рядом в студии, дремал, наблюдая за моей работой, пока я не была готова отложить кисти. Тогда он вскакивал, горя желанием пойти со мной погулять.

— Он больше твой, чем мой, — сказал Ральф. — Я рад этому, — задумчиво добавил он, — поскольку у тебя здесь больше никого нет.

Затем, как это часто бывает во второй половине августа, наступила неделя сырой, пасмурной погоды, делающей всех раздражительными. Мои краски не высыхали. Мое тело бунтовало против влажности. Я не могла уснуть. Вероятно, мои мысли чаще возвращались к этой трагедии, чем мне хотелось бы признать.

Что имела в виду Бетти, когда писала, что встанет между мной и Ральфом? Могут ли мертвые вернуться? Я так не думала. Но я лежала ночью без сна, не в силах избавиться от ощущения, будто что-то витает в доме, будто чьи-то глаза наблюдают за мной из темноты. Днем я чувствовала, что эти глаза смотрят на меня с холмов. Иногда Мак, лежа на полу в моей студии, поднимал голову и подозрительно принюхивался. Шерсть у него на спине поднималась дыбом, и сквозь оскаленные зубы он издавал рокочущий, рычащий лай, переходящий в скулеж. Его поведение тревожило меня.

Если я заговаривала с ним, он быстро забывал о своем настроении и подбегал ко мне, помахивая своим огромным хвостом. Но даже тогда казалось, будто он внимательно прислушивается. Я поговорила об этом с Ральфом.

— Нервный, — сказал он. — Чувствительный парень. Его уши улавливают звуки, слишком высокие или слишком низкие для человеческого слуха. Возможно, просто вибрации. Вот почему собака воет, когда звучат высокие ноты скрипки. У него слух тоньше, чем у нас. Я бы не стал из-за этого беспокоиться.

Я обещала не делать этого, если смогу.

Затем произошла странная вещь.

В таинственный час между рассветом и тьмой мы с Ральфом прогуливались вместе по лесной тропинке неподалеку от наших ферм, а Мак бежал где-то впереди, останавливаясь понюхать листья. Светлячки зажгли в листве свои крошечные фонарики. Высоко над нами жалобно пропищал ночной ястреб.

Внезапно из-за кустарника до нас донеслась дикая, скорбная нота, напугавшая нас, заставившая нас остановиться — крик вызова, смешанный со страхом. Я схватила Ральфа за руку. Мои нервы были напряжены.

— Это Мак! — тихо сказал Ральф. — Он что-то нашел. Я никогда раньше не слышал, чтобы он так выл.

Мы стояли в полутьме, Ральф вглядывался вперед, я прижималась к нему. Ральф начал двигаться, как вдруг Мак бросился к нам, шерсть на его спине встала дыбом. Пес повернулся, чтобы посмотреть на тропинку, по которой пришел. И снова эта дикая, странная нотка вызова и страха вырвалась из его горла.

— Мак! Что это? — закричал Ральф.

Собака снова заскулила.

Ральф, продвигаясь вперед, почти потащил меня к повороту тропинки. И тут мы увидели это. Мы уставились в изумлении. В пятидесяти футах в стороне, среди кустов и деревьев, сиял странный свет. Он извивался, словно колеблемый ветром. У него не было формы. Казалось, он завис примерно в футе над землей — сияющее облако высотой с человека и, возможно, такое же большое в окружности.

Внезапно Ральф рассмеялся.

— Черт возьми! — взорвался он. — Болотный огонь. Блуждающий огонек. Фосфоресценция, исходящая от гниющей растительности. Старина испугался привидения, которого не существовало.

Я снова вздохнула. Я почувствовала облегчение. Но не собака. Она зарычала сильнее, чем прежде. Она схватила меня за платье и попыталась оттащить. Она прыгнула на Ральфа, чуть не сбив его с ног. И когда мы не захотели уходить, она повернулась к свету в кустах, ужасно рыча, ее тело напряглось и задрожало, клыки обнажились. Только когда свет медленно растворился и исчез совсем, она прислушалась к ругательным словам Ральфа.

Каким-то образом, несмотря на объяснение, основанное на здравом смысле, этот инцидент напугал меня. Когда Ральф повел меня по тропинке, я нервно обернулась к нему.

— Я должна покинуть эту долину, Ральф, — сказала я. — Я больше не могу этого выносить. Кажется, будто чьи-то глаза смотрят на меня из-за каждого куста. Я должна идти туда, где есть люди, где есть огни и движение, которые, я знаю, реальны.

Ральф повернулся ко мне, и внезапно я оказалась в его объятиях, наполовину плача, наполовину смеясь, мои губы встретились с его губами, его руки обвили мою талию, мои — его шею.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, дорогая, — сказал он наконец. — Никогда. Я хочу, чтобы ты была со мной. Я… я люблю тебя.

— И я люблю тебя, мой родной, — сказала я ему, — непоколебимо, искренне, всегда.

Затем внезапно за плечом Ральфа, далеко за деревьями, я снова увидела странный свет, хотя на этот раз он двигался и порхал, как будто бесцельно метался в безумии. Ночной ветерок печально вздыхал над нами в верхушках деревьев, и все листья, казалось, шептались, словно говорили сами с собой о еще одной трагедии, которая вот-вот произойдет.

Ральф почувствовал, как я напряглась в его объятиях.

— Пойдем, — наконец, сказал он. — Я должен отвести тебя домой. Ты устала и расстроена. Возможно, для тебя будет лучше уехать на некоторое время. Я буду ужасно скучать по тебе, дорогая. Но если ты скажешь, что вернешься ко мне, я постараюсь быть смириться; скажи, что ты вернешься, дорогая, потому что я так люблю тебя!

В ту ночь он оставил Мака со мной. Было условлено, что я уеду на следующий день и проведу несколько недель в городе. Затем, когда почувствую себя лучше, я вернусь. Мне нужно было закончить кое-какую работу перед отъездом, а Ральф должен был приехать, чтобы отвезти меня на своей машине в Порт-Джервис к вечернему поезду. Но мне не суждено было поехать в город в тот день.

Казалось, всю ночь я пролежала без сна, одержимая ощущением какой-то надвигающейся трагедии, Мак тоже был неспокоен. Я слышала, как он ходил по дому, останавливаясь, чтобы обнюхать углы, замирая с невнятным рычанием перед закрытой дверью. С наступлением утра я устало поднялась, и в зеркале отразилось мое изможденное лицо.

Я выпустила собаку на улицу и увидела, как она вприпрыжку направилась к дому. Когда она ушла, я почувствовала себя одинокой, но мне нужно было работать.

Мне требовалось время до позднего вечера, чтобы закончить свою работу. Тогда я успею приготовить что-нибудь на ужин и собрать сумку до приезда Ральфа. Я знала, что он будет кормить свое стадо. Потом переоденется и приедет за мной.

С наступлением темноты тучи сгущались. И снова сельская местность казалась притихшей, словно в ожидании следующего акта пьесы; листья перешептывались, хотя ветра почти не было.

Я направилась было на кухню, хотя у меня совершенно отсутствовал аппетит, как вдруг остановилась и прислушалась. Мак стоял у двери, скуля от возбуждения, царапая ногтями сетку. Я услышала, как он прыгает по крыльцу, поскуливая. Затем его голос перешел в более громкий скулеж, наполненный страданием и мольбой, словно он призывал меня поторопиться.

Я подбежала к двери. Он едва мог дождаться, когда я открою ее. Он схватил мое платье зубами и начал тянуть. Затем подбежал к краю крыльца, чтобы на мгновение взглянуть в сторону дома, а затем снова вернуться ко мне. Он снова дернул меня за платье.

Я не колебалась. Он бы мне не позволил. Если бы он был человеком, он бы поднял меня и понес. Когда он увидел, что я следую за ним, то помчался впереди меня с жалобным поскуливанием, переходящим в вой. Когда мы приблизились к дому Ральфа, шерсть у него на спине встала дыбом. Он стал другим псом — бойцовым — демоном. Его клыки белели на фоне сжатых губ. Его тело напряглось так, что он бежал как автомат, на негнущихся лапах. Его скулеж сменился рычанием, полным злого ужаса. И, наконец, его настроение передалось мне.

— Ральф! Ральф! — позвала я, подбегая. Дверь в дом была закрыта, внутри темно. Я открыла ее и позвала Ральфа. Он не ответил. Но собака не позволила мне там остаться. Она снова схватила меня за платье, потянув за собой; затем, выпустив его, попыталась толкнуть меня своим телом — в сторону сарая!

На полпути по дорожке от дома я остановилась. Сарай! Я не хотела идти туда. Совсем недавно произошел тот ужасный случай в моем собственном сарае. Что я найду в сарае Ральфа? Боже милостивый, что случилось?

Но я заставила свои подкашивающиеся ноги двигаться. Собака остановилась, отказываясь идти дальше. Внутри сарая я слышала только мягкий звон коровьего колокольчика и беспокойный топот лошади Ральфа. Я собралась с духом. Затем я толкнула дверь и вошла.

Я обнаружила Ральфа, нелепо распростертого на полу. Я склонилась над ним, подняла его голову. На лбу у него был зловещий синяк, пульс не ощущался — но он все еще был жив! Я видела легкое движение его губ, когда он дышал.

Слава Богу, я не упала в обморок и не впала в истерику. Я была очень спокойна. Обдумывая, что делать, я выпрямилась. И тут я увидела странную вещь. Было совершенно очевидно, что Ральф забирался на лестницу, чтобы бросить корм скоту. Он проделывал это десятки раз, как и другие обитатели фермы до него. Но колышки в лестнице были старыми и изношенными. Не подозревая о катастрофе, он неосторожно шагнул на следующую ступеньку, и колышек сломался под ним.

И все же в этом колышке было что-то любопытное. Старый и закаленный временем, он не отломился полностью. Он был согнут, расщеплен, скручен, как вы могли бы скрутить спичку. Если бы какой-нибудь человек, обладающий сверхчеловеческой силой, покрутил его в пальцах, вы бы получили лучшее представление о том, как он выглядит. Вес Ральфа сломал бы его или согнул вниз. Но он был скручен, его волокна превратились в спирали. Это было сделано намеренно, с яростью. У подножия лестницы лежало множество инструментов с острыми краями — было чудом, что Ральф не погиб мгновенно, когда упал среди них.

Все это я увидела с первого взгляда. Это открытие не произвело бы на меня тогда особого впечатления, если бы одна из коров внезапно не разразилась ужасающим мычанием, на которое снаружи быстро ответил рычащий лай Мака, переходящий в новую ноту ужаса. И пока я смотрела, мне показалось, будто в темноте в конце сарая движется смутная фигура, такая же неосязаемая, такая же неописуемая, как пленка паутины.

Возможно, тень разума — иллюзия, возникшая из-за расшатанных нервов. Как только я всмотрелась пристальнее, это исчезло.

Я действовала быстро. Какой-то сверхчеловеческой силой я подняла его, дотащила до дома, уложила на кровать.

Мгновение я стояла, обессиленная, вцепившись в спинку, тяжело дыша, дрожа от напряжения. Затем, стиснув зубы, шатаясь, подошла к телефону и позвонила доктору Хью.

— Я буду через несколько минут, — послышался его голос. И о, как я была благодарна!

Он пришел. Он сказал, что Ральф, падая, ударился головой и находится в серьезной опасности. Был ли это перелом черепа, он не мог сказать. Но сотрясение мозга, несомненно, имело место, и его состояние было отчаянным. Какое-то время он возился с Ральфом, время от времени прося меня помочь. Мы раздели его и уложили под одеяло. Доктор продолжал работать над ним.

— На данный момент мы сделали все, что могли, — сказал он наконец. — Теперь нам ничего не остается, кроме как ждать.

Мы сидели у кровати Ральфа, почти не разговаривая, наблюдая. Часы летели незаметно. Когда время приблизилось к полуночи, доктор Хью сказал, что ему необходимо навестить еще одного из своих пациентов, и что он должен оставить меня на некоторое время.

Когда он ушел, в доме стало мертвенно тихо. Где-то часы отсчитывали минуты. Ральф едва дышал, его грудь лишь изредка поднималась и опускалась.

Наступила полночь. Раздался размеренный и медленный бой часов. Едва он закончился, как я почувствовала странное напряжение. Атмосфера давила на меня. Мне показалось, будто в комнате был кто-то еще, кого я не могла видеть. Внезапно Мак снаружи снова издал жалобный вой, который всегда заканчивался этой жуткой, нарастающей ноткой страха. На мгновение собака затихла. Затем рядом со мной, где-то в тени, раздался звук, похожий на рыдание.

Я обернулась, дрожь пробежала по моей спине. Я уставилась в темноту коридора, сжав руки в кулаки. Но ничто не двигалось. Там никого не было. Тишину нарушил Мак, обнюхивающий сетчатую дверь, царапающий ее лапой, чтобы войти. Я откинулась на спинку стула.

Я снова повернулась к Ральфу. Он лежал бледный и неподвижный. Интересно, очнется ли он когда-нибудь. Он казался таким близким к смерти, таким близким к тонкой завесе, отделяющей мертвых от живых.

Часы тянулись бесконечно. Приближалось три часа ночи. Это было время, когда жизненные силы организма низки, когда большинство больных умирают. Внезапно атмосфера снова стала напряженной. Она давила на меня огромной волной. Было трудно дышать. Повернувшись к Ральфу, я вцепилась в простыню. Он не дышал! Бледность на его лице усиливалась. Его руки были податливы, как глина. Я знала, что он умирает!

А я с ним одна, не знающая, что делать, не в силах помочь! Я вскочила. Я побежала к телефону. В отчаянии я позвонила доктору Хью. Спустя, казалось, столетия, ответила женщина.

— Доктор не вернулся, — послышался тонкий, сонно-ворчливый голос. — Нет, дома у пациента нет телефона. Он на ферме в восьми милях отсюда. Нет, мы не можем связаться с ним. Мне жаль.

А мой возлюбленный лежит, такой бледный, такой жалкий — умирает!

Мак, должно быть, почувствовал, что мы на грани. Он снова завыл, на этот раз от долгой агонии. Его хозяин уходил в Неизвестность. Мак пел свою предсмертную песнь. Мучительный вой колли резко прорезал ночную тишину, и другие собаки, находившиеся далеко, подхватили его — странный животный хор по умершим!

Но звуки прекратились. Внезапно Мак разразился сердитым рычанием. Это подействовало на меня как толчок. Это пробудило меня от охватившей меня апатии. Это побудило меня к действию.

Затаив дыхание, я молилась — молилась Богу на небесах, чтобы Он сказал мне, что делать, чтобы Он направил меня.

И, словно в ответ на мою молитву, мне пришла в голову странная мысль.

Я никогда не верила в привидения или духов. Мне это всегда казалось нелепым. Но теперь я встрепенулась. Я подумала о Бетти. Не рассуждая почему, едва осознавая, что делаю, я подошла к входной двери и распахнула ее.

Я шагнула в темноту. Высоко над головой звезды сияли, словно огарки свечей. Но в нашей долине темнота лежала тяжелым одеялом, хозяйственные постройки казались неразличимыми массами, деревья поблизости не имели формы.

Движимая каким-то странным чувством, которое не могла понять, я простерла руки к темноте. Я чувствовала себя язычницей, молящей своих богов.

— Бетти! — закричала я. — Бетти, если ты здесь, послушай меня. Бетти, пожалуйста!

Я замолчала. Листья надо мной в густой темноте шептались, словно разговаривали друг с другом — взволнованно.

— Бетти! — продолжала я. — Ты любила Ральфа. Раньше ты также любила меня. Ральфу нужна помощь. Помоги нам обоим, Бетти, подруга моя, если это ты сломала колышек, и Ральф упал из-за тебя, не позволяй злу остаться в твоей душе. Разве ты не видишь, дорогая, что было неправильно причинять боль такому хорошему человеку, как Ральф?

Странно, как я заговорила! Любой, кто меня услышал, счел бы меня сумасшедшей. Но я об этом не думала. Я продолжала:

— Бетти, ты должна знать, что я всегда любила тебя, дорогая, даже когда ты пыталась лишить меня жизни. Даже тогда я была готова простить тебя. Если ты можешь взглянуть вниз из мира духов, ты можешь заглянуть в мое сердце и понять, что это правда. Помоги мне сейчас, дорогая, ради наших совместных дней. Я люблю Ральфа. Помоги мне спасти ему жизнь. Не позволяй ненависти и злу омрачить твою душу навечно. Исправь это, если ты это сделала. Ради любви, которую ты питала к нам обоим, помоги мне сейчас!

Ошеломленная, я вернулась обратно в комнату. Мак присел на корточки у двери, но не вошел, когда я приблизилась к кровати Ральфа. Я остановился в изумлении. Несмотря на мою просьбу, высказанную мгновение назад, я не могла поверить в то, что увидела. В комнате появился странный свет. Казалось, он проник в окно и движется к кровати. Это было сияние, больше всего похожее на тот странный болотный свет, который мы видели в лесу.

Парализованная, я могла только наблюдать, как свет остановился рядом с кроватью. Он начал приобретать смутные очертания. Он стал более осязаемым, непрозрачным, как туман. И внезапно в его глубине я увидела глаза, смотрящие на меня — глаза Бетти! Затем ее лицо, расплывчатое, почти безликое, но все же ее лицо.

И каким жестоким оно было! Вся ненависть, вся ревность, все дьявольское зло, казалось, отпечатались на этих расплывчатых чертах. Насмешливый, высокомерный, сознающий какую-то сверхъестественную силу, недоступную моему пониманию! Злобная ненависть!

Новая сила наполнила меня — сила любви — любви к Ральфу. В тот момент мне казалось, что я сильнее всех сил тьмы. Я умоляюще протянула руки.

— Бетти, — тихо позвала я. — Мы обе любим его. Ты можешь помочь ему — ради всего святого!

Призрак покачнулся. На этом злобном лице появилось новое выражение. Мгновение колебания. Затем решение.

Длинные пальцы — пальцы Бетти — выскользнули из этого облака тумана. Обезумев от ужаса при мысли о том, что они могут сделать, но собрав всю свою волю, я молча наблюдала.

Медленно эти пальцы прошлись по лбу Ральфа. Медленно они ласкали его лоб, двигаясь ритмичными движениями снова и снова, снова и снова. Их движение, казалось, убаюкивало меня, пока я наблюдала.

Но возвращался ли румянец на лицо моего возлюбленного? Видела ли я, как затрепетали его веки, как поднялась грудь, так долго остававшаяся неподвижной?

Призрак повернулся. В его расплывчатых чертах появилось выражение боли. Вытаращенные глаза закрылись. В одно мгновение фигура покачнулась. Будь это смертная форма, она, возможно, упала бы на пол. Но это Существо не было смертным. Оно отодвинулось от кровати, превратившись обратно в тот странный пар. И пока я смотрела, не веря своим глазам, снова раздался звук, похожий на рыдание. Прежде чем я осознала это, сияние исчезло, и я осталась в комнате одна, с Ральфом.

Я больше не колебалась. Я подскочила к кровати. Ральф задышал! На его щеках, на губах появился румянец! Я побежала на кухню. Я быстро принесла прохладные компрессы и положила их ему на лоб. Я растерла ему руки, потерла сердце. Я долго трудилась над ним.

Затем его глаза открылись, с любопытством уставившись на меня. Он вздохнул, когда его тело расслабилось.

Мак проскользнул в открытую дверь, издавая радостное поскуливание и нетерпеливый лай радости. Он подбежал к своему хозяину, обезумев от восторга.

Ральф протянул руку, чтобы погладить его по голове. Он посмотрел на меня, слабо улыбаясь. Я увидела любовь в его взгляде, и мне захотелось заплакать от радости.

Затем его глаза закрылись. Казалось, он погрузился в глубокий сон. Но это был обычный, здоровый сон. Кризис миновал.

Когда я оглядываюсь назад, все это кажется фантастическим сном. Иногда я задаюсь вопросом, а не приснилось ли мне все это. Возможно ли, чтобы действия доктора и сильное тело Ральфа помогли справиться с последствиями падения? Ральф не помнит ничего из случившегося, за исключением того, что он выплыл обратно из темноты и обнаружил рядом с собой меня и скулящего Мака. И все же поведение собаки для меня более убедительно, чем мой разум. Иногда я смотрю на Мака и жалею, что он не может говорить, чтобы подтвердить все это — если это было реальностью, а не сном.

С наступлением рассвета я был выведена из состояния, похожего на транс, приходом доктора Хью. Ральф тихо спал на кровати; Мак, настороженный, свернулся калачиком на полу перед кроватью. Доктору было достаточно одного взгляда.

— Славная девочка, — сказал он. — Вы помогли ему пройти через это. Кризис наступил, пока меня не было. Но теперь сомнений нет. Он будет жить и поправится. Он обязан своей жизнью вам.

— Не мне, доктор. Ей.

— Ей? — удивленно спросил он.

Я рассказал ему все. Он спокойно слушал, проверяя пульс Ральфа, осматривая его, пока я говорила. Он не смеялся. Когда я закончила, его взгляд на меня был полон мудрого понимания.

— Вы… вы верите в это, доктор? — спросила я.

Он задумчиво изучал меня. Кивнул головой.

— Мы, врачи — мы, практикующие врачи здесь, в стране, — видим странные вещи, — сказал он, — более странные, чем можем понять, более странные, чем когда-либо поймем. В лучшем случае это всего лишь тонкий барьер между жизнью и смертью. Кто знает, как просто перешагнуть порог и вернуться обратно? Нам легко поверить, что импульсы из этой жизни переносятся в какое-то потустороннее существование.

Он поднялся.

— Да, я верю вам, — сказал он. — Быстрая на ненависть, ваша подруга была так же быстра на любовь. Движимая одним порывом, она так же быстро отреагировала на другой. Да, я верю вам.

— И она вернется, чтобы… чтобы снова возненавидеть нас? — спросила я.

— Не могу сказать. Возможно, это было ее испытание огнем, прежде чем она сможет приблизиться к какому-то высшему уровню существования. Возможно, сила любви в вас преодолела силу зла в ней, и своим новым поступком она очистила свою душу от ненависти. Агония на ее лице, о которой вы мне рассказали, указывает на какую-то великую борьбу, через которую она прошла. Если ее дух действительно вернется, я надеюсь, что это будет любовь.

После долгих недель Ральф поправился. Я ухаживала за ним, пока он не выздоровел. И следующей весной, когда земля обещала новую жизнь, когда в нашей долине подули мягкие ветры и птицы прилетели с юга, чтобы поселиться в ней, мы с Ральфом пошли в маленькую церковь в деревне и поженились. Когда я стояла у алтаря, мне на мгновение показалось, что я снова почувствовала присутствие своей соперницы. Но в следующее мгновение это ощущение прошло.

Мы с Ральфом остановились на ступенях церкви, когда выходили, чтобы посмотреть на холмы — наши холмы, и вниз, в долину. Солнце заволокло облаком. Но долина, казалось, больше не таила в себе угрозы. Облако окаймлялось серебром и золотом, когда солнечные лучи освещали его.

— Это символ нашей любви, Ральф, — сказала я. — Тени могут прийти, но наша любовь превратит их в серебро и золото.

Он заключил меня в объятия и поцеловал.

С тех пор я больше никогда не видела странного призрака. Здесь, в нашей долине, царит мир, довольство и любовь, Ральф так добр ко мне — такой добрый и нежнейший.

Совсем скоро мое время настанет. У нас с Ральфом будет ребенок. Придет ли призрак ко мне снова? И если придет, то в ненависти или в любви? Или душа дикой, порывистой девушки, которую я любила, наконец-то в безопасности в каком-то высшем существовании, очищенная и непорочная, счастливая и удовлетворенная там, в царствах благословенных?

Я надеюсь, что это так. Потому что, в конце концов, она была моей подругой.

ПРИЗРАК, ПОСЕТИВШИЙ УМЕРШУЮ КОРОЛЕВУ

Миссис Рома Листер, лидер британской колонии в Риме, является автором следующей странной истории, которую, по ее словам, рассказал ей принц Генрих Прусский, гостивший при шведском дворе после смерти королевы Жозефины.

Тело королевы торжественно покоилось в часовне, куда вел длинный коридор из прихожей. В прихожей сидел один из слуг короля.

Внезапно он услышал шаги в коридоре. Подняв глаза, он увидел женщину, одетую в черное, с длинными волосами, в которой узнал фрейлину и близкую подругу королевы. Дама быстро прошла в часовню.

Прошло некоторое время, и когда женщина больше не появилась, слуга занервничал. Он подошел к двери и толкнул ее.

Ровно горели четыре большие свечи. В их свете он увидел тело мертвой королевы, сидящей в гробу в своих королевских одеждах. Рядом с ней опустилась на колени леди, ее подруга, и они беседовали. Свечи освещали закрытые глаза и мертвенно-бледное лицо королевы, было видно, как шевелятся ее губы, когда она отвечала на вопросы своей преданной подруги.

Слуга отшатнулся, пораженный ужасом, и выбежал из комнаты. Но, собравшись с духом, он вернулся, чтобы продолжить расследование, как раз в тот момент, когда часы пробили двенадцать. Когда он вошел в комнату, там никого не было, а тело королевы мирно лежало в гробу.

Охваченный страхом, он вызвал подмогу и побежал сообщить королю. После этого король показал ему только что полученное сообщение, в котором сообщалось о смерти фрейлины, чей призрак вошел в комнату смерти королевы.

КАК ДУХ ИСПРАВИЛ СТАНДАРТНЫЙ СЛОВАРЬ

Стюарт Палмер

«Генри Уорд Бичер здесь!» Дрожащий голос наполнил маленькую комнату в бруклинском доме, где собрался небольшой кружок исследователей сверхъестественных явлений. Пожилая медиум откинулась на спинку кресла-качалки, застыв в трансе. Слушатели ахнули, потому что было начало февраля 1903 года, и великий проповедник был мертв уже десять лет.

Но один из слушателей, пришедший инкогнито, был особенно заинтересован. Это был преподобный доктор Исаак Фанк, глава издательской фирмы «Фанк и Вагноллс», чье скептическое исследование спиритизма становилось все более серьезным после смерти его близкого друга, доктора Бичера.

Доктор Фанк наклонился вперед. Могло ли быть правдой, что Бичер поддерживал связь с ними через медиума Джека Рейкстроу? В мире не было человека, способного лучше проверить подлинность феномена, чем он сам, поскольку он знал Бичера как брата.

Это был третий визит доктора Фанка в маленький частный кружок в Бруклине. Ему сказали, что каждую среду вечером в течение четырех лет маленькая пожилая леди, выступавшая в роли медиума, присоединялась к своему сыну и брату в том, что она называла «молитвенным собранием с моей семьей».

Никаких сборов никогда не производилось, и обстоятельства были таковы, что доктор Фанк был уверен в подлинности всего этого.

Прежде чем его впервые приняли в кругу, он дал слово не разглашать имя медиума, поскольку добрая женщина настаивала, что дурная слава только испортит ее общение с умершими родственниками. Это обещание, кстати, доктор Фанк всегда выполнял, даже в своих опубликованных работах, посвященных этому делу.

— Генри Уорд Бичер здесь, — снова раздался голос духа. — Есть ли у кого-нибудь здесь что-нибудь, принадлежащее ему?

На мгновение воцарилось молчание. Доктор Фанк прошептал мистеру Ирвингу С. Ромни, своему деловому партнеру, что у него в кармане письмо от пасторского преемника доктора Бичера. Может быть, именно это имел в виду дух?

Раздался четкий и громкий ответ, произнесенный грубоватым голосом Рейкстроу: «Мистер Бичер обеспокоен… чем-то обеспокоен…» Последовала пауза, а затем голос продолжил более быстро:

— Я должен говорить от имени доктора Бичера, поскольку он пробыл по эту сторону Завесы недостаточно долго, чтобы донести до вас свой голос. Он — теперь я понимаю — беспокоится о монете — монете под названием лепта вдовы. Он надеется на вас, — голос стал тише и, казалось, зазвенел в ухе доктора Фанка, — он надеется, что вы вернете ее!

Добрый доктор был в замешательстве.

— Но у меня нет монеты с таким названием.

— Все, что я знаю, монета не на своем месте, и доктор Бичер просит вас вернуть ее. Он говорит, что только вы можете ее найти.

— Не могли бы вы попросить доктора Бичера поговорить со мной напрямую или сказать, где эта монета?

Голос стал тише.

— Он пока не может с вами говорить. Но я когда-то руководил хором в его церкви, и он использует меня как представителя. Он говорит, что вы должны вернуть лепту вдовы.

Внезапно доктор Фанк вспомнил о монете с таким названием. Много лет назад, готовя иллюстрации для Стандартного словаря Фанка и Вагналла, он одолжил у коллекционера в Бруклине медную монету древнееврейской чеканки. Но он не мог вспомнить имени этого человека, и монета, конечно же, была возвращена после того, как ее сфотографировали.

Он решил проверить.

— Где эта монета?

Дух ответил вопросом на вопрос.

— Есть ли сейф — железный сейф — в Плимутской церкви?

Доктор Фанк не мог вспомнить ни одного. Церкви, как правило, торгуют сокровищами, которые никто «не крадет», и от сейфов мало проку.

— В любом случае, лепта вдовы находится в железном сейфе, потерянная и забытая под какими-то бумагами. Ее нужно вернуть. И вы можете вернуть ее.

Казалось, это было все, что доктор Фанк смог извлечь из духа, и через короткий промежуток времени медиум проснулся. Насколько было известно доктору Фанку, его личность была неизвестна присутствующим, кроме его компаньона. Казалось, вероятность мошенничества была невелика.

На следующий день он вызвал к себе в кабинет своего брата, мистера Б. Ф. Фанка. Младший мистер Фанк возглавлял коммерческий отдел издательства.

— Ты помнишь монету под названием лепта вдовы, которую мы использовали для иллюстрации Стандарта?

Его брат на мгновение задумался, а затем кивнул.

— Та, которую мы отправили на монетный двор, чтобы определить ее подлинность? Да, я помню ее.

— Что с ней сделали?

— Я помню, как приказал отправить ее обратно владельцу с благодарностью.

Доктор Фанк кивнул. Несколько минут спустя его партнер мистер Вагналл и мистер Э. Дж. Уилер, тогдашний редактор «Литературного обозрения», подтвердили это. Лепта вдовы, несомненно, была отправлена обратно ее владельцу, некоему мистеру Уэсту.

Тем не менее, доктор Фанк стремился проверить этот вопрос настолько полно, насколько это было возможно. В голосе с того света было что-то такое, что поразило его своей правдивостью и искренностью.

В Плимутской церкви не было железного сейфа. Но во внешних офисах собственной фирмы доктора Фанка таких было два!

Вызвали кассира. Он вспомнил всю историю с лептой вдовы и настаивал на том, что выполнил приказ своего начальства и отправил монету обратно ее владельцу. Но в документах не было никаких записей об этом.

Было решено обыскать оба сейфа, и вся компания последовала за Раймондом, кассиром, в комнату, где эти два сейфа стояли годами. Первым постоянно пользовались, и быстрый обыск его оказался безрезультатным. В нем ничего не было спрятано.

Затем был открыт сейф поменьше и постарше. Только два владельца и кассир знали его комбинацию. Постепенно многолетний слой бумаг был удален. Старые записи, забытые бумаги и книги были тщательно обысканы, а затем отложены в сторону.

Мужчины подошли ближе, когда был выдвинут последний ящик. И, вздрогнув, отпрянули назад.

Под бумагами десятилетней давности лежал пожелтевший конверт, на котором было написано имя мистера Уэста.

Его лихорадочно вскрыли — и, к удивлению искателей, были найдены не одна, а две древнееврейские монеты!

Одна монета была крупной, и ее медь с годами совсем почернела. Другая, чуть поменьше, была светлее по цвету.

Когда доктор Фанк осмотрел их, кассир вспомнил, что возник вопрос относительно того, какая из двух монет подлинная. Он порылся в своих папках и нашел письмо с монетного двора в Филадельфии, в котором светлая признавалась настоящей монетой. Следовательно, при написании статьи для словаря была использована более светлая монета. Но ее так и не вернули, и голос с Того Света, в конце концов, был прав!

Однако доктор Фанк был в первую очередь исследователем, и он не позволил своему энтузиазму затмить его суждения. Ему сказали вернуть монету, но кому она теперь принадлежала? Профессор Уэст, как он выяснил, умер, а его коллекция монет была продана человеку в Балтиморе за 17000 долларов. Должна ли лепта вдовы достаться наследникам мистера Уэста или человеку, который приобрел всю его коллекцию?

И какой монетой была лепта вдовы? Казалось, у него и у его коллег имелись небольшие сомнения, несмотря на письмо с монетного двора.

Как бы то ни было, доктор Фанк отправил обе монеты по почте новому управляющему монетным двором Филадельфии, эксперту по древним монетам. Тем временем он решил провести тест.

Он не мог понять, почему доктор Бичер должен быть заинтересован в этом деле, а профессор — нет. Почему он не услышал голоса мистера Уэста, попросившего вернуть его собственную монету?

В следующую среду вечером он снова посетил экстрасенсорный кружок в Бруклине. Поздно вечером из уст медиума донесся голос «Джека Рейкстроу».

— У меня есть вопрос, — немедленно заявил доктор Фанк. — Можете ли вы сказать мне, какая из монет подлинная?

Этот вопрос прозвучал как гром среди ясного неба, но ответ пришел без промедления.

— Темная — подлинная, — объявил дух. — Это настоящая лепта, датированная примерно 105 годом до н. э., а другая — имитация.

Доктор Фанк был удивлен. Это доказывало мошенничество? Возможно ли, чтобы медиум или дух просто строил дикие догадки? Имелись веские основания для принятия решения — что более светлая монета была подлинной.

Он продолжил.

— Кому мне вернуть эту монету?

Со стороны духа проявилась некоторая нерешительность. Наконец он ответил:

— Я не могу сказать. Доктора Бичера сейчас здесь нет, и у меня есть только сообщение от него. Он говорит…

Доктор Фанк терял терпение.

— Тогда скажите мне, у кого я одолжил монету?

Последовало более продолжительное ожидание, а затем:

— У человека из Бруклина.

Это было правдой. Профессор Уэст много лет руководила средней школой для девочек в Бруклин-Хайтс. Голос продолжал:

— Я не знаю его имени. Он жил неподалеку отсюда, и я знаю, что у него было какое-то отношение к девушкам и книгам.

Сеанс закончился, и доктор Фанк остался озадаченным. Сообщения казались неубедительными. Особенно после того, как голос духа, очевидно, ошибся в цвете нужной монеты.

Его сомнения оставались до тех пор, пока он не получил письмо от Альберта А. Норриса, исполняющего обязанности управляющего монетным двором Филадельфии. Мистер Норрис сослался на книгу нумизмата по имени Мэдден и убедительно доказал, что в предыдущем вердикте была допущена ошибка и что более темная монета была подлинной, стоимостью 2500 долларов!

«Истинная лепта вдовы, — писал мистер Норрис в своем письме, — названа так потому, что, будучи монетой самого низкого достоинства на Святой Земле, она, была брошена в ящик для подаяний бедной женщиной, упомянутой в Библии. Ее настоящее название — Лептон, а номинал — половина динария. Ее можно узнать по набалдашнику в центре, окруженному шестью звездами или лепестками, и на ней написано имя Ионафан Хамелик. Вложенная монета светлого цвета является поддельной».

Голос с Того Света был прав не только в отношении местонахождения монеты, но и в определении подлинной!

Доктор Фанк был полностью убежден. Он, не теряя времени, вернул настоящую лепту вдовы сыну покойного профессора Чарльза Э. Уэста, и статья в Стандартном словаре была изменена в соответствии с вердиктом управляющего монетным двором. Оба экземпляра словаря можно найти в большинстве публичных библиотек, и сравнение двух «лепт вдовы» представляет интерес.

Он также объявил о полном результате своих расследований, утаив только имя медиума, в соответствии со своим обещанием. Были составлены полные письменные показания под присягой и подписаны всеми заинтересованными сторонами, а вся коллекция документов сфотографирована и копии разосланы ученым и исследователям сверхъестественных явлений по всему миру.

Большинство авторитетов, включая таких, как философ Уильям Джеймс, профессор психологии в Гарварде, решили, что этот случай является абсолютным доказательством существования либо активного духовного мира, либо неиспользованного источника ментальной энергии. Это дело привлекло скептически настроенного доктора Фанка к спиритизму, и он посвятил ему остаток своей жизни.

Только одна вещь казалась доктору Фанку неудовлетворительной. С кем, как не с его другом Бичером, он разговаривал напрямую, и почему дух беспокоился о такой обыденной вещи, как монета?

Через несколько месяцев после дела о лепте вдовы, когда доктор Фанк все еще размышлял над этими вопросами, он переоделся, чтобы посетить сеанс, проводимый группой незнакомых ему людей.

Долгое время группа сидела в затемненной комнате, ожидая развития событий. Имели место некоторые неясные проявления, — в темноте зазвенел бубен, — но не было ничего, что могло бы произвести впечатление на доктора.

Внезапно он услышал, как его окликнули по имени. Он наклонился вперед.

— Фанк, ты меня видишь? — Это был голос Бичера, отчетливо узнаваемый, хотя слабый и далекий.

— Разве ты меня не видишь? — Голос звучал умоляюще, и чья-то рука раздвинула занавески. Позади них, смутное, но отчетливое в красном свете, виднелось лицо Генри Уорда Бичера!

— Я не мог прийти раньше. Сейчас это почти невозможно, — прошептал дух. — Но я хотел, чтобы ты поверил…

Доктор Фанк спросил о лепте вдовы.

— Это не имеет значения, — сказали ему. — Это было всего лишь средством убедить тебя. Помимо тебя, Уэст был моим лучшим другом на земле. Соединение наших трех личностей придало мне достаточно сил, чтобы сделать то, что было сделано с монетой.

Фанк напряженно ждал, но призрак уже исчезал.

— Прощай, — сказал он, добавив прозвище, которое только Бичер когда-либо использовал по отношению к преподобному доктору.

Затем фигура опустилась на пол, как угасшее пламя, и исчезла. Но как только она исчезла, по утверждению доктора, твердая рука на мгновение сжала его плечо в знак прощания.

ЧЕЛОВЕК-НЕВИДИМКА ЗА ШТУРВАЛОМ

Вин Брукс

Старый, одинокий, убитый горем шкипер обрел новое счастье в обществе любимого призрака! Был ли он сумасшедшим — или какая-то неведомая сила действительно вела его корабль сквозь штормы и опасности?

Рут Маккелви была светловолосой, с веснушками от ветра, прямая, как молодое деревце. Вероятно, Джесса Тивертона привлекли ее глаза, голубые, как зенит зимнего неба над морем. Ей тогда было двадцать пять, Джессу исполнилось сорок семь. После того как они поженились, Рут продолжала преподавать в пятом классе школы Брэдли в Уинтропе, в то время как ее муж ловил рыбу на «Морской Красавице», его второй по значимости любовью.

Вы могли бы предположить, учитывая разницу в их возрасте и образовании, что их брак был ненадежным, и, вопреки всему, им суждено было в конечном итоге наткнуться на какой-нибудь подводный риф несовместимости. Ничего подобного. Она была женщиной мудрой во многих отношениях и не без знания недостатков мужчин. То, что она разглядела под грубой внешностью Джесса Тивертона, оставалось главным в ее видении, когда ложный блеск дней ухаживания сошел на нет. Ей не пришлось разочаровываться.

Что касается Джесса, то это были, без сомнения, самые счастливые дни в его жизни, конечно, недолгие, но отчасти компенсировавшие эту краткость своей всепоглощающей сладостью. Очень часто верно, что мужчина, не знавший женщин до сравнительно позднего возраста, обнаруживает в дружеском общении счастье и понимание, более полное, чем у своих собратьев.

Он был хорошим рыбаком; у него была благополучная команда, «Морская Красавица» слыла одним из самых прочных и быстроходных судов рыболовецкого флота. Никогда не умевший правильно управлять ей, он все же многого добился, и в рекордах по вылову рыбы и быстрым рейсам его судно держалось на первых местах.

Он никогда не был человеком, умевшим правильно управлять; с другой стороны, он никогда не был человеком, который придирается. Приказы, отдаваемые Джессом на борту, произносились спокойным тоном, за исключением случаев, когда необходимость требовала иного. Однако в его голосе в те дни звучали нотки, вызывавшие уважение команды и коллег по флоту Банки. А также, долгое время, восхищение.

Трайпер Тарбойс, Джордж Саттл и еще один-два человека скажут вам, что два года супружеской жизни Джесса Тивертона были в высшей степени счастливыми. До сих пор по большей части странно молчаливый человек, хотя и достаточно добродушный для мастера рыбной ловли, — он стал насвистывать и напевать — редкое явление на флоте — всегда готовый уделить чуть больше обычного времени с любым членом своей команды, никогда не колеблясь протянуть руку помощи там, где, по его мнению, такая помощь была необходима. Это не было слишком уж заметной переменой, поскольку Джесс Тивертон всегда был хорошим парнем, но очевидный признак лучшего расположения духа.

Команда принимает своего капитана таким, каким она его находит — или находит другого капитана. Команда «Морской Красавицы» приняла новое счастье своего капитана в том виде, в каком оно было ей предложено, и не пыталась посягнуть на его добродушие; они позволили этому добродушию распространиться на всех. Результаты стали очевидны немедленно.

Джесс Тивертон и его «Морская Красавица» доставляли все более крупные партии рыбы за все более короткие промежутки времени, чем когда-либо прежде. В составе команды судна не произошло никаких изменений, что свидетельствовало о заботе владельцев судна, приносящего доход.

На вторую осень после их свадьбы Рут Тивертон не смогла вернуться к преподавательской деятельности, и на борту «Морской Красавицы» прошел слух, что Джесс возлагал большие надежды на будущего члена своей команды. Сам мужчина, конечно, никак не намекал на это, но стало заметно, что он перестал насвистывать и надолго погружался в молчаливые раздумья.

17 декабря, когда «Морская Красавица» пробыла на Браунз-Бэнк всего два дня, произошло то, о чем мужчины, состарившиеся вместе с Джессом Тивертоном, до сих пор говорят вполголоса и покачивают мудрыми головами.

Стоял прекрасный ясный день для зимней ловли, дул легкий юго-западный бриз и море было относительно спокойным. Двадцать восемь человек на судне находились за бортом в своих четырнадцати шлюпках, самая дальняя из которых располагалась менее чем в миле от судна. Они работали быстро и уверенно, собираясь встретить Рождество на берегу.

Джесс был внизу; кроме него самого, на борту оставались только его помощник Джордж Саттл, способный человек из Глостера, и Фарли Мансер, кок. Чуть позже полудня Джесс поднялся на бак, где Саттл лениво соединял кабельный трос. На смуглых чертах лица капитана помощник различил тревожную бледность.

— Включи гудок, — приказал Джесс. — Мы направляемся домой.

Домой! Проведя на Банке лишь пару дней, с трюмом, не заполненным рыбой.

— Вы больны? — спросил Саттл.

— Не трать время, чтобы задавать мне вопросы, — огрызнулся Джесс. — Включай гудок — быстро.

Помощник капитана, преисполненный удивления, дал два длинных гудка в противотуманный рожок ь с интервалом в минуту в течение пяти минут.

С наветренной стороны, где работали лодки, люди прекратили тянуть траловые сети и, удивленные, взяли курс на свое судно, находившееся в их поле зрения.

Почти за меньшее время, чем требуется, чтобы это рассказать, шлюпки «Морской Красавицы» были подняты на борт и закреплены, якорь поднят, грот, фок, кливер и бизань установлены, и судно отправилось в Бостон.

Как я уже говорил, с юго-запада дул лишь слабый бриз, и он почти не усиливался. Тем не менее, это был попутный ветер, и «Морская Красавица», имея в трюме только лед, развернулась с подветренной стороны и направилась в порт. Всегда быстрая, особенно при попутном ветре, но и при любом бризе тоже, в тот день она была недостаточно быстра для Джесса Тивертона.

Изменившийся человек, он расхаживал по наветренной стороне палубы своего судна, выкрикивая приказы на языке, которым, как думала команда, он никогда не владел. Время от времени он сам вставал за штурвал, пытаясь выжать из судна все, на что оно было способно.

Около захода солнца ветер переменился на юго-восточный и стал дуть сильнее, сначала сильный бриз, а с наступлением темноты — умеренный шторм. «Морская Красавица» сильно накренилась, и когда волны стали выше, они захлестывали бак, неслись к корме и разбивались о рубку. Нужно было взять на рифы прямые паруса, и поставить кливер.

— Будет лучше, если сделаем так, — набрался смелости предложить Саттл.

— Вы не возьмете паруса на рифы, мистер, — ответил Джесс. — Не этой ночью. Мы будем идти так, как идем, или не будем идти вообще. И мне не понадобится помощь, чтобы справиться с судном.

Этого было достаточно для Саттла. Достаточно для любого мужчины, если уж на то пошло. В ту ночь судно шло без рифов, в то время как Джесс стоял на палубе без еды и сна. Поднялся умеренный шторм, затем он разыгрался, и Джесс Тивертон, который больше не насвистывал и не напевал, призвал свою команду приложить больше усилий. Это был аврал, с натянутыми на баке и корме спасательными тросами, и ни один человек не спал. Удивительно то, что судно шло через шторм без каких-либо происшествий.

Команда не задавала вопросов, не получала никакой информации. Мужчины знали только, что им нужно возвращаться домой, и что Джесс Тивертон спешит.

«Морская Красавица» промчалась мимо Грейвса на рассвете таким мерзким зимним утром, какое только можно себе представить. Когда она бросила якорь у причала, Джесс сошел первым.

Некоторые говорят, он добрался домой до того, как умерла его жена, что он был с ней в конце, его сильные загорелые руки сжимали ее ладони. Другие говорят, что Рут умерла в ту ночь. Сам Джесс никогда ничего не говорил.

Доктор предсказал, что ребенок не выживет. Джесс Тивертон думал иначе. В течение трех месяцев он не выходил в море, а когда снова отправился в рейс, юный Джесс был здоров, как любой юноша его возраста, и за ним хорошо ухаживали в доме сестры капитана.

Вскоре после возвращения Джесса Тивертона на свой корабль стало очевидно, что все его сердце и душа сосредоточены на его мальчике. Любовь и обожание, принадлежавшие женщине, с которой он обрел счастье, были перенесены на юного Джесса.

Ни разу на борту «Морской Красавицы» Джесс не упомянул о потере своей жены. Он также никогда не говорил о том возвращении домой при сильном ветре с Браунс-Бэнкс.

Как Джесс Тивертон узнал, что в тот день он был нужен своей жене? Матросы его корабля задавали этот вопрос друг другу, а не Джессу. И ответ на этот вопрос всегда был спорным, хотя большинство сходилось во мнении, что это можно отнести к предчувствию, навеянному знанием о ее состоянии. Возможно, сам Джесс не ответил бы иначе.

История об этом путешествии распространилась, поскольку подобные истории рано или поздно должны распространяться, и ее рассказывали на других судах, отплывавших из Бостона. Все, кто ее слышал, имели возможность вспомнить ее несколько лет спустя.

Капитан «Морской Красавицы» стал копией самого себя прежнего, того, каким он был до знакомства с Рут Маккелви. Исчезли насвистывание и пение; исчезла также готовность до такой степени брататься с членами своей команды. Хорошим капитаном он остался. И хорошим человеком, обладающим необходимыми качествами лидера рыболовного флота Бэнкс.

Когда его сыну было около года, Джесс впервые заговорил о нем с Джорджем Саттлом.

— У меня дома растет парень, который когда-нибудь сменит тебя в твоей работе, — сказал он своему помощнику.

— Ну, мне интересно, — парировал Джордж. — У него уже есть морские ножки? И рыбий нюх?

— У него большие голубые глаза, как… как… черт возьми! Подожди, пока он вырастет, парень.

Он почти назвал имя своей жены в присутствии Саттла. Но после этого упоминания о мальчике стали для него почти ежедневным явлением.

— Он становится большим, — говорил он. — Следовало бы уже сейчас приучать его к морю.

Иногда во время рейса он беседовал с Трайпером Тарбоем, стариком, ходившим с ним много лет.

— Надо будет зайти к нему домой и повидаться, когда мы вернемся, Трайп. Он значительно подрос. И становится сильным, как ураганный ветер у Провинстауна.

Старый Трайпер, долговязый и смуглый, как древний мастер, с нижней челюстью в форме носа клипера, сочувственно кивал своей седеющей головой в знак понимания.

Когда мальчику было шесть лет, Джесс Тивертон купил для него одну из тех маленьких моделей парусников, какие вызывают восторг у каждого ребенка. В следующий рейс он рассказал Саттла, как тот встретил подарок.

— Держал эту лодку в руках, просто смотрел на нее все утро. Днем я повел его на пляж и показал, как управлять ею. Но ему… не нужно было много показывать, говорю тебе. Она перевернулась всего два или три раза — и к тому же у нее нет киля, о каком можно было бы говорить.

— Хочешь знать, что он сказал мне после того, как она перевернулась в первый раз? — спросил он, гордясь. — «Ей нужен вес снизу, папочка». Что ты об этом думаешь?

— Я предложил ему снять с нее парус, и как ты думаешь, что он на это ответил? «Ты испортишь ее, папочка, сняв парус».

— Он не возьмет рифов, — усмехнулся Саттл.

— Этого он не сделает, — согласился Джесс и ушел, чтобы разыскать старого Тарбоя и рассказать историю заново.

Через некоторое время он так много рассказывал о своем сыне, что у мужчин на пристани вошло в привычку окликать его: «Как поживает малыш, Джесс?», «Когда ты возьмешь на борт нового приятеля, Тивертон?»; или просто «Как поживает будущий помощник?»

Они не подшучивали над Джессом Тивертоном из-за его энтузиазма; они слишком хорошо знали этого человека. И Джесс, признавая их интерес искренним, грелся в лучах их дружбы и своих собственных надежд.

Когда юному Джессу исполнилось двенадцать лет, он впервые вышел в море, совершив последнее в своей жизни плавание на «Морской Красавице». Был июль, школьные занятия закончились до осени, и Джесс решил, что мальчик уже достаточно взрослый, чтобы начать. Он говорил об этом неделями, подшучивая над Саттлом, который к этому времени уже знал по описанию капитана каждую характерную черту юноши.

Однажды поздно вечером юный Джесс вместе со своим отцом спустился к судну на причал, где стояла «Морская Красавица», готовая к отплытию, когда на закате поднялся бриз. Он был невысоким для своего возраста, со светлыми волосами, склонными виться надо лбом, и глазами такого же глубокого синего цвета, как у его матери. Отец взял его на борт и представил всем окружающим.

— У него хорошая рука, и он обязательно станет настоящим рыбаком, — сказал Джесс.

— Думаешь, тебе понравится плавать на старой вонючей рыбацкой лодке? — спросил его Трайпер Тарбой.

— Держу пари, что да, — ответил мальчик.

Перед отходом «Морской Красавицы» разнеслась весть о том, что предполагаемый помощник Джесса Тивертона наконец прибыл, и несколько человек с других судов пришли пожелать ему всего наилучшего.

Судно вошло в гавань с заходом солнца, старый Трайпер Тарбой за штурвалом и юный Джесс рядом с ним.

— Поверни его вот так, — говорил Трайпер, — и держи, чтобы фок-мачта указывала вон на тот остров; это остров Педдока. Давай.

Недостаточно высокий, чтобы стоять за рулем, юный Джесс раскинул руки и едва касался спиц с обеих сторон. Джордж Саттл случайно оказался рядом и некоторое время стоял, наблюдая за ним.

— Он держит курс вполне прилично, — хихикнул Трайпер, его морщинистые руки крепко держали штурвал.

— Так и есть, — ответил Джордж. — Я думаю, мне скоро придется искать новое судно.

Именно на Гранд-Бэнкс Трайп и юный Джесс испытали приступ морской болезни, прежде чем они миновали Сейбл-Айленд. У него была запасная койка на корме в каюте вместе с отцом и Саттлом, и то, чему они не пытались научить его в управлении кораблем и такелажем, не стоило знать. Он был способным и милым парнем, и манера, в которой он повторял вслух их инструкции, казалась бы смешной, если бы не искренность его усилий.

Капитан «Морской Красавицы» решил порыбачить на юге, за пределами отмелей Гранд-Бэнкса, и добился изрядного успеха. Юный Джесс ходил третьим помощником капитана с Тарбоем и Клемом Халидеем и учился у этих старожилов, как лучше всего снимать крючки, наживлять и укладывать траловые лески и, что более важно, вытаскивать их после этого.

Жадность, с которой он хватался за каждую мелочь знания, его стремление учиться и способность запоминать то, чему его учили, в немалой степени радовали Джесса. И не только отец мальчика получал удовольствие от обучения юного Джесса; Саттл и другие члены команды «Морской Красавицы», особенно Тарбой, проявляли живой интерес к его продвижению по службе.

— Думаешь, он справится? — спросил Джесс Саттла однажды вечером, когда рыба шла особенно хорошо и имелись отличные перспективы для раннего возвращения домой. — Он подает какие-нибудь надежды как рыбак?

— Я готов уйти после этого рейса, — ответил помощник, улыбаясь. — Теперь он знает столько же, сколько и я.

Плохая погода редко беспокоит хорошего рыбака. Имея прочное судно и удачу, эти хорошо построенные двухмачтовые суда водоизмещением от пятидесяти до ста двадцати пяти тонн справятся с любым ветром и волнением — при условии, что у них под килем достаточно воды, но корабли тонули, и рыбаки попадали в беду, когда их застигало мелководье с подветренной стороны во время шторма. Так было с тех пор, как первый рыбак вышел в море; так будет до тех пор, пока мир не решит больше не есть рыбу.

Однако в жизни рыбака с Бэнкса есть стихия, более коварная, чем ураган, море или мелководье. Это туман.

Люди, которые почти всю свою жизнь провели на воде, могут легкомысленно отзываться о ветре и суровой погоде, но все же скажут вам, что им знаком страх, когда наступает туман. Каким бы бурным ни было море, каким бы сильным ни был шторм, вы можете видеть, что ждет вас впереди, и иметь четкое представление о том, чего ожидать и к чему готовиться. В тумане все не так.

Туман опустился на южные отмели Гранд-Бэнкса 17 июля, когда «Морская Красавица» была полностью загружена для отправки домой на следующий день; в Атлантике могут быть места, где туман опускается быстрее и с большей плотностью, чем на Гранд-Бэнкс Ньюфаундленда. Но их еще предстоит найти.

Джесс Тивертон почувствовал приближение тумана; ни одной шлюпки с его судна не было за бортом, когда он начал сгущаться.

— Я думаю, мы его переждем, — сказал он Джорджу Саттлу. — Когда он рассеется, мы отправимся домой.

В ту ночь «Морская Красавица» стояла на якоре на глубине тридцати шести морских саженей при спокойном море и тумане, густом, как конская попона. С палубы едва были видны огни на верхушках мачт. Была двойная вахта, и каждые шестьдесят секунд раздавался сигнал противотуманного горна. На носовой палубе мужчины играли в карты или полулежали на своих койках, куря и обсуждая перспективы благополучного возвращения домой.

Ровно в одиннадцать часов Фарли Мансер, много лет бывший коком Джесса Тивертона, подавал на баке кофе с пирогом матросам, которые рассмеялись, когда старый Трайпер Тарбой пролил полную чашку дымящейся жидкости себе на штанину и в ботинок и шутливо намекнул, что Трайпер становится слишком стар, чтобы справляться со своими обязанностями.

Пятнадцать минут спустя «Морская Красавица», или то, что от нее осталось, покоилось на сером песке на глубине тридцати шести морских саженей. С ней ушли одиннадцать членов экипажа. Трагедия той ночи для многих семей. Еще большая трагедия для Джесса Тивертона. Ибо юный Джесс утонул во время своего первого выхода в море.

Из темноты и тумана, сбившись с курса и развив скорость от четырнадцати до шестнадцати узлов вопреки всем морским правилам, регулирующим движение пароходов в тумане, появился «Триумф», гордость «Бартлемесс Лайн», Нью-Йорк, следовавший из Шербура с опозданием.

Вахтенные «Морской Красавицы» увидели его огни только тогда, когда прямо над ними замаячил пароход водоизмещением в тридцать две тысячи тонн. Времени хватило только на то, чтобы выкрикнуть неуслышанное предупреждение. Времени хватило только на то, чтобы одним быстрым, мучительным воплем протрубить в противотуманный горн. Стальной нос лайнера расколол рыболовецкую шхуну от правого борта до середины левого, сломав ее фок-мачту, как обломок хрупкого коралла. Люди были раздавлены насмерть и утонули в хлынувшем море еще до того, как «Морская Красавица» затонула. Однако она почти сразу же пошла ко дну, в то время как «Триумф», лишь сотрясенный ударом, сбросил скорость, остановил машины и, наконец, остановился как вкопанный в восьми милях от места столкновения.

Нет необходимости описывать ужас, сопровождавший эту сцену, или обстоятельства смерти юного Джесса, никто не мог спасти его.

Лайнер, причинивший ущерб, осветил обломки батареей прожекторов и спустил спасательные шлюпки с левого борта. Они подобрали выживших и извлекли те тела, которые удалось найти. Два часа спустя «Триумф» снова несся к Нью-Йорку, не снижая скорости, и его радио передавало первое зашифрованное сообщение о катастрофе в мир, где рыбаки мало что значат в дневных новостях.

Было бы мелодраматично, если бы Джесс Тивертон подал в суд на своих спасителей. Он этого не сделал; не в его натуре были мелодрамы подобного рода. И он не воспользовался предложением хозяина «Триумфа» озвучить свою собственную версию трагедии.

— Мне нечего сказать, — ответил он хозяину «Триумфа». И ему действительно нечего было сказать, поскольку, пока они не пришвартовались в Нью-Йорке, он больше не произнес ни слова.

— Джесс Тивертон больше никогда не выйдет в море, — говорили моряки. В Бостоне, Глостере и Нантакете мужчины, знавшие его историю, качали головами.

— Море победило его, — таков был их вердикт.

— Все его сердце и вся его душа, если у человека есть душа, были отданы этому юноше, — сказал Джордж Саттл старому Тарбою. — Только мужчина может сражаться так долго, — многозначительно добавил он.

Джосайя Малвани и Джеймс Темпор, владельцы «Морской Красавицы», послали за Джессом, чтобы он приехал в Салем.

— Ходят слухи, что вы больше никогда не выйдете в море, — прямо сказал ему Малвани.

— У меня нет судна, на котором я мог бы это сделать, — просто ответил Джесс.

— Что, как я понимаю, означает, вы снова отправитесь в плавание при условии, если получите судно?

— Почему нет? — был ответ.

— Мы собираемся построить новое судно. Вы тот человек, который может командовать им, если хотите, — сказал Темпор. Затем они спросили его о технических характеристиках и о том, есть ли у него какие-либо собственные идеи, которые он, возможно, хотел бы воплотить в новом судне.

— Пусть его построят по чертежам «Морской Красавицы», — ответил Джесс. — На море нет судна лучше.

И Малвани, который был понимающим человеком, несмотря на внешнюю холодность, посоветовал: «Помогите построить его. И назовите его так, как пожелаете».

Но после того, как он ушел, Темпор заметил: «Джесс Тивертон стареет. Он долго не протянет ни на одном судне».

— Ему за шестьдесят, — сказал Малвани. — Слишком старый человек, чтобы смириться со своей потерей.

Джесс Тивертон старел; печаль положила изможденные руки ему на плечи и придавила. Но он отправился на верфь Сиба Бентона в Глоучестере и руководил постройкой нового судна, на котором ему предстояло плавать. Они уложили его киль, пока он наблюдал, и он был там, когда они ставили на место шпангоуты.

— Я хочу, чтобы это судно было лучшим, — сказал он Бентону со странной дрожью в голосе. — Я не собираюсь долго плавать на нем, но я хочу самое лучшее рыбацкое судно во всем флоте для того, кто после меня станет его капитаном.

Он не покидал верфи до тех пор, пока оно не соскользнуло с причала одним промозглым мартовским днем, когда казалось, что весна никогда не наступит.

Джордж Саттл был там при спуске на воду. И Трайпер Тарбой. Они стояли достаточно близко к Джессу, чтобы услышать, как он сказал: «Я нарекаю тебя „Рут Маккелви“. Удачи и связки рыбы, и да пребудет с тобой Бог».

Поэтому они написали «Рут Маккелви» на носу и на корме изящными золотыми буквами. Затем установили грот-мачту, а потом и фок-мачту и натянули на них новые выбеленные паруса.

Белой, энергичной чайкой она отправилась в начале мая в свой первый рейс, самая красивая и быстрая рыбацкая шхуна, какая когда-либо покидала Хайленд Лайт. Джордж Саттл был помощником. Трайпер Тарбой сидел на корточках у своего наветренного поручня. Двое или трое других, кто был с Джессом Тивертоном на «Морской Красавице», также были с ними; остальные давным-давно отплыли на других судах, ибо рыбак не может позволить чувствам влиять на аппетит его семьи.

У них было десять дней хорошей рыбалки, и они наловили более ста тысяч фунтов, прежде чем наступила плохая погода. Затем три дня непрерывно дул северо-восточный ветер, и солнце так и не смогло пробиться сквозь низко нависшие облака. Во второй половине третьего дня на час установился абсолютный штиль, а затем с юго-востока подул новый бриз.

Большую часть дня Джесс был внизу, но вышел на палубу до того, как ветер переменился.

— Мы обсудили это внизу и думаем, что будет шторм. Давайте отправляться домой.

— Обсудили это, — начал Саттл. — С кем вы…

Он внезапно замолчал. Что-то в глазах Джесса Тивертона заставило его придержать язык.

Помощник капитана передал сообщение. Только когда они отплывали в Бостон, он разыскал старину Трайпера.

— Он сказал, что они все обсудили и решили сниматься с якоря. Что ты об этом думаешь? С кем он это обсуждал?

Трайпер не собирался вмешиваться; годы научили его осмотрительности.

— Это не мое дело и не твое, — ответил он. — Оставь Джесса в покое. Он немного скучает по этому парню.

— Ты бы видел его глаза, когда он сказал мне поднимать паруса, — запротестовал Саттл. — Меня как будто там не было.

— Может, тебя там и не было. Может, тебя там и не было. Во всяком случае, ради него, мы сделаем, как нам сказали, и оставим Джесса в покое.

Час спустя стало очевидно, что тот, чьего совета послушал Джесс Тивертон, проявил здравый смысл. С юго-востока всю ночь дул пронзительный ветер, но шторм застал «Рут Маккелви» на большой глубине. В ту ночь корабль из Глоучестера сел на мель, и четыре человека утонули; четырнадцатитонное судно «Гей Хед» потеряло единственную мачту и рулевого; другие суда пострадали в меньшей степени.

«Рут» выдержала штормовую погоду, но паруса были зарифлены, а ее шлюпки закреплены, и она уходила от шторма, как гуси, улетающие от бесполезных пушек. Джесс Тивертон сам управлял ею; иногда он держал штурвал в воде по пояс.

— Уходим, сынок, уходим! — кричал он, перекрывая шум ветра и моря.

Однажды он повернул голову туда, где Саттл стоял совсем рядом с ним.

— Скажи Джорджу, — крикнул он, как будто Джорджа там не было. — Скажи Джорджу, что ему лучше заняться своим делом.

Джордж Саттл знал, что лучше не отвечать. Эти слова предназначались не ему. За рулем стоял старый Джесс, рядом с ним — юный.

Это путешествие положило начало самой странной истории, какая когда-либо повторялась в Североатлантическом рыболовецком флоте, — истории Джесса Тивертона и его помощника, юного Джесса, утонувшего во время своего первого выхода в море. Джордж Саттл продолжал плавать на борту «Рут Маккелви», только номинально являясь помощником капитана, потому что за долгие годы в его сердце выросла великая и непоколебимая любовь к этому капитану, с которым судьба обошлась так жестоко. Он продолжал жить в каюте вместе с Джессом, хотя знал, что вместе с капитаном «Рут» там спит еще один человек.

Никогда, после того первого рейса «Рут Маккелви», Джесс Тивертон не отдавал приказ непосредственно Саттлу. Он всегда обращался к невидимому третьему лицу.

— Ветер стихает. Не думаешь ли ты, что вам лучше попросить Джорджа прибавить парусов?

Джордж Саттл выжидал разумное время и передавал приказ дальше.

Это произошло, как и должно было произойти там, где сложилась такая ситуация — опасения сменили доверие, сомнение рассеяло уверенность. На борту его собственного корабля заговорили о Джессе Тивертоне. Молодые люди, понятия не имевшие о кресте, который он нес.

— Я? По-моему, старик чокнутый, если хочешь знать мое мнение. Все время бормочет сам с собой и никогда не разговаривает напрямую со своим помощником. И вообще, зачем ему помощник?

И: «Поверьте мне, я бы этого не потерпел, будь я на месте Саттла. Нет, сэр, только не я».

Они продолжали в том же духе, но, когда рядом был сморщенный Трайпер Тарбой, они держали рот на замке.

— Прикусите язык, молодой человек, или я вам всыплю, — угрожал он им. И они умолкали, потому что кулаки старика ничуть не утратили своей тяжести и скорости.

Но хотя угрозы старого Трайпера достигали цели, когда он был поблизости, они не могли полностью положить конец разговорам, и история не замедлила распространиться. Экипажи навещают друг друга на берегу; эта история распространилась среди других судов. Мужчины, знавшие Джесса задолго до того, как «Морская Красавица» встретила свою судьбу, выразили сочувствие этому человеку. Были и другие, которые увидели в сложившейся ситуации возможность для недоброго, кощунственного правосудия.

Однажды на пристани Джесса окликнул Торри Ламбертс, нью-бедфордский рыболов.

— Я слышал, у вас на борту два помощника, Тивертон. Как насчет того, чтобы одолжить мне одного? Мне нужен хороший человек.

Ответа от капитана «Рут» не последовало. Но он побелел как мел и сжал пальцы.

Месяц спустя Джесс Тивертон вышел на своем новом судне на отмели Нантакета непроглядной ночью и при сильном ветре, который сорвал его кливер, и спас полдюжины членов экипажа корабля Торри Ламбертса, который во время шторма был выброшен на отмель с заглохшим двигателем. Сам Ламбертс утонул.

Но темой для разговора стало то, как «Рут» пришла на помощь, а не само спасение: судно Джесса Тивертона было застигнуто вместе с другими на мелководье, когда шторм разразился без предупреждения, за пятнадцать минут. Она, однако, успела поднять якорь и выйти на глубокое место; она была уже на глубине двадцати пяти морских саженей, когда Тивертон подошел к Саттлу, стоявшему у руля.

— Он говорит, что видит вспышки, — крикнул Джесс сквозь шум шторма. — Они в паре миль от нас по правому борту на мелководье. Он говорит, нам лучше подойти.

Саттл сменил курс, в то время как те из команды, кто скептически относился к разуму своего капитана, обругали его дураком. Даже вера Джорджа Саттла в ту ночь была подорвана. Огни не горели; не было никаких признаков терпящего бедствие судна, но Саттл выполнил приказ.

— Это Торри Ламбертс и его «Лунатик»! Мы все равно найдем их, сынок.

Под килем оставалось шесть морских саженей воды, когда они разглядели единственный фонарь на мачте. Судну было тяжело, волны захлестывали его, но Джесс забрал штурвал у своего помощника и подвел «Рут» так близко, как только осмелился. Затем он спустил на воду две шлюпки на тросах по ветру к выброшенному на отмель. Одна из них утонула. Другая вернулась с шестью матросами из команды «Лунатика».

Когда «Рут» снова оказалась в безопасности на большой глубине, Джордж Саттл повернулся к одному из спасенных и спросил:

— Как долго вы пускали сигнальные ракеты?

— Мы не пускали никаких сигнальных ракет, — последовал ответ. — У нас их не было.

Никто не спросил Джесса Тивертона, откуда он узнал, что судно терпит бедствие. Никто не поинтересовался у Джесса Тивертона, от кого он узнал, что там, на песке, было судно Торри Ламберта. Трайпер Тарбой покачал головой, когда Саттл изложил ему факты.

— Все так, как я тебе говорил. Я слышал о таких вещах раньше. Мальчик все время с ним.

Были и другие, которые думали так же после этого спасения, но отказались принять эту веру с покладистостью Трайпера. Восемь человек из команды ушли, когда плавание закончилось.

— Он сумасшедший, — сказал один из них в объяснение. — Он рискует твоей жизнью и своей собственной из-за какого-то безумного поворота своего мозга, и то, что ему однажды повезло, еще не причина, по которой ты не пойдешь к Дэви Джонсу в следующий раз.

Эти слова — предвестники плохих времен. «Рут» начала испытывать трудности с подбором экипажа. Люди, совершающие разовые рейсы, не являются хорошими рыбаками, довольными жизнью. Все моряки суеверны, и рыбаки не исключение; не многие могли бы смириться с мыслью, что их жизнь вверена мудрости помощника, которого они никогда не видели.

— Он сделает из нее адский корабль, — говорили некоторые. — Еще один «Ночной Ястреб».

Рейсы «Рут» становились все продолжительнее, ее груз — все меньше. Судно едва окупало себя; платили недостаточно хорошо, чтобы содержать постоянную команду в нормальных условиях. Такой ситуации нельзя позволить долго существовать без какого-либо вмешательства тех, кто в первую очередь заинтересован в финансовом отношении.

Темпор находился в Бостоне по завершении одного из убыточных рейсов «Рут» и провел совещание с Джессом Тивертоном в каюте, пока судно разгружалось. Это продолжалось больше часа, и когда все закончилось, Темпор покинул судно один.

Джордж Саттл, спускавшийся вниз, остановился за закрытой дверью каюты, услышав голос Джесса Тивертона.

— Они придираются к нам, сынок. Возможно, у них есть на то причины, но это не твоя вина. Это моя. Но я дам тебе еще немного времени, и ты будешь готов.

Саттл больше ничего не слышал, потому что повернулся на каблуках и ушел. В ту ночь помощник капитана еще раз поговорил с Трайпером Тарбоем, но не нашел утешения в словах старого рыбака.

— Темпор прав, — сказал Трайпер. — Мы с тобой прекрасно знаем причины его поступков, но другие этого не знают. Каждая команда хуже другой, и мы приносим убытки. Все выглядит очень мрачно.

В истории Джесса Тивертона остается только один эпизод — последний рейс, который он совершил в качестве капитана «Рут Маккелви». Осенняя рыбалка проходила в условиях, которые становились все хуже и хуже, и однажды поздним октябрьским утром «Рут» вошла в гавань с такой грубой и бедной командой, какая никогда не плавала на ней. В большинстве своем, это были парни на мели, увидевшие постель и еду на борту корабля. Чем дольше рейс, тем лучше. Они, конечно, слышали истории о чудачествах Тивертона, но все же согласились на эту работу, потому что остро нуждались в ней, а не потому, что у них был проблеск понимания горя капитана.

— Представь себе этих крыс на борту «Морской Красавицы» в старые добрые времена, — с отвращением сказал Саттл старому Тарбою.

— У тебя мало поводов для пинка, — ответил Трайпер, позволив себе вольность, порожденную долгими годами и дружбой. — Я должен спать вместе с ними.

По пути вниз некоторые из них подслушали, как Джесс разговаривал сам с собой, а один, дородный швед, отправлявшийся в свой первый рейс, позволил себе посмеяться над ним за его спиной. Саттл услышал это, один раз взмахнул своим большим правым кулаком и повалил парня на палубу, выбив ему зуб.

— Я научу тебя хорошим манерам по отношению к твоему капитану, — проскрежетал помощник. — Тебе никогда не стать таким, даже если проживешь тысячу лет.

На этом все закончилось, и остальные приняли это к сведению, но это был первый раз, когда Джордж Саттл пустил в ход кулаки на борту какого-либо судна почти за двадцать лет; в рыболовецком флоте нет особой необходимости в жестокости. Его поступок был плохим знаком.

Швед был мстительным человеком, он заводил беседы на баке, а команда была такова, что вскоре он сколотил небольшую клику смутьянов.

Стояла хорошая погода, пока оно не повернуло на восток от острова Сейбл, когда на два дня задул холодный северный ветер. Затем последовала еще одна серия ясных дней с отличной рыбалкой, а потом ветер сменился на восточный, сопровождаемый туманом. Когда пелена рассеялась, стояла целая неделя прекрасной, безветренной погоды, и Саттл работал с людьми, зная, что «Рут» Джесса Тивертона нуждается в хорошем рейсе, чтобы наладить отношения с владельцами. Он осознавал трудности налаживания отношений с такой командой, какая оказалась в его распоряжении, но он делал все возможное, оказавшись лицом к лицу с теми, кто не интересовались размером своей доли.

Они совсем не заботились о рыбной ловле. Швед и его товарищ по лодке привозили самые маленькие уловы; другие, под влиянием своих товарищей, усердно отлынивали от работы и старались сделать как можно меньшего, не навлекая на себя гнев помощника.

Однажды утром они проснулись от легкого моросящего дождя, ровного спокойствия моря и обещания тумана. Дождь закончился в полдень, опустился туман; лодки, которым приказали работать поблизости, спустили на воду.

Джесс Тивертон ушел в свою каюту и остался там, и, не решаясь беспокоить его, Саттл поужинал в одиночестве. Позже он сыграл в криббедж с Трайпером Тарбоем, и они, как обычно, немного поговорили о капитане.

— Такой туман, как этот, вернет ему память, — сказал Трайпер. — Может быть, тебе лучше побыть с ним.

С наступлением сумерек туман сгустился сильнее, чем раньше, и Саттл удвоил вахты. Он рано лег, оставив капитана читать вполголоса при свете большой лампы, свисающей с центральной потолочной балки.

Саттл погрузился в сон достаточно быстро, поскольку чтение Тивертона означало долгое стояние. Сам он должен был появиться на палубе только в час ночи, а у него была способность просыпаться в любое время.

Голос Джесса Тивертона заставил его приподняться на койке. Лампа, все еще горевшая, угасала, и под ней, в ее болезненном, колеблющемся свете, стоял Джесс, уставившись в тень своей койки.

— Быстрее, сынок! Быстрее! — закричал он. — Свистать всех наверх и поднимайте паруса!

Саттл спустил ноги на пол.

— В чем дело? — спросил он.

Джесс Тивертон даже не взглянула на него.

— Все наверх! — снова крикнул он. — Поднимайте якорь!

Саттл взглянул на часы, висевшие рядом с его койкой. Стрелки показывали пять минут после полуночи. Полночь, и волчий туман, и шкипер призывает всех к поднятию парусов!

Помощник капитана еще раз взглянул на Джесса Тивертона, и у него мелькнула мысль о Торри Ламбертсе. Он натянул сапоги и выбежал на палубу, где курили вахтенные, для пущего эффекта включив туманный горн.

— Все наверх! — проревел он. — Поднимайте якорь и ставьте кливер. Пошевеливайтесь!

Огонек окурка, вращаясь, полетел за борт, кто-то протяжно произнес:

— Ради Бога! Послушайте этого человека.

Саттл остановился, не зная, ударить ли этого человека, а затем бросился на бак, наполовину скатившись по трапу и крича на ходу. Матросы, ругаясь, выползали из своих коек, и помощник почувствовал руку Трайпера на своем рукаве.

— Что не так? — спросил старый Тарбой.

— Ты знаешь столько же, сколько и я. Джесс снова завелся. Он говорит, чтобы мы подняли якорь и спешно ставили паруса.

Крупный швед остановился, натягивая свою зюйдвестку, и заметил: «Да, он капитан Баффи». Больше он ничего не сказал, потому что Саттл ударил его снова.

Кто-то в полутьме произнес: «К черту Тивертона и его безумные идеи. Я собираюсь снова заснуть». Рука Трайпера Тарбоя потянулась и схватила мужчину за горло.

— Заткнись, подонок, или я размозжу тебе голову, — пригрозил Трайпер.

Снова оказавшись на палубе, Саттл обнаружил вахтенных, ставящих кливер. Всего лишь слабое дуновение ветерка, но парус наполнился и развернул нос, освободив якорь. Они подняли его.

Джесс Тивертон был на палубе. Они услышали его голос, новую ноту в тумане: «Скажи им, чтобы поднимали грот, сынок. Скажи им быстро, сейчас же. Поторопись!»

Большая часть команды онемела, ошеломленная происходящим безумием. Молодой голос крикнул: «Заткнись, старый псих!» Но Джесс Тивертон не расслышал.

Они подняли грот, Саттл и Трайпер выполнили большую часть работы, а Трайпер потратил уйму времени, ругаясь на никчемную команду. Большой парус наполнился, и «Рут Маккелви» начала отходить.

Затем прямо над палубой шхуны и немного по левому борту раздался странный вой сирены лайнера, и сотня огней вырвалась из тумана! Они устремились навстречу «Рут», на мгновение показалась за кормой, в следующее мгновение — по правому борту. И исчезли! Они почувствовали его дыхание, когда он прошел в нескольких футах от них.

С того момента, как лайнер вынырнул из тумана, и до тех пор, пока он снова не исчез в пустоте, — прошло меньше минуты, — на борту «Рут Маккелви» не было произнесено ни слова, не прозвучал туманный горн. Мужчины, которые насмехались над Джессом Тивертоном, в свою очередь, были осмеяны этим молчанием.

Когда «Рут» вышла на глубокую воду, голос ее капитана отчетливо разнесся по кораблю: «Ты отлично поработал, сынок. Я думаю, ты готов».

В тот рейс судно больше не бросало якорь. В ту ночь Джесса Тивертона настигла старость. Он стал старым-престарым человеком.

— Я прощаюсь с тобой, Джордж, — сказал он Саттлу. — Я в последний раз выходил в море, и, думаю, теперь вы с юным Джессом можете присмотреть за судном сами. Делай свою работу как можно лучше. — Он положил руку на плечо Саттла, и в голосе его звучала мольба. — У нас были не самые удачные рейсы, Джордж. И все из-за меня и моих поступков. Я всегда это знал. Но я должен был быть уверен, что он готов принять ее. Я должен был быть уверен, не так ли, Джордж?

Джордж Саттл ответил, его собственный голос немного дрожал:

— Я думаю, у вас нет причин для беспокойства.

Вот почему в перерывах между его рассказами на новом рыбном пирсе, если вы спросите старого Джесса Тивертона о нем самом, он будет что-то бормотать и смотреть вдаль, на гавань, туда, где зеленая вода сливается с более глубокой синевой моря. Его сын, юный Джесс, находится там с Джорджем Саттлом на «Рут Маккелви». Юный Джесс теперь шкипер. Он ходит на ней.

ПРИЗРАК НА КАРТИНЕ

Уильям Х. Кроуфорд

Известный нью-йоркский репортер

Абсолютно правдивая история

ПРИМЕЧАНИЕ РЕДАКТОРА: Мистер Кроуфорд не верит в сверхъестественное, но, тем не менее, у него был самый жуткий опыт, о каком вы когда-либо читали. Он представил события в точности так, как они происходили, и его письменные показания под присягой, подтверждающие точность каждой детали его рассказа, хранятся в моем кабинете.

Призрачный палец написал послание судьбы на стене его палаты — но этот скептик отказался прислушаться к предупреждению. Далее следует захватывающее дух развитие событий.

В 1912 году существовала большая вероятность того, что Ллойд Джордж свергнет правительство Асквита. Итак, я был полон решимости выиграть время и опубликовать первое интервью с новым премьер-министром Англии. Чтобы закрепить этот успех, я планировал напечатать статью и подготовить ее к публикации в день вступления Ллойд Джорджа в должность. Я телеграфировал ему о своих планах, заверив, что интервью не появится в печати до тех пор, пока он действительно не станет премьер-министром. Он согласился дать мне интервью, назначив его на 2 апреля. Я сел на первый же пароход, отплывающий из Нью-Йорка, и был на месте за два дня до назначенного срока.

Верный своему слову, Ллойд Джордж дал мне замечательное интервью, в котором определенно изложил, какой будет его политика на посту премьер-министра. Я получил его окончательное одобрение днем 6 апреля. Я был в восторге от успеха своей миссии.

Я планировал отплыть на первом же пароходе, направлявшемся в Нью-Йорк, и взять с собой свою драгоценную рукопись, чтобы сэкономить на плате за передачу ее по телеграфу. Но как раз в этот момент лондонские газеты были полны восторженных отзывов о новой океанской борзой, которую они описывали как плавучий дворец. Этот корабль должен был отправиться 10 апреля в свой первый трансатлантический рейс. Я сразу же стал его пассажиром.

Саутгемптон — маленькая сонная деревушка по сравнению с великим городом Лондоном, поэтому я решил провести оставшиеся четыре дня, осматривая большой город. Моим первым шагом было передать копию моей рукописи нашему лондонскому корреспонденту с инструкциями отправить ее по телеграфу, если Ллойд Джордж придет к власти до того, как я доберусь до Нью-Йорка. Это была бесполезная предосторожность, поскольку событие наступило только через два года — но это уже другая история.

Час спустя я беззаботно прогуливался по Пикадилли, когда услышал, как кто-то позвал: «Кёрли! О, Кёрли!» (Мое прозвище в университете.)

Я обернулся и увидел большой автомобиль, подъезжающий к обочине, и представительного вида британца, выходящего из него еще до того, как машина окончательно остановилась, так ему не терпелось поприветствовать меня. Я сразу узнал старого приятеля по колледжу. Поскольку эта история касается его интимных семейных дел, которые он, возможно, не хотел бы публиковать, я буду называть его «лорд Икс».

— Почему ты не дал мне знать, что ты здесь? — сказал он довольно укоризненно, схватив меня за обе руки; я объяснил, что это была поспешная поездка. Я был чрезвычайно занят с момента своего приезда и возвращался в Нью-Йорк четыре дня спустя. Затем я довольно шутливо добавил:

— Кроме того, я не был уверен, что, поскольку ты стал настоящим, живым лордом, то захочешь продолжить свое знакомство с плебеем.

Его светлость настоял, чтобы я провел остаток своего времени с ним. Он сделал это так энергично, что уже через час я отправился в отель «Ритц», собрал свои вещи, и мы отправились на его мощной машине в дом его предков.

Замок располагался в графстве Хантс, в семидесяти милях от Лондона и на равном расстоянии от Саутгемптона. Местность становилась гористой по мере приближения к его дому. Это была череда волнистых холмов, обладающих неописуемой живописной красотой. Когда мы достигли вершины, он указал вперед, сказав:

— Мой дом на следующем холме.

Когда мы подъехали ближе, я заметил, что архитектура замка была невзрачной. Позже я узнал, что более старая часть здания была построена во времена Генриха II. Последующие графы добавляли к нему понемногу, так что готовое изделие не относилось к определенному периоду.

Вскоре мы остановились перед огромной аркой, закрытой опускной решеткой. Конечно, теперь в таких мерах предосторожности против нападения не было необходимости, но формальность соблюдалась как семейная традиция. Древний граф, восседавший на своем боевом коне, обычно сильно трубил в рог, подавая сигнал слугам опустить мост и поднять опускную решетку. Нынешний граф с той же целью прогудел в свой автомобильный клаксон.

Вскоре меня представили его матери, вдовствующей графине, и леди Патриции, его младшей и единственной незамужней сестре, тогда девятнадцатилетней девушке. Его представление было довольно простым.

— Мама, это Кёрли Кроуфорд, о котором ты так часто слышала от меня.

Это знакомство, казалось, сразу же сделало меня членом семьи. Леди Патриция, вопреки распространенному мнению о британской знати, была очень жизнерадостной девушкой и взяла на себя обязанность развлекать меня. Ни у графини, ни у его светлости не было возможности вставить хоть слово.

Поскольку мы приехали незадолго до наступления темноты, ужин был быстро подан. За обеденным столом леди Патриция сказала:

— Я часто слышала, Бадди рассказывал о том, как вы спали на надгробной плите, чтобы выиграть пари, и как вы, мальчики, плотно поужинали на выигранные деньги. Он когда-нибудь рассказывал вам о нашем семейном призраке?

Я вообще не интересуюсь призраками, но, обладая довольно острой восприимчивостью к женской привлекательности, решил, что было бы приятно, если бы такая очаровательная юная мисс рассказала мне жуткую историю. Поэтому я заверил ее:

— Джек был очень невнимателен. Он никогда не говорил мне ни слова о семейном призраке. Вы сделаете это за него?

Мать прервала ее словами: «Мистера Кроуфорда не интересуют наши семейные дела».

Но по моему настоянию леди Патриция начала свой рассказ.

— Около ста пятидесяти лет назад леди Патриция (Патриция — это семейное имя) влюбилась в графа Нортумберленда. Она была хрупкой девушкой. Ее родители возражали против ее замужества, но она так настойчиво умоляла, что в конце концов они согласились на помолвку при том условии, что свадьба состоится не раньше, чем через год. Если к концу этого срока она будет настаивать, то выйдет замуж. Не успел истечь год, как между Англией и Францией разразилась война, и граф со своими вассалами присоединился к британскому штандарту.

Леди Патриция была убита горем при расставании. Она была уверена, что больше никогда не увидит своего возлюбленного. Либо он будет убит, либо она умрет до его возвращения. Ее здоровье быстро ухудшалось, пока она не превратилась в жалкую тень себя прежней. Она редко могла покидать свою квартиру и жила почти исключительно в стенах своей спальни.

Прошло почти шесть месяцев, когда оруженосец графа Нортумберлендского подъехал к замку. Он скакал так быстро, что его лошадь упала замертво, ожидая, пока опустят мост. Он принес известие о трагической смерти своего хозяина.

— Незадолго до своей смерти, — сказал сквайр леди Патриции, — он вручил мне этот медальон и велел отрезать прядь его волос. Затем он собственными руками положил его рядом с тем, что вы ему дали, и велел мне передать его вам лично с сообщением, что он будет ждать вас на другой стороне.

Леди Патриция упала в обморок и больше не приходила в сознание. Она умерла той ночью.

Вскоре после ее похорон слуги вбежали в большой зал, дрожа от страха, и сказали, что слышали ужасные стоны, доносившиеся из апартаментов леди Патриции. Граф, грубоватый старый солдат, который мало верил бабушкиным сказкам, бросился в комнату леди Патриции, намереваясь наказать преступника, пытавшегося подшутить над его слугами. Он никого не нашел. После того, как отчитал слуг за их трусость, он запретил разговоры на эту тему. Но от этого было не так легко отмахнуться, как он думал. В последующие ночи часто раздавались звуки. Слуги клялись, что видели белого призрака, парящего в комнате леди Патриции, и слышали, как с места на место передвигали мебель; они были так напуганы, что отказались входить в это крыло замка. Были вызваны другие слуги, но они также были напуганы сверхъестественными происшествиями. По необходимости семья закрыла крыло, что не было большой потерей, поскольку это была самая старая часть здания, построенная еще во времена Генриха II.

Призрак, казалось, удовлетворился тем, что ограничил свои визиты комнатами, которые занимала леди Патриция. Но на протяжении всех последующих лет она всегда посещала кого-нибудь из членов семьи во сне, чтобы предупредить о надвигающейся опасности. Она всегда предупреждает о приближающейся смерти графа. Она предупредила мать, что отец в опасности. Два дня спустя, вопреки мольбам матери, он присоединился к соседним лордам в охоте на лис. Его лошадь наступила в кроличью нору и сбросила его; он сломал себе шею и умер мгновенно. Разве это не правда, дорогая мама?

— Да, дочь, — ответила графиня тихим, сдержанным голосом. Я видел, что ей неприятно обсуждать семейные дела в присутствии постороннего человека, поэтому попытался сменить тему.

Когда леди Патриция сделала паузу в своем рассказе, я притворился, будто решил, что она закончила.

— Это замечательная история, леди Патриция, — сказал я. — Большое вам спасибо.

Однако молодежь не так-то легко заставить замолчать; поэтому вскоре после того, как мы перешли в большой зал на послеобеденный чай, леди Патриция дерзко тряхнула головой и шутливо сказала:

— Держу пари, вы бы побоялись спать в ее комнате, даже если спали на том надгробии.

Прежде чем я успел ответить, решительно вмешалась графиня.

— Нет, Пэт, нет! В комнате так долго никто не жил, что она непригодна для жилья.

Подумав, что хозяйка имеет право решать, где и как она будет развлекать своих гостей, я больше ничего не сказал.

Несколько мгновений спустя леди Патриция сказала: «О, Бадди, давай покажем мистеру Кроуфорду портрет моей тезки».

Она повела меня в семейную портретную галерею. Когда мы шли по широкому коридору, ведущему к ней, Джек сказал мне вполголоса:

— Кёрли, не обращай внимания на суеверия, которыми дамы нашей семьи дорожили столько лет. Мы с отцом оба потакали им, но мы с тобой знаем, что это было просто совпадением, — его смерть так скоро после маминого сна.

— Не волнуйся, я получил огромное удовольствие и нисколько не напуган странными историями.

Тот, кто не посещал портретную галерею знатной британской семьи, не имеет представления о ее масштабах. Зал был огромен. Картины в нем были расположены в хронологическом порядке. Первым портретом был портрет отважного графа, прибывшего в Англию в свите Вильгельма Завоевателя. И он, и его скакун были в полном вооружении. Забрало его шлема было поднято, чтобы можно было видеть его суровое, покрытое боевыми шрамами лицо. Рядом с ним висел портрет его жены, одетой в наряд тысячелетней давности. Каждое поколение было представлено по крайней мере одним лордом и леди. Воротнички с оборками времен Елизаветы и камзол Уолтера Рэли были на месте. Бриджи до колен и высокие колье Георга — также.

Когда мы прошли больше половины галереи, леди Патриция остановилась перед портретом своей тезки. Женщина на портрете была почти точной копией жизнерадостной девушки рядом со мной, за исключением того, что она была одета в стиле своего времени. Живая Патриция от души рассмеялась моему удивлению.

— Семейное сходство очень сильное, не так ли, мистер Кроуфорд? — спросила она. Затем, озорно вскинув голову, продолжила: — Я заметила, что вы не очень-то уговаривали маму позволить вам занять комнату леди Патриции.

Заговорил его светлость.

— Это нечестно, Пэт. Ты же знаешь, Кёрли не мог настаивать после того, как мама выразила столь явное неодобрение. — Затем, повернувшись ко мне, он сказал: — Если ты хочешь занять эти комнаты до конца своего пребывания, я завтра проветрю их и поставлю какую-нибудь современную мебель. Сегодня уже слишком поздно что-либо менять.

Я сказал ему, что был бы глубоко признателен, если бы это не доставило ему слишком много хлопот.

Его светлость — окружной судья, весьма почетная должность в Англии. Его судейские обязанности заставили его быть занятым большую часть следующего дня, оставив меня на милость леди Патриции. Мисс настояла на том, чтобы отвести меня к могиле бывшей леди Патриции, которая, как это принято в сельской Англии, находилась сразу за стенами замка.

Когда мы обходили здание, она спросила меня с явным интересом: «Вы действительно собираетесь принять предложение Бадди и спать в этой комнате с привидениями?»

Я сказал ей, что да, и в результате она провела большую часть дня, потчуя меня странными историями о прошлых появлениях призрака. Она заверила меня, что во всех случаях предупреждения призрака сбылись. Я услышал больше историй о привидениях, чем когда-либо слышал до или после. Казалось, она знала всю историю своей семьи относительно привидений.

Хотя я не верил ни одному из ее странных рассказов, они начали действовать мне на нервы; поэтому, извинившись, я в тот же день отправился прогуляться в деревню, отчасти чтобы отвлечься от этих странных историй, а отчасти за сигаретами. Бренд «Лордство» был для меня слишком крепким.

Официантка, обслуживавшая меня, спросила с большим любопытством:

— Вы тот джентльмен, который приехал в замок?

Я сказал ей:

— Да.

Затем она спросила:

— Это правда, что сегодня ночью вы собираетесь спать в комнате с привидениями?

Слуги, очевидно, разнесли эту новость по всей округе!

Я был рад, когда Джек вернулся домой. Он немного разрядил обстановку, рассказав о многих забавных происшествиях дня на заседаниях суда присяжных. Вечер пролетел так быстро, что я был удивлен, когда дворецкий по сигналу графини вошел в большой зал с двумя трехрожковыми подсвечниками.

Его светлость сделал паузу посреди рассказа, чтобы сказать: «Мне ужасно жаль, старина, но тебе придется воспользоваться свечами, поскольку мы не провели в эти комнаты электричество, когда дом перестраивали. Мы ими не пользовались, вы знаете».

Мы с его светлостью последовали за суровым дворецким по длинному коридору, соединявшему старое и новое крыло замка. Высокий потолок служил рупором, заставляя эхо наших шагов отдаваться призрачным звоном. Когда мы добрались до бывшей спальни леди Патриции, дворецкий снял со своей цепочки большой железный ключ. На вид он был почти восьми дюймов длиной.

Когда большая дубовая дверь медленно открылась, ее скрипучие петли едва слышно застонали. Комната была размером со среднестатистическую городскую квартиру. Рано утром в открытом камине развели огонь, чтобы прогнать холод. Поленья перегорели надвое и упали на внешнюю сторону.

Хотя его светлость ранее выражал недоверие к семейной традиции, он, казалось, нервничал.

— Ей-Богу, Кёрли, это место определенно жуткое. Я бы хотел, чтобы ты не пытался здесь спать.

Я сказал ему, что совершенно удовлетворен, и, весело пожелав ему спокойной ночи, запер дверь изнутри, взял один из зажженных подсвечников и отправился осматривать помещение. Замок был построен на цельной скале на вершине холма, и восточные окна выходили на обрыв высотой более двухсот футов. Ни друг, ни враг не смогли бы проникнуть в него с тыла.

Осматривая окна, я заметил, что многих стекол не хватает. Эта часть замка была возведена до того, как появились оконные рамы, но последующие поколения добавили небольшие створки — и даже они сгнили. Однако это не имело значения, потому что стены были толщиной не менее трех футов, и, за исключением случаев урагана, дождь внутрь не проникал. Из северных окон я мог видеть памятник бывшей леди Патриции. Это была точная копия ее портрета, выполненная из мрамора, ослепительно сиявшего в ярком лунном свете.

Джек оставил в комнате старую мебель, добавив несколько современных стульев, достаточно прочных, чтобы выдержать мой вес. Старая кровать с балдахином, которую занимала леди Патриция, все еще стояла там. Вместо пружин были добавлены новые веревки, чтобы удерживать современный матрас. Старинный дамасский занавес, окружавший балдахин, теперь почти черный от времени, все еще висел. Я заметил экземпляр старой книги, очевидно, последней, которую леди Патриция читала перед своей трагической смертью. На форзаце была нежная надпись: «От Перси Патриции».

Затем я осмотрел вторую комнату люкса. Комнаты разделяла массивная дверь, которую не открывали годами. Потянув изо всех сил, мне, наконец, удалось ее распахнуть. Когда я это сделал, большая сова, привлеченная светом, пролетела прямо мимо меня. Хлопанье ее крыльев погасило свечи. Я поспешно открыл входную дверь и выпустил ее в главный зал. Мерцающий свет догорающих углей в камине отбрасывал на стены фантастические тени, теперь более заметные, поскольку половина моих свечей погасла.

Я решил, что на сегодня с меня хватит призраков. Я лягу спать и забуду об этом. Через пять минут я заснул.

Мне приснился очень яркий сон. Мне приснилось, что леди Патриция, была ли это древняя или современная Патриция, я не знаю, потому что, как уже сказал, они были очень похожи, и видение было одето так, как ни одна из них, в длинное белое развевающееся одеяние — мне приснилось, что она коснулась моего лба, чтобы разбудить меня, затем скорее скользнула, чем прошла, в конец комнаты, выходящей на пропасть.

Оглянувшись, чтобы посмотреть, наблюдаю ли я за ней, она написала на стене буквами живого огня. Я до сих пор вижу их, выделяющимися на этой мрачной стене. Послание предупреждало меня остерегаться корабля, на котором я собирался плыть. Ужас этого кошмара разбудил меня.

Моей первой мыслью было, что живая леди Патриция решила сделать свою историю о привидениях реалистичной, завернулась в простыню и писала на стене фосфором или какой-то другой светящейся краской. Полагая, что застану ее на месте преступления, я вскочил с кровати и бросился туда, где она стояла в моем сне. Там никого не было. На стене не было никакого сообщения. Она не выходила из комнаты, потому что обрыв помешал бы кому-либо сбежать через задние окна, а яркая луна давала достаточно света, чтобы увидеть ее, если бы она проходила мимо меня. Она не убежала в холл, потому что дверь была заперта — увесистым ключом изнутри!

Признаю, что меня немного трясло, но спокойное размышление убедило меня, это был просто ночной кошмар, поэтому я снова вернулся в постель и проспал до позднего утра. Больше мне ничего не снилось.

Когда я спустился по большой центральной лестнице, чтобы присоединиться к семье за завтраком, графиня и ее дочь встретили меня у подножия лестницы.

Они, затаив дыхание, спросили: «Вы что-нибудь видели?»

Я заверил их, что нет, но мне приснился замечательный сон. Затем я рассказал им о том, что произошло.

К моему удивлению, они были очень впечатлены.

Много раз в течение оставшихся дней моего визита графиня умоляла меня не отплывать, как я планировал. Я объяснил ей чрезвычайную важность моего путешествия и то, что я убежден, предполагаемое «предупреждение» было всего лишь сном, вызванным странными историями, рассказанными мне леди Патрицией.

— Если это всего лишь сон, — сказала она, — почему она специально предостерегла вас от корабля, на котором вы собираетесь плыть?

— О, я полагаю, это просто вопрос психологии. Леди Патрисия сказала мне, что прежняя леди Патрисия появлялась только в случаях надвигающейся опасности, и я знал, что путешествие в Америку было первой опасностью, которой я подвергнусь — отсюда и сон.

Я продолжал непреклонно возражать против их уговоров.

В ночь перед моим отплытием его светлость велел шоферу быть готовым к семи часам.

На следующее утро мой багаж был готов к этому времени, но шофер появился только в семь сорок пять. Когда его светлость сделал ему выговор за опоздание, он извинился, сказав, что у него возникли проблемы с двигателем.

Предупредив шофера Джеймса о необходимости наверстать упущенное время, мы вскоре были на пути в Саутгемптон.

У нас с его светлостью состоялась интереснейшая дискуссия о британской политике — настолько интересная, что мы упустили из виду нашу поездку. Мы вернулись с небес на землю, когда машина внезапно остановилась. Шофер вышел, поднял капот, минут пятнадцать возился с двигателем, в течение которого наше нетерпение на мгновение возросло, а затем он вернулся в машину. Его светлость резко сказал:

— Джеймс, я никогда не видел вас таким медлительным, сегодня утром вы опоздали на три четверти часа. Теперь вы теряете драгоценные минуты. Вы должны наверстать упущенное.

— Да, милорд, — ответил он, нажимая на газ. Машина сильно дернулась, а затем остановилась как вкопанная. Джеймс выскочил и быстро осмотрел ее. Затем, поднявшись, он сказал испуганным голосом:

— Прошу прощения, ваша светлость, она сама остановилась, сэр.

Мы вышли и осмотрели двигатель. Мы обнаружили, что шестерня полностью соскочила с вала. Мы никак не могли ее починить.

Затем его светлость спросил: «Где находится ближайший гараж?»

— В деревне, через которую мы проезжали, примерно в пяти милях сзади, милорд.

— Хорошо, мы подождем здесь. Отправляйтесь обратно, наймите машину и возвращайтесь так быстро, как сможете.

После ухода Джеймса его светлость покаянно сказал:

— Боюсь, ты опоздаешь на свой пароход, Кёрли; мне очень жаль, что я уговорил тебя остаться на ночь. Мы должны были уехать вчера ближе к вечеру. Ты можешь успеть, если пароход опоздает, но в остальном, боюсь, нет.

Более чем через час Джеймс вернулся рысцой, сопровождаемый механиком, но без машины. Он объяснил, что в деревне нельзя было взять машину напрокат, поэтому он привел механика, чтобы тот помог починить эту. Механику не потребовалось и двух минут, чтобы решить, что двигатель нуждается в новом переключателе передач, который необходимо привезти из Лондона.

Тогда мы решили сами найти машину, оставив инструкции Джеймсу, чтобы он собрал команду и отбуксировал машину обратно в замок. Мы прошли около трех миль, прежде чем нашли фермера, у которого был старый автомобиль «форд». Подгоняемый нами фермер включил полную мощность и, должно быть, развил скорость не менее пятнадцати миль в час.

Когда мы добрались до причала, корабль только что отчалил. Он был менее чем в полумиле от причала. Мне ничего не оставалось, как ждать следующего парохода, который отплыл неделю спустя. Итак, я вернулся в замок вместе с его светлостью.

Следующие два дня мы чудесно проводили время. Мне начало нравиться мое жутковатое окружение, и никакие дальнейшие визиты призрака меня не беспокоили. Утром третьего дня я снова пробудился от сна, но на этот раз мое возбуждение было вызвано вполне материальным. Джек стоял у моей кровати, держа в руке экземпляр лондонской газеты, яркие заголовки которой гласили:

«ТИТАНИК» ЗАТОНУЛ. ВСЕ НАХОДИВШИЕСЯ НА БОРТУ ПОГИБЛИ.

Именно на «Титанике» я забронировал место для отплытия за два дня до этого. В этот момент, с болезненным ощущением ужаса, предупреждение призрака снова вспыхнуло у меня в голове.

«Берегитесь „Титаника“!» — таково было послание, написанное огненными буквами на стене комнаты с привидениями.

Я был на волосок от смерти.

Его светлость был бледен как полотно, и голос его дрожал, когда он сказал: «Прочти это, Кёрли. Что ты об этом думаешь?»

Впервые в жизни я испугался сверхъестественного.

Сообщение в газете, как мы узнали позже, было преувеличенным, но на самом деле более тысячи человек, включая практически всех находившихся на борту мужчин, погибли, когда затонул огромный лайнер.

Позже в то утро я узнал, что обязан своей жизнью не случайной поломке автомобиля, а продуманным указаниям графини. Твердо веря, что я погибну, если поплыву на «Титанике», она велела шоферу не дать мне сесть на пароход, даже если ему придется разбить машину. И он довольно тщательно выполнил ее инструкции, уронив разводной ключ в вал коробки передач, когда делал вид, что чинит двигатель.

ЗАТЕМ МЫ УВИДЕЛИ, ЧТО ОНА НЕ БЫЛА ЧЕЛОВЕКОМ

Молодая леди из Уилмингтона, Северная Каролина, которая пожелала, чтобы ее имя не разглашалось, рассказала нам в следующем опыте — это самое яркое повествование о привидениях, какое нам когда-либо доставляло удовольствие читать.

Несколько лет назад моя тетя переехала в маленький городок. Перед переездом в город она арендовала дом в агентстве недвижимости. Агент написал ей, что это был большой дом, в хорошем районе, но арендная плата составляла всего пятнадцать долларов в месяц. Она подумала, что с домом, должно быть, что-то не так, поскольку арендная плата была слишком низкой, но все равно сняла его. Она отправила свою дочь Марджори и меня в город раньше нее, чтобы мы были там, когда привезут ее мебель. Мы поехали туда в один прекрасный день, а она должна была приехать на следующий.

Марджори и я добрались до дома во второй половине дня и были поражены, когда увидели его. Это был красивый дом и в лучшем районе города. Мы с Марджори решили остаться там на ночь одни, так как утром должна была приехать моя тетя. Всю мебель привезли в тот же день. Мы кое-что распаковали, осмотрели весь дом и двор и решили, что нам здесь очень нравится.

Нам поставили кровать в одной из спален наверху, чтобы мы могли там спать. Мы заперли дом и легли около одиннадцати часов. Пробило двенадцать, но мы не спали. Никто из нас не мог заснуть. Пробил час, а мы все еще не спали. Прошел еще час. Мы услышали, как городские часы пробили два. Примерно через десять минут я услышала, как открылась дверь. Я схватила Марджори, потому что мы заперли дверь. Вошла женщина.

На ней было темное платье, она подошла к кровати и посмотрела на нас, затем обошла всю комнату, как будто что-то искала. Она даже заглянула под кровать, затем вышла из комнаты и вернулась обратно. Ярко светила луна, и казалось, лунный свет следует за ней повсюду, куда бы она ни пошла.

Мы обе не сводили с нее глаз. Мы обе были так напуганы, что не могли пошевелиться. Я узнала в ней миссис Кларк. Я видела ее однажды раньше, когда приезжала в этот же город и провела ночь, чтобы пересесть на другой поезд. Я видела ее и ее мужа в отеле, где останавливалась, и спросила, кто они такие. Она была красивой женщиной и хорошо одета. Когда я узнала ее, то уже не была так напугана. Я подумала, что, может быть, она жила по соседству и гуляла во сне.

Я назвала ее по имени: «Миссис Кларк! О, миссис Кларк!»

Она повернулась ко мне и бросила ужасный взгляд, как будто могла убить меня. Я была уверена, что это та самая миссис Кларк, которую я видела в отеле. Я решила, что встану с кровати, схвачу ее и разбужу, поэтому я встала с кровати, Марджори тоже, потому что мы держались друг за друга. Она вышла из комнаты и побежала наверх. Мы так и не смогли ее найти, но я была уверена, что это миссис Кларк и, должно быть, она ходит во сне. Она спустилась по лестнице, словно летела. Я могла бы поклясться, что она не коснулась ни одной ступеньки.

Дойдя до подножия лестницы, она обернулась и посмотрела на нас. Затем мы увидели, что она не была человеком.

Мы были так напуганы, что обе закричали. Теперь мы хотели выбраться из дома — но как мы могли это сделать? Мы кричали, а она все еще стояла внизу лестницы и смотрела на нас. Мы кричали, пока не разбудили мужчину по соседству, но он не смог попасть в дом, так как все было заперто. Он подошел к входной двери и позвал нас.

Когда он позвонил и постучал в дверь, женщина прошла в дальний конец коридора и вошла в столовую. Мы сбежали вниз по лестнице и открыли дверь. Когда мы вышли, миссис Кларк вышла вместе с нами и исчезла на крыльце.

Мы с Марджори обе упали в обморок, а когда пришли в себя, мы были в комнате у соседей. Я сказала соседке, что призрак был похож на миссис Кларк, которую я однажды видела.

Она ответила, что миссис Кларк жила в том доме и что она повесилась пять месяцев назад в той самой спальне, в которой спали мы с Марджори!

Она сказала, что дом арендовали еще две семьи, но ни одна из них не оставалась больше чем на одну ночь; что миссис Кларк явилась обеим этим семьям точно так же, как она явилась нам.

Когда приехала моя тетя, мы рассказали ей о случившемся, и в тот же день она увезла всю свою мебель. Но мы с Марджори никогда не забудем, что произошло в доме Кларков. Каждый раз, когда мы видим, как ярко светит луна, мы думаем о той ужасной ночи. Мы обе боимся лунного света.

ПРЕСТУПЛЕНИЕ ПРЕДСКАЗАТЕЛЬНИЦЫ ПО ХРУСТАЛЬНОМУ ШАРУ

Пол Эрнст

Она думала, что сможет завоевать мужчину, которого хотела, если только светловолосая девушка не встанет у нее на пути. И поэтому осмелилась спланировать оккультное убийство.

Здесь, в отделении для психопатов, мы никогда не знаем, насколько бред пациента правдив, а насколько вызван извращением ума, делающего его нашим пациентом. Но в излияниях души Дженевры Флеминг — предсказательницы по хрустальному шару, гипнотизера и предполагаемого медиума — есть доля правды, от которой леденеет сердце. Она все еще достаточно уравновешена, чтобы не называть имен и избегать определенных обвинений в свой адрес; но я полагаю, что события, которые она описывает, включая расплывчатых «Он» и «Она», о которых говорит, действительно имели место. По крайней мере, она настолько убеждена в их правдивости, что эта вера привела ее сюда для психиатрического обследования, в результате которого она будет признана невменяемой.

Она по-прежнему красивая женщина; необыкновенная брюнетка, с волосами, глазами и бровями поразительной черноты. От нее — когда она не в одном из своих буйных приступов — исходит атмосфера темной силы и спокойствия. Красивая женщина — но такая, с какой мужчина не решился бы связываться!

Ее история, бессвязно рассказанная и пересказанная заново, начинается с того дня, когда она сидела в сумерках своей студии и с вожделением держала в руках мужскую фотографию в рамке.

Обстановка, которую она описывает, — это темнота. Студия, задрапированная черным шелком и затемненная витражами, которые она использовала, чтобы произвести впечатление на своих клиентов, в поздних сумерках была еще темнее, чем должна была быть при угасающем дневном свете. И в этом темном месте, темная хозяйка терпеливо обдумывала план, который должен привести к смерти женщины.

Снова и снова она пересматривала схему, чтобы увидеть, есть ли в ней изъяны или слабые места.

— И я не смогла найти ни одного, — всегда говорит она в этот момент. — План был идеален. Во всяком случае, настолько идеален, насколько могут быть человеческие планы. Я знала, что он увенчается успехом.

Поэтому она неподвижно сидела в большой темной комнате, ликуя при мысли о триумфе.

— Завтра в это время, — прошептала она фотографии мужчины, — ты потеряешь ее и начнешь поворачиваться ко мне.

— Я действительно верила в это, — говорит она. — Я была уверена в этом! Они любили друг друга с детства, этот мужчина, которого я хотела видеть своим, и девушка, на которой он собирался жениться. Это была та любовь, о которой пишут и поют, та, которая кажется вечной. Но я знаю мужчин, и знала, что единственный верный способ заполучить его — заставить его навсегда выбросить ее из головы. Потом, когда она уйдет из жизни и памяти, он повернется ко мне. Ибо вы видите, что я прекрасна.

Таким образом, ее план был составлен и готов к приведению в действие. Она положила фотографию обратно на стол и подняла телефонную трубку.

— Алло, — осторожно сказала она, когда ее соединили с названным номером.

— Да? — Ответивший мужской голос был елейным и невыразительным.

— Это Беннетт, дворецкий?

— Да, мадам.

— Вам знаком мой голос, не так ли? Вы меня помните? Несколько дней назад я сказала вам, что, возможно, подскажу простой способ заработать сто долларов. Вы все еще хотите получить их?

— О, да! — Жесткое нетерпение в голосе.

— Есть кто-нибудь рядом с вами?

— Нет, мадам. Я один в комнате, а другой телефон не работает.

— Хорошо, я сейчас скажу вам, как вы можете заработать деньги: завтра днем, примерно в половине второго, она позвонит вам. Она спросит о некоем мужчине, вы его знаете, Беннетт. Когда она это сделает, вы должны повторить ей то, что я собираюсь вам сейчас сказать. Возьмите карандаш и бумагу, чтобы не забыть.

Пауза. Затем осторожное предложение или два, почти шепотом произнесенные в трубку.

— Вы меня слышали? Повторите. Все верно. А теперь позовите ее к телефону. — Лицо предсказательницы по хрустальному шару и злобная интонация, с какой она произносила односложные слова, отражали ненависть, которую такая женщина питает к сопернице, добивающейся успеха там, где потерпела неудачу она сама. Но, когда несколько мгновений спустя ответил женский голос, черты ее лица изменились, чтобы соответствовать нарочитой доброте тона.

— Привет, дорогая. Это Дженевра Флеминг. Моя дорогая, я очень волнуюсь. Сегодня днем я увидела ужасную вещь в своем кристалле — это о ком-то, кто вам очень дорог! Я почувствовала, что должна позвонить вам немедленно.

Быстрый ответ высоким, ясным голосом — слова, которые наскакивали друг на друга в спешке быть произнесенными.

— Нет, дорогая. Это не тот вопрос, который мы можем обсудить по телефону. Все, что я могу сказать, вы должны убедить своего жениха завтра оставаться дома. Ни в коем случае он не должен покидать свой офис, даже на обед! Приходите ко мне завтра около часу дня. Время подходящее? Нет, боюсь, я не смогу увидеться с вами раньше — я сейчас уезжаю и вернусь не раньше завтрашнего полудня.

Твердые пальцы повесили трубку, оборвав звук чистого голоса и полные страха слова, все еще доносившиеся по проводу. Тонкие губы тихо улыбнулись, когда женщина с темными волосами и глазами снова взяла фотографию в рамке.

У девушки будет больной мозг и истощена нервная энергия после ночи и утра, проведенных в тревоге. Ее уставший разум будет полностью восприимчив к мыслям, которые должны были в него вселиться!

Дженевра Флеминг сняла черную бархатную крышку с хрустального шара, в глубине которого девушке предстояло на следующий день увидеть сцену, которая должна была уничтожить ее. Затем она открыла ящик стола, на котором стоял шар. В этом ящике лежала одна из важнейших частей ее плана — маленький револьвер!

На следующий день ровно в час раздался звонок в дверь студии. Это был робкий, но настойчивый, нервный, умоляющий звонок. Он говорил о беспокойной ночи. Он намекал на истерические слезы.

Внешний вид девушки, вошедшей в студию, подтвердил сообщение, переданное по телефону. Ее стройные плечи немного поникли, как будто она несла тяжелую ношу. Ее темно-синие глаза были окружены почти такими же темными кругами от бессонницы. Пряди медно-золотистых волос выбивались из-под ободка ее ладони, указывая на эмоциональное расстройство, которое не позволяло провести обычную тщательную подготовку перед зеркалом.

— Дженевра! — воскликнула она, и ее голос пронзительно зазвучал от тональности к тональности, — на что вы намекали прошлой ночью, когда звонили мне? «О ком-то, кто мне очень дорог!» Что ему угрожает? И почему вы не сказали мне об этом по телефону?

Напряженное ожидание.

Пожилая женщина утешила ее, вложив в свой голос осторожное сочувствие.

— Не берите в голову, я расскажу вам все об этом сейчас, моя дорогая — или, скорее, я покажу вам в кристалле. Скажите мне, вы предупредили его, чтобы он сегодня не выходил из дома?

— Да. Но… он просто рассмеялся. Он спросил меня, почему ему не следует покидать свой офис на весь день, я рассказала ему о вашем телефонном звонке, и он сказал, что все это глупости. Он не разделяет моей веры в силу хрустального шара, Дженевра. Но, в конце концов, он сказал, что останется дома, чтобы доставить мне удовольствие, поскольку я казалась такой расстроенной из-за этого.

— Тогда все будет хорошо, — был успокаивающий ответ. — Возможно, судьба все-таки смилостивится и избавит его от конца, который был открыт мне вчера. Теперь посмотрим, сдержит ли он свое обещание. Если он этого не сделает — боюсь, это будет означать какую-нибудь ужасную катастрофу. Загляните в кристалл и скажите мне, видите ли вы там что-нибудь.

— Итак, — продолжила мисс Флеминг, — я подвела ее к столу, на котором стоял хрустальный шар, и сняла бархатную крышку. Над ним я поставила лампу с голубоватой лампочкой, зажгла ее и задернула шторы, — комната погрузилась в призрачную синюю темноту.

— Если ему ничего не угрожает, вы ничего не увидите, — сказала я. — Но если он проигнорирует мое предупреждение, я боюсь…

Но я очень хорошо знала, что она что-нибудь увидит в шаре! И я знала, что это будет, — она увидит любые картины, которые мой более сильный разум захочет запечатлеть в ее собственном уставшем мозгу!

Несколько минут она смотрела на шар, побелев от ужаса при мысли о том, что она может там увидеть. Время от времени она поднимала на меня взгляд, и всегда находила, что мои глаза прикованы к ней… пристально смотрят… пристально смотрят…

Ее тело слегка покачнулось, когда она расслабилась под усыпляющим воздействием кристалла и гипнотической силы моих глаз. Бедное, слабое создание, эта девушка, недостойная мужчины, которого я хотела. Это был мой мужчина, и не важно, что я должна сделать, чтобы заполучить его!

— Вы что-нибудь видите? — спросила я.

— Нет, — прошептала она. — Пока ничего.

Но как только она закончила говорить, ее глаза расширились от тревоги.

— Там облако… — пробормотала она. — Сейчас оно рассеивается. О, я вижу его, я вижу его!

В шаре она могла видеть мужчину, сидящего за обычным офисным столом; высокого, с прямыми плечами, темноволосого мужчину, ради которого я совершала это гипнотическое преступление.

— Он кажется нетерпеливым, — продолжал голос девушки, пока она смотрела на изображение, отраженное в кристалле. — Он хмурится и смотрит на свои часы…

Она сжала свои тонкие руки вместе и тихонько постучала ими по столешнице.

— Дженевра! Он уходит! Он нарушает данное мне обещание! Смотрите!

Но мне не нужно было заглядывать в шар. Я и так знала, что она там видит. Я знала, говорю я, поскольку то, что она увидела, было картиной, придуманной мной и намеренно помещенной в поле ее зрения с помощью гипноза!

— Он надевает шляпу! — В ее голосе было отчаяние. — О, остановите его! Остановите…

Она бросилась к телефону, но я преградила ей путь.

— Слишком поздно, дорогая. К этому времени он, должно быть, уже покинул свой офис. Мы можем только надеяться, что судьба будет к нему благосклонна. Загляните в шар еще раз, где он сейчас?

— Он стоит на тротуаре, — продолжала она, ее голос был голосом загипнотизированной. — Что за унылый монотонный звук? Дженевра! Скажите мне! Вы обещали рассказать мне… — Слова сорвались на крик. Затем, парализованная страхом, она уставилась на ужасную сцену в кристалле. Я наблюдала за ней с диким удовольствием, зная, что мой план успешно срабатывает.

Она больше ничего не сказала, просто стояла. Ее дыхание звучало громко и прерывисто в тишине студии. Но я знала, что она видела.

Мужчина — ее мужчина, который вскоре станет моим — неосторожно сошел с тротуара на улицу — прямо на пути грузовика! Губы водителя шевельнулись в предупреждающем крике. Затем мужчина был сбит с ног, и одно из огромных задних колес проехало прямо по его обмякшему телу. После этого кристалл затуманился и стал пустым.

Несколько минут она стояла неподвижно, не отрывая взгляда от кристалла. Ее глаза казались тяжелыми на бледном лице, а плечи поникли, как будто к ее возрасту в одно мгновение прибавилось шестьдесят лет.

Затем последовала реакция. Она отскочила от стола. Ее руки взлетели к горлу и сжали его с такой силой, что на белой коже проступили красные следы от пальцев.

— Этого не было! — закричала она. — Этого не могло случиться! Потому что… я люблю его. Такие вещи не могут случиться с людьми, которых ты любишь! Все это ложь! Скажите мне, что это ложь!

Я ничего не сказала — просто уставилась на нее, вбивая предложения в ее разум, говоря ей, что она должна делать дальше. Я еще не совсем закончила с ней.

— Я позвоню домой и узнаю, правда ли это, — продолжила она более спокойно. — Если с ним что-нибудь случилось, они сразу позвонят мне домой. Но я знаю, что это ложь. Пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет ложью.

Она неуверенно потянулась к телефону и позвонила ей домой.

— Беннет? Беннет, ради Бога, скажите мне… что-нибудь случилось… — Голос полностью подвел ее, и ей пришлось замолчать и взять себя в руки. Когда она продолжила, это было более спокойным тоном. — У вас есть что-нибудь для меня, Беннетт?

Я была достаточно близко к телефону, чтобы услышать ответ Беннета. Слово в слово, фразы, которые я передала ему накануне вечером.

— …сообщение из его офиса. С ним произошел несчастный случай. Боюсь, это очень серьезно…

— Он мертв?

Тишина. Затем: «Сообщение было действительно очень серьезным. Вы должны постараться успокоиться, чтобы…»

Телефон выпал у нее из рук. Она повернулась ко мне, хотя я знала, что она так же не осознавала моего присутствия, как если бы меня не было рядом с ней.

— Он мертв, — пробормотала она с недоумением в голосе, как будто была озадачена значением этого слова. — Он мертв. Этим утром он был жив, но теперь он мертв.

Внезапная волна горя прорвалась сквозь ее замешательство.

— О Боже! Он мертв! Любимый мой, — она опустилась на стул перед кристаллом, и ее голова с медно-золотыми волосами склонялась все ниже и ниже, пока ее белый лоб не коснулся гладкой столешницы. Ее тело все еще было окоченевшим от горя, слишком сильного для рыданий.

Я не сказала ни слова. Даже если бы мое сочувствие было настоящим, а не притворным, сказать было бы нечего. Вместо этого я обняла ее и нежно прижала к себе. И еще — я приоткрыла ящик стола, чтобы, когда она поднимет голову, первое, что она должна увидеть, это револьвер. Затем я отошла.

Тебе нужно сделать только одно, — настойчиво приказывал ей мой разум. Он мертв, и вы разлучены с ним при жизни. Но есть способ воссоединиться с ним…

Ее голова слегка дернулась, и я была уверена, что она приняла мое предложение. Затем я вышла из комнаты, чувствуя, что мои планы скоро осуществятся.

Когда я вернулась некоторое время спустя, девушки уже не было, как и револьвера!

Наверное, было около двух часов, когда она ушла. Полагаю, я прождала едва ли час, чтобы услышать о конце всех моих интриг, но мне показалось, прошло сто лет! Лихорадочное ожидание, которому она, должно быть, подверглась прошлой ночью, было ничто по сравнению с тем, что пережила я, сидя с рукой на телефоне в ожидании звонка, который, как я надеялся, вскоре раздастся.

Этот час тянулся незаметно, пока каждая секунда не стала приносить с собой дюжину опасений. Неужели мой план провалился? Конечно, я должна была услышать об этом раньше, если бы это было так. Была ли девушка слишком слаба и напугана, чтобы предпринять шаг, который я наметила в ее голове? Что произошло? Почему Беннет не позвонил мне?

Когда через несколько минут после трех зазвонил телефон, я была вынуждена отложить снятие трубки на мгновение, пока не смогла контролировать свой голос.

— Да, говорит Дженевра Флеминг.

— Боже мой, мисс Флеминг! — Обезумевший, истеричный Беннетт. — Она только что покончила с собой! Три часа! Часы только что пробили. Прямо в голову. Застрелилась. Я как раз входил в библиотеку… увидел ее… ее голова после выстрела…

Я едва расслышала его сквозь барабанную дробь возбуждения в ушах. Я победила! Триумф! Я совершенно не расслышала слов Беннета, когда он, запинаясь, продолжал. Мой разум пронесся сквозь годы, представляя себя рядом с человеком, которого я завоевала, после того, как он забудет о своей потере и вернется ко мне. Затем более громкое слово Беннета проникло в мои мысли. Это было — Убийца.

— Ты убийца! — кричал он на меня. — Ты та, кто убил ее! Я расскажу все, что знаю об этом, Господи, помоги мне! Я отправлю тебя на стул, если существует хоть какая-то справедливость!

Это достаточно эффективно вернуло меня в настоящее. Этого человека нужно заставить замолчать.

— Если вы что-нибудь скажете, — пообещала я, — вы заплатите за это пожизненным заключением. Вы так же виновны, как и я. Даже больше! Ее убило ваше телефонное сообщение. Если вы когда-нибудь скажете кому-нибудь хоть слово, я расскажу о том телефонном звонке, который она сделала, и о вашем ответе!

В трубке я услышала, как у него перехватило дыхание. Затем он повесил трубку, не сказав ни слова. Настоящий кролик! Я знала, что с ним в безопасности. Вид ее разбитой головы, ее обожженного порохом белого лица, мог бы преследовать его во сне всю оставшуюся жизнь, но он никогда не осмелился бы рассказать!

Теперь пришло время получить свою награду. Мой мужчина! Я многое сделала из любви к нему. Я убила ради него, а что еще может сделать женщина, кроме этого?

Я знала, что ему немедленно позвонят с известием о самоубийстве его возлюбленной. Я хотела быть там вскоре после того, как он услышит шокирующую и необъяснимую новость. Я хотела быть первой женщиной, на которой остановится его взгляд. Это первое мимолетное впечатление в такое время сделало бы для меня больше, чем год нежного общения. И я бы горевала вместе с ним — удивлялась вместе с ним, почему она совершила такой ужасный поступок.

Выбежав из здания, я вызвала такси и назвала адрес его офиса.

— И поезжайте побыстрее, пожалуйста, — приказала я шоферу.

Я откинулась на спинку сиденья, думая, что мне следует ему сказать, планируя, как лучше всего произвести на него впечатление своей желанности теперь, когда другой женщины больше нет. Так много зависело от того, как я смогу обратить эти первые мгновения в свою пользу. Я должна быть очень тактичной и деликатной.

Машина по моей просьбе поехала быстро, но мои мысли понеслись еще быстрее. Он был один в своем офисе. Он только что услышал новости. Я на цыпочках подойду к нему…

Такси внезапно замедлило ход за полквартала до офисного здания; затем оно полностью остановилось. Вокруг нас были возбужденные люди, идущие в том направлении, куда ехали мы. Я постучала по стеклянному окну передо мной. Мне было необходимо немедленно увидеть своего мужчину!

— Вы не можете ехать? — потребовала я. — Я ужасно спешу.

Шофер пожал плечами.

— Я не могу двигаться в этой толпе, мисс. Должно быть, впереди что-то случилось. Но ваш адрес всего в полуквартале или около того дальше по улице. Если вы спешите, то сэкономите время, пройдя остаток пути пешком.

Взгляд на безнадежно забитую улицу убедил меня в том, что он прав. Я заплатила ему и начала пробираться сквозь толпу к офисному зданию.

Толпа становилась все плотнее по мере того, как я приближалась к входу, заставляя меня почти остановиться. До моих ушей донеслись обрывки разговоров.

— Ужасная авария… Не понимаю, как он мог это сделать… Прямо перед трамваем…

Затем прозвучало имя, и я остановилась, затаив дыхание от сходства звучания. На мгновение мне показалось, будто оно звучит как имя человека, к которому я направлялась! Но это, конечно, было невозможно.

Имя было произнесено снова. И «…у машиниста не было ни малейшего шанса нажать на тормоза. Ужасно!»

Мое сердце заколотилось, а затем, казалось, перестало биться. Моя сумочка незаметно соскользнула на тротуар и была раздавлена ногами толпы. Затем я начала прокладывать себе путь среди зрителей, пока не добралась до места происшествия…

Каким ужасным образом сбылось мое пророчество! Какая ирония судьбы перевернула мою жизнь с ног на голову!

Трамвай вместо грузовика; три часа дня вместо половины второго — только в этих деталях судьба этого человека отличалась от той лжи, с помощью которой я отправила девушку на верную смерть!

Я не забуду эту картину до самой смерти, и надеюсь, она не заставит себя долго ждать.

Испуганная толпа рабочих. Трамвай, поднятый домкратом, чтобы можно было извлечь искореженный предмет из-под передних колес. Почти неузнаваемые черты человека, которого я надеялась завоевать…

Испуганный машинист что-то бормотал тому, кто мог остановиться и послушать.

— Это не моя вина. Клянусь, это не так. Он увидел, что я приближаюсь, посмотрел прямо на меня. Я подумал, что он собирается убраться с дороги. У него было время. Затем он остановился как вкопанный, будто в него выстрелили. Казалось, он к чему-то прислушивался. Прямо передо мной… мертвый… неподвижный… нет возможности остановиться…

Я бы все отдала за возможность поднести руки к ушам и оборвать его слова. Но я была так же неспособна двигаться, как искореженное существо под колесами вагона.

Он все бормотал и бормотал. «Ровно в три часа». Как будто время что-то значило! «В три часа. Я взглянул на часы за секунду или две до этого…»

Три часа! Истеричные слова этого человека были эхом другого сообщения, которое я получила. Что-то еще произошло как раз в три часа! Я старалась больше не думать об этом, но мой разум отказывался подчиняться и мчался вперед, размышляя о совпадении времени.

В три часа возлюбленная этого человека застрелилась. И ровно в три…

— …остановился как вкопанный прямо передо мной, остановился, как будто его ударили по голове, и огляделся, словно слепой, — прерывисто повторил машинист. — Казалось, прислушивался к чему-то, я не знаю к чему…

Его слова потонули в тишине, когда кто-то увел его прочь.

И я — я вслепую пробивалась обратно сквозь толпу. Мне нужно было уйти от ужасных, обвиняющих взглядов, которые, казалось, исходили от глаз каждого на этой переполненной улице. Я должна уйти одна, чтобы в полной мере осознать, что произошло, — хотя от такого осознания не могло исходить ничего, кроме горечи.

Но, когда я тащилась обратно в свою одинокую квартиру, моя голова дернулась вверх, словно ее подняла невидимая рука. Словно мстительный перст направил мой взгляд, и я обнаружила, что смотрю на невероятную вещь!

Два человека, мужчина и девушка, медленно приближались ко мне. Голова мужчины была наклонена, как будто он прислушивался, боясь пропустить какую-нибудь слабую нотку в голосе, который он любил. Девушка смотрела на него снизу вверх с таким светом в глазах, который зажигается только раз в жизни женщины и только одним мужчиной.

Они беззвучно рассмеялись и подошли ближе к тому месту, где, парализованная страхом, я стояла прямо перед ними.

Я закричала, завизжала во весь голос. Они не обратили внимания — казалось, не слышали. Они подошли ближе. Я повернулась, чтобы убежать от них, но не смогла сдвинуться ни на дюйм.

Они подошли ближе, не глядя на меня, ведя себя так, словно меня не существовало. Я снова закричала.

Они не обратили внимания, эти двое, которые шли так близко друг к другу. Я попыталась еще раз воззвать к ним, отрицать преступление, которое я совершила против них. Но они по-прежнему не хотели слышать.

Рука об руку, поглощенные друг другом, какими могут быть только воссоединившиеся влюбленные, они направились ко мне.

Как раз в тот момент, когда я в обмороке упала на тротуар, они прошли мимо меня и направились в то место, которое предназначено для тех, чьи сердца стали единым целым, и даже смерть не в силах их разлучить.

ПРИЗРАК ДОКТОРА ХАРРИСА

Натаниэль Готорн

Правдивый рассказ о замечательном явлении

ПРИМЕЧАНИЕ РЕДАКЦИИ: Эта история никогда не печаталась в собраниях сочинений Готорна. Впервые ее рассказали группе друзей, собравшихся в доме мистера Дж. П. Пембертона в Ливерпуле, Англия, когда Готорн был там американским консулом. Знаменитый романист впоследствии записал факты, приведенные ниже, но рукопись так и не увидела свет при его жизни.

Этот великий романист неожиданно вступил в контакт с миром духов в бостонской публичной библиотеке! И его удивительное переживание произошло в яркий полдень!

Боюсь, эта история о привидениях, перенесенная на бумагу, будет иметь очень блеклый вид. Какой бы эффект она ни произвела на вас, какое бы очарование ни сохранила в вашей памяти, возможно, это следует отнести на счет благоприятных обстоятельств, при которых она была первоначально рассказана.

Помню, мы сидели поздним вечером в вашей гостиной, где свет люстры был настолько приглушен, что создавал восхитительный полумрак, сквозь который огонь в камине отбрасывал тусклое красное свечение. В этих густых сумерках чувства собравшихся были должным образом подогреты некоторыми рассказами об английских суевериях, и леди Смитиллс-Холла как раз описывала кровавые следы, которыми отмечен порог ее старого особняка, когда ваш гость-янки (ревностный к чести своей страны и желающий доказать, что его умершие соотечественники обладают теми же призрачными привилегиями, что и другие умершие люди, если они считают, что стоит ими воспользоваться) начал рассказ о чем-то чудесном, что давным-давно случилось с ним самим.

Возможно, в устном повествовании он позволил себе немного больше вольностей, чем было бы допустимо в письменном отчете. Ради художественного эффекта он, возможно, вставил тогда, тут и там, несколько незначительных обстоятельств, которые он не сочтет уместным воспроизвести в том, что он сейчас излагает как трезвую констатацию истинного факта.

Много лет назад (должно быть, целых пятнадцать, а может, и больше, когда я все еще был холостяком) я жил в Бостоне, в Соединенных Штатах. В этом городе есть большая и давно существующая библиотека, называемая Атенеум, к которой примыкает читальный зал, с хорошей подборкой иностранных и американских периодических изданий и газет. Владельцами этого учреждения было возведено великолепное здание; но в период, о котором я говорю, оно располагалось в большом старинном особняке, бывшем городской резиденцией выдающегося гражданина Бостона.

Читальный зал (просторный зал с группой Лаокоона в одном конце и Аполлоном Бельведерским в другом) посещало немало пожилых торговцев, отошедших от дел, священнослужителей и юристов, а также таких литераторов, какие имелись среди нас. Эти добрые люди были по большей части пожилыми, неторопливыми и сонными и имели обыкновение клевать носом и дремать часами напролет, иногда раскрывая газеты, чтобы прочитать пару слов о политике дня — сидя, так сказать, на границе Страны Грез, и имея мало общего с этим миром, кроме как посредством газет, которые цепко держали в руках.

Один из этих достойных людей, которого я иногда там видел, Харрис, унитарианский священник, был широко известным преподобным доктором с прекрасной репутацией. Он был очень преклонного возраста, ему было не меньше восьмидесяти лет, а возможно, и больше; и жил он, я думаю, в Дорчестере, пригородной деревне в непосредственной близости от Бостона. Я никогда не был лично знаком с этим добрым старым священником, но всю свою жизнь слышал о нем как о достойном внимания человеке; так что, когда мне впервые указали на него, я посмотрел с определенным особым вниманием и впоследствии всегда смотрел на него с некоторой долей интереса всякий раз, когда мне случалось видеть его в Атенеуме или где-либо еще.

Это был иссохший, немощный, но бодрый пожилой джентльмен с белоснежными волосами, несколько сутулой фигурой, но при этом с удивительной живостью движений. Помню, впервые я заметил его на улице. Доктор ковылял с посохом, но быстро обернулся, когда к нему обратился джентльмен, шедший со мной, и ответил с большой живостью.

— Кто он? — спросил я, как только почтенный незнакомец прошел мимо.

— Преподобный доктор Харрис из Дорчестера, — ответил мой спутник; и с тех пор я часто видел его и никогда не забывал его облика. Его особым пристанищем был Атенеум. Там я привык видеть его ежедневно, и почти всегда с газетой «Бостон пост», — ведущим изданием Демократической партии в Северных штатах. Поскольку старый доктор Харрис был известным демократом в период своей более активной жизни, вполне естественно, что ему по-прежнему нравилось читать «Бостон пост». Там его преподобие привык сидеть день за днем в одном и том же кресле у камина; постепенно, постоянно видя его там, я начал поглядывать в его сторону, входя в читальный зал, и почувствовал, что установилось своего рода знакомство, по крайней мере, с моей стороны. Не то чтобы у меня были какие-либо основания (пока душа этого почтенного человека оставалась в теле) предполагать, что он когда-либо замечал меня; но по какой-то неуловимой связи эта седовласая, немощная, но живая фигура старого священника стала ассоциироваться с моим представлением и воспоминанием об этом месте.

Как-то раз (около полудня, как обычно в это время) я увидел эту фигуру старого доктора Харриса и обратил на него свое обычное внимание, хотя не помню, чтобы его внешность вообще отличалась от того, что я видел во многих предыдущих случаях.

Но в тот же вечер друг сказал мне: «Вы слышали, что старый доктор Харрис умер?»

— Нет, — сказал я очень тихо, — и это не может быть правдой, потому что я видел его сегодня в Атенеуме.

— Вы, должно быть, ошибаетесь, — возразил мой друг. — Он определенно мертв! — И подтвердил этот факт такими особыми обстоятельствами, что я больше не мог в этом сомневаться.

С тех пор мой друг часто уверял меня, что я, казалось, был сильно поражен этим известием; но, насколько могу припомнить, полагаю, я был встревожен очень мало, если вообще встревожен, но списал это видение на мою собственную ошибку или, возможно, на привычку видеть что-то знакомое в одном и том же месте при одних и тех же обстоятельствах.

На следующий день, поднимаясь по ступеням Атенеума, я, помню, подумал про себя: «Что ж, я больше никогда не увижу старого доктора Харриса!»

С этой мыслью в голове, открывая дверь читального зала, я взглянул на то место и кресло, где обычно сидел доктор Харрис, и там, к моему удивлению, увидел седую, немощную фигуру покойного доктора, читающего газету, как обычно! Его собственная смерть, должно быть, была зафиксирована в то самое утро в той самой газете!

Не помню, чтобы в тот момент был сильно удивлен, да и вообще испытывал какие-либо экстраординарные эмоции. Вероятно, если бы призраки имели обыкновение появляться среди нас, это совпадало бы с обычным ходом событий и они растворялись бы в них настолько привычно, что мы не были бы шокированы их присутствием. Во всяком случае, так было в данном случае. Я, как обычно, просматривал газеты и перелистывал периодические издания, проявляя к их содержанию примерно такой же интерес, как и в другое время. Раз или два, без сомнения, я поднимал глаза от страницы, чтобы еще раз взглянуть на почтенного доктора, которому тогда следовало лежать в гробу, одетым для могилы, но который проявил такой интерес к «Бостон пост», что вернулся с того света, чтобы прочитать ее на следующее утро после своей смерти. Можно было бы предположить, что его больше заботили новинки сферы, с которой он только что познакомился, чем политика, которую он оставил позади себя!

Призрак не обратил на меня никакого внимания, и ни в каком отношении не повел себя иначе, чем в любой предыдущий день. Никто, кроме меня, казалось, не замечал его; и все же пожилые джентльмены, сидевшие у камина рядом с его креслом, были его давними знакомыми, которые, возможно, думали о его смерти и которые через день или два сочли бы подобающей любезностью присутствовать на его похоронах.

Я забыл, как призрак доктора Харриса покинул Атенеум по этому случаю, или, на самом деле, кто ушел первым — призрак или я. Эта невозмутимость и почти безразличие с моей стороны — небрежность, с которой я взглянул на столь необычную тайну и отложил ее в сторону, — вот что сейчас удивляет меня больше, чем что-либо другое в этом деле.

С того момента и в течение долгого времени после этого — по крайней мере, в течение недель, или, может быть, месяцев — я видел фигуру доктора Харриса так же часто, как и до его смерти. Это стало настолько обычным делом, что, в конце концов, я стал относиться к почтенному покойнику не с большим интересом, чем к любому другому старому чудаку, который грелся у камина и дремал над газетами.

Это был всего лишь призрак, — ничего, кроме разреженного воздуха, — не осязаемый, не заметный и не требующий никакого внимания человека из плоти и крови! Я не могу припомнить ни холодной дрожи, ни благоговейного трепета, ни отвращения, ни какой-либо другой эмоции, какая была бы уместна и благопристойна при виде посетителя из духовного мира. Это очень странно, но такова истина. Теперь мне кажется чрезвычайно странным, что я не воспользовался теми средствами, какие легко мог бы использовать, чтобы установить, было ли это явление твердым или газообразным и парообразным. Я мог бы задеть его, толкнуть его кресло или случайно наступить на его бедные старые пальцы. Я мог бы выхватить «Бостон пост» — если только это тоже не было привидением — из его призрачных рук. Я мог бы испытать его сотней способов, но я не сделал ничего подобного.

Возможно, мне не хотелось разрушать иллюзию и лишать себя такой хорошей истории о привидениях, которая, вероятно, могла бы быть объяснена каким-нибудь очень банальным образом. Возможно, в конце концов, у меня был тайный страх перед явлением, и поэтому я держался в рамках своих возможностей с инстинктивной осторожностью, которую ошибочно принимал за безразличие. Как бы то ни было, факты таковы. Я видел эту фигуру день за днем в течение значительного промежутка времени и не прилагал никаких усилий, чтобы выяснить, призрак это или нет. Я никогда, насколько мне известно, не видел, чтобы он входил в читальный зал или выходил из него. Доктор Харрис сидел в своем обычном кресле, и больше я мало что могу сказать о нем.

Через некоторое время — не знаю, сколь долгое — я начал замечать или воображать, будто старый джентльмен относится ко мне с особым вниманием. Иногда я замечал, что он пристально смотрит на меня, и, если я не обманывал себя, в его лице присутствовало что-то вроде ожидания. Его очки, я думаю, были сдвинуты на нос, чтобы его затуманенные глаза могли встретиться с моими собственными.

Если бы он был живым человеком, я бы льстил себя надеждой, что доктор Харрис по той или иной причине интересуется мной и желает личного знакомства. Поскольку он был призраком и подчинялся законам о привидениях, было естественно заключить, что он ждал, когда с ним заговорят, прежде чем передать то сообщение, которое хотел передать. Но если это так, то призрак проявил недальновидность, распространенную среди духовного братства, как в отношении места собеседования, так и в отношении человека, которого он выбрал в качестве получателя своего сообщения. В читальном зале Атенеума разговоры строго запрещены, и я не смог бы обратиться к призраку, не привлекая немедленного внимания и негодующих взглядов дремлющих пожилых джентльменов вокруг меня.

В то же время я сам был застенчив, как любое привидение, и следовал правилу призраков никогда не заговаривать первым. И какую нелепую фигуру я должен был изобразить, торжественно и грозно обращаясь к тому, что, должно быть, в глазах всей остальной компании выглядело пустым креслом! Кроме того, я никогда не был представлен доктору Харрису, живому или мертвому, и не знаю, отменяются ли социальные нормы случайным фактом пересечения одной из сторон незаметной черты, отделяющей другую сторону от духовного мира. Если призраки отбрасывают всякую условность в отношениях между собой, из этого не следует, что те, кому все еще мешают плоть и кровь, могут спокойно обойтись без этого.

По таким причинам, как эти, и, кроме того, размышляя о том, что покойный доктор мог бы взвалить на меня какую-нибудь неприятную задачу, к которой я не имел ни малейшего отношения и не желал иметь никакого отношения, я упрямо решил ничего ему не говорить. Этого решения я придерживался; и ни разу ни словом не обмолвился я с призраком доктора Харриса.

Насколько помню, я никогда не видел, чтобы пожилой джентльмен входил в читальный зал или выходил из него, или вставал со стула, или откладывал газету, или обменивался взглядами с кем-либо из присутствующих, если только это не был я сам. Он отнюдь не всегда присутствовал на своем месте. Например, по вечерам, хотя я сам часто бывал в читальном зале, я никогда его не видел. Обычно в самый яркий полдень я видел его сидящим в самом удобном месте у пылающего камина, таким же реальным и жизнеподобным объектом (за исключением того, что он был очень старым и с пепельным цветом лица), как и любой другой в комнате.

После длительного времени этого странного общения, если это можно так назвать, я вспоминаю — по крайней мере, один раз, и не помню, насколько чаще — печальный, задумчивый, разочарованный взгляд, который призрак устремил на меня из-под своих очков; меланхоличный взгляд беспомощности, перед которым, если бы мое сердце не было таким твердым, как брусчатка, я бы вряд ли устоял. Но я выдержал его; и я думаю, что больше не видел его после этого последнего умоляющего взгляда, который до сих пор запечатлелся в моей памяти так же отчетливо, как в тот момент, когда мои собственные глаза встретились с тусклыми и затуманенными глазами призрака. И всякий раз, когда я вспоминаю этот странный эпизод своей жизни, я вижу старую, иссохшую фигуру доктора Харриса, сидящего в своем обычном кресле с «Бостон Пост» в руке, сдвинув очки на лоб, и смотрящего на меня, когда я закрываю дверь читального зала, с этим задумчивым, умоляющим, безнадежным выражением. Беспомощный взгляд. Теперь уже слишком поздно: его могила заросла травой много-много лет назад; и я надеюсь, что он обрел в ней покой без какой-либо помощи с моей стороны.

Мне остается только добавить, что лишь спустя долгое время после того, как перестал встречаться с призраком, я осознал, насколько странной была вся эта история; и даже сейчас я осознаю ее необычность главным образом благодаря удивлению и недоверию тех, кому я рассказываю эту историю.

МОГУТ ЛИ МЕРТВЫЕ ПОМОЧЬ ЖИВЫМ?

Самри Фрикелл

Одним из наиболее важных вопросов, возникающих в связи с мировым интересом к оккультным исследованиям, является их практический аспект. Могут ли духи умерших помочь нам? Могут ли они привести нас к успеху. Если мы действительно приближаемся к практически осуществимой непрерывной связи с Потусторонним миром, как мы сможем использовать это потрясающее открытие?

Если, как заявляют верующие в оккультизм, с каждым днем становится все легче встречаться с духами лицом к лицу, что они смогут сделать для человечества? Сможем ли мы с помощью медиумических сеансов прикоснуться к источникам вдохновения и знаний? Сможем ли мы научиться избегать поражений и одерживать победы с помощью духовного руководства и духовной силы?

«Это вопросы, на которые нужно искать ответы», — таков был первый комментарий сэра Артура Конан Дойла, которому я их задал. Тем не менее, он быстро осознал их важность и был готов обосновать их значение.

Ни один разумный человек сегодня не стал бы оспаривать уместность этих вопросов. Рост общественного интереса к этой теме поразителен. Сегодня эта тема более актуальна, чем когда-либо прежде, даже несмотря на то, что изгнание призраков проводилось еще до того, как Моисей пересек Красное море.

За всеми попытками на протяжении веков перекинуть мост через темную пропасть между живыми и мертвыми стояли три импульса. Три мотива побуждали человечество вызывать призраков. Первым было истинно научное стремление, основанное на любопытстве и имеющее своей единственной целью нахождение истины. Вторым — эмоциональный порыв, часто религиозного характера, который заставлял людей стремиться продемонстрировать личное бессмертие — выживание своих близких и сохранение идентичности после смерти. Наконец, предсказание судьбы, эгоистичное, но практичное желание получить определенную помощь от высших разумных существ.

С того дня, как Саул отправился в Эндор, и до сих пор, когда игроки на ипподромах советуются с толстыми старухами, которые дают советы, тасуя и раскладывая засаленные карты, мужчины верили в предсказание судьбы. Они верили, что возможно, используя тот или иной чудесный канал, получать из астральных сфер такую секретную информацию, какая дала бы им преимущество перед другими собратьями.

Люди с могучим интеллектом цепко держались за эту традицию. Сократ безоговорочно полагался на таинственный голос, который нашептывал ему советы и предостережения и который предсказал его гибель. История пестрит подобными случаями.

Даже в нашей собственной жизни мы видим вокруг себя мужчин и женщин, которым, кажется, таинственным образом благоволит Фортуна. Кажется, будто какая-то внутренняя сила помогает им и доставляет все, чего они желают. Они как дети удачи. В чем источник их силы?

Среди людей существует неизлечимая склонность к узнаванию своей судьбы посредством предсказания, и из-за этого недостатка важно, чтобы спиритуалисты разъяснили практические возможности общения, которые они объявляют доказанными и продемонстрированными.

Поэтому, имея в виду совершенно определенную идею, я обратился к Конан Дойлу за интервью. Я обратился к нему, потому что он стал признанным лидером всего движения. Вот те вопросы, по которым я искал просветления:

Обладают ли духи какими-либо более высокими знаниями, чем мы сами, относительно земных проблем? Всем нам известны вопросы, которые возникают на спиритических сеансах: пойдет ли спрашивающий в автомобильный бизнес или останется в продуктовой лавке? Должен ли он продать свою недвижимость? Может ли он выиграть судебный процесс? Выйдет ли она замуж за подходящего человека? Окажут ли ему надлежащее медицинское лечение? Следует ли отправлять мальчика в колледж? Следует ли заключать определенные соглашения? И сотни подобных им.

Разве не важно, что мы узнаем, могут ли мертвые обсуждать такие вопросы? Но есть загадка важнее, чем эти тривиальные вопросы: можем ли мы достичь силой духа тайных источников вдохновения? Этот вопрос можно прояснить на примерах.

Возможно ли, например, для музыканта, размышляющего над клавишами своего пианино, соприкоснуться с высшими сферами; прикоснуться к источнику всей мелодии и всей гармонии, и своими нетерпеливыми пальцами соткать новую и гораздо более приятную музыку, какую он прежде не был в состоянии сочинить?

Или же художник, задумавшийся над своим холстом, может протянуть руку и схватить руку духовную, которая будет направлять его кисть вместо него и навсегда запечатлеет в красках более яркое полотно, чем художник мог создать раньше?

Или поэт, прислушиваясь к шепоту духа-проводника, записать такую метрическую красоту, какую ему никогда ранее не удавалось запечатлеть?

Может ли скульптор, перебирающий пальцами влажную глину и обрабатывающий мрамор; автор, плетущий паутину сюжета; инженер, мечтающий о кружевных стальных арках над непокоренными каньонами; химик, смешивающий экспериментальные соединения — могут ли эти творцы и ремесленники узнать от мудрых мертвецов тайну, скрытую от их смертных глаз?

А семья? Могут ли все молодые мужчины и все молодые женщины мира, чьи сердца сильно бьются от надежд и честолюбия; которые изо всех сил пытаются найти и выразить себя; те миллионы, которые не наделены никакими особыми художественными или механическими способностями, но которые действительно хотят показать наилучшим образом на что они способны, — могут ли они получить помощь в решении своих проблем? Можно ли показать им, как жить более полноценной жизнью, посредством контакта с миром духов?

Все эти вопросы вертелись у меня в голове, когда в компании с мистером П. Дж. Ноланом, австралийским журналистом, я одним ясным ветреным утром отправился на встречу с сэром Артуром Конан Дойлом.

По дороге в отель, где остановился писатель, мне было любопытно, каким человеком он окажется. По этому поводу мой спутник благоразумно хранил молчание, хотя в то время я и не предполагал, что он планирует собственный маленький сюрприз.

Когда мы шли по коридору, приближаясь к номеру Дойла в отеле, то встретили группу детей, которые с шумным ликованием пронеслись мимо нас. Это были дети Дойла, которых так часто фотографировали с родителями. Своим здоровьем и живостью они являли нечто вроде пророчества о человеке, с которым мы пришли встретиться.

Ибо, когда вскоре нас принял сэр Артур, мы обнаружили человека, в высшей степени далекого от того типа, который мы называем мистиком. Вместо этого мы пожали руку крепкому, мужественному британцу с львиным лицом, исполненным сурового достоинства, которому его свисающие усы придавали оттенок обманчиво вялого и непринужденного.

В его приветственной улыбке было что-то веселое, добродушное и дружелюбное. Румянец на его лице не был румянцем человека, окутанного далекими туманами экзотики. Вместо этого он говорил о хорошей жизни и достойном наслаждении жизнью, которая начинается в Англии в пятницу и заканчивается в понедельник, а также о постоянных физических упражнениях; сэр Артур — эксперт по крикету и боксу.

Единственный признак суровости в его лице — перпендикулярный разрез, похожий на канал, прорезанный пилой, в центре лба — несомненный отпечаток многолетних сосредоточенных размышлений. Приближаясь к нам, он двигался с обманчиво ленивой сутулостью, скрывающей жизненную силу, которая, учитывая его деятельность, должна быть огромной. Из-за очков в роговой оправе его безмятежные голубые глаза пристально смотрели на нас. Они были ясными, спокойными и добрыми. Это были не глаза, которые, казалось, созерцали герметические тайны или смотрели на адские явления — просто широко раскрытые, проницательные и дружелюбные глаза.

В нем чувствовались гранитное самообладание и сила. Можно было бы сказать, что это человек, достаточно крупный, чтобы справляться с большими проблемами; энергичная и бодрая личность. Если бы кто-то не был заранее осведомлен, никто бы никогда не подумал, что он спиритуалист. Больше всего на свете он напоминает семейного врача, каковым и является. Ни в какой обстановке он не выглядел бы физически более уместным, чем стоя у постели пациента и прося стакан воды и ложку.

В самом начале интервью сэр Артур продемонстрировал нам удивительную память. Пожимая руку моему собеседнику, он воскликнул:

— О, я встречал вас раньше! Вас зовут Нолан! Где я видел вас в последний раз?

— Я брал у вас интервью в Сиднее, Австралия, два года назад, — объяснил мистер Нолан.

— Совершенно верно! Я прекрасно вас помню!

Несмотря на многие тысячи людей, с которыми встретился с тех пор, сэр Артур смог мгновенно вспомнить тот получасовой разговор с незнакомцем на другом конце света. Мистер Нолан ничего не сказал об этом, и я думаю, он был так же удивлен способностью сэра Артура узнать его, как и я.

Затем сэр Артур представил леди Дойл, грациозно очаровательную женщину, которая так же интересуется духовными явлениями, как и ее муж, и так же полностью убеждена, как и он, в подлинности их переживаний.

Завершив эти предварительные приготовления, сэр Артур бросился на диван, где, заложив руки за голову и устремив взгляд в потолок, приказал нам: «Начинайте!»

— Наш интерес к спиритизму, — объяснил я, — связан с практическим применением. Чего мы сможем достичь с его помощью? Предполагая, что доказательства убедительны, предполагая, что с помощью более интенсивных и интеллектуальных исследований мы сможем установить более надежный метод коммуникации, какую выгоду получит человечество, помимо более твердой уверенности в будущем существовании?

— Это, — ответил сэр Артур, — новая мысль. Что вы имеете в виду под этим?

Я задал ему некоторые из вопросов, уже изложенных в этой статье.

Сэр Артур слушал терпеливо и с явным интересом, что подчеркивалось энтузиазмом, с которым он отвечал.

— Это острые вопросы, — сказал он. — На них нельзя ответить сходу. Они требуют зрелого рассмотрения и исследования. Не следует забывать, что эта наука все еще находится в зачаточном состоянии. Мы явно не в том положении, чтобы догматизировать. Более того, должен признаться, эта часть предмета для меня нова. Это, безусловно, заслуживало бы самого тщательного изучения. Я не верю, что духи могут дать нам лучший совет относительно наших личных дел, чем любой другой благонамеренный друг, за исключением некоторых редких случаев, и я думаю, самое пагубное зло, с которым мы, спиритуалисты, должны бороться, — это преобладающая тенденция низводить спиритуализм до уровня гадания.

Более того, я склонен полагать, то, что мы называем вдохновением, исходит изнутри нас самих. То, что, по-видимому, возникает в нас, исходит скорее из подсознания, чем от внешних духовных сил. Тем не менее, каждый человек, занимающийся творчеством, достигает точки, когда он должен осознать, что высочайшие из наших творений не развиваются из нас самих. Наступает день, когда мысль, подобно пуле, пронзает наш мозг — мысль из Запредельного. Она приходит свыше. Какой-то дух дает нам ее.

Однако в целом результаты сознательных попыток вызвать вдохновение с помощью духа разочаровывают.

Возможно, подсознание в моменты более возвышенного вдохновения действительно вступает в контакт с высшим разумом. Мы все знаем, что вдохновение бывает приливным. Иногда, я убежден, мы можем воспринять мысли от великих мыслителей, художников, музыкантов и поэтов, ушедших из жизни. Безусловно, такая определенная возможность существует, и, несомненно, она согласуется с духовной гипотезой.

В целом, однако, я убежден, что сделать из нас тех, кем мы хотели бы быть, мы можем только сами. Изнутри, а не извне, нам следует искать лучшую помощь.

Очевидно, что мы не получим нового Шекспира или Шелли с помощью медиума, впавшего в транс.

Я склонен думать, однако, существует вполне определенная возможность того, что мы можем улучшить свой характер, общаясь с умершими. Я убежден, что впадающие в транс воспринимают лучшие проповеди и более широкую и красивую концепцию раввинской религии, чем мы могли бы представить без внешней помощи. Эти религиозные мысли, навеянные духами, несомненно, лучше тех, которые исходят из нормального мозга.

Я не думаю, однако, что при обычных обстоятельствах художник или даже обычный человек, стремящийся преуспеть в жизни, получит большую помощь из духовных сфер.

Возьмем, к примеру, нашу собственную работу: если бы мы, авторы, были вынуждены передавать наш материал по междугороднему телефону с довольно неразумным оператором на другом конце провода, мы могли бы убедиться, что этот метод не самый удачный для использования. На самом деле, я думаю, было бы лучше не опираться на костыль, а найти в себе все, что нам нужно выразить…

— И все же, — спросил я сэра Артура, — разве вы не верите, что в высших сферах существует огромный запас прекрасных мыслей и прекрасной музыки, которые, если бы их можно было использовать, неизмеримо увеличили бы красоту этого мира?

— Да, — решительно ответил он. — Несомненно, музыка существует, например, в царствах духов. Наиболее интересно прочитать в подборке писем, которые я получил от людей, побывавших на спиритическом сеансе, о замечательной музыке, которую они слышали, находясь в трансе. Если бы у этих людей была возможность посвятить себя нотам и тактам музыкального текста, небесной музыке, которую они слышат, или стихам, которые распевают духовные метристы, или если бы они могли нарисовать картины великолепных зрелищ, которые видят, — мир, несомненно, стал бы намного лучше. Возможно, когда-нибудь мы найдем сочетание художника и медиума, и когда этот день настанет, сможем добиться каких-то результатов, хотя в таких дискуссиях всегда следует помнить о телефонной метафоре.

Я очень отчетливо помню письмо от пастуха из Шотландии. Ему было восемьдесят два года, и он проводил свои дни, бродя по холмам со своими овцами. Он был медиумом и рассказывал мне, с какой радостью сидел один в тишине дюн и зачарованно слушал равномерный ритм музыки сфер.

В своем медицинском опыте я часто обнаруживал, в момент смерти многие пациенты говорили о том, что слышат небесную музыку. Некоторые медиумы рассказывали мне о самом замечательном зрелище, какое наблюдали в духовных сферах: фонтаны с семью струями прозрачной воды. Каждая из семи струй была окрашена в один из семи цветов солнечного спектра, и каждая, падая, издавала отдельные ноты музыкальной гаммы.

Я сказал сэру Артуру, что некоторые продвинутые медиумы, глубоко заинтересовавшись оккультными явлениями, выдвинули теорию, в какой цвет и тон был окрашен их характер — что у каждого человека был свой индивидуальный духовный цвет и естественный духовный тон; что эти цвета отражались в ауре, которая, как заявляют все медиумы, окружает каждого человека, и музыкально — через тон голоса. Эти характеристики, по мнению теоретиков, сохраняются после смерти и могут быть идентифицированы.

— Вы когда-нибудь слышали об этом? — спросил я его.

— Я не энциклопедия по спиритизму, — едко ответил он, а затем, после минутного размышления, добавил: — Но, в конце концов, это потрясающая тема. Должен признаться, что это совершенно ново для меня и, безусловно, заслуживало бы самого тщательного изучения.

Я склонен думать, что за этим стоит какая-то разумная основа. Действительно, мы можем легко понять по собственному опыту, что голос часто является показателем характера. Есть добрые голоса и есть жестокие голоса; и по мере того, как характер меняется в результате роста или регресса, меняется и голос. Это тема, которая заслуживает более глубокого анализа.

Когда сэр Артур излагал эти принципы, и другие, последовавшие за ними, он говорил о них ясно и незатейливо, с поразительной прозаичностью. Его защита спиритуализма чиста, прямолинейна и абсолютна.

Хотя он знает, что существуют мошенничества, и, вероятно, так же хорошо знаком с механикой поддельного медиумизма, как и любой фокусник, все же он предлагает удивительное свидетельство о том, что его покойная мать стояла перед ним в материализованном виде; что он беседовал лицом к лицу с умершими.

Вопреки нетерпимому отношению скептиков, он тверд в своих заявлениях и требует их опровержения. После беседы с ним, осознав его здравомыслящую серьезность и глубокую убежденность, легко понять, почему многие консервативные люди обеспокоены позицией Дойла.

Объясняя свою концепцию жизни после смерти, он развил учение о двух телах, физическом и эфирном. Смерть, с его точки зрения, — это не угасание, а палингенезис — новое рождение в высшую жизнь.

При изменении, называемом смертью, дух, облаченный в свое эфирное тело, покидает физическое тело.

— И что происходит с этим духом? — спросил я сэра Артура.

Он ответил:

— Он принимается в Потустороннем мире. Здесь, когда эфирное тело покидает физическое тело, устанавливается награда за хорошую жизнь или наказание за плохую. Когда человек, бывший порядочным и любящим, нежным, добрым, у которого было много друзей, умирает, его встречают друзья-духи. Но у духа плохого человека нет друзей, которые могли бы встретить его. Он обречен на одиночество, его отправляют в своего рода духовную пустыню — самое ужасное наказание, какое только можно вообразить.

— Это происходит сразу? — спросили мы его.

— Нет, — ответил он. — Когда эфирное тело выходит из физического, оно в течение трех дней пребывает во сне, предназначенном, по-видимому, для предотвращения потрясения, вызванного горем тех, кто остался позади. В конце этого периода эфирное тело пробуждается и отправляется в новый мир неописуемой славы. Послания от тех, кто сейчас находится за пределами, неадекватно описывают славу этого мира, ту славу, которую каждый в тот или иной день увидит сам. И все же эта первая фаза Рая — лишь преддверие к более славным сферам.

Описывая некоторые из своих личных переживаний, сэр Артур продолжил:

— В моем собственном доме я получаю много автоматических писем от моей жены. Они достигли такого уровня, что пару вечеров назад, когда мы с женой сидели в нашей комнате, почерк моей жены внезапно начал приобретать характерные черты почерка моей тещи. Сообщение было о чем-то, о чем знала только она.

— Как люди живут в Потустороннем мире? — поинтересовался я.

— Вы помните, — ответил он, — когда Христос говорил о доме Отца? Не сомневаюсь, что он видел этот прекрасный пейзаж Загробного мира, эту колонию любви.

Мужья и жены, состоящие в несчастливом браке здесь, внизу, не будут привязаны друг к другу там. Каждый может найти круг, в котором заключено величайшее счастье, возможно, чтобы позже воссоединиться друг с другом.

Это только первый план Небес. Люди, только что пришедшие с земли и придерживающиеся земных идеалов, не подходят для прямого восхождения в более ослепительные сферы высшего Запредельного, и поэтому они проходят курс подготовки.

— Какие факторы в наибольшей степени препятствуют всеобщему признанию духовных феноменов? — был задан следующий вопрос.

В этом сэр Артур был категоричен. Он сослался на враждебное отношение скептиков, ненаучную позицию великих ученых, таких как Дарвин и Хаксли, насмешки прессы и общественности и совершение мошенничеств фальшивыми медиумами. Этих последних он описал как «людей-гиен, которые питаются мертвецами».

В этом интервью я постарался позволить Конан Дойлу раскрыть себя и его теории. Я постарался правдиво передать манеру его речи и его метод рассуждения. Такими разговорами и рассуждениями он привлек к себе внимание представителей всех классов человечества как с надеждой, так и с ненавистью.

Для меня важность этого человека заключается в его личности. Глядя на него, не думаешь о мистике, вокруг которого витают духи, замирая с трепещущими крыльями. Никто не ожидает, что он откроет рот и произнесет заклинания или жестом вызовет тени усопших. Нет! Он обыкновенный человек, с обычными манерами; человек здравомыслящий, твердо стоящий на земле. В нем нет и намека на мрачность или странность. О нем никто не может сказать, что он романтичный дилетант, играющий с интересной новинкой; он — искренний и серьезно мыслящий джентльмен, ищущий полного объяснения некоторых глубоких загадок; и джентльмен, исключительно подготовленный для такой задачи.

Как человек сомнения и непредубежденного ума, сэр Артур терпелив. Он готов и даже горит желанием, — как раскрывается в его лекциях, — представить доказательства, которые убедили его, и довести предмет до логического завершения.

Непосредственно перед нашим отъездом сэр Артур умудрился преподнести нам настоящий сюрприз. Когда мы пожимали друг другу руки, я сказал:

— Есть медиум, о котором я хотел поговорить с вами, сэр Артур. Я никогда ее не видел, но кто-то говорил мне…

— Его зовут Томпсон? — внезапно прервал он меня.

— Да! — удивленно ответил я. — Как вы узнали?

На его лице появилось выражение недоумения.

— Будь я проклят, если знаю, — признался он. — Это имя внезапно всплыло у меня в голове, и я произнес его вслух, прежде чем понял, о чем идет речь!

— Артур! Артур! — упрекнула леди Дойл, которая слушала. — Ты сам становишься медиумом!

— У меня нет никаких медиумических способностей, — запротестовал он. — И все же это, безусловно, любопытно. Но что насчет этого Томпсона? Расскажите мне о нем.

— О ней! — поправил я. Ошибка показала, что сэр Артур не знал медиума, о котором шла речь, и тем самым сделала происшествие еще более необъяснимым, чем раньше.

Несколько мгновений спустя, когда прощались, мы все еще удивлялись маленькому инциденту, послужившему драматическим завершением необычного интервью с великим писателем и спиритуалистом.

ПРИЗРАК РИМСКОГО ИМПЕРАТОРА

Будет ли, наконец, похоронен призрак жестокого императора Калигулы? Считается, что так. Как бы то ни было, не только суеверные крестьяне Италии, но и ученые, изучающие античность, с величайшим интересом наблюдают за усилиями, предпринимаемыми для поднятия знаменитых галер Калигулы со дна озера Неми, где они пролежали с начала христианской эры.

Галеры, которые когда-то были ареной зрелищных пиршеств и оргий, долгое время считались одним из величайших археологических сокровищ современности. С середины XV века периодически предпринимались попытки их восстановления, но всегда безуспешно. Согласно рассказанным историям, призрак императора видели в течение многих лет после каждой неудачи, он парил над озером каждую ночь с полуночи почти до рассвета. Именно из-за этого призрачного посещения попытки поднять галеры были спонтанными. После неудачи никаких новых попыток не предпринималось, пока призрак не исчезал.

Однако в настоящее время на призраков не обращают внимания, но будут ли подняты галеры — это вопрос. На этот раз опробована сложная современная инженерная схема. Премьер-министр Муссолини и другие высокопоставленные лица присутствовали при начале работ.

Император Калигула, или Гай Цезарь, правивший с 12 по 41 год н. э., был самым жестоким и расточительным правителем своего времени, и он построил на озере флот из богато украшенных галер, на которых предавался оргиям. Со своими любимыми военачальниками и чиновниками он отправлялся на галеры, приказывал рабам приносить вино и приводить захваченных женщин, на недели ударяясь в разгул. Женщин обычно выбрасывали за борт, чтобы они утонули, прежде чем император и его приближенные возвращались на берег. Согласно некоторым древним историкам, именно призраки этих убитых женщин, возвращаясь и мучая Калигулу, свели его с ума.

Одним из его последних деяний было дарование консульства коню. В качестве объяснения он заявил, что животное будет более верным, чем любой человек, и сможет защитить его от призрачных женщин.

ТАЙНА ХУДОЖНИКОВ, ВДОХНОВЛЕННЫХ ДУХАМИ

Арнольд Фонтейн

Невежественный французский шахтер, работающий в состоянии транса, написал пятьдесят семь шедевров в стиле древнеегипетского искусства; прочтите его замечательную историю.

Все газеты Лондона взволнованы новой спиритической тайной странного, интригующего типа. Это касается двух известных художников, которые признают оккультное вмешательство в свои шедевры. Они пишут картины в состоянии транса.

Вот их история.

На встрече, проходившей в Куинз-Гейт-холле, Южный Кенсингтон, под эгидой Национальной лаборатории оккультных исследований, доктор Юджин Ости (директор Международного института метапсихики, Париж, и вице-президент Национальной лаборатории) прочитал небольшую лекцию о творчестве двух художников, пишущих в состоянии транса, которые находились под наблюдением в Институте метапсихики. Лекция была прочитана на французском, но доктору Ости и аудитории очень повезло, что достопочтенная миссис Альфред Литтлтон вызвалась переводить, и сделала это с большим мастерством. На лекции присутствовал лорд Чарльз Хоуп.

Доктор Ости начал с замечания, что в тот вечер его слушатели были несчастными жертвами лекции, прочитанной на французском, но это лучше, чем если бы они стали жертвами его английского! Ему пришлось рассказывать вещи, которые лучше было бы сказать на его родном языке. Он должен был рассказать историю двух людей, чья выдающаяся работа находилась под наблюдением Института в Париже, с которым он был связан. Первым из них был человек по имени Огюстен Лесаж, чей портрет он показал на экране.

Этот человек был шахтером из Па-де-Кале, совершенно не разбирался в живописи и искусстве вообще и родился в условиях, далеких от любых художественных влияний.

Когда в возрасте тридцати пяти лет он прочитал несколько работ по спиритизму, его мысли повернулись в этом направлении. Он воспользовался случаем, и с самого начала его рука, казалось, была захвачена оккультной силой; она написала: «Возьми карандаш и рисуй».

Соответственно, он взял в руку несколько цветных мелков, и с первой же попытки этот человек, не имевший никакого художественного образования, создал замечательную картину, которую лектор продемонстрировал на экране с помощью «волшебного фонаря».

Несколько дней спустя он создал при аналогичных обстоятельствах второй рисунок, который также был показан; а его третья и четвертая картины появились несколькими днями позже. Очевидно, когда он находился в трансе, то был наделен редкой способностью к декоративной живописи.

Через некоторое время невидимая сила снова схватила Лесажа за руку и велела ему взять кисть и приняться за более амбициозную работу. Соответственно, он взял кисть и лист бумаги и нарисовал две картины, которые лектор также показал.

Затем пришло еще одно наставление в виде письма — настолько мелким шрифтом, что приходилось брать увеличительное стекло, чтобы прочитать его. Это послание предписывало ему работать на холсте и более тонкой кистью.

Соответственно, Лесаж заказал холст, не указав никаких размеров, и ему прислали полотно площадью три квадратных метра. Когда это полотно было размещено на стене его комнаты, он снова взял кисть и покрыл его краской, в результате чего появилось прекрасное произведение искусства.

Это его первое полотно было признано многими художниками произведением исключительных достоинств, учитывая жанр и невежество автора. Оно наводило на мысль о древнем искусстве с типами декоративных эффектов, характерных для древних восточных цивилизаций, таких как Китай, Тибет, Индия и Египет. Каждая часть холста обладала собственной индивидуальностью. Это не было подражанием какой-либо уже существующей работе, но выражало гений Востока. Лектор добавил, что, если бы кто-нибудь из присутствующих был в Париже, он с большим удовольствием показал бы им этот и другие оригиналы.

В общей сложности за десять лет, с 1918 по 1928 год, этот человек, до недавнего времени работавший шахтером, создал пятьдесят семь полотен. Все они свидетельствовали о врожденном гении цвета, концепции были гармоничны во всем. С большой дерзостью он даже оставлял некоторые участки холста совершенно пустыми и никогда не воспроизводил в деталях то, что делал раньше, но все его работы были отличны одна от другой, хотя и имели тот же орнаментальный характер и ту же идеальную симметрию.

Создавая свои картины, Лесаж всегда начинал с верхней части холста и наносил, так сказать, мазок за мазком, сохраняя полную симметрию. Рисунок на одной стороне выглядел так, как будто его механически скопировали с другой.

Лектор показал различные работы этого мастера, в том числе ту, которая была выставлена в 1926 году в Обществе французских художников, а также фотографии Лесажа, который писал полотно в Париже, где он провел месяц в прошлом году.

Лесаж считал, что он был реинкарнацией древнеегипетского художника. Он думал так в течение некоторого времени. Такие мотивы, как египетские пирамиды и Сфинкс, часто появлялись в его работах.

Как бы там ни было, о нем уже нельзя сказать, будто он совершенно не разбирается в живописи, создав более пятидесяти полотен.

Сам Лесаж, однако, заявил, что сегодня, как и в прошлом, он по-прежнему совершенно не разбирается в искусстве живописи. По его словам, его рука двигалась не по его воле. Когда он рисовал, его рука выходила из-под контроля и двигалась по какому-то указанию извне; несомненно, было множество свидетельств того, что в 1918 году, когда Лесаж создал свою первую работу, он абсолютно ничего не знал о живописи — и все же эта первая картина была столь же замечательной, как и любая из его более поздних работ.

В его работе не наблюдалось никакого прогресса, и его нынешние картины были на том же уровне совершенства, что и самые первые попытки.

Таким образом, перед нами человек, который никогда не учился рисовать, — факт, хорошо подтвержденный его школьными товарищами и директором его школы, — человек без наследственных способностей, у которого никогда не было возможности увидеть какие-либо великие произведения искусства, пока его собственная уникальная карьера не пошла полным ходом — и вдруг он раскрылся как художник со значительным талантом в области живописи, которая очень редко практиковалась.

Психологический аспект медиумизма Лесажа представляет собой редкий пример проблемы происхождения определенных форм человеческого знания.

Затем лектор перешел к работам другого художника-медиума, Марьяна Грузевски.

Это польский джентльмен удачи, родившийся в 1889 году. Его семья была землевладельцами, он рос в благополучных условиях. У него была своеобразная история, и необходимо было в нескольких словах рассказать, каким было его детство, потому что оно легло в основу его последующих достижений.

Когда он был ребенком, то, что называлось сознательным мышлением, имело для него очень мало ценности, но, напротив, его подсознание обладало очень странной живучестью. Важность подсознания в его жизни проявлялась многими способами, сначала галлюцинациями и видениями — видениями, которых никто не видел, кроме него самого. В его детстве доминировал страх.

Когда он пошел в школу, случилась очень любопытная вещь. Начав писать, он обнаружил, что не может записать то, что ему велели, или то, что он хотел. Его рука писала что-то совсем другое, совершенно чуждое тому, что можно было бы ожидать от ребенка его лет. Если он попытался написать то, что хотел, ручка выпадала у него из руки. Таким образом, обучать его обычным способом было невозможно.

О его детстве можно сказать, что его сознательное мышление было очень слабым; с другой стороны, его подсознательная деятельность была очень энергичной. До семнадцати лет он никогда не слышал о спиритизме. Этот предмет был скрыт от него из-за его особой нервозности.

Впервые он услышал о существовании спиритизма от одного из своих кузенов. Сначала он отнесся к этому скептически, а когда на него стали давить, разозлился. Но у него были брат и сестра, которые верили в это, и они убедили его провести сеанс.

На самом первом сеансе, как это часто случается с людьми, чье подсознание стремится выразить себя, произошла демонстрация его особенных свойств; стол сверхъестественным образом сдвинулся с места от прикосновения его руки.

Было обнаружено, что он владеет телекинезом и телепластикой, а также может стать поэтическим импровизатором и актером в сомнамбулическом состоянии.

После нескольких сеансов, согласно свидетельствам людей, знакомых с ним в то время, он продемонстрировал явные доказательства сверхъестественных знаний. На сеансах, на которых он был медиумом, происходили перемещения предметов, а также, как оказалось, материализации. Лектор, однако, сказал, что он не может поручиться за эти сведения: это было только то, что ему сказали. Но Грузевски, несомненно, спонтанно писал стихи в состоянии транса и разыгрывал театральные сцены. В таком состоянии он казался замечательным актером.

Только когда ему исполнилось девятнадцать или двадцать, люди начали замечать в его подсознательной активности поразительные способности художника. До этого времени он ничего не знал ни о дизайне, ни о живописи. Желая найти способ доказать, что сам он не был автором вещей, которые создавал в сомнамбулическом состоянии, друг попросил его сделать то, чего он никогда раньше не делал, а именно рисовать. Ему дали листы бумаги и предложили нарисовать некоторые события, происходящие в астральном мире.

Лектор показал один из рисунков, выполненных таким образом в течение четырех минут, в то время как глаза медиума были закрыты.

За ним последовали другие рисунки, выполненные таким же образом и с такой же быстротой. В некоторых из последовавших картин исторические сюжеты и фантазии странным образом переплетались.

Например, он нарисовал изображение смерти любовника Марии Стюарт, и оно было окружено ухмыляющимися лицами и другими призрачными формами.

В течение восьми лет Грузевски создал несколько сотен картин. Использование кисти на холсте последовало за использованием карандаша на бумаге, и все работы были выполнены в единой манере. Все это было сделано в состоянии транса и при дневном свете.

Среди примеров его работ, показанных лектором, были портреты людей (которых медиум не знал), уже умерших, и утверждалось, что портреты были удивительно похожи.

Лектор также обратил внимание на тот факт, что этот человек, никогда не изучавший анатомию, смог экстраординарным образом воспроизвести части человеческой фигуры. Раскрытие мастерства медиума в анатомическом изображении было столь же замечательным, как и его способности к живописи и графике.

На одном портрете, сделанном по памяти, был изображен знаменитый польский поэт Мицкевич, умерший в 1855 году.

В 1919 году Грузевски был вынужден покинуть город Вильно, где он жил, из-за российского вторжения, и он нашел убежище в Варшаве у старого члена семьи, находящегося на иждивении, и там эксперименты продолжались под сочувственным наблюдением, причем Грузевски был вынужден работать в самых сложных условиях. Портретам и сценам не было числа.

Одна замечательная картина, которая была показана, последовала за предложением Грузевски попытаться изобразить в композиции два движения мира: его движение в пространстве и его движение вокруг собственной оси. Лектор снова обратил внимание на необычайное знание анатомии, проявленное в изображении фигуры на этой композиции.

Другой работой было изображение Сфинкса с другими лицами вокруг него.

Затем было решено еще раз испытать Грузевски, заставить его нарисовать живую модель; на картине маслом, выполненной в состоянии транса, был изображен человек, которого его попросили нарисовать, но, кроме того, темные головы некоторых других художников, которые, как он утверждал, имели какие-то отношения к этому человеку в другом существовании. В некоторых композициях появлялись лица демонов и другие странные формы.

Большинство рисунков, по-видимому, были сделаны очень быстро, в течение нескольких минут. В одном случае друг, который взял Грузевски за руку, сказал: приснилось, что он присутствует на римских играх во времена Нерона и видит превосходного атлета, метавшего диск. Он предложил ему на следующий день в определенный час воспроизвести картину. Конечно же, на следующий день, без напоминания, медиум впал в транс и создал картину, которая была выставлена.

Другой картиной был эпизод из одной из драм Мицкевича, а еще одной — картина маслом, воспроизводящая идею похоронного марша Шопена. Его также попросили нарисовать зверей Апокалипсиса. Все эти картины были сделаны очень быстро, хотя на заднем плане был показан какой-то необычный символизм, а фантазия всей работы была изумительной. Даже самые сложные картины никогда не занимали у него в общей сложности более двух часов. Для некоторых ему требовалось больше одного сеанса.

Когда сеанс продолжался сорок минут, Грузевски говорил, что он измотан и не мог продолжать. Во время рисования все его тело, казалось, сжималось, он терял сознание, его рука работала с необычайной быстротой, а дыхание становилось учащенным и слышимым. Каждый мазок, который он наносил на холст, был совершенно определенным и не нуждался в последующей коррекции.

В своих картинах и сценах он изображал вещи, которые, по его утверждению, принадлежали к прошлому существованию. Поскольку это было так, конечно, невозможно было проверить их истинность или ложность. Он дал своим описаниям название психических портретов. Он заявил, что в своем трансе видел людей с внешностью, отличной от их обычной. Он видел вокруг них ауру «атмосферного флюида», а иногда — очень странные материализации, которые должным образом изображал.

В июле прошлого года Грузевски отправился в Париж и провел определенные эксперименты в Институте метафизики. Эта работа состояла из рисунков, выполненных в полной темноте, и портретов, написанных в сомнамбулическом состоянии. Его заставляли работать в условиях, в которых нормальный человек работать не мог; это было сделано для того, чтобы убедиться, что его демонстрации не были вызваны каким-то неожиданным талантом в нем самом.

Лектор попытался заставить другого медиума, Лесажа, также работать в темноте, но в этих условиях Лесаж не смог создать ничего, что имело бы хоть какую-то ценность.

Когда Грузевски поставили задачу рисовать в темноте, его работы, безусловно, уступали тем, которые он делал при хорошем освещении и с открытыми глазами, но он доказал, что может работать даже в темноте, и результаты трех таких сеансов были показаны на экране фонаря. Это были наброски, а не законченный рисунок, и каждый из них был сделан за две-три минуты.

Несмотря на эти трудности, Грузевски создал картины, которые были правдивы в деталях, а также хорошо сбалансированы по общей схеме.

На одном из этапов этого эксперимента на потолок был пущен красный свет, и когда это было сделано, хотя он совершенно не освещал стол, на котором работал медиум, рисунок заметно улучшился.

Очевидно, он рисовал лучше при красном освещении, хотя красный свет никогда не достигал стола, за которым он работал; при дневном свете у него получалось еще лучше.

Брат Грузевски сказал, что он мог написать портрет какого-нибудь неизвестного человека, если рядом с ним было что-то, принадлежащее этому человеку. Соответственно, лектор пошел к своему другу, который был неизвестен Грузевски, и одолжил предмет одежды, который передал в руки медиума.

При красном освещении Грузевски за четыре минуты нарисовал портрет, но это был не портрет человека, у которого была позаимствована одежда, и не портрет кого-либо из его знакомых. Таким образом, этот эксперимент не увенчался успехом.

Были показаны другие портреты людей, посетивших медиума, и лектор заявил, что они были очень похожи.

На заднем плане многих из них имелись зарисовки, которые, как можно предположить, указывают на сцены из прошлой жизни субъекта или ассоциации с ним.

В заключение лектор сказал, что в случае с обоими этими медиумами был своего рода дар, проявившийся внезапно, и, хотя в случае с Грузевски, безусловно, был достигнут прогресс, все же первоначальное проявление было замечательным. Перед ним был человек, проявлявший не только склонность к искусству, но и разнообразные технические знания, включая знание анатомии, которой он не обучался, и от которой в его сознании не осталось и следа.

Вся работа была проделана в бессознательном состоянии. Грузевски никогда не рисовал иначе, как в трансе.

Нередко можно увидеть рисунки, сделанные подсознательно, но, конечно, редко можно увидеть рисунки и картины, достигшие уровня художественных достижений тех, что были показаны в этих случаях.

Эти люди без колебаний верили, что их руки являются орудиями духов. Безусловно, верно, что в этой области экспериментов, как и в других, если кто-то ищет обман, он его найдет, но лектор утверждал, что это не тот путь, которым следует приближаться к истине.

Несомненно, это были люди, которые подсознательно были способны к гораздо более высоким уровням деятельности, чем сознательно.

Это может быть верно для очень многих людей, и те, кто устанавливал пределы человеческим достижениям, не принимая во внимание подсознание, очевидно виновны в самонадеянности.

Доктор добавил, что в следующем году во Франции выйдет книга, содержащая полный отчет об этой и других работах, и он надеется, что она найдет английского читателя.

КОМНАТА ЖЕЛТЫХ ТЕНЕЙ

Уильям Стивенс

Осмелились бы вы остаться там, где обитает омерзительный призрак невидимого существа? Репортер сделал это и тем самым раскрыл тайну ужасного места.

— Возможно, вы вообще не сможете его увидеть, а если и увидите, то, возможно, не сможете разговорить его, — сказал ночной редактор.

— В чем заключается идея? — спросил я. — Почему я должен беседовать с сумасшедшим?

— Я думаю, тут кроется какая-то история, — ответил Грэнтэм. — Это просто одна из моих догадок. Я подготовил для вас почву, и доктор Фаркуар ожидает вас в окружной больнице в восемь часов вечера. Посмотрим, что вы сможете раздобыть.

Текс Грэнтэм и я были старыми друзьями. Хотя я работал внештатно, мои рассказы о ночной жизни Чикаго часто появлялись в крупной ежедневной газете, ночным редактором которой он был. Иногда он подсказывал мне вещи, которые можно было бы назвать заданиями, едва ли стоящими времени обычного репортера, и никогда не носящими характера срочных новостей; но некоторые из лучших рассказов, которые я написал за десять лет ночной жизни, появились именно из таких бесперспективных начинаний.

Здесь действительно был случай, который, казалось, мало что давал. Иностранец средних лет впал в буйство, находясь под воздействием виски, и проболтался, будто в его будильнике водятся привидения. Полиция заперла его в камеру, чтобы он отоспался, но, проснувшись, он все еще бормотал о своем будильнике с привидениями. Сейчас он находился в окружной больнице под наблюдением врачей, собиравшихся определить его вменяемость.

Я мог достаточно легко понять причину догадки Текса Грэнтэма: если какой-то факт казался ему любопытным, он верил, что причина факта может быть еще более любопытной. То, что он называл догадкой, было просто логическим рассуждением, основанным на опыте наблюдения за жизнью.

Что касается меня, то мне больше всего нравились истории с любопытным началом. Меня интересовали люди, а не события. Текс со смехом назвал меня своим «специалистом по психическим расстройствам», и в соответствии с этой идеей предположил, — за тем, что казалось порожденным виски сном о будильнике с привидениями, может стоять реальная история.

Я не раз ездил в полицейской машине скорой помощи с доктором Фаркуаром, и он с улыбкой приветствовал меня, когда я приехал в больницу в восемь часов. Пять минут спустя я сидел у кровати Франсуа Фиркони в палате D.

— Дайте мне шанс поговорить с ним наедине, хорошо, док? — взмолился я.

— Пятнадцать минут, — ответил Фаркуар, дружелюбно махнув рукой, и отошел к другим койкам в палате.

У мужчины, лежавшего передо мной, была забинтована голова. Полиция грубо обошлась с ним, усмиряя его. Однако он находился в сознании, бодрствовал и был готов говорить.

— Я друг доктора Фаркуара, — начал я, используя подход, который мы планировали. — Доктор говорит, что вы иностранец, и у вас нет друзей в городе. Мы хотели бы стать вашими друзьями и помочь вам благополучно выпутаться из этой передряги, если вы нам это позволите. Я немного лучше ориентируюсь в подобных делах, чем доктор, поэтому зашел, чтобы узнать, могу ли я что-нибудь сделать. Я журналист.

— Вы правы — у меня нет друзей, — произнес хриплый голос из-под бинтов, частично закрывавших лицо мужчины. Его черные глаза сверкнули светом, который не казался естественным, когда он устремил на меня взгляд наполовину подозрительный, наполовину нетерпеливо-приветливый.

— В чем проблема? — спросил я.

Последовало долгое молчание, пока пронзительные черные глаза изучали мое лицо. Затем хриплый голос произнес, на достаточно хорошем английском, хотя и с легким иностранным акцентом.

— Мсье, я не сумасшедший. Я пережил достаточно, чтобы сойти с ума, но я не сумасшедший. То, что случилось со мной, звучит невероятно, но я знаю, что это произошло. Не виски навел меня на мысль о часах; это часы подтолкнули меня к виски.

— Расскажите мне об этом. Если у вас действительно проблемы, мы пройдем через это вместе, — пообещал я.

— Ах, мсье, это самое приятное слово, какое я слышал с тех пор, как приехал в этот великий город. Я расскажу вам, что произошло, и мне все равно, напишете ли вы об этом. Я уже сто раз рассказывал об этом полиции, а они смеялись и отправили меня сюда. Мсье, внутри моего будильника есть что-то живое, и оно переводит стрелки назад каждую ночь.

Я с трудом сдержал улыбку при этом заявлении, и это, должно быть, отразилось в моих глазах. У меня самого были будильники, в одержимость которых я легко мог поверить.

Черные глаза на забинтованном лице смотрели на меня почти свирепо. Мужчина, конечно, сейчас был трезв, но не было никаких сомнений в его убеждении, будто он прошел через настоящее и отвратительное испытание.

— Вы думаете, я лгу! — воскликнул он, подскакивая в постели и вцепляясь в одеяла напряженными руками. — О, Боже мой! Боже мой! Я думал, вы будете другом, но вы такой же, как все. У меня был ужасный опыт, но вы тоже считаете, что мне это померещилось! Вот уже неделю я сижу в темноте у этих часов, наблюдая за ними в слабом свете из окна и ожидая, когда пробьет два часа; и каждый раз, когда это наступало, стрелки на часах начинали двигаться не в ту сторону! Они переводили время на четыре, шесть, иногда восемь часов назад. Иногда они дергались вперед и назад, как будто с ними играл ребенок или сумасшедший, но примерно через пять минут все заканчивалось. Часы снова начинали свое равномерное тиканье, но стрелки всегда показывали неправильный час.

— Что заставляет вас думать, будто что-то движет стрелками? — спросил я. — Может быть, что-то не так с механизмом. — Это, конечно, была история, но ни одна газета не стала бы рассматривать ее как реальное событие. Они назвали бы это «смехотворным» и отнесли бы к тому же классу, что и заявления о вечном двигателе.

— За последние две недели у меня была дюжина часов, — воскликнул Франсуа Фиркони. — Сначала я тоже подумал, что это механизм. Это дешевые часы, и я покупал их одни за другими, чтобы попытаться купить хорошие. Со всеми происходило одно и то же; все они начинали показывать неправильное время между полуночью и утром. Однажды на этой неделе я лег спать и забыл завести часы. Было почти два, когда я лег спать. Я пролежал несколько минут, и, мсье, услышал, как часы начали подпрыгивать на столе! Я слышал удары, и я слышал звон колокольчика!

— Что вы сделали?

— Я подумал, что, должно быть, сплю, но встал и включил электрический свет. Часы висели в воздухе, в десяти дюймах над столом! В ту секунду, когда загорелся свет, они упали на стол набок, а стрелки переведены на четыре часа назад! Я говорю вам правду, мсье.

— Как вы думаете, что заставляет стрелки двигаться назад? — спросил я после паузы, во время которой немного поразмыслил.

Последовала еще одна долгая минута молчания. Франсуа смотрел на меня глазами, в которых возбуждение быстро перерастало в ужас.

— Здесь водятся привидения! — воскликнул он. — Здесь водятся привидения, говорю вам! Внутри что-то есть! Вы не представляете, мсье, каково это — пытаться заснуть в комнате в такой компании! — Внезапно тело бедняги напряглось, а глаза наполнились каменным блеском ужаса. Прежде чем я успел удержать его, он сбросил одеяло и начал неистово трясти меня за плечи.

— Возможно, это не внутри часов! — закричал он. — В комнате может быть что-то, чего я не вижу, что крадется и может наложить на меня лапы однажды ночью! О, мсье, я сойду с ума!

Шум, поднятый Франсуа, быстро привлек к его кровати полдюжины интернов и медсестер. Они силой уложили его обратно и пристегнули ремнями. Они не собирались больше рисковать.

— Вам придется уйти, — сказал мне доктор Фаркуар. — Я бы не удивился, если бы меня раскритиковали за то, что я вообще позволил вам говорить с ним. Мы наблюдали и делали заметки, и они будут полезны, но сейчас вам придется уйти.

Франсуа натягивал ремни и пытался кричать через алюминиевый колпачок глушителя, который был прикреплен к его рту.

— Позвольте мне сказать ему еще одно слово, пока вы здесь, — взмолился я. — Думаю, я смогу немного успокоить его.

— Хорошо, одну минуту, — сказал доктор.

— Послушайте, Франсуа, — сказал я, склонившись над ним. — Я буду вам настоящим другом. Не бойтесь. Поправляйтесь. Если вы будете вести себя тихо и хорошо и покажете, что у вас здравый ум, они скоро вас отпустят. Как только вы выйдете, я приеду и буду жить с вами, и я не уйду, пока мы не выясним, что это за напасть, и не прогоним ее. Вы понимаете?

Сопротивляющаяся фигура затихла, и блеск в горящих глазах угас.

— Вы меня слышали? — спросил я.

Забинтованная голова кивнула, и из алюминиевого колпачка глушителя, закрывавшего рот, который за мгновение до этого бесновался, донеслось обвинительное бормотание. Черные глаза посмотрели в мои, — как мне показалось, с верой и утешением, — а затем обратились к лицу доктора Фаркуара с выражением, которое, казалось, говорило: «Я не сумасшедший, просто напуган. Я покажу вам, что мне можно доверять, если вы только позволите этому человеку помочь мне».

— Мы позволим вашему другу навещать вас каждый день, пока вы здесь, если вы будете хорошо себя вести, — пообещал доктор, и когда мы вышли из палаты в коридор, он сказал мне: — Клянусь Небом, Билл! На мой взгляд, это не похоже на обычное сумасшествие. Интересно, что случилось с этим парнем. Вы действительно собираетесь пожить у него?

— Да, — ответил я. — Я пришел сюда сегодня вечером, чтобы узнать новости, но вместо эксцентричного персонажа нашел страдающую душу. Я собираюсь попытаться помочь ему. Не думаю, что он сумасшедший.

— Что ж, — сказал доктор Фаркуар, когда мы расставались, — я приберегу для вас койку здесь, на случай, если вы обнаружите, что работа вас сводит с ума. Вот вам мой совет: идите и поговорите с доктором Земаном. Он специализируется на так называемых экстрасенсорных исследованиях, и некоторые из его научных данных могут быть вам полезны. А пока, если вам понадобится скорая помощь, позвоните мне.

Пророческие слова!

Я навещал Франсуа в больнице каждый день, и он начал быстро поправляться под влиянием дружбы и надежды. Я также навестил доктора Земана, который уделил мне несколько часов своего времени и предоставил в мое распоряжение свою библиотеку. Я нашел значительные научные данные, оказавшие непосредственную помощь в решении моей проблемы.

Франсуа выписали как вменяемого через неделю после моего первого визита, и я переехал жить к нему. У него была большая, хорошо обставленная комната на третьем этаже в районе меблированных комнат на Уэст-Вашингтон-стрит. Единственное изменение, которое мы внесли в его предыдущие договоренности, — это добавили раскладушку для меня рядом с его кроватью.

Франсуа работал официантом в одном из популярных ночных клубов Чикаго, в смену, с которой он возвращался домой в час ночи. Он был начитан, много путешествовал по Европе и хорошо говорил на нескольких языках. Его личность, хотя и тихая, обещала сделать наше общение приятным. Я устроил свои дела так, чтобы иметь возможность встречаться с ним каждый вечер, когда он заканчивал работу, и присоединяться к нему до его возвращения домой.

Первая ночь нашего общения началась спокойно, Франсуа казался уравновешенным и спокойным. Мы болтали примерно до половины второго ночи, а затем забрались в свои кровати. В комнате было темно, если не считать слабого света луны. Мы могли видеть смутные очертания маленького будильника на большом столе неподалеку.

Медленно приближался второй час. Я слышал, как дыхание Франсуа стало более учащенным и нервным, и увидел, что он сел в постели. За исключением слабого звука его дыхания и тиканья часов, в комнате стояла абсолютная тишина. Окно было распахнуто настежь.

Подул слабый ветерок, слегка колыхнув занавески. Они быстро вернулись в свое прежнее положение, но у меня возникло поразительное ощущение, будто ветерок все еще гуляет по комнате. Тут и там шуршали бумаги, висящая картина стукнулась о стену, а книга, которую я оставил стоять на книжном шкафу, с глухим стуком упала набок. Затем зазвенели часы!

Помимо моей воли мурашки пробежали у меня по спине! Я бросил быстрый взгляд на Франсуа и увидел, что он бросился ничком на кровать, закрыв лицо руками, и предоставил все это дело мне.

Я устремил взгляд на то место, где только что были часы. К моему изумлению, они больше не лежали на столе, а, казалось, парили в воздухе в ярде над ним, где перемещались иногда медленно, а иногда быстро, словно их трясла какая-то невидимая рука. Колокольчик часто звенел.

— Так не пойдет, — сказал я себе. — Здесь, вне всякого сомнения, что-то происходит, но я не узнаю, что именно, если буду неподвижно лежать в темноте и ждать, пока это объяснится само собой.

Соскользнув с койки, я тихо подполз на четвереньках к столу, где поднялся на ноги. Часы парили в воздухе на уровне моей груди, и, казалось, подпрыгивали. Я осторожно протянул руку и сжал их. Ничего не произошло. Я взял их под таким углом, чтобы отражение лунного света падало на циферблат, и я мог видеть, что стрелки переведены на шесть часов назад. Молча и осторожно, я правильно установил стрелки, а затем продолжил держать часы в воздухе, зажав пальцами винт настройки.

Лунный свет медленно расползался по полу, в комнате становилось светлее. Казалось, я был совершенно один за столом, и все же — внезапно — я отчетливо почувствовал пальцы на своих, пытающиеся повернуть винт настройки на задней панели часов! На ощупь они были похожи на пальцы, обмотанные ватой, но это безошибочно были пальцы.

«Неудивительно, что Франсуа стал взбалмошным, если ощущал что-то подобное много раз, — подумал я. — Это сверхъестественно».

Три-четыре-пять раз невидимые пальцы пытались повернуть винт, на котором покоилась моя удерживающая рука, а затем, казалось, оставили эту попытку. На мгновение воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только тиканьем часов и дыханием Франсуа; в следующее мгновение я почувствовала, как чьи-то пальцы касаются моих плеч, рук, ног, осторожно и легко перемещаясь по моему телу.

По правде говоря, для меня это было уже слишком; я издал вопль отвращения и ужаса — и в тот момент, когда я издал этот вопль, в комнате началось столпотворение!

Что-то, казалось, бросалось во все стороны. Стулья опрокидывались, картины падали со стен, внезапно мне показалось, будто кто-то перебежал через стол передо мной. Книги и бумаги посыпались на пол, настольная лампа опрокинулась, разбив стекло, а затем и сам стол полетел на пол с треском ломающегося дерева. Что-то похожее на сигаретный дым, подхваченный сквозняком, вылетело в открытое окно, а затем наступила глубокая тишина.

Я включил настенный светильник. Франсуа скорчился на своей койке, в его глазах снова вспыхнул прежний огонек безумной паники. Я думаю, именно этот взгляд придал мне уверенности, потому что я сам был готов снова закричать.

Я поставил часы на книжный шкаф и сел рядом с Франсуа.

— Что это было, мсье? — спросил он хриплым шепотом.

— Не знаю, Франсуа, — ответил я. — Здесь что-то не так. Ты не ошибся. Есть нечто, чего мы не видим, что проникает в эту комнату ночью. Я пережил этот опыт сегодня в темноте, поскольку это был единственный способ, которым я сам мог выяснить, на что были похожи действия этого Существа. Но, Франсуа, я не верю, что этот посетитель охотится за тобой. Какова бы ни была его цель, его, похоже, мало заботят люди в комнате. На самом деле, кажется, что он боится людей. Его действия кажутся странной смесью любопытства, робости, свирепости и сверхъестественной силы. Если бы такое было возможно, я бы сказал, он так же нервничал из-за присутствия в этой комнате, как и мы из-за того, что это произошло здесь.

— Тогда почему, во имя всего святого, оно приходит сюда? — простонал бедняга, кладя свою трясущуюся руку мне на плечо.

— Не знаю, — честно ответил я. — Оно ведет себя так, как будто никогда раньше не видело часов, и было очаровано ими. Однако мы выясним причину этих визитов и положим им конец. Теперь ты можешь спокойно идти спать. Сегодня ночью это больше не повторится. Я посижу и посмотрю при включенном свете. Повернись спиной к свету и ложись спать.

Выкурив сигарету, он сделал, как я велел. Через пять минут он уже спал, а я сидел в его единственном большом мягком кресле, готовый провести остаток ночи в размышлениях о странном опыте, который мы только что пережили. Когда рассвело, я все еще сидел там, выкурив две пачки сигарет, но с некоторыми новыми идеями. Затем я заснул и проспал до полудня.

Проснувшись, я обнаружил, что Франсуа ушел, а хозяйка стучит в дверь комнаты.

— Хорошенькое дело! — воскликнула она, осматривая сломанный стол и беспорядок в комнате. — Вот что я скажу вам, молодой человек: я не думала, что вы выглядели надежной компанией, когда пришли вчера. Если вы собираетесь устраивать в этой комнате еще какие-нибудь дикие вечеринки, можете уходить прямо сейчас. Как я уже говорила мистеру Кристенсену, пианисту с первого этажа, этим утром…

— Я знаю, знаю, — перебил я. — Мне очень жаль, миссис Скори. Однако у нас не было бурной вечеринки — той, которую вы имеете в виду. Мы проводили кое-какие эксперименты, и я знаю, что наделали слишком много шума. Поможет ли вам эта двадцатидолларовая купюра возместить ущерб?

Миссис Скори с достоинством приняла двадцатидолларовую купюру.

— Как я сказала мистеру Кристенсену, — продолжила она, — может быть, те два джентльмена на третьем этаже репетируют пьесу, где они должны убить друг друга, и мистер Кристенсен говорит: «Ну, я надеюсь, что они…» Остальное я не поняла, потому что была на полпути вниз по лестнице.

В тот день я установил в комнате дополнительную электропроводку, и когда закончил, у меня было двадцать крошечных голубых лампочек, горящих в матовых шарах. Они были расположены так, чтобы ночью наполнить комнату равномерно рассеянным голубым светом. Затем я убрал из комнаты всю мебель, все картины и украшения, кроме наших двух кроватей.

В час ночи мы с Франсуа снова начали наше дежурство.

— Для чего все эти маленькие голубые огоньки? — спросил он.

— Франсуа, мы собираемся попытаться понаблюдать за тем, что посещает эту комнату ночью, — ответил я. — Даже пар, который нельзя увидеть невооруженным глазом, при правильном освещении будет отбрасывать желтую тень. Рассеянный синий свет, через который сбоку проходит желтый, заставит каждый предмет в комнате отбрасывать желтую тень. Посмотрите на пол у своих ног.

Он сделал, как я ему сказал.

— Моя тень стала желтой! — воскликнул он.

— Предполагается, что красный свет, используемый так, как я использую эти синие, сделает оккультное присутствие видимым невооруженным глазом, но в данном случае это имеет недостаток. Красный — это цвет, который регистрируется в сознании проявления. Существо знало бы, что за ним наблюдают. Синий цвет не зафиксируется в его сознании, точно так же, как синий цвет не фиксируется на фотографической пластинке. Если мои планы сработают так, как я ожидаю, мы сможем наблюдать за передвижениями нашего посетителя по его желтой тени сегодня вечером, в комнате, которая для нас будет освещена, и все же Существо, которое посетит нас, будет считать, что за ним никто не наблюдает, и оно находится в темной комнате.

— Зачем вы передвинули мебель?

— Просто для того, чтобы ничто не мешало нам видеть желтую тень.

Франсуа уставился на свою тень, лежавшую у его ног, словно лужица желтой жидкости; затем, вздрогнув, повернулся ко мне.

— Уже почти два часа, — прошептал он.

— Выключите большую лампу на потолке и ложитесь на свою койку, — прошептал я в ответ, ложась на свою.

Как я и ожидал, крошечные голубые лампочки в матовых шарах наполняли комнату слабым голубым сиянием, в то время как единственная приглушенная желтая настенная лампа в достаточной степени нарушала баланс рассеяния, чтобы можно было отбрасывать четко различимую тень.

— Мсье! Окно! — донесся шепот Франсуа.

— Не двигайтесь, — тихо сказал я. — Что бы ни случилось, что бы ни делал наш посетитель или я, не двигайтесь, пока я вам не скажу.

Кружевная занавеска на окне слегка колыхнулась, когда я замолчал, словно сквозь него подул ветерок, а затем — по подоконнику скользнула желтая тень. Тумана не было видно, только эта желтая тень, и она была огромной. Должно быть, потребовалось не меньше секунды, чтобы эта желтая тень бесшумно перелезла через подоконник и проникла в комнату.

На мгновение тень сжалась в центре пола, словно озадаченная каким-то новым состоянием, которое не могла идентифицировать. Я был уверен, что синее освещение не могло быть причиной этого, и пришел к выводу, — скорее всего, причина в отсутствии мебели в комнате.

Неподвижно лежа на своей койке и наблюдая сквозь полуприкрытые веки, я следил за желтой тенью на полу, которую не отбрасывало ничто вещественное. Мгновение она оставалась неподвижной, словно прислушиваясь, а затем неуверенно двинулась к тому месту, где только что были стол и часы. Явно взволнованная тем, что не нашла этого знакомого предмета, желтая тень, казалось, начала систематический обыск всей комнаты, но в поисках ли часов или какого-то другого предмета, который мог быть причиной ее посещений, я, конечно, сказать не мог.

Желтая тень металась по стенам все быстрее и быстрее. На мгновение она остановилась возле койки Франсуа, а затем частично растеклась по его ногам. Я видел, как бедняга вздрогнул, но с его губ не сорвалось ни звука. Наконец тень остановилась рядом с моей койкой и частично растеклась по моим ногам и телу. Когда тень коснулась меня, я отчетливо почувствовал давление тех же невидимых пальцев, которые прошлой ночью пытались убрать мои руки с винта часов.

Наконец, словно убедившись по моему неподвижному телу, что я, должно быть, сплю и что, следовательно, ее никто не потревожит и не обнаружит, желтая тень, казалось, внезапно начала действовать по определенному плану. Она двинулась прямо через комнату и замерла на полу рядом со стеной, временами слегка и рывками двигаясь, как могла бы двигаться тень человека, имеющего дело с чем-то, висящим на стене. Она оставалась там так долго, что я тоже сосредоточил свой взгляд на стене рядом с тем местом, где стояла тень, и впервые увидел выступающую стальную ручку настенного сейфа, которая ранее была скрыта картиной.

Движениями пальцев и глаз я спросил Франсуа, заперт ли сейф. Он кивнул, подтверждая это; тогда, — мысленно помолившись о том, чтобы он смог пережить это испытание, — я жестом велел ему пересечь комнату туда, где была желтая тень, и отпереть сейф.

Когда Франсуа приблизился к выполнению этой миссии, желтая тень на полу дико задвигалась, словно в гневе или страшном нетерпении, и когда, наконец, дрожащий человек встал перед сейфом, тень отбежала в ближайший угол комнаты и съежилась на полу, как будто наблюдая.

Быстрыми, хотя и дрожащими пальцами Франсуа набрал простую комбинацию замка сейфа, а затем с побелевшим лицом и покрытым испариной телом подскочил к моей койке и бросился рядом со мной. Я никогда не видел примера такого мужества, с каким он открыл этот сейф.

Едва дверца сейфа открылась, как желтая тень выскочила из своего угла и помчалась к сейфу. Еще через мгновение из него на пол посыпался небольшой ливень бумаг, словно их достали и уронили, а затем — мои пораженные глаза увидели, как из сейфа показалось нечто похожее на маленького идола из слоновой кости. Предмет на мгновение повис в воздухе, словно его держали дрожащими руками, а затем стремительно полетел к открытому окну. Под ним — на полу — в такт его стремительному движению — перемещалась желтая тень! Когда она прошла мимо моей койки, я был почти ошеломлен ужасным запахом, похожим по интенсивности на аммиак.

Когда тень достигла окна, я нажал выключатель на удлинителе, который держал в руке. Мгновенно все огни в комнате погасли, а на их месте вспыхнул ярко-красный прожектор, направленный прямо на подоконник.

Желтая тень исчезла, но на ее месте — стоящая прямо на подоконнике и слабо материализованная в красном свете — застыла фигура гигантского мужчины. Она замерла там всего на долю секунды, раздался глухой, отдающийся эхом вопль то ли торжества, то ли испуга, то ли гнева, а затем тень и идол из слоновой кости растворились в ночи.

Прохладный ночной ветерок, пахнущий каким-то стоящим поблизости цветочным ящиком, проник в комнату через все еще открытое окно, и с его приходом ужасный запах желтой тени улетучился.

Франсуа потерял сознание. Я ничего не мог сделать, чтобы привести его в чувство. Я проскользнул в коридор к настенному телефону, через мгновение позвонил в окружную больницу и попросил позвать доктора Фаркуара. Двадцать минут спустя, благодаря скорой помощи, Франсуа лежал на больничной койке, тяжело дышал, но в сознании, а его нервный и почти каталептический припадок прошел.

— Что это был за маленький идол из слоновой кости? — спросил я, когда он смог говорить.

— Я не знаю, — слабо ответил он. — Несколько месяцев назад я работал в Кейптауне, Южная Африка, официантом в тамошнем английском кафе. Однажды днем несколько английских исследователей, которые были на охоте во внутренних районах страны и ждали свой корабль, зашли в кафе. Обслужив их, я стоял и наблюдал за группой носильщиков-туземцев на улице. У одного из них я купил этого идола. Он утверждал, что сделал его во время охоты. Это была грубая работа, с неровными краями, словно отломанная от большего куска.

Когда я приехал в Чикаго, то положил идола в стенной сейф, который какой-то предыдущий жилец установил в комнате, не потому, что считал его ценным, а потому, что он казался необычным.

— Я охотно признаю, что он был необычным! — воскликнул я. — Однако волнение прошло, и вас больше не посетит то, что хотело заполучить этого идола.

Мое предсказание сбылось, поскольку ужасный ночной бродяга больше никогда не посещал комнату, в которую мы вернулись той ночью и где мы разговаривали часами, пока я писал эту рукопись.

Южная Африка — вуду — охотники за головами — прочие ужасы!.. Мог ли наш свирепый гость иметь какое-либо отношение к кому-либо из них? Было ли движение стрелок часов назад просто проявлением любопытства какого-то дикаря? Что означал этот ужасный запах? Было ли это дыхание джунглей?

Мы не смогли получить ответа на наши вопросы, и на следующий день я отправил эту рукопись Тексу Грэнтхэму в качестве материала для его газеты. Он прочитал ее без комментариев.

Закончив читать, он сказал:

— Билл, я не могу опубликовать эту статью. Я признаю, что все это правда, но оккультизм — это то, чего современная газета касаться не будет. Однако чтобы показать вам, что мое решение продиктовано политикой, а не недоверием, я собираюсь показать вам кое-что, как кажется, имеющее такое поразительное отношение к тому, через что вы прошли, что у меня от этого мурашки по коже.

Он нажал кнопку звонка на своем столе и через несколько минут вручил мне расшифрованный пресс-релиз от представителя газеты в Лондоне, Англия. В нем говорилось следующее:

Прошлой ночью в антропологическом отделе Национального исторического музея в Южном Кенсингтоне случилось загадочное событие.

Исследовательская экспедиция Саффолка в Центральную Африку недавно подарила музею скелет гигантской гориллы, идеальный, за исключением недостающего фрагмента кости одной руки. В течение месяца директора обсуждали, следует ли заменять эту недостающую часть искусственной, но когда музей открылся сегодня в девять часов утра, отсутствующая часть предплечья гориллы была обнаружена зажатой в одной руке скелета.

Поверхность куска кости была грубо вырезана в виде идола, но зазубренные концы идеально подходили к сломанной части руки животного.

РАССКАЗ ИЕЗУИТА

Из темного прошлого времен американских поселений до нас дошла странная история оккультных происшествий, рассказанная одним из отцов-иезуитов-первопроходцев.

История касается смерти индейца по имени Сезонс Мэт. Ему было около тридцати лет. Тяжело заболев, он был крещен без его ведома, находясь в состоянии комы, в ночь на 26 января 1663 года.

Два дня спустя он умер, и отец Ле Жен пишет следующее:

«Через несколько часов после его смерти произошла одна весьма примечательная вещь. В окне дома появился яркий свет, который трижды загорался и гас. Один из наших отцов увидел вспышку, как и несколько наших мужчин, которые немедленно вышли на улицу: одни, чтобы посмотреть, не загорелась ли часть нашего дома, другие, чтобы посмотреть, не молния ли это. Не найдя никаких следов огня, они поверили, что Бог возвещал через это явление свет, которым наслаждалась душа, только что покинувшая нас. Дикари, жившие в хижине покойного, увидели этот свет в лесу, куда они удалились, и это напугало их еще больше, поскольку они подумали, будто это предзнаменование будущих смертей в их семье.

Я был тогда примерно в сорока лье от Кебека, в хижине братьев покойника, и этот свет появился там в одно и то же время и в один и тот же час, как мы, — отец Бребеф и я, — установили, сравнивая наши записи. Мой хозяин, брат покойного, заметив его, в ужасе выбежал вон; а, увидев, что он повторяется, так вскрикнул от изумления, что все дикари, и я вместе с ними, выбежали из наших хижин. Застав своего хозяина совершенно растерянным, я попытался сказать ему, что этот свет был всего лишь молнией и что ему не нужно бояться; он очень метко ответил мне, что молния появлялась и исчезала в одно мгновение, но этот огонь некоторое время двигался у него перед глазами.

— Кроме того, — сказал он мне, — видел ли ты когда-нибудь молнию или гром при таком пронизывающем холоде, какой мы чувствуем сейчас? — Действительно, было очень холодно. — Это, — сказал он, — дурное предзнаменование; это знак смерти. — Он добавил, что Маниту, или дьявол, питался этим пламенем.

Попытка натуралистического объяснения, за которой немедленно следует построение теории, очень интересна.

Сообщается, что у другого дикаря, которого окрестили Джозефом, был опыт, который в разговорной речи мы должны описать как „видение призрака“.

— Поскольку я упомянул этого человека, — говорит Ле Жен (Jesuit Relations, VIII, 137), — я расскажу о памятном событии, которое произошло с ним после его крещения. Дьявол явился ему в образе одного из его умерших братьев. Войдя в свою хижину без всякого приветствия, он сел по другую сторону огня напротив нашего нового христианина и долгое время молчал. Наконец, заговорив, он сказал ему: „Как же теперь, брат мой, ты хочешь покинуть нас?“

Наш Иосиф, который еще не был достаточно подготовлен к этой войне, ответил: „Нет, брат мой, я не хочу покидать тебя; я не покину тебя“. Говорят, тогда этот фальшивый брат начал ласкать его. Тем не менее, с тех пор он несколько раз заявлял, что желает попасть на Небеса.

Другой человек, как можно было бы предположить, страдал паранойей. Он был сыном вождя и проиграл в игре в соломинки меховую мантию и несколько сотен бус. Он был меланхоличным человеком, который услышал голос, приказывающий ему повеситься, что он, в конце концов, и сделал — точно так же, как наши современные самоубийцы слышат голоса, подстрекающие их к преступлению».

ОТМЕЧЕННАЯ ПРОКЛЯТИЕМ ТРЕХСОТЛЕТНЕЙ ДАВНОСТИ

Рита Мартинес

Говорили, что ненависть древних мертвецов вечно преследовала мою семью, что я навлеку беду на любого, кого полюблю! Было ли это правдой? Может ли невинная девушка быть наказана за грехи своего отца?

Я, которая любила жизнь, но смеялась над ней, поклялась, что она должна быть моей рабыней. Я бы всегда делала то, чего хотела — никогда не сгибалась, чтобы не сломаться.

Я помню, как сказала это, когда мне было шестнадцать, доброй женщине, возглавлявшей эксклюзивную школу для девочек, которую я посещала. Она оглядела мою стройную юную фигуру — с тоской, как мне показалось. В ее глазах был страх, она позволила жизни напугать себя.

— О, Рита, Рита! — вздохнула она. — Ты такая красивая маленькая сумасбродка. Надеюсь, для тебя найдется какое-нибудь странное спасение — возможно, ангел-хранитель…

— Вы знаете, что я не верю ни в ангелов, мисс Острандер, ни в дьяволов, — ответила я. — Я забочусь только о счастье — это мой бог — и я найду его по-своему — найду, несмотря ни на что…

Я шла по стопам своего красивого молодого отца, преклоняясь перед его смеющимся высокомерием — его бесстрашием. И при этом всегда соблюдала закон — абсолютно безупречно.

Наша семья была старинной в этой молодой стране — более ста пятидесяти лет в Америке — с хорошо зарекомендовавшей себя историей, насчитывающей три столетия, и легендарным происхождением, уходящим корнями в средневековье. Трагическая, страстная гонка Мартинесов, действие которой разворачивается в окружении мрачных старых замков в горах Южной Европы.

Во время учебы моего отца в колледже он провел два отпуска в доме наших предков. Он привез с собой сборник странных историй: история и легенды слились в грубоватое повествование о семье Мартинес и Черном Призраке, который шел по ее следу, нанося тяжелые потери все, кому не повезло родиться или полюбить Мартинес.

Столетия назад, согласно истории, которую он со смехом рассказал, семья Ромеро наложила свое проклятие на Мартинесов. Чтобы отомстить за незначительную обиду, — Мартинес украл прекрасную дочь своего врага. Тогда все живые и умершие предки «украденной принцессы, белоснежного ребенка» прокляли семью Мартинесов — как тогда, так и навсегда, до тех пор, пока Мартинесы снова не приведут в мрачный старый замок такое же прелестное и белокурое дитя, какое они украли. До этого времени любого, кто полюбит Мартинеса или выйдет за него замуж, будет ожидать ужасная участь.

Он весело шутил о тех ужасных вещах, которые раскопал о наших предках в горах Испании. В качестве примера он привел мою симпатичную, спокойную мать — разве у какой-нибудь женщины было более легкое существование, чем у нее?

Как и папа, я любила и ласкала маму — но именно к нему я всегда обращалась со своими девичьими проблемами — и именно он научил меня моему кодексу поведения.

— Бери, что хочешь, Рита, — сказал он. — Жизнь коротка — не позволяй ничему встать у тебя на пути. Ничего не бойся, но всегда уважай благородную слабость. Никогда не беги от сражения с противником, который сильнее тебя. Дух победит. Сражайся честно, но получай от жизни то, что хочешь. Если ты потерпишь поражение от лучшего бойца, не плачь — никогда не хнычь и не сдавайся — никогда.

Я выросла с этим кодексом — кодексом мужчины — и я была всего лишь маленьким человеком, нежным почти до хрупкости, но во мне присутствовал весь тот огонь, который был присущ Мартинесам на протяжении бесчисленных поколений.

После того, как овладела всеми знаниями и польским языком, которые смогла усвоить в школе-интернате мисс Острандер, я вернулась домой. Домом был старый особняк на окраине южного городка. Я сразу же решила попытаться очистить свой мозг от пыли учебы, выбирая как можно более веселые развлечения. Я была первой девочкой в нашей группе, которая научилась водить машину — конечно, папа купил ее мне. Я носилась по округе на своем ярком, блестящем родстере с такой скоростью, что пожилые женщины качали головами и предсказывали какую-нибудь ужасную катастрофу.

Папе не хотелось расставаться со своими лошадьми, — у него была конюшня, полная действительно отличных лошадей, — и на мое семнадцатилетие он подарил мне прекрасную гнедую кобылу. Я сразу же припарковала машину в сарае рядом с амбаром и начала кататься верхом. Все младшие члены моей группы много катались верхом, я каталась с ними — когда они мне надоели, я каталась одна — и, наконец, я помогла себе добраться до папиной конюшни и попросила одну из девушек, с которыми несколько раз встречалась в магазине одежды Клокара, покататься со мной.

Именно благодаря этой девушке, Винни Бейкер, я узнала кое-что, державшееся от меня в секрете. Когда мы проезжали по дороге недалеко от дома, то говорили об этом месте — о крыле дома, закрытом в течение многих лет.

— Нет, я не знаю, почему оно закрыто, — сказала я в ответ на ее вопрос.

— Разве ты не знаешь, что там произошло? — удивленно спросила она. — Им никто не пользовался с тех пор, как повесилась твоя бабушка. Местные жители говорят, что в нем водятся привидения — что там странные огни.

— Я не знала, что моя бабушка покончила с собой. Еще одна из тех несчастных, которые любили Мартинеса, — сказала я.

— О нет, — искренне заявила Винни, — она не любила своего мужа. Она была влюблена в другого — боялась твоего дедушки. Это ее родители заставили ее выйти за него замуж — он был Мартинесом, богатым и могущественным. Однажды вечером, когда твоего дедушки не было дома, она пошла на вечеринку и несколько раз танцевала с парнем, за которого хотела выйти замуж. Ее муж пришел в ярость, когда услышал об этом; он поклялся, изобьет этого парня, и в ярости вышел из дома. Когда час спустя он вернулся, огорченный и пристыженный, она повесилась. Моя собственная бабушка была там, шила первое маленькое цветное платье для твоего отца. Она видела, как твоя бабушка висела на высокой кровати.

— Ну, — сказала я, — это что-то новенькое — я такого не слышала.

— Мне не следовало ничего говорить, — нервно пробормотала она. — Но я предположила, что ты, должно быть, слышала разговоры негров — они до смерти боятся этого крыла вашего дома.

— Домашние слуги всегда говорят о привидениях — они такие трусы. Я презираю их, — сказала я.

— Бабушка говорит, что с теми, кто любит Мартинесов, случается что-нибудь ужасное, — продолжила она.

— Обычно есть много людей, которые, кажется, готовы искушать судьбу, — небрежно прокомментировал я, меняя тему.

Но в своем сердце я чувствовала странный холод — пустоту. «Отличались ли мы от других людей?» — задавалась вопросом я.

Вскоре после того, как мне исполнилось восемнадцать, я встретила Джина Уотсона. Он приехал на юг ради скачек. Поскольку отели в нашем маленьком городке были полностью или частично обанкротившимися, папа, который встречался с Джином раньше, пригласил его погостить у нас.

Джин был северянином — в отличие от молодежи, среди которой я выросла. Это был мой первый бурный роман. Перед его отъездом мы обручились.

Папа почти ничего не говорил, но я чувствовала, что он надеялся, роман умрет естественной смертью — и еще он чувствовал, что чем меньше скажет, тем будет лучше.

Вечером перед отъездом на Север Джин сказал:

— Рита, ты с моей мамой самые замечательные женщины на свете — я хочу, чтобы вы полюбили друг друга. Ты полюбишь ее, не так ли, моя милая?

— Я не могу обещать, что буду любить кого-либо, Джин, — честно ответила я. — Я люблю тебя, но любовь — это не та вещь, которую можно обещать легкомысленно.

Однако мне было легко уважать и восхищаться очаровательной женщиной, которая вскоре приехала с Джином. По настоятельному приглашению моих родителей они провели с нами несколько недель. Джин хотел, чтобы папа взял его с собой на рыбалку в лагуны в сентябре.

Миссис Уотсон была восхитительной гостьей. Она, казалось, любила нашу страну и проводила много дней, катаясь верхом по холмам, собирая предметы ручной работы, какими славились женщины гор. Хижина старой тети Салли Харрисон была ее любимым местом встреч — лоскутные одеяла тети Салли отличались тонкостью работы и поразительными рисунками.

В начале сентября папа уехал с Джином на неделю порыбачить. Несколько дней спустя миссис Уотсон объявила о своем намерении снова пойти к тете Салли, чтобы узнать, не удастся ли уговорить ее продать несколько лоскутных одеял.

— Я уже пыталась, — сказала она мне. — Я уверена, что на самом деле ей нужны деньги на еду, но она не может с ними расстаться. Возможно, — рассмеялась она, — если я буду слушать ее достаточно долго, то смогу расположить к себе, и она продаст мне что-нибудь из них.

В тот день она вернулась с пятью очень ценными одеялами тети Салли, но в ее поведении не было того удовлетворения, которого я ожидала. Она отвечала на мои вопросы странным, безжизненным тоном.

— Вам пришлось сегодня выслушать какие-то странные истории? — спросила я.

Она слегка вздрогнула.

— Да, дорогая. Необъяснимо, но я нашла их чрезвычайно удручающими. Обычно я не обращаю особого внимания на бабушкины сказки. Но… — Она не продолжила, и весь вечер казалась озабоченной и беспокойной.

Меньше чем через сорок восемь часов Джин утонул. Вечером он уплыл один, пока папа ходил в деревенский магазин. Когда тот не вернулся к полуночи, отправились на его поиски. На рассвете нашли его перевернутую лодку там, где ее прибило к берегу.

Папа пришел домой, чтобы сообщить нам новость. Я сидела ошеломленная. На лице миссис Уотсон появилось странное выражение; ее серые глаза расширились.

— О Боже, мой мальчик, мой мальчик! Черный призрак Мартинесов — о, если бы я только послушала тетю Салли раньше…

После того, как исчезла всякая надежда найти тело Джина, мы с папой отвезли миссис Уотсон обратно к ней домой. На протяжении всех тех утомительных дней, что она оставалась с нами, она была сама собой — после своей первой дикой вспышки. Но в глубине души я чувствовала, что она боялась нас — возможно, ненавидела — как убийц своего сына.

Спустя несколько месяцев вернулся домой Дин Грегори — большой, смеющийся Дин, единственный сын Грегори, владевших плантацией, примыкавшей к папиной. После смерти родителей он проводил большую часть своего времени, скитаясь по странным уголкам мира — Аляске, Южной Америке и Сибири. Богатый, утонченный, красивый, он был радушно принят дома. Я улыбнулась про себя, вспомнив свою девичью страсть к нему, которую лелеяла втайне. Он был на восемь лет старше меня — это делало его для меня почти божеством. Я была еще совсем маленькой, когда он приезжал домой в последний раз.

Все развлекались, но я не принимала участия в веселье, потому что смерть Джина повергла меня в подавленное состояние духа. Дин несколько раз приходил домой повидаться с папой, но, хотя всегда спрашивал обо мне, я держалась вне его поля зрения.

Был чудесный весенний вечер, когда я впервые увидела его. Я отводила свою лошадь в конюшню после прогулки верхом. Мои родители начали настаивать, чтобы я снова вышла. Когда я вела Рамблера через ворота, то услышала веселый оклик.

— Привет, Маленький человек! Где ты пряталась всю зиму?

Я удивленно огляделась и увидела, что Дин Грегори смотрит через забор.

— Привет, Дин, — ответила я. — Я только что думала о тебе.

— Что ж, я, конечно, рад снова тебя найти, — сказал он, подходя ко мне. — Я начал опасаться, что твое уединение стало постоянным. Откуда такое стремление к секретности, Рита? — Он схватил меня за обе руки. — Тебе не кажется, что твои старые друзья хотят тебя видеть? Чем ты занималась?

— Пытаюсь избавиться от призрака…

— Ужаса Мартинесов. Он тебя достал, Рита? — спросил он.

— Разве ты его не боишься, Дин Грегори? — потребовала ответа я.

— Ни в коем случае, Рита. Я очень хочу поболтать с хорошим шустрым призраком. Сказать по правде, юная особа, я вернулся домой, потому что увидел твою фотографию в разделе журналов нью-йоркской газеты. Она была очаровательно озаглавлена наброском пером и тушью озорного призрака, который преследует тех, кто осмеливается любить Мартинесов. И, кстати, Рита, фотография и наполовину не отдала тебе должное — ты действительно прекрасна. После третьего взгляда на фотографию я точно понял, что влюбился в Мартинес, поэтому сразу же поспешил домой, чтобы найти тебя и попытаться заставить полюбить меня. Я подумал, что лучше сразиться с призраком на его собственной территории. Не могу же я просить его изнурять себя, обегая полмира. Он стар.

Я посмеялась над глупостями Дина. Но прошло совсем немного времени, прежде чем поняла, то, что я раньше считала любовью, было ничем по сравнению с обожанием, которое я испытывала к Дину Грегори. Он встретил мое бесстрашное высокомерие с такой же силой. Я никогда не могла найти в нем слабости. В конце концов, я прекратила попытки и остепенилась, чтобы провести остаток своей жизни, поклоняясь ему.

Затем я проснулась с новым страхом — за Дина. Предположим, то, что говорили о нас, на самом деле было правдой — что с ним что-то должно случиться! Мне стало почти плохо.

Дин посмеялся над моими страхами.

— Старушечьи штучки, Рита, дорогая. Несомненно, ты слишком свободна, слишком бесстрашна, чтобы позволить подобным вещам волновать тебя.

Возможно, это сказки старых женщин, но, тем не менее, на протяжении трехсот лет горькая легенда была связана с нашим именем. Я бы не согласилась с желанием Дина о скорейшей свадьбе.

Тем летом папа, Дин и я отправились в горный район крайнего Запада на охоту и рыбалку. Мы в изобилии находили дичь. Чтобы заполнить часы досуга, мы занимались разведкой полезных ископаемых. Однажды вечером, совсем недалеко от нашего лагеря, я обнаружила то, что Дин объявил богатым запасом золота. Мы застолбили за собой обширную территорию вокруг него. Осенью было уже слишком поздно что-либо с этим делать, поэтому мы подали заявки на добычу, а затем отправились домой.

— В следующем году, — сказали мы, — мы вернемся и посмотрим, что можно сделать для извлечения золота.

Человек полагает — Судьба располагает. Кто может предвидеть будущее?

В длинных гостиных большого старого дома, который мой прадед Мартинес построил сто лет назад, мы с Дином поженились на Рождество. Даже мама была довольна. Твердая молодая рука Дина успокоила — стабилизировала — беспокойный дух ее девочки. Честно говоря, отец приветствовал Дина как сына.

Нам не хотелось проводить медовый месяц по обычаю в Европе, а для нашего горного путешествия было еще слишком рано; поэтому мы отправились по нехоженым тропам Американской пустыни на юго-западе. Здесь мы несколько месяцев бродили по Нью-Мексико, Аризоне, Мохаве и даже по Долине Смерти в Калифорнии.

На Пасху мы решили вернуться домой, поскольку я узнала, что у нас должен был родиться ребенок. Мы были в восторге.

— Такой сын, как ты, мой муж, — сказала я. — Такой же красивый, мудрый и добрый. Или это слишком большая просьба к богам? Я больше ничего не прошу. Я готова обойтись без роскоши, которую знала, готова работать, дорогой, своими руками — усердно работать — ради жизни с тобой, ради таких сыновей, как ты.

Он крепко обнял меня.

— Дорогая маленькая красавица, я молюсь, чтобы жизнь была такой прекрасной, такой чудесной, какой ты заслуживаешь — всегда. Пусть будет от горя, от боли какое-нибудь странное избавление.

Я вздрогнула от этих слов. Где я слышала их раньше?

Мы поехали домой. Дин ремонтировал старый дом Грегори. Он должен был быть готов к нашему возвращению. Папа хотел, чтобы мы пожили у них — там было достаточно места для нас. Но я не хотела этого делать — возможно, призрак не последовал бы за нами в другой дом.

У Дина был офис в городе, и он заинтересовался общественными делами. Он выяснил, как живет «другая половина», узнал отвратительную бедность работников фабрики, и что молодые люди ходят по злачным местам, что им больше некуда пойти. Он начал пытаться помочь. Мы начали с того, что превратили некоторые из наших задних участков в площадки для тенниса и крокета для молодых людей, которые в них нуждались.

Затем родился наш маленький сын — великолепный здоровый малыш. Год или два жизнь протекала счастливо. Затем, словно молния, грянула трагедия. Папа был в командировке. Ночью поднялся ветер, и мать разозлилась из-за неплотно закрытой ставни в неиспользуемом крыле дома. Она попросила одного из негров починить ее на следующий день. Излишне говорить, что он этого не сделал. На второй день она пришла навестить меня и заговорила о ставне.

— Он действует мне на нервы, Рита, — сказала она мне, — когда я одна. Кажется, кто-то взволнованно стучит.

— Останься с нами на ночь, мама, — сказала я. Но она не могла, так как папа собирался вернуться домой ночью. Я знала, что уговаривать ее бесполезно, поэтому сказала: — Я пришлю Дина, чтобы он починил ее, мама, как только он вернется. — Я была уверена, что она никогда не смогла бы заставить кого-либо из испуганных негров войти в эту часть.

Но, добравшись до дома, она решила, что легко сможет сама починить ее. Она высунулась слишком далеко, потеряла равновесие и упала во внутренний дворик внизу. Час спустя она умерла.

Горько плача, я отвернулась от кровати, на которой она лежала. Проклятие унесло еще одну жертву — мою собственную бедную маленькую маму.

Прошел год. Наступил октябрь — почти пятая годовщина моей свадьбы. Годы великолепного счастья, омраченные трагедией, которая оборвала жизнь моей матери, не дожившей до своего сорокового дня рождения. Мы снова планировали рождение ребенка — дочери, как мы надеялись. Даже папа казался более жизнерадостным, чем был долгое время.

Октябрь в нашем климате — самый чудесный месяц в году; однажды Дин вернулся домой в полдень — это было двадцатого числа. Он заказал выровнять еще один участок для дополнительного теннисного корта. Наше предприятие оказалось настолько успешным, что не хватало места для тех, кто пришел поиграть.

— Не хочешь пойти попозже, посмотреть, как продвигается работа? — спросил он после того, как поцеловал меня.

— Конечно. Я ленилась все утро, Дин. Я так рада, что ты пришел меня немного расшевелить. Только посмотри, сколько крошечных стежков я наложила на это маленькое платьице — ты бы заподозрил, что я способна на такую работу? — спросила я, поднимая крошечное платье.

Мой муж взял его и внимательно осмотрел.

— Прекрасно, Рита, — сказал он. — Да, моя дорогая, я знал, что ты сделаешь хорошо все, что решила сделать.

Мы медленно шли по длинному двору, часто останавливаясь, чтобы полюбоваться особенно яркой листвой или поздним цветком, распустившимся в саду. Шалфей, астры и хризантемы были великолепны.

— Рита. — Рука Дина снова обвилась вокруг меня. Он редко дарил свои ласки там, где имелся шанс быть замеченным. — Рита, жизнь так прекрасна, так счастлива, что иногда я почти боюсь. Я провел так много одиноких лет. Даже сейчас мне кажется, что я погрузился в счастливый сон — что скоро я проснусь и обнаружу пустоту… ничто… — Он поежился, несмотря на теплое, яркое солнечное сияние, заливавшее мир.

Я оставила его у ворот и вернулась в дом. Полчаса спустя я подошла к новому теннисному корту, ведя за руку своего маленького мальчика. Я прибыла как раз вовремя, чтобы стать свидетельницей самой ужасной трагедии в моей жизни.

Огромную бетономешалку перетаскивали на новый корт от строящегося неподалеку дома, и Дин стоял к ней спиной, делая пометки. Внезапно я увидела, что мягкая земля осыпается под колесами — что тяжелая машина вот-вот опрокинется на моего мужа! Ужас того момента лишил меня дара речи. Я не могла даже закричать, чтобы предупредить. В одно мгновение это произошло — машина упала на бок, придавив его к земле.

К счастью, он умер сразу — ему не пришлось страдать.

Перед тем, как его похоронили, родилась наша маленькая девочка. Я назвала ее именем, которое выбрал Дин, Стефани.

Как я ненавидела жизнь — землю, солнце, все! Только тот факт, что меня воспитывали в презрении к слабым, — а еще я знала, что Дин этого не хотел бы, — удержала меня от того, чтобы покончить с собой, со своей жизнью и жизнью детей. Жизнь означала бы для них только страдание — ведь разве они не были рождены под проклятием? Не предпочтительнее ли была бы смерть, милостивое забвение?

Но пришел сводящий с ума страх — была ли хоть какая-то уверенность в спасении через смерть? Нас прокляли не живые, а мертвые — старые, престарые мертвецы. Даже на Пути Забвения не было уверенности в том, что Черный призрак не настигнет нас.

Весной мы с отцом, маленьким Дином и малышкой Стефани переехали на Тихоокеанское побережье. Мы поселились в красивом месте высоко на холме, откуда открывался вид на море. Там я приступила к работе над потрепанной тканью своей жизни. Папа делил свое время между нами и работой на наших шахтах.

Со дня своего рождения моя малышка обладала красотой — необыкновенной красотой, чуждой и Грегори, и Мартинесам. Люди неизменно восхищались ею. Но всегда, когда я смотрела на нее, в моем сердце возникал странный, мучительный страх. Мой сын был замечательным малышом. Я восхищалась его внешностью, но в малышке Стефани было что-то неземное, причинявшее жестокую боль. Я хотела просто милого ребенка, на которого могла бы изливать свою любовь, — что-то, что помогло бы мне забыть о мучительном одиночестве жизни без моего мужа.

Однажды утром папа зашел в детскую, когда я одевала малышку. Он взял ее на руки, когда я закончила.

— Рита, — спросил он, — где я мог видеть кого-то, в точности похожего на этого ребенка? Я ломал голову над этим несколько недель. Иногда я думал, что это твоя мать, иногда — моя собственная мать. Но это ни та, ни другая. Где-то — когда-то — я видел кого-то, на кого она похожа, но на кого?

— О, папа, — воскликнула я, — пожалуйста, не говори так. Я тоже это заметила, и это пугает меня. О! Я хочу, чтобы она была просто обычной маленькой толстенькой малышкой. Но…

— Дитя, — сказал он, — ты нервничаешь. Нет причин, по которым она не должна быть красивым ребенком; и ты, и ее отец… — Он странно замолчал, положил ребенка мне на колени, провел руками по глазам.

Внезапно в мое сердце проникло роковое знание. Я знала — о, я знала слишком хорошо! Мой ребенок был изображен на картине «Украденная принцесса». Давным-давно в галерее в Мадриде мы с отцом увидели картину одного из величайших художников мира…

Я подняла полные ужаса глаза на папу, встретила его пораженный взгляд и с ужасающей мукой поняла, что он осознал правду так же, как и я.

— Папа, — закричала я, — что это значит? Что будет с моей малышкой! Почему она отмечена проклятием Мартинесов? О! — Я неудержимо задрожала. — Я так боюсь, так боюсь!

Мой отец пытался утешить меня, но я знала, что им овладел страх. После смерти матери, после ужасной боли от потери Дина я боролась — отчаянно боролась — за самообладание, уравновешенность. Я знала, что должна продолжать. Маленький Дин, малышка Стефани, — им я была обязана правом на счастливое, бесстрашное существование.

Я была сломлена духом и телом из-за сходства моей маленькой девочки с тем другим ребенком, которого я видела давным-давно. Я отчаянно цеплялась за обоих детей. Ни на мгновение не выпускала их из виду. Я спала на кушетке, поставленной между их кроватями, и каждую ночь боролась со сном как можно дольше.

В двадцать шесть лет я стала измученной, старой и изможденной. С каждым днем маленькая Стефани становилась все больше похожей на картину. Каждый взгляд на нее терзал мое сердце — и все же я не могла ни на мгновение потерять ее из виду.

Однажды бурной октябрьской ночью, Ночью Всех душ, я сидела одна в доме. Слуги, Рейчел и Эльза, приехавшие со мной на запад, отправились на бал, который давали местные негры. Я боялась оставаться одна, но знала, что они скучают по своим родным и друзьям, и поэтому отпустила их.

Далеко внизу я слышала дикий плеск волн и странный крик ветра. Я ощущала нарастающее чувство ужаса — обреченности — по мере того, как ярость шторма усиливалась. Я подошла к окнам, опустила жалюзи — но стало еще хуже. Стук дождя по окнам был похож на постукивание маленьких пальчиков. Я поспешно снова опустила жалюзи.

Я простояла так час или больше. Снова и снова я пыталась забыться. На другом конце комнаты мой маленький мальчик зашевелился во сне. У меня перехватило дыхание от испуганного всхлипывания.

— О, если бы только кто-нибудь был здесь, со мной! Дин, где ты? Не мог бы ты вернуться на землю на один маленький час?

В течение нескольких месяцев ничто не казалось реальным. Что-то — какая-то ужасающая сила — разрывало мою душу в клочья. Малышка Стефани не принадлежала мне. Она была пешкой судьбы, с помощью которой я должна выплатить долг Мартинесов перед Ромеро.

Я пыталась бороться с уверенностью, что у меня нет выхода. Конечно, я была сумасшедшей. Горе свело меня с ума. Ничто — ни одно живое существо — не могло заставить меня отказаться от моего ребенка.

— Ни одно живое существо! — Где-то в ночи мою мысль подхватили и прокричали мне в ответ. Стоя, прижавшись лицом к стеклу, я неизбежно осознавала, что это не живое существо в конечном итоге заставит меня пожертвовать моим ребенком. Это было в тысячу раз сильнее земной силы. Это были поколения умерших и ушедших из жизни Ромеро — ужасный легион — которые в эту ночь, когда души снова обретут свободу искать свои земные пристанища, найдут свой путь ко мне! Они шли — требовать мою прекрасную девочку!

Откуда-то я услышал бой часов — очень медленный. Звук, словно удар молота, отразился в моем сердце. Второй — медленный, ужасный. Я снова попыталась оторваться от окна — вернуться к постели Дина и Стефани. Возможно, если бы я смогла прикоснуться к их теплым маленьким телам… Три! Я не могла пошевелиться. Удары колокола все продолжались и продолжались. Милостивые Небеса, позвольте мне отвернуться от черной ночи — в теплый свет комнаты!

Двенадцать! Сквозь черноту ночи я увидела их — этих старых-престарых мертвецов. Лица, лица, лица! Неужели процессия никогда не закончится? Молодые, прекрасные лица — старые — суровые, жестокие лица!

— Боже! Боже! — Я закричала от ужаса.

Затем, словно лепесток цветка, плывущий по течению во время шторма, — Ребенок — на руках у милой девушки-матери с печальным лицом. Когда она приблизилась, то улыбнулась задумчиво, нежно и, казалось, заговорила.

Я кричала, но мои крики были такими же беззвучными, как и та странная процессия. Мое тело, казалось, обмякло — я обрела покой в милосердном забвении.

Рейчел нашла меня так, когда пришла в два часа. Врач, которому она позвонила, сказал, что я страдаю от шока; настаивал, чтобы я поехала в санаторий отдохнуть. Но я бы не бросила своих детей. Малышка Стефани будет моей еще совсем недолго — я знала это. Либо я должна подчиниться этим неслышимым голосам, либо они заберут ее.

Доктор Грей расспрашивал меня о том, что стало причиной моего шока, но я не могла ему сказать. Я знала, что он назовет меня сумасшедшей. В глубине души я хотела, чтобы это было правдой. Так все было бы намного проще. Только своему отцу я могла рассказать обо всем, что произошло.

— И, — устало закончила я, — бороться бесполезно — я должна вернуть своего ребенка — Ромеро. Это единственный способ спасти моих детей от жизни, подобной нашей — такой, как моя. Я выдержу все — все, что угодно, — если смогу спасти их. Я не знаю, почему должна это делать, но прошлой ночью я поняла, что пришел конец. Я боролась с уверенностью с тех пор, как Стефани исполнилось четыре месяца — я пыталась думать, что горе вывело меня из душевного равновесия, о, папа, хотела бы я думать, что дело было только в этом…

— Я бы тоже этого хотел, Рита, но знаю, что это не так. Мы должны вернуться на землю наших предков, на землю басков — нашего народа, дочь…

Месяц спустя мы добрались до земли Мартинесов, прекрасной долины в горах. Последний Мартинес умер пять лет назад, сказал нам старый хозяин гостиницы. Ромеро?

— Мартинесы и Ромеро были старейшими семьями во всей Долине, но их больше нет. — Он печально покачал головой. — Из Ромеро осталась только одна. Она была замечательной женщиной — такой же красивой, как и доброй. Но сейчас она умирает. Она была святой — на земле. Прошло почти два месяца с тех пор, как с ней, ее мужем и маленькой девочкой произошел несчастный случай. Ребенок погиб на месте. Молодой господин почти не пострадал, но наша госпожа лежит при смерти — от полученных травм и от горя по своему потерянному ребенку. Врачи, которые приезжают из города внизу, говорят, что она была бы жива, если бы не потеря ребенка. Это печальное событие для Долины. Если молитвы спасут ее, то за нее будут молиться как живые, так и мертвые.

Со сдавленным рыданием я отошла от словоохотливого старика. Я знала — о, я знала, что и живые, и мертвые пытались спасти Любимую Леди. На следующее утро я с моим ребенком отправилась в Верхнюю долину.

Мы петляли по поместью, окружавшему ветхий дом, построенный почти на том месте, где когда-то располагался замок Ромеро. Все погрузилось в мрачную тишину. Когда мы постучали огромным дверным молотком, вышел старик.

— Вас ждут? — спросил он.

— Я… я не знаю, — сказал я. — Я должна увидеть вашу хозяйку.

— Мне жаль — наша госпожа умирает.

— Я должна увидеть ее, говорю вам. Я проделала долгий путь из Америки.

Маленькая Стефани, которая лежала у меня на руках, внезапно подняла свое прелестное, раскрасневшееся ото сна личико.

Старик громко воскликнул: — Где вы взяли нашу малышку? Вы вернули ее обратно! Но… но… она мертва. — Он уставился в недоумении.

— Мы должны увидеть вашу хозяйку, — повторила я. Внезапно я осознала чье-то присутствие на балконе прямо надо мной. Я услышала хриплый крик — мужчина с дикими глазами сбежал вниз по лестнице.

— Мой ребенок — где вы взяли моего ребенка? — Его дыхание перешло в хриплые, задыхающиеся всхлипывания. Он вырвал ее из моих рук.

— Нет, нет — она моя! Но я принесла ее к вам.

С этими словами к нему, казалось, вернулась его врожденная вежливость.

— Тысяча извинений, мадам, — сказал он, кланяясь. — Я вне себя от горя. Мы потеряли нашего ребенка — совсем недавно. Ваш ребенок так похож на нашего, что я забыл об этом.

У него был восхитительный голос.

— Вы не войдете в дом? Нам сегодня грустно. Моя жена… — Его голос дрогнул, надломился. — Но вы… вы должны войти и отдохнуть.

— Да, — машинально сказала я, — мы должны войти. Мы проехали семь тысяч миль, чтобы найти вас. Я многое должна сказать, прежде чем уйду…

Когда мы были внутри, я сказала: — Я Мартинес — из этой долины.

Я ждала, что он скажет.

— Мартинес — одна из нас! — Я увидела, как на его лице появилась первая улыбка. — Ах! Я приветствую вас дома. Для меня большая честь, что вы выбрали мой дом для посещения. Мартинесы были великолепной семьей. Я надеюсь, вы вернулись именно для того, чтобы остаться.

Его слова были произнесены небрежно, но его глаза не отрывались от лица маленькой Стефани. Ему было интересно, очень интересно.

— Нет! О, нет! — Я вздрогнула. — Вы добры, но, конечно, вы знаете, что Мартинесы прокляты Ромеро. Подождите, пока не услышите все. — Я быстро обрисовала трагедию нашей жизни. — Итак, вы видите, чтобы спасти мою малышку, я теряю ее — возвращаю ее Ромеро.

Он сказал:

— Вы бедное дитя, вы бедная девочка! Мне очень жаль вас — из-за боли в вашем сердце. Но я верю, что ваш приход сейчас может спасти мою замечательную жену. Я бы никогда, никогда не забрал вашего прекрасного ребенка. Мне пришлось потерять такого же прекрасного ребенка — я знаю боль, одиночество. Но, если вы будете так добры и одолжите ее нам ненадолго — моя жена подумает, что это наша собственная Ларли — в своей слабости. Когда она наберется сил, то будет бороться до конца. Она очень храбрая. Она будет продолжать жить, когда снова станет нормальной. И вы — вы, добрая соседка, — вы принесете жизнь и исцеление последнему из Ромеро. Тогда Черный призрак простит — и род Мартинесов продолжится, как подобает такому замечательному роду.

Итак, некий Мартинес принес в дом врага девочку, такую же прекрасную, как Украденная принцесса. И этот ребенок дал убитой горем молодой матери душевный покой — достаточно сил, чтобы справиться с кризисом ее болезни. В конце концов, она встала с кровати — здоровой и сильной.

Сегодня у нее есть еще одна маленькая девочка и двое крепких сыновей. Однако моя маленькая девочка Стефани, кажется, всегда так же близка ее сердцу, как и любой из ее собственных детей. Я тоже, наконец, обрела покой. Благодаря моей дружбе с Ромеро я провожу часть каждого года в этой стране. Несколько раз она и ее муж навещали нас здесь, в Америке. Дин с каждым днем становится все больше похожим на своего отца — таким же красивым, бесстрашным и счастливым. Как радуется мое сердце, когда я наблюдаю за двумя моими здоровыми, беззаботными молодыми людьми! Ибо теперь я, кажется, знаю, что долг перед Ромеро выплачен — что Черный призрак позволит нам жить в мире — вечно.

«ВЫ УМРЕТЕ В ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ ЛЕТ!»

Поистине странную историю рассказывает доктор А. А. Льебо. Он был пионером в своей профессии, о котором другой выдающийся авторитет сказал: «Именно гению Льебо, а также его энтузиазму и чистоте сердца мы обязаны полным признанием той роли, которую играет внушение, вербальное или иное, в психических исследованиях, а также в излечении от болезней».

Следующая заметка из записной книжки доктора Льебо была напечатана Ф. У. Г. Майерсом в трудах Британского общества оккультных исследований:

«Мсье С. де Ш. пришел проконсультироваться со мной сегодня в 4 часа дня, 8 января 1886 года, по поводу легкого нервного недомогания. Он очень озабочен судебным процессом и инцидентом, о котором я рассказываю ниже.

26 декабря 1879 года, прогуливаясь по Парижу, он увидел вывеску на двери: мадам Ленорман, некромантка. Побуждаемый бездумным любопытством, он вошел в дом, и его провели в довольно темную комнату. Мадам Ленорман подошла к нему и усадила за стол. Она вышла и вернулась, а затем, посмотрев на его ладонь, сказала:

„Вы потеряете своего отца через год с этого дня. Вы скоро станете солдатом (ему было девятнадцать лет), но ненадолго. Вы рано женитесь, родите двоих детей и умрете в двадцать шесть“.

Мсье де Ш. поделился этим поразительным пророчеством с некоторыми из своих друзей, но не воспринял его всерьез. Однако когда его отец умер после непродолжительной болезни 27 декабря 1880 года, ровно через год после визита, он стал менее недоверчивым. И когда он стал солдатом всего на семь месяцев, был женат, имел двоих детей и приближался к своему двадцать шестому дню рождения, то не на шутку встревожился и подумал, что жить ему осталось всего несколько дней. Вот почему он пришел посоветоваться со мной, надеясь, что я смогу помочь ему избежать его участи… В этот и последующие дни я пытался погрузить мсье де Ш. в глубокий гипнотический сон, чтобы рассеять убеждение, будто он умрет 4 февраля, в свой день рождения. Мадам Ленорман не назвала дату, но он был так взволнован, что я не мог заставить его заснуть.

Однако, поскольку было абсолютно необходимо избавиться от его убеждения, чтобы оно не подтвердилось самовнушением, я изменил свою тактику и предложил ему проконсультироваться с одним из моих сомнамбул, стариком лет семидесяти или около того, прозванным „Пророком“, потому что он точно предсказал свое собственное излечение от суставного ревматизма четырехлетней давности и излечение его дочери, случившегося в результате его внушения. Мсье де Ш. с готовностью принял мое предложение.

Когда я установил контакт с сомнамбулой, его первым вопросом было:

— Когда я умру?

Спящий, догадываясь о положении дел, ответил после паузы:

— Вы умрете… вы умрете через сорок один год.

Эффект был изумительный. Молодой человек воспрянул духом, и когда минуло 4 февраля, он счел себя в безопасности.

Я совсем забыл обо всем этом, когда в начале октября получил приглашение на похороны моего несчастного пациента, умершего 30 сентября 1886 года на двадцать седьмом году жизни, как и предсказывала мадам Ленорман… С тех пор я узнал, что он проходил лечение от желчных камней и умер от перитонита, вызванного внутренним разрывом».

ИСТОРИИ О ДУХАХ

Граф Калиостро

Вернулся ли призрак Джона Сингера Сарджента, известного американского художника, чтобы бродить по зданию Челси в Лондоне, где он умер почти четыре года назад? Обитатели дома верят, что это так.

Часто его шаги слышит Альфред Орр, его друг — американский художник, который занял студию. Звуки доносятся из мастерской на втором этаже в комнату на первом, в которой Сарджент умер, и которая сейчас используется мистером и миссис Орр как спальня. Последняя уверена, что узнала шаги Сарджента по тяжелой поступи, поскольку Сарджент был высоким и крепко сложенным мужчиной, и у него была характерная походка, известная всем его друзьям в колонии художников Челси.

— Я не спиритуалист и не скептик, — сказал недавно мистер Орр. — Все возможно. И миссис Орр, и я слышали шаги, и нам часто кажется, будто мы ощущаем присутствие Сарджента в нашей спальне, по направлению к лестнице, ныне опечатанной, по которой Сарджент ходил в соседнюю студию.

— Самым загадочным во всем этом деле, — продолжил он, — было то, что произошло однажды ночью, когда я лежал в постели. Я услышал шаги и в то же время отчетливо увидел, как ручка двери спальни повернулась до упора, а затем вернулась в прежнее положение. Я вскочил и позвал дворецкого. Мы обыскали дом сверху донизу, но не нашли ничего необычного.

У мистера Орра нет другого объяснения этой загадке, кроме того, что Сарджент возвращается в студию, в которой он достиг славы и в которой умер, рисуя портрет принцессы Мэри.

— Иногда, когда я слышу шаги, — сказал мистер Орр, — я кричу: «Входи, Папа», — он был известен нам как Папа Сарджент. Звуки прекращаются, и мы не слышим их снова в течение нескольких недель.

Приключение поэта-скептика

Великий английский поэт Роберт Браунинг был известен как скептик; однако в его жизни было одно оккультное приключение, о котором он никогда не уставал рассказывать. Первоначально оно было доведено до сведения общественности в письме, опубликованном мистером Ноулзом в «Спектейторе» от 30 января 1869 года, следующего содержания:

«Мистер Роберт Браунинг рассказывает мне, что несколько лет назад, когда он находился во Флоренции, один итальянский дворянин (граф Гуинази из Равенны), гостивший во Флоренции, был приглашен в его дом без предварительного представления близким другом. Граф утверждал, что обладает большими гипнотическими или ясновидческими способностями, и заявил в ответ на откровенный скептицизм мистера Браунинга, что он возьмется, так или иначе, убедить его в своих силах.

Затем он спросил мистера Браунинга, есть ли у него при себе что-нибудь, что он мог бы ему передать, — вещь каким-либо образом являющуюся реликвией или памятным сувениром. Мистер Браунинг подумал: это, возможно, объясняется тем, что он обычно не носил никаких безделушек или украшений, даже наручных часов, и поэтому могло оказаться безопасным испытанием. Но случилось так, что по странной случайности у него под рукавами пиджака оказались золотые запонки, которые он совсем недавно начал носить, за отсутствием (по ошибке портнихи) обычных пуговиц на запястьях. Он никогда раньше не надевал их ни во Флоренции, ни где-либо еще и нашел в каком-то старом ящике стола, где они пролежали забытые много лет. Одну из этих запонок он вынул и протянул графу, который некоторое время держал ее в руке, пристально глядя в лицо мистеру Браунингу, а затем сказал, как будто был очень впечатлен:

„C'e qualche cosa che mi grida nell' orecchio, 'Uccisione, uccisione!“

(Здесь есть что-то, что кричит мне в ухо: „Убийство, убийство!“)

— И действительно, — говорит мистер Браунинг, — эти самые запонки были сняты с мертвого тела моего двоюродного деда, жестоко убитого в своем поместье на Сент-Китсе почти восемьдесят лет назад. Они, вместе с золотыми часами и другими ценными личными вещами, были представлены в суде в качестве доказательств того, что целью резни, совершенной его собственными рабами, не было ограбление. Их передали моему дедушке, на них были выгравированы его инициалы, и он носил их всю свою жизнь. Их вынули из ночной рубашки, в которой он умер, и отдали мне, а не моему отцу. Могу добавить, что я пытался заставить графа Гуинази использовать свое ясновидение и в отношении прекращения права собственности; он почти наткнулся на что-то подобное, упомянув кровать в комнате, но ему не удалось описать комнату, положение кровати по отношению к окнам и двери. Из всех людей во Флоренции об убийстве моего двоюродного деда знал только я, как, несомненно, и о том, что запонки перешли в мое владение.

Мистер Браунинг в письме от 21 июля 1883 года подтверждает, что приведенный выше отчет „верен во всех деталях“, добавляя: „Мое собственное объяснение этого вопроса состояло в том, что проницательный итальянец нащупал свой путь с невольной помощью моих собственных глаз и лица. Предположение, каким бы оно ни было, оказалось верным“».

Мы думаем, что в этом предположительном объяснении прославленный автор «Сорделло» не вполне отдает должное своей способности скрывать свои мысли; мы полагаем, что его непроизвольная прозрачность выражения не позволила бы коварному итальянцу «нащупать путь» к убийству. Но, конечно, такие случаи более полны, когда агент и перципиент находятся на расстоянии, исключающем непроизвольные намеки.

Таинственное ожерелье

Следующая история была прислана нам Эллой М. Бактон, ручающейся за ее подлинность.

«Женская интуиция в сочетании с должностью на границе между жизнью и смертью — я дипломированная медсестра — склонили меня к тому, чтобы считать некоторые события сверхъестественными. Наука, в конце концов, занимается материальными функциями мозга и тела. Когда эти функции ослаблены настолько, что дух почти освобожден из своей обычной тюрьмы, разве не возможно, что он может видеть и делать больше, чем можно объяснить логически? Я не могу объяснить странный случай с мистером Дж. — никак иначе.

Это был частный случай брюшного тифа в богато обставленном доме за пределами Нью-Йорка. Пациент был образованным джентльменом, который много путешествовал, и его дом был наполнен интереснейшими реликвиями — многие из них с Востока. Заметив мой интерес к его красивым вещам, он подарил мне, к моему смущению, великолепное нефритовое ожерелье, которое, по его словам, обладало особыми свойствами, и должно было принести мне удачу, если я его не сниму. Чтобы ублажить его, я решила носить его, по крайней мере, какое-то время.

В разгар кризиса, несколько дней спустя, оно исчезло, я искала повсюду в большом расстройстве и воздержалась упоминать ему об этом. К счастью, я думала, он был не в том состоянии, чтобы заметить его отсутствие. Он был в своего рода коме и время от времени подвергался галлюцинациям. Доктор назвал это бредом, но то, что он говорил, имело странный смысл. Временами он говорил на иностранных языках и продолжал настаивать на том, что он воплощение какого-то восточного провидца.

Когда кризис приблизился, в комнате были я и доктор. Мы внимательно наблюдали за мистером Дж. Внезапно его глаза открылись. Он пристально посмотрел на меня.

— Ваше ожерелье! — прошептал он.

— Я… я не надела его сегодня.

— Вы потеряли его, — просто сказал он.

— Д-да…

Доктор попытался отвлечь его. Большие, широко раскрытые глаза на жалком бледном лице странно уставились на меня:

— Вы должны были сказать мне. — По его лицу пробежала милая, нежная улыбка. — Я все вижу. Оно… — Он говорил с большим усилием. Мы не смогли его остановить. — Оно под правым углом комода в вашей комнате наверху…

Его глаза закрылись. Через мгновение он заснул. Еще через некоторое время врач сообщил мне, что кризис миновал.

При первой возможности я заглянула под свой комод. Ожерелье было там. Он не вставал с постели. По выздоровлении он ничего не помнил об этом инциденте».

История французского хирурга

Огюст Нелатон (1807–1873) был французским хирургом с очень хорошей репутацией и связями. Однажды вечером его поспешно вызвали в дом баронессы де Буазле, и впоследствии он рассказал нижеследующую историю Французской академии наук.

17 марта 1863 года в Париже, в квартире на втором этаже дома номер 26 по улице Паскье, позади Мадлен, баронесса де Буазле дала обед нескольким лицам, среди которых были генерал Флери, ординарный советник Наполеона III; мсье Девьенн, первый президент Верховного апелляционного суда; и мсье Делесво, председатель гражданского суда Сены. Во время трапезы особое внимание уделялось экспедиции, отправленной в Мексику в прошлом году. Сын баронессы, Оноре де Буазле, лейтенант легкой кавалерии, участвовал в ней, и его мать не преминула поинтересоваться у генерала Флери, есть ли у него новости по этому поводу.

У него их не было. Никаких новостей — хорошие новости. Ужин закончился в хорошем настроении, гости оставались за столом до 9 часов вечера. В этот момент мадам де Буазле встала и одна отправилась в гостиную подавать кофе. Едва она добралась до гостиной, как ужасный крик встревожил гостей. Они выбежали из комнаты и обнаружили баронессу лежащей на ковре в глубоком обмороке.

Придя в сознание, она рассказала им необычную историю. Переступая порог гостиной, она увидела в другом конце комнаты своего сына Оноре, стоявшего в форме, но без оружия и без фуражки. Лицо офицера было призрачно-бледным, его левый глаз превратился в отвратительное отверстие, кровь стекала по его щеке и капала на вышивку воротника мундира.

Ужас бедной женщины был велик, и она подумала, что умирает. Ее попытались успокоить, объяснив, что у нее была простая галлюцинация, сон наяву, но поскольку она почувствовала себя крайне слабой, ей срочно вызвали семейного врача, прославленного Нелатона. Ему рассказали о странном происшествии, он дал успокаивающие препараты и удалился. На следующий день баронесса физически восстановилась, но ее разум все еще находился под влиянием произошедшего. Каждый день она посылала в Военное министерство узнать, не поступали ли новости.

В конце недели было официально объявлено, что 17 марта 1863 года, без десяти три пополудни, во время штурма Пуэблы Оноре де Буазле был убит мексиканской пулей, которая попала ему в левый глаз и прошла навылет через голову. Принимая во внимание разницу в меридиональном положении, час его смерти точно совпадал с часом его появления в салоне на улице Паскье.

Точное письменное изложение событий, полностью составленное рукой первого президента Девьенна и подписанное всеми гостями знаменитого ужина, было представлено доктором Нелатоном Академии наук.

Сон об убийстве

Когда одному человеку снится замечательный сон, это считается замечательным; но когда трем людям в разных местах снится сон, каждый совпадает с другим и подтверждает его, тогда это — примечательно втройне.

Так можно описать опыт Генри Армитта Брауна, «ученого, оратора и юриста», в биографии которого, написанной Джеймсом М. Хоппином, профессором богословия и искусства Йельского университета, это зафиксировано в форме письма, написанного мистером Брауном духовному другу семьи.

«Преподобный и уважаемый сэр,

После долгих проволочек посылаю вам краткий отчет о сне, вызвавшем у вас интерес прошлым летом.

Осенью 1865 года (думаю, это было в ноябре месяце), изучая юриспруденцию в городе Нью-Йорк, я удалился в свою комнату около полуночи холодным и ветреным вечером. Отчетливо помню, как часы пробили двенадцать, когда я лежал в постели и смотрел на тлеющий огонь, пока на меня не навалилась сонливость, и я не заснул.

Едва я погрузился в сон, как мне показалось, будто я слышу громкие и непонятные звуки и чувствую удушье в горле, словно его схватила сильная рука. Я проснулся (как мне показалось) и обнаружил, что лежу на спине на булыжниках узкой улочки, извиваясь в объятиях низкорослого коренастого мужчины с растрепанными волосами и седеющей бородой, который, схватив меня одной рукой за горло, а другой за запястья, навалился на меня всем своим весом и прижал к земле.

С самого начала я знал, что его желанием было убить меня, и моя борьба была борьбой за жизнь. Отчетливо помню сначала чувство ужаса, а затем яростной решимости, овладевшее мной. Я не издал ни звука, но внезапным усилием наполовину сбросил его с себя, отчаянно схватил за волосы и в агонии яростно укусил его за горло. Снова и снова мы катались по камням.

Ярость моего сопротивления лишала меня сил. Я увидел, что мой противник почувствовал это и улыбнулся жуткой улыбкой триумфа. Вскоре я увидел, как он протянул руку и схватил блестящий топор. Даже в этой крайней ситуации я заметил, что топор был новым и, по-видимому, неиспользованным, со сверкающим наконечником и белой отполированной ручкой.

Я предпринял еще одну отчаянную попытку, на секунду обессилил своего врага и с таким трепетом восторга, который не могу забыть, увидел искаженные ужасом лица друзей, бывших рядом с нами и спешивших мне на помощь. Когда первый из них прыгнул на спину моему противнику, он вырвал у меня запястье. Я увидел, как топор сверкнул у меня над головой, и мгновенно почувствовал тупой удар по лбу. Я снова упал на землю, онемение распространилось от моей головы по всему телу, теплая жидкость потекла по моему лицу и в рот, я помню вкус крови, и мои конечности ослабли.

Потом мне показалось, что я подвешен в воздухе в нескольких футах над своим телом. Я мог видеть себя как бы в зеркале, лежащего на спине, топор торчит в голове, и ужас смерти постепенно распространяется по лицу. Особенно я обратил внимание на то, что рана, нанесенная топором, находилась в центре лба под прямым углом к линии роста волос. Я услышал плач друзей, сначала громкий, затем становившийся все слабее, и вскоре совсем смолкший. Восхитительное ощущение сладкого покоя без чувства усталости, точно такое же, какое я испытал много лет назад на мысе Мэй, когда начал тонуть, охватило меня. Я слышал изысканную музыку, воздух был напоен редкими ароматами, я лежал на кровати, покрытой мягким пухом, когда, вздрогнув, проснулся.

Огонь в камине все еще тлел; часы показывали, что я проспал не более получаса!

Рано утром следующего дня я присоединился к близкому другу, с которым проводил большую часть своего времени, чтобы сопровождать его, как это было моим ежедневным обычаем, в юридическую школу. Мы немного поговорили на разные темы, как вдруг он прервал меня замечанием, что прошлой ночью я ему странно приснился.

— Расскажи мне, — сказал я. — Что это было?

— Я заснул около двенадцати, — ответил он, — и мне сразу же приснилось, что я проходил по узкой улочке, когда услышал шум и крики о твоем убийстве. Поспешив в направлении шума, я увидел, что ты лежишь на спине, сражаясь с грубым рабочим, который держал тебя. Я бросился вперед, но, когда добрался до тебя, он нанес тебе удар топором по голове и убил на месте. Там было много наших друзей, и мы горько плакали. Через мгновение я проснулся; мой сон был таким ярким, что мои щеки были мокрыми от слез.

— Что он был за человек? — спросил я.

— Коренастый мужчина во фланелевой рубашке и грубых брюках; его волосы были нечесаными, с многодневной бородой с проседью.

Через неделю я был в Берлингтоне, штат Нью-Джерси. Я зашел в дом друга.

— Моему мужу, — сказала мне его жена, — недавно приснился такой ужасный сон о вас. Ему приснилось, будто какой-то мужчина убил вас в уличной драке. Он побежал вам на помощь, но прежде чем добрался до места, ваш враг убил вас огромной дубиной.

— О нет, — закричал муж через всю комнату, — он убил тебя топором.

Таковы обстоятельства, какими я их помню. Я вспомнил замечание старого Артаферна о том, что сны часто являются результатом хода мыслей, начатого разговором, чтением или происшествиями рабочего времени; но я ничего не мог вспомнить, и никто из моих друзей не мог привести ни одного обстоятельства, которое они когда-либо читали, когда-либо слышали из сказок или историй, в котором могли бы проследить происхождение этого замечательного сна.

Искренне ваш,

Генри Армитт Браун.

P.S. Могу добавить, что эти мои друзья были лично незнакомы друг с другом. Первому из них в Нью-Йорке приснилось, что он был первым, кто добрался до места происшествия, другому — что он был одним из тех, кто последовал за ним, и оба эти момента в точности совпали с моим собственным сном».

Два лица

Однажды поздним вечером, чуть более пятидесяти лет назад, маленький южный городок был наполнен волнением от края до края. Странный свет и странные потрескивающие звуки наполнили воздух, и одновременно все жители проснулись от того факта, что их здание суда охвачено огнем.

Оно горело очень сильно, и в течение следующих двух или трех часов все рабочие были заняты тем, что отводили пламя подальше от окружающих домов.

Затем возник вопрос: «как это произошло?» вскоре сменившийся на «кто это сделал?» Один вспомнил это, другой вспомнил то; наконец, группа из семи граждан отправилась на розыск.

Жертвой стал негр средних лет, который иногда забывал, что свобода слова не для всех, и который, как было известно, околачивался возле здания суда. Кто или что предупредило его, неизвестно; но он сбежал.

Всю ночь рыскали по окрестностям — охотники и преследуемый; но к утру погоня закончилась. Неприятности пойманного человека были быстро прекращены, и охотники отправились домой, усталые от того, что хорошо поработали. Тем не менее — неужели никто из них не унес с собой воспоминание о затравленном лице беглеца, выглядывавшего из-за кустов, прежде чем его охватил ужас смерти?

Сгоревшее здание суда стало общепризнанным фактом, и цели правосудия были достигнуты без него. Негр был забыт; город и те, кто в нем жил, процветали.

Затем встал вопрос о перестройке, и по прошествии пятидесяти лет мало-помалу выросло новое красивое здание суда. Яркое и вдохновляющее сооружение, достойно представляющее новое поколение, окна сверкают на солнце.

Но что это? Была ли это игра света и тени, или внутри действительно был негр, с тревогой оглядывающий широкую и процветающую улицу? Люди разговаривали друг с другом и удивлялись; наконец, были вызваны чиновники из здания суда, чтобы посмотреть.

Загадка заключалась в следующем: в то время как снаружи действительно было видно лицо, — судя по всему, мужчины средних лет, — внутри не было ничего, кроме оконного стекла. Оно было таким же, как и все остальные панели, произведено на том же заводе и обработано таким же образом.

Позже город захлестнула очередная волна самосуда. Еще один негр попал в беду. На этот раз молодой. Был застрелен сотрудник юстиции, и этот негр попал под подозрение. Группа мужчин посетила его дом; угрюмого и обиженного молодого человека оттащили в сторону и застрелили.

Возможно, выстрелы мстителей не имели к этому никакого отношения, но окно на верхнем этаже здания суда разбилось и разлетелось на осколки. Незамедлительно, как и подобало, было установлено новое стекло.

И на нем, изнутри, выглядывающем наружу, было лицо угрюмого и обиженного молодого негра, рядом с лицом мужчины постарше!

Итак, вот они — эти два негритянских лица, пристально смотрящие вдоль широкой и оживленной улицы, в то время как все смотрят на них и удивляются. Хотя в этом городе также есть здравомыслящие люди, лишенные воображения.

Content

Рассказы из журнала «Ghost Stories», 1929, июнь

МОЙ ДРУГ С ТОГО СВЕТА Джон К. Флетчер

ТОТ, КТО ПЛАТИЛ ЗА АРЕНДУ Артур Сэмюэл Хоу

ЗАМОК СМЕЮЩИХСЯ ПРИЗРАКОВ Джордж А. Скотт

РУКА Теодор Драйзер

СТРАННОЕ НАКАЗАНИЕ ИНДУИСТА

РЕВНИВЫЙ ПРИЗРАК Дороти Веннер

ПРИЗРАК, ПОСЕТИВШИЙ УМЕРШУЮ КОРОЛЕВУ

КАК ДУХ ИСПРАВИЛ СТАНДАРТНЫЙ СЛОВАРЬ Стюарт Палмер

ЧЕЛОВЕК-НЕВИДИМКА ЗА ШТУРВАЛОМ Вин Брукс

ПРИЗРАК НА КАРТИНЕ Уильям Х. Кроуфорд Известный нью-йоркский репортер

ЗАТЕМ МЫ УВИДЕЛИ, ЧТО ОНА НЕ БЫЛА ЧЕЛОВЕКОМ

ПРЕСТУПЛЕНИЕ ПРЕДСКАЗАТЕЛЬНИЦЫ ПО ХРУСТАЛЬНОМУ ШАРУ Пол Эрнст

ПРИЗРАК ДОКТОРА ХАРРИСА Натаниэль Готорн

МОГУТ ЛИ МЕРТВЫЕ ПОМОЧЬ ЖИВЫМ? Самри Фрикелл

ПРИЗРАК РИМСКОГО ИМПЕРАТОРА

ТАЙНА ХУДОЖНИКОВ, ВДОХНОВЛЕННЫХ ДУХАМИ Арнольд Фонтейн

КОМНАТА ЖЕЛТЫХ ТЕНЕЙ Уильям Стивенс

РАССКАЗ ИЕЗУИТА

ОТМЕЧЕННАЯ ПРОКЛЯТИЕМ ТРЕХСОТЛЕТНЕЙ ДАВНОСТИ Рита Мартинес

«ВЫ УМРЕТЕ В ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ ЛЕТ!»

ИСТОРИИ О ДУХАХ Граф Калиостро