Рассказы из журнала «Ghost Stories», 1929, июль

АНГЕЛ МАРНЫ

Капитан Альберт Сьюэлл

Капитан Роджер повел свой самолет в огонь и опасность — чтобы спасти свою страну. Затем, когда ему угрожала Смерть, пришел ли ему на помощь славный Призрак?

Причудливая старая рыночная площадь Руана сонно сияла в лучах майского солнца поздним вечером. Неподалеку группа людей ужинала в одном из маленьких уличных кафе, не тревожимая прохожими. Над головой простиралось голубое, безмятежное небо Нормандии.

Такова была сцена моей случайной встречи с капитаном Филиппом Роже, знаменитым военным асом. Я не видел его с тех пор, как встречался легион, но тогда мы поболтали всего несколько минут, поскольку никогда не были близки. Во время войны я занимал незначительную должность офицера связи в штабе бригады капитана Роже.

Учитывая тот факт, что я прибыл во Францию по делам всего двадцать четыре часа назад, капитан, вероятно, был последним человеком, которого я ожидал увидеть.

И все же он был там, с пустым левым рукавом, правая рука сжимала букет великолепных роз, аромат которых наполнял воздух вокруг нас. При виде меня он издал возглас восторга и, положив цветы на ближайший столик, с предельной сердечностью сжал мою руку своей.

— Как вы здесь оказались, мой дорогой капитан Сьюэлл? — поинтересовался он. — Давайте присядем. У меня есть час, и я собирался поужинать здесь. А вы?

Я признался, что еще не ужинал, и мы без лишних церемоний заняли один из маленьких столиков.

— Вы так и не сказали мне, что привело вас сюда, — напомнил Роже, когда мы сделали заказ.

Я вкратце объяснил свое дело, добавив, что на следующее утро мне предстоит встреча с важным клиентом моей фирмы.

— А что привело вас? — спросил я. — Эти цветы служат ответом, капитан Роже. Надеюсь, леди очаровательна?

В глазах Роже появился странный блеск.

— Самая очаровательная и чудесная женщина в мире, — ответил он. — Та, которую я горжусь любить и которой служу.

— Это хорошо, — беспечно ответил я. — Поздравляю вас от всего сердца, мой дорогой капитан. — Мой тон противоречил моей глубокой искренности, поскольку я знал, что женщине, завоевавшей сердце капитана Филиппа Роже, действительно повезло.

Высокий, красивый, несмотря на седину на висках, он носил свой пустой рукав как знак мужества и во всех отношениях казался романтическим героем. Во время войны он совершал невероятно смелые поступки, в том числе тот, который стоил ему руки. В первые дни конфликта, когда французы, застигнутые врасплох немецким вторжением в Бельгию, в замешательстве отступали по всей границе, Роже были доверены депеши, доставка которых означала спасение французских армий; их недоставка — рассеяние и поражение.

Они были отправлены генералу Жоффре командиром французского армейского корпуса, отрезанного со всех сторон и оказывавшего безнадежное сопротивление превосходящим силам противника. В них содержалась жизненно важная информация о расположении немецких войск, которые, казалось, могли заманить в ловушку половину армий Республики.

Один в своем самолете Филипп Роже был послан ночью из окруженных войск с приказом добраться до французского штаба или погибнуть.

Филипп добрался до штаба и передал документы в руки Жоффре, тем самым дав возможность разрозненным французским армиям объединиться в линию, которая позже вырвала победу из поражения в битве на Марне.

Позже, будучи одноруким летчиком, — ибо Франция остро нуждалась в таком храбром сыне, — он покрыл себя славой, раз за разом спасаясь от смерти только чудом.

Итак, глядя на него, я почувствовал, что эту даму, которой он принес розы, безусловно, следует поздравить.

Пока мы ели, мы говорили по большей части о пустяках, осторожно обходя все упоминания о войне — как это делают бывшие солдаты при встрече. Так много считается само собой разумеющимся; так много событий было идентичными, что обычно на удивление мало о чем можно говорить. Кроме того, мысли капитана Филиппа все еще были заняты дамой — я мог сказать это по тому, как он продолжал поглядывать на цветы.

— Надеюсь, я вас не задерживаю, — сказал я, наконец. — Эта ваша помолвка…

— Нет, вовсе нет, капитан Сьюэлл, — ответил он. — Она… не торопится, и я не имею для нее большого значения.

— Но, конечно, этого не может быть, — возразил я. Я подумал, что он, должно быть, шутит. Но в ясных голубых глазах Филиппа Роже не было и тени легкомыслия.

— Это старое дело, — рассеянно ответил он. Затем повернулся ко мне. — Я никогда не рассказывал вам о своем приключении, когда меня отправили с фронта с этими депешами для генерала Жоффре, — сказал он. — Я редко когда-либо говорил о нем. Вы верите в чудеса, Сьюэлл?

Я заколебался. Я вспомнил, что капитан Филипп был таким, каким в те дни были немногие армейские офицеры, — горячо религиозным человеком. Я не знал, что сказать.

— Современная наука, похоже, занимает более терпимую позицию по отношению к сверхъестественному, — парировал я.

— Но предположим, мы не будем называть это сверхъестественным, — предложил Филипп. — Предположим, мы будем рассматривать это как входящее в сферу естественного права, науки — всех тех вещей, которые постепенно заставляют поверить скептиков и материалистов прошлого поколения?

— Спиритизм и столоверчение, например? — рискнул я.

Выражение невыразимого отвращения появилось на четких чертах Филиппа Роже.

— Ба, проделки мнимых мертвых! — парировал он. — Бросатели кастрюль и сковородок на кухнях с привидениями! Нет, это не чудеса, Сьюэлл. Я говорил о чем-то другом — о прямом вмешательстве, по Божественному соизволению, душ прославленных усопших!

Я молчал. Филипп Роже сидел очень прямо и смотрел на скульптурную фигуру женщины в центре площади. В прозрачном свете летнего вечера статуя, казалось, приобрела какое-то сияние.

— Я был скептиком, когда приступал к этой миссии, Сьюэлл, — сказал Филипп, снова поворачиваясь ко мне. — Но к концу своего путешествия пришел к убеждению, что меня использовал Всемогущий. Во имя спасения Франции и славы Божьей. Я хотел бы получить ваше разрешение рассказать вам об этом.

Вот что он сказал мне.

Те последние дни в Вогезах были для нас ужасными. Мы шли вперед с уверенностью, не зная, что величайшая доблесть бессильна против пулеметов и мощной современной артиллерии. Треть нашей армии погибла. Повсюду земля была усеяна телами. Немцы приближались к нам, разведка показала, что враг отрезал нам все пути к отступлению.

В этой вылазке лучшие из наших всадников были скошены скрытыми пулеметами. Это была не война, это была бойня!

Нас, авиаторов, в армейском корпусе было всего шестеро, потому что никто не догадывался, какую роль суждено сыграть самолетам. Трое наших летчиков, спустившихся слишком низко, были сбиты немецкой пушкой. Четвертый погиб в бою с целым эскадроном голубей. Остались только я и еще один человек, и именно нас генерал вызвал к себе в тот день.

— Вы должны вылететь во французскую штаб-квартиру с депешами, капитан Роже, — сказал он мне. — Лейтенант Арно со своим самолетом будет сопровождать вас. Его задачей будет защищать вас от атак вражеской авиации. Он пожертвует своей жизнью ради этого, если потребуется. Но вы сами будете избегать любых действий, если это возможно; и, если его застрелят, вы не будете предпринимать никаких попыток отомстить за него.

— Хорошо, мой генерал, — ответил я. Все это было частью военной игры, и нужно было подчиняться.

— Мы не знаем, где находится штаб-квартира Жоффре, но вы полетите в… — Затем он дал мне подробные инструкции. — Эти депеши сообщат ему, что мы отрезаны силами, в семь раз превосходящими наши. Более того, они дадут ему понять, что основной удар немцев наносится в этом направлении и что противник чрезвычайно силен. Если эти депеши не дойдут до Жоффре, он не сможет узнать стратегические позиции противника — пока не станет слишком поздно.

— Я бы хотел, чтобы у вас была возможность подождать до ночи, но каждый час промедления делает наше положение более опасным. — Генерал вручил мне пакет. — Если вас собьют, вашим последним действием должно быть уничтожение этих бумаг. Я изложил вам суть содержащейся в них информации, чтобы, если вам самим удастся спастись, вы могли передать ее главнокомандующему. Это все, джентльмены. Вы отправляетесь немедленно.

Лейтенант Арно и я отдали честь и покинули штаб. Там не было ни взлетно-посадочной полосы, ни даже ровного поля для взлета. Все это было позже, на войне. У нас было всего три механика, и они как можно быстрее привели два наших «Ньюпорта» в летное состояние. Двигатели «Анзани» настраивались до тех пор, пока не прогрелись, а баки не наполнились бензином до краев. Наконец мы взлетели, поднимаясь над полем боя.

Что за поле! На высоте пяти тысяч футов мы впервые начали видеть расположение вражеских сил. Они были повсюду вокруг нас. Клубы белого дыма показывали, где смыкалось кольцо артиллерии. Здесь имелись наспех вырытые траншеи, перед которыми лежали ряды убитых. Там мы могли видеть, где все еще шло сражение; длинные вереницы грузовиков пересекали дороги, а рядом с ними рвались немецкие снаряды; колонны солдат, одетых в синие гимнастерки и красные брюки тех первых дней, двигались вперед.

Почти сразу же мы увидели, как откуда-то из-за немецких позиций поднимаются четыре «ястреба» и направляются к нам.

«Ньюпорт» в то время считался самым быстрым самолетом в воздухе, и у нас были хорошие шансы переиграть наших противников. Хотя мы оба горели желанием развернуться и вступить в бой, воспоминание о наших инструкциях сдерживало нас. Я направил свою машину на запад, а лейтенант Арно занял свою летную позицию позади и над мной, готовый защищать меня.

Я позволил противнику слегка догнать нас, уверенный в летных качествах моей машины. Тем временем я дал двигателю прогреться до предела; затем открыл дроссельную заслонку на полную мощность и помчался дальше. Две минуты спустя я оглянулся и увидел, что мы увеличили свое преимущество над «ястребами». Бояться было нечего. Я ликующе рассмеялся. Теперь мы были в безопасности.

Но ненадолго! Две минуты спустя три черные точки появились из облаков в миле впереди нас. Они быстро снижались, и я увидел ненавистные полосы и кресты немцев на их фюзеляжах, когда солнце блеснуло на них.

Мы были отрезаны, но теперь нас было двое против троих. Наши «Ньюпорты» были одними из первых французских самолетов, оснащенных пулеметами, и, если бы нам пришлось сражаться, мы смогли бы очень хорошо себя показать.

Когда два передних «ястреба» устремились к нам, Арно промчался мимо меня и вступил с ними в оживленную пулеметную дуэль. Стреляя в упор, промахнуться было практически невозможно. Я громко закричал, увидев, как один из немцев соскользнул в сторону, а затем резко нырнул носом вниз, что закончилось на земле почти в двух милях под нами.

В следующее мгновение из двигателя самолета лейтенанта Арно вырвалось пламя. Я увидел, как он отчаянно наклонился вперед в кабине; затем, к моему ужасу, пламя метнулось к нему.

Его конец был теперь делом нескольких мгновений, но он сидел там, все еще пытаясь управлять самолетом, в то время как «Ньюпорт», казалось, покачивался в воздухе, словно раненая птица, а затем, клюнув носом, последовал за немцем навстречу гибели.

«Ястреб», сбивший Арно, последовал за ним, продолжая поливать свинцом свою обреченную жертву. Я не виню немца. Таковы были инструкции, которые получили летчики обеих сторон, хотя многие из нас, французов, и вы, американцы, отказывались стрелять по пораженному врагу. Я видел, как бедный Арно вскинул руку в последнем жесте прощания.

Затем произошла удивительная вещь. Восходящий поток воздуха отогнал пламя от моего товарища, так что оно заструилось за снижающимся самолетом, как хвост кометы. Внезапно я увидел, как Арно поднял пистолет и прицелился прямо в фюзеляж своего преследователя, который, решив, что с ним покончено, подлетел опасно близко. Страшно обожженный и, несомненно, изрешеченный свинцом, Арно показал себя настоящим солдатом Франции.

Пилот второго самолета рухнул в кабине. «Ястреб» завалился набок и начал пикировать носом вслед за «Ньюпортом». Я видел, как два обреченных самолета стремительно снижались, пока не исчезли в кильватере первого.

Арно был мертв, но он захватил с собой два немецких самолета, и он умер за меня.

Такова была моя мысль, когда, обезумев от жажды мести, я развернулся навстречу третьему «ястребу», надвигавшемуся на меня. Мне сказали избегать драки, если это возможно, но это было уже невозможно, и даже если бы это было возможно, сомневаюсь, что смог бы подчиниться. Бывают ситуации, когда элементарный человеческий инстинкт берет верх; и когда товарища человека убивают почти рядом с ним — что ж, это одна из них!

Град пуль проделал дыры в моем левом крыле. Самолет накренился и получил еще одну очередь, которая разбила лобовое стекло и смела половину приборов.

Иммельман тогда еще не изобрел свой знаменитый маневр, но я совершил его, мой друг, — совершил, потому что не видел другого способа избежать уничтожения. Когда этот проклятый бош сел мне на хвост и разнес в щепки руль направления и рули высоты, я сделал крутой взлет вверх и разворот через крыло, который изменил ситуацию и приблизил его на расстояние моего выстрела.

Один выстрел из моего пулемета, и я отправил его в пылающий ад!

Путь был свободен, но к этому времени четверо «ястребов», пустившихся в погоню за нами, открыли огонь. Я был настолько поглощен боем, что впервые осознал их присутствие, когда почувствовал острый укол в руку и увидел, как течет кровь. Я оглянулся и понял, что у меня нет другого шанса, кроме мгновенного бегства. Сейчас я не думал ни о чем, кроме своих драгоценных депеш.

Безумная ярость во мне угасла: я рванулся вперед, широко открыв дроссельную заслонку, но не раньше, чем вторая пуля пробила мне плечо. Передо мной лежала тяжелая гряда облаков. Я добрался до нее, проскочил насквозь, оглянулся и увидел, что мои преследователи безнадежно отстали от меня. Внизу лежала покрытая густыми лесами и горами страна Вогез. Где-то на другой стороне были французские боевые порядки, или, возможно, немцы — кто знает?

Я быстро терял кровь; у меня кружилась голова; я знал, что долго так не продержусь. Если бы я столкнулся с другим «ястребом», я был обречен, потому что моя левая рука была беспомощна, и все, что я мог сделать, это управлять самолетом правой. К счастью, было уже далеко за полдень, и день угасал в моросящем дожде и тумане, ухудшавшими видимость.

Где-то по ту сторону этих гор — но я не мог лететь дальше. Я должен приземлиться, отдохнуть и попытаться перевязать свои раны. Иначе я никогда не смогу добраться до французского штаба.

Подо мной я увидел просвет в лесу. Маленькая горная деревушка, казалось, приютилась на поляне; в воздух поднимался шпиль высокой церкви.

Я кружил, соскальзывал в сторону, напрягая всю свою силу воли, чтобы не потерять сознание. Каким-то образом мне удалось совершить посадку на ухабистом поле недалеко от церкви, с опушкой леса между мной и деревней, и самолет все еще находился в исправном состоянии.

Я нащупал аптечку для оказания первой помощи, но вместо этого, должно быть, потерял сознание, потому что некоторое время после этого ничего не соображал.

Ласковое прикосновение мягкой руки к моему лбу вернуло меня в сознание. Я открыл глаза. Надо мной склонилась молодая девушка, ее лицо преобразилось таким бесконечным состраданием, что я мог только поражаться его удивительной нежности и безмятежности. Удивительным также был вкус какого-то напитка на моих губах.

Я огляделся. Я сидел, прислонившись спиной к фюзеляжу самолета, стоявшего на краю леса, скрытым от наблюдения высокой живой изгородью, служившей эффективным барьером для любого, кто проходил по дороге рядом с церковью. Мне почти показалось, что девушка, должно быть, поставила машину в такое положение, поскольку я спустился на открытое место.

Я снова посмотрел на свою спутницу. Наступили сумерки, и я с трудом разглядел, что она была одета в какой-то крестьянский костюм. Однако она не была похожа на крестьянку, а скорее походила на дочь какого-то мелкого землевладельца поблизости.

— Здесь вы в безопасности, — прошептала она, когда я открыл рот, чтобы заговорить, — но вы должны быть осторожны. Немцы захватили деревню за той полосой деревьев. К счастью, они чувствуют себя в полной безопасности, и маловероятно, что шум вашего мотора — если они его вообще слышали — вызвал какую-либо тревогу.

Я застонал. Захватчики, должно быть, проникли очень далеко в сердце Франции.

Как будто поняв, что творится у меня в голове, девушка улыбнулась.

— Франция и раньше много раз подвергалась вторжениям, — сказала она, — но, в конце концов, всегда побеждала. Не бойтесь! Бошам будет нанесен ужасный удар, который отбросит их назад, к Рейну. Но, ах, моя бедная страна!

Она прижала руку к сердцу, и ее лицо стало воплощением скорби, когда она говорила. Все беды моей бедной страны, казалось, отражались в нем.

Я чувствовал себя намного сильнее и, посмотрев вниз, увидел, что мои раны перевязаны. Когда лекарство, которое дала мне девушка, начало действовать, жизнь снова наполнила меня, и я сразу же подумал о своих депешах.

— Тысяча благодарностей, мадемуазель, — сказал я. — Но теперь мне пора. Я везу важные депеши для генерала Жоффре. Я и так потерял слишком много времени. Вы знаете, как далеко простираются немецкие позиции?

— Далеко в сердце Франции, — ответила она. — Аванпосты находятся в Витри.

— Но это в сотне миль отсюда! — воскликнул я.

— Боши быстро продвигаются вперед. Но имейте мужество, мой друг. В пяти милях за Витри вы найдете французские аванпосты, а в двенадцати милях оттуда, в Виллер-сюр-Изер, генерал Жоффре будет сегодня ночью.

— Откуда вы знаете? — воскликнул я.

Она грустно улыбнулась.

— Боши в нашей деревне беспечны, — ответила она. — Они думают, что мы, бедные крестьяне, слишком просты, чтобы понять их, особенно когда они говорят на своем родном языке. Это штаб армейского корпуса, и здесь происходит мало того, что нам неизвестно. К тому же, у нас есть средства связи с нашими друзьями.

— Тысячу раз благодарю вас, мадемуазель, — ответил я. — А теперь мне пора.

Но я замер, застыв от ужаса, потому что в этот момент услышал топот ног, резкую гортанную команду, а затем увидел, как из леса вышла целая рота немецких солдат и двинулась по дороге в походном порядке.

Я быстро направился к самолету. Моим первым побуждением было попытаться стартовать до того, как колонна приблизится к нам, хотя заранее знал тщетность такой попытки.

Но девушка удержала меня. Нежно положив руку мне на плечо, она, казалось, лишила меня возможности двигаться.

Парализованный страхом за свою любимую страну, я мог только стоять рядом с ней, наблюдая, как эти люди в ненавистной униформе движутся, движутся к нам. Дорога проходила рядом с живой изгородью из дрока, и было не так темно, чтобы они не увидели нас, когда повернут свои взгляды в нашу сторону.

Черт, черт! По крайней мере, мы могли бы лечь на землю, прижаться к ней, надеясь, таким образом, не быть обнаруженными. Но девушка стояла, гордо выпрямившись, ее ноздри презрительно раздувались, когда она наблюдала за захватчиками. И, несмотря на то, что паралич, на мгновение сковавший мои мышцы, прошел, — даже несмотря на то, что на карту было поставлено все, — я не мог присесть.

Я, французский солдат, не мог ползать по земле, чтобы избежать быть увиденным этими высокомерными захватчиками, которые маршировали, маршировали дальше; их ноги сильно соприкасались с землей, металлические части их снаряжения лязгали при движении. И вот я ждал смерти, слишком гордый, чтобы прятаться или убегать.

Немцы были всего в нескольких футах от нас, по другую сторону изгороди, а мы все еще стояли там вдвоем. Руки девушки были сжаты в кулаки, и на ее лице теперь было выражение вдохновенного презрения, почти как если бы она была какой-нибудь древней пророчицей.

Затем из-за деревьев показалась фигура офицера верхом на лошади. Он занял позицию впереди колонны, с той стороны, которая была ближе к нам, — так близко, что нас отделяло от него едва ли шесть футов. Я схватился за пистолет, и в этот момент моя спутница повернула лицо и посмотрела на меня. Она улыбнулась и едва заметно покачала головой.

Офицер был рядом с нами, милостивые небеса, он был почти так близко, что мог дотронуться до девушки!

Затем мужчина повернул лицо, и я увидел, как его глаза встретились с глазами моей спутницы.

Он не видел ее!

Я видел, как он вздрогнул и дико огляделся по сторонам, когда его лошадь встала на дыбы и фыркнула. Он закричал и сильно ударил животное хлыстом. Оно помчалось бешеным галопом, и вот человек и лошадь пронеслись мимо нас; человек натягивал поводья и ругался, а лошадь вздрагивала, будто испуганная чем-то большим, чем ударом хлыста.

Топот, топот! Колонна прошла мимо нас. Она исчезла из виду на дороге. Я посмотрел на свою спутницу. На ее губах снова была та же нежная улыбка, а глаза подняты к небу.

Тогда меня впервые охватило чувство суеверного благоговения. Каким бы скептиком ни был, я задался вопросом, не призвала ли девушка на помощь некую божественную силу, защитившую нас.

Я задрожал. Реакция на неминуемую опасность почти лишила меня мужества. Я боялся за свою спутницу не меньше, чем за себя. Я знал, что, если бы ее обнаружили, то расстреляли бы вместе с половиной ее деревни.

Она положила руку мне на плечо, и это ласковое прикосновение, казалось, успокоило меня.

— Вы должны идти, солдат Франции, — сказала она. — Но прежде чем вы уйдете, давай помолимся здесь, в тени вон той большой церкви. Это знаменитая святыня, где произошло много чудесных событий. Присоединитесь ли вы к моим молитвам за Францию?

Глядя в ее ясные глаза, я не мог солгать ей.

— Мадемуазель, — пробормотал я, — должен сказать вам, что я неверующий. Это вас ужасно шокирует…

— Нет, мсье, меня это нисколько не шокирует, — ответила она, хотя на ее лице появилось задумчивое выражение. — Я знаю, что многие мужчины, да и женщины тоже, больше не верят. Но наш Господь не презирает тех, кто беспомощно спотыкается во тьме. Однажды Он приведет их всех к Себе. И…

Здесь ее голос зазвучал, как серебряная флейта, с удивительной силой и ритмом:

— Он сотворит замечательные вещи для нашей любимой Франции. Захватчик будет отброшен назад и повержен в прах! Помолитесь со мной, солдат, — тихо сказала она.

Я опустился на колени рядом с ней на влажном лугу и повторял слова, слетавшие с ее губ. Они были просты и красноречивы. Молитва о том, чтобы Бог явил Свою милость нашей любимой стране, чтобы восторжествовала справедливость, чтобы прекратился ужасный поток крови, как только Его гнев будет утолен…

Потом она помолилась за меня — помолилась, чтобы я смог пройти невредимым через все опасности войны, и чтобы меня привели к признанию Его как творца моего бытия и моего спасения.

Признаюсь, мои глаза были влажными, когда мы встали. Что-то шевельнулось во мне. Я, который до сих пор насмехался над духовными вещами, почувствовал, как где-то во мне открылись врата, что я, спотыкаясь, выхожу из тьмы на солнечный свет.

— Ну же, солдат! — сказала девушка.

Я взял ее руки в свои.

— Мадемуазель, не скажете ли вы мне свое имя, — попросил я, — чтобы после окончания войны я мог снова найти вас и поблагодарить за ваш героизм? Я сообщу об этом генералу Жоффре. Ваше имя, пожалуйста, и название этой деревни?

Дрожащая, слабая улыбка снова заиграла на ее губах.

— Мсье, похвала людей мало что значит, — ответила она. — Когда-нибудь вы узнаете меня. Но не сейчас. Лучше мне не отвечать на ваши вопросы. Прощайте, мсье.

Ее руки зависли над моей головой, как благословение. Затем, с новыми силами, как будто моих ран не существовало, я прыгнул в кабину. Белые пальцы девушки коснулись пропеллера, и двигатель с ревом заработал. В следующее мгновение ее там уже не было.

Хотя уже стемнело, я все еще не мог поверить, что она убежала. Я должен был видеть, как она уходила… Но нет, она бесследно исчезла.

Тогда я понял — да, я знал, что она была духом добра, посланным Небесными силами, чтобы помочь бедному раненому солдату и спасти Францию. Весь мой скептицизм улетучился. Я произнес безмолвную молитву, прося прощения за свои прошлые сомнения.

Через минуту или две я открыл дроссельную заслонку достаточно широко, чтобы колеса проехали по бороздам. Я проехал по полю и поднялся в воздух как раз в тот момент, когда два немецких часовых выбежали из леса, хрипло выкрикивая команды.

Я крикнул в ответ, перекрывая рев мотора, услышал щелчки их винтовок и услышал, как пуля просвистела мимо моего лица. Затем я взмыл высоко над верхушками деревьев и полетел в сторону Витри.

Поздно ночью я спустился возле штаб-квартиры генерала Жоффре. Я беспрепятственно пролетел над районами, кишащими захватчиками. Я видел эскадрильи вражеских самолетов в небе, но они, должно быть, думали, что я не могу быть врагом так далеко от своей базы, поэтому не обратили на меня никакого внимания.

Я летел высоко над грохочущими пушками, над полями сражений, где боши и французы все еще сражались в ожесточенном исступлении. И вот, наконец, я чудесным образом приземлился в Виллерон-сюр-Изер.

Чудесно, говорю я, потому что, летя в ночи, не имел ничего, что могло бы направлять меня, кроме сознания, что я не один. Да, даже там, в воздухе, у меня было чувство руководства.

Казалось, какая-то неведомая сила направляла мой полет, и через несколько минут после приземления я стоял в присутствии Жоффре. Он взял мои депеши и прочитал их.

Его самообладание было превосходным, ибо ни один француз не смог бы равнодушно прочитать эти депеши. Они рассказали ему об опасности, о которой он и не подозревал, и об уничтожении части его армии; но они показали ему путь к той операции, которая должна была спасти Францию в битве на Марне.

Он взволнованно беседовал со своими генералами, казалось, забыв обо мне. Оставленный без внимания, я стоял там, пока по телефону отправлялись сообщения, а мотоциклисты с грохотом уносились в ночь. Ощущение силы, которое поддерживало меня, исчезло теперь, когда моя задача была выполнена, и я чувствовал отчаянную слабость.

Внезапно я осознал, что Жоффре обращается ко мне, и с усилием выпрямился по стойке смирно.

— Вы ранены, капитан Роже? Вы должны немедленно отправиться в госпиталь и получить медицинскую помощь. Ваш поступок не будет забыт.

Это было почти последнее, что я запомнил. Должно быть, я потерял сознание, поскольку лишь смутно сознавал, что меня поместили в машину скорой помощи, что я трясся милю за милей в ту ночь, и на следующий день, и следующей ночью.

Но позже, когда я снова открыл глаза и пришел в себя, то обнаружил, что я калека (Филипп коснулся своего пустого рукава), и еще — получил известие о славной победе на Марне.

Моя доставка этих депеш спасла Францию, и я не был забыт, как обещал Жоффре.

Но я не мог принимать похвалу только за себя. Я хотел воздать должное своему покровителю, будь то дух или человек. И это, как ни странно, было самой трудной вещью в мире.

Видите ли, все это время я колебался между двумя убеждениями. Как бы я ни был уверен в реальном присутствии девушки, временами я не мог отделаться от мысли, что, должно быть, стал жертвой галлюцинации из-за своих ран. Тем не менее, я был убежден, что существование девушки не было сном, я видел ее вне всяких сомнений.

Но сказать крайне скептически настроенным французским офицерам, что меня спас дух, означало бы просто вызвать насмешки. А если бы девушка оказалась реальной, я не знал ни ее имени, ни названия ее деревни.

Со временем я подружился со старым полковником Шабо, начальником госпиталя. Ему я рассказал об этом деле и о своих затруднениях. Он был искренне религиозным человеком, более серьезным, чем обычный солдат, и выслушал мою историю в сочувственном молчании.

— Не обращайте пока внимания на девушку, мой дорогой Роже, — сказал он наконец. — Эта деревня — вы не можете ее описать?

— Не могу, — ответил я. — Видите ли, было темно, и она была скрыта от меня поясом деревьев. Все, что я видел, — это церковь.

— Ах, да, церковь! Тогда не могли бы вы описать эту церковь?

Я думал, что уделял церкви недостаточно внимания, но теперь, внезапно, весь ее облик всплыл в моем сознании. Я описал ему ее в деталях; это было почти так, как если бы меня подталкивали к тому, что я говорил.

Шабо прерывал меня, задавая множество вопросов, с каждым разом все больше и больше возбуждаясь. Внезапно он хлопнул меня по плечу.

— Хватит, мой мальчик, хватит! — воскликнул он. — Скажите это своему священнику — скажите это тем, у кого хватит ума понять, но не говорите этого правительству — не сейчас!

— Но… но… что вы имеете в виду? — спросил я.

— Я имею в виду…

Хладнокровно и спокойно старик Шабо объяснил чудо.

Такова история, которую я узнал от моего бывшего боевого товарища, капитана Филиппа Роже, в маленьком кафе напротив статуи на площади в Руане. Но то, что сказал ему Шабо, он мне не рассказал.

— Я покажу вам через несколько минут, мой дорогой Сьюэлл, — сказал Филипп. — Пойдемте, давайте оплатим наш счет, потому что становится поздно, и, как я уже говорил вам, у меня назначена встреча с одной дамой.

— И я готов рискнуть предположить, — ответил я, — что эта дама — та самая девушка, которая спасла вас от бошей в той неизвестной деревне. Держу пари, она оказалась не духом, а девушкой из плоти и крови, которая ускользнула от вас в темноте, как только ее миссия была выполнена.

— И далее, — добавил я, увлекаясь своей темой и чувствуя романтичность происходящего, — она, вероятно, была дамой благородного воспитания, которая каким-то образом попала в ловушку в этой деревне в Вогезах и, боясь раскрыть свое положение немцам, жила там, когда они оккупировали ее город, под видом крестьянки, помогая таким образом своей стране.

Филипп Роже улыбнулся загадочной улыбкой, создавшей впечатление, что я был очень недалек от истины. Мы оплатили счет, и затем он повернулся ко мне.

— Не хотели бы вы познакомиться с этой моей дамой? — спросил он, беря свои розы.

— От всего сердца, — ответил я. — Уверен, что она во всех отношениях достойна того уважения, которое вы ей оказали. И я надеюсь, недалек тот день, когда ваша преданность будет вознаграждена.

— Вы так ничего и не поняли, мой дорогой Сьюэлл, — вот и все, что ответил Филипп.

Держа розы в правой руке, он жестом пригласил меня присоединиться к нему, и мы вместе вышли в мягкость майского вечера. Старые дома на площади живописно смотрелись в сумерках. Я думал о многих известных личностях, которые жили в Руане, о волнующей роли, которую сыграл этот необычный город в истории. Сам воздух вокруг нас, казалось, был пропитан романтикой…

Площадь была почти пуста, но несколько человек ходили взад и вперед, а вокруг статуи собралась небольшая группа людей; некоторые стояли на коленях. Женщина в траурном одеянии, сложив руки, громко молилась дрожащим голосом, в то время как слезы текли по ее щекам.

Когда мы подошли ближе, я увидел, как подошла молодая девушка, преклонила колени и положила горсть полевых цветов к ногам скульптурной фигуры.

Затем я увидел, что статуя увита розами, лилиями, оранжерейными цветами, а ее основание завалено цветочными подношениями.

Капитан Филипп Роже снял шляпу, и я машинально сделал то же самое. Затем, к моему изумлению, — ибо я еще не догадывался, какова была его цель, — он упал на колени и благоговейно возложил букет роз к подножию статуи. Его губы зашевелились в молитве.

Я стоял, наблюдая за ним, и внезапно истина осенила меня с почти ослепляющей ясностью. Я наблюдал в изумлении, подняв глаза на благородное лицо молодой девушки, высеченной из камня. Я понял.

Филипп Роже поднялся на ноги.

— Деревня, о которой я говорил, — сказал он, — называлась Домреми. И это было 30 мая, в день, когда англичане сожгли Жанну из Домреми как колдунью, на этой Королевской рыночной площади — почти пятьсот лет назад. Вы понимаете? — прошептал мне Филипп.

— Я понимаю, — тихо ответил я.

— Ее называют Спасительницей Франции, — тихо сказал он. — Я верю, что именно она пришла ко мне в час самой серьезной опасности для моей страны, чтобы спасти Францию с помощью средств, спасающих мою душу.

Я промолчал.

ПРИЗРАК СРАЖАЕТСЯ ЗА СВОЕГО РЕБЕНКА

Барбара Кенуорти

Бесконечная пропасть смерти отделяла эту мать от ее ребенка, но в час крайней нужды она вернулась, как ангел мщения, чтобы встретиться лицом к лицу с преследователями своей маленькой дочери.

Моя мать умерла, когда мне было четыре года. Когда мой отец, тихо плача, отвел меня в комнату, где она лежала, я подумала, что она, спящая там, выглядит очень хорошенькой. Я подошла на цыпочках, чтобы не разбудить ее.

Но вскоре мой взгляд упал на прекрасные цветы, окружавшие ее, и я спросила папу, можно ли мне взять один. Стараясь держать себя в руках, он протянул руку и сорвал бутон розы с букета.

— А теперь… попрощайся… с ней, дорогая, — велел он, привлекая меня к себе и крепко обнимая мою каштановую голову.

— Попрощаться? — удивленно спросила я. — Она уезжает навсегда?

Он кивнул. Мгновение он не мог вымолвить ни слова.

— Да, — ответил он, наконец, и лицо его странно исказилось. — Мама… уезжает. Мы с тобой… останемся одни. Скажи… скажи «прощай», дорогая. О Боже!

Поэтому я сказала: «До свидания, мамочка». А затем, вспомнив о хороших манерах, добавила: «Я надеюсь, ты очень приятно проведешь время».

Бутон розы лежит рядом со мной на столе. В течение тридцати лет он хранился среди моих сувениров. Он помят и выцвел, но от него все еще исходит слабый аромат, такой же нежный и прекрасный, как от женщины-духа, которая пришла ко мне в трудную минуту, — той прекрасной леди, которая была моей матерью.

Вы можете усомниться в правдивости этого утверждения, ибо я знаю, есть те, кто верит, будто духи умерших не возвращаются; и кто будет настаивать на том, что дух матери не мог вернуться ко мне. Тем не менее, существует много явлений, которые мы сейчас называем сверхъестественными, и которые в свете науки когда-нибудь станут обыденными.

Поэтому я без колебаний рассказываю вам об этом странном событии почти тридцатилетней давности, когда я была крошечной, обезумевшей шестилетней девочкой. А когда закончу его, вы, возможно, поверите, что великая любовь, которую питают к нам наши дорогие усопшие, иногда может проявляться ради нашего благополучия здесь, на земле.

Отец женился снова — через шесть месяцев после смерти жены. Не по любви, поскольку я знаю, что он не смог бы полюбить ни одну другую женщину так, как любил мою мать. Это было ради меня — он полагал, что я нуждаюсь в женской заботе.

Ее звали Эми. Как помощница отца в отделе кожгалантереи, где он служил менеджером, она, полагаю, поспешила проявить к нему сочувствие и внимание. Как бы то ни было, однажды он привел ее домой и, подозвав меня к себе, сказал, что она моя новая мама.

Между нами инстинктивно возникла неприязнь. Я задумчиво оглядела ее с детской откровенностью. Даже на мой неискушенный взгляд ее светлые волосы казались слишком желтыми, а голубые глаза холодными. Она попыталась усадить меня к себе на колени, и я неохотно подошла к ней. Но от ее платья удушливо пахло духами, от которых я задохнулась, настолько это отличалось от изысканного аромата, которым пользовалась моя мать и которым иногда пропитывались мои крошечные носовые платочки.

Мое тело напряглось. Я попыталась отодвинуться от Эми. Я услышала, как она резко втянула воздух, и ее кошачьи глаза, казалось, говорили:

— Так, юная леди! Я разберусь с тобой, когда твоего отца не будет дома.

Меня внезапно охватил страх. Взрослые всегда казались мне такими большими и пугающими; а эта светловолосая, эгоцентричная и эгоистичная женщина внушала мне величайшее отвращение. Я подбежала к отцу и бросилась в его объятия.

— Она мне не нравится! Она мне не нравится, — закричала я. — Заставь ее уйти, папочка.

— Ну, ну, — попытался утешить меня он. — Ты полюбишь ее, как… как я люблю ее, милая, когда познакомишься поближе. Подожди и увидишь.

Но, отчаянно цепляясь за него, я увидела, как она пристально смотрит на меня, — голубые глаза полузакрыты, губы плотно сжаты. Мое сердце замерло. Не было женщины, которая играла бы со мной так, как мама. Не было обещания любви и понимания. Я перестала всхлипывать. Мне стало скучно и холодно, словно жизнь покинула меня. Внезапно я поняла, что осталась совершенно одна.

Думаю, какое-то время Эми честно пыталась сделать для меня то, чего ожидал от нее мой отец. Наш дом был большим и старым зданием неподалеку от небольшого провинциального городка, в котором располагался концерн моего отца. За домом раскинулся большой сад, полный роз и других кустарников, с мощеными дорожками между ними. В дальнем конце стоял летний домик, где я с удовольствием играла.

Какое-то время Эми, — она не позволяла мне называть ее матерью, потому что в своем тщеславии не хотела, чтобы люди думали, будто она мать ребенка такого возраста, как я, — пыталась заинтересоваться моими развлечениями, как этого хотел мой отец. Но вскоре ей это надоело, и, охваченная беспокойством, которого я не мог понять, она полностью забросила меня, выглядя вполне довольной, если я оставалась одна в летнем домике.

В детстве у меня не было знакомых. Наш дом стоял довольно уединенно, на некотором расстоянии от близлежащих домов, и получилось так, что я жила в атмосфере, наполненной историями наших пожилых слуг. Каким-то образом я узнала о бывшем жителе дома, который покончил с собой. Для меня он стал людоедом, все еще обитавшим здесь, с другими гоблинами и сказочными существами.

Постепенно в мои фантазии закрались мысли о моей покойной матери. Я ужасно скучала по ней, и со временем она стала частью моего воображаемого мира. Как она была прекрасна, когда надевала длинное черное бархатное платье, обтягивающее ее тонкую талию. Как она была прекрасна, когда, расправив огромные рукава с пышными манжетами, она собирала свои роскошные темные волосы в узел на затылке и со смехом поворачивалась так, чтобы рассмотреть их. Неудивительно, что мой отец любил ее!

Мои мысли, казалось, притягивали ее в мой мир. Я не говорю, будто на самом деле видела ее. Скорее, я представляла ее себе, точно так же, как людоеда, эльфов и фей.

И все же были моменты, когда она казалась очень близкой; моменты, когда она, казалось, говорила со мной, а я с ней. Тогда я забывала о других своих воображаемых товарищах по играм и находила странное утешение в ее присутствии, словно она действительно была рядом и могла дать мне материнское сочувствие и любовь, которых я жаждала в своем одиночестве.

Все чаще и чаще я начинала с нетерпением ждать тех драгоценных мгновений, когда чувствовала, что она идет ко мне. Иногда это случалось ранним утром, когда я уходила пересчитывать капли росы на паутине на лужайке. Иногда — и тогда я почти впадала в экстаз — это было в сумерках, в тот таинственный час, когда тени, голубые и неосязаемые, ложатся на землю, а вечернее небо становится лиловым. Тогда мой летний домик и сад превращались в заколдованный город, и я ждала, что услышу, как произнесут мое имя — Барбара — сладким, прелестным голосом моей матери.

Часто мне казалось, будто я вижу смутную фигуру, стоящую прямо перед летним домиком. Возможно, это был легкий вечерний туман, поднявшийся с маленького пруда ниже по склону; но для меня он принимал грациозные очертания моей матери. Я видела ее как высокое, сияющее Существо, удивительно прекрасное, одетое в серебряную мантию с сияющей короной на голове.

В такие моменты я задыхалась от восторга и, лежа там на скамейке, рыдала от чистой радости ощущения ее присутствия.

Именно такой мой отец нашел меня однажды вечером, слабую от нервных рыданий, измученную, полусонную.

— Что такое, милая? — закричал он в тревоге. — В чем дело, милая? Ты несчастна?

— Нет, папочка, нет, — закричала я. — Я рада. Это… это мама. Она приходила ко мне. Она королева всех фей. Она стояла прямо за дверью. Она была такой милой, что я… я заплакала.

— Мама? — удивленно повторил он. — Твоя мама в библиотеке. Я видел ее там. Ее здесь не было, милая.

— Нет! Не она, — сказал я. — Это была не Эми. Эми заставляет меня бояться. Это была мама — наша мама. Она пришла сюда.

Он подхватил меня на руки и пощупал мой лоб. Он вынес меня из летнего домика и осмотрел в полутьме.

— Ты больна, моя маленькая девочка? — обеспокоенно спросил он. — Мама, наша мама — ушла. Разве ты не видишь, дорогая, у тебя теперь новая мама? Почему ты говоришь, что мама пришла к тебе?

— Потому что она пришла, папочка, — настаивала я. — Она была вся в серебре, с чудесными сияющими волосами, и она выглядела так мило…

Он заставил меня рассказать ему больше об этом и о моем выдуманном мире. Затем он с очень серьезным видом повел меня в дом, в библиотеку.

— Эми, — начал он с ноткой строгости в голосе, — боюсь, мы пренебрегаем ребенком. Она рассказывает мне странные вещи. Я должен настоять, чтобы ты больше присматривала за ней. Ее воображение становится слишком живым.

— Присматривать за ней! — огрызнулась Эми. — Но как, Чарльз? Как я могу присматривать за ней, когда на мне столько общественных забот? Ты сам, до того, как мы поженились, обещал разрешить мне устраивать много вечеринок и прочего. У нее есть вся необходимая одежда, не так ли? У нее есть куклы и безделушки. Конечно, ты не можешь ожидать, что я стану для нее нянькой.

Лицо моего отца стало очень серьезным. Даже я, какой бы маленькой ни была, увидела морщинки вокруг его глаз и рта, которых раньше там не было. Почему-то я чувствовала, что отец тоже был одинок, и что его новая жена больше заботилась о красивой одежде, которую он ей дарил, чем о нем или обо мне.

— Я не ожидаю, что ты станешь нянькой, Эми, — тихо сказал он через некоторое время. — Но разве ты не можешь уделять Барбаре больше свободного времени? Ты знаешь, я так занят делами, что не могу видеться с ней так часто, как мне хотелось бы. Посмотри, не можешь ли ты уделять больше внимания ребенку, дорогая.

Эми не ответила, но натянула перчатки, готовясь к выходу. Ее должен был сопровождать молодой человек, который часто приходил к нам домой, хотя отец этого не знал. Его звали Джек. В некотором смысле он мне нравился, так как всегда приносил мне конфеты, и какое-то время был принцем в моем воображаемом мире. Но он слишком часто приходил к Эми днем, когда отца не было дома. Мне это почему-то казалось неправильным — вероятно, потому, что я не могла вспомнить, чтобы у моей собственной матери когда-либо был сопровождающий мужчина. Так, в конце концов, Джек стал Черным принцем моего сказочного мира.

С приходом зимы мне пришлось отказаться от своей игровой комнаты в летнем домике, и это сблизило меня с Эми. Под давлением требований моего отца она уделяла мне больше внимания, но любви между нами не возникло.

Справедливости ради, должна признать, что временами сильно ее раздражала. Мое одиночество сделало меня задумчивым ребенком. Я начала искать причины поступков. Если Эми говорила мне что-то сделать, я хотела знать, почему это должно быть сделано — и почему я должна это делать. Из-за этого она стала еще более раздражительной, чем прежде.

Наша первая настоящая сцена произошла из-за моих кукол. В летнем домике мне не нужно было их собирать. Но однажды в доме, когда Эми увидела, как Айрин собирает их, а я наблюдаю за этим, она почти обезумела.

— Оставь их, Айрин, — приказала Эми. — Барбара должна сама собрать их. Она должна научиться аккуратности и порядку.

— Я так не думаю, мэм, — ответила Айрин.

— Но так думаю я, — отрезала Эми. — Положи их на пол. Барбара соберет их.

Она повернулась ко мне, и я мгновенно ощетинилась.

— Почему я должна это делать? — спросила я. — Это мои куклы, и это моя комната. Если мой отец говорит, что я могу оставить их так, я не обязана собирать их для тебя.

Эми жестом велела Айрин выйти из комнаты. Женщина колебалась. Айрин любила меня и любила мою мать. Она хотела предотвратить надвигающееся столкновение. Но Эми оказалась непреклонна.

— Немедленно покиньте комнату! — приказала она, топнув ногой. — Посмей ослушаться, и ты уйдешь навсегда. Я хозяйка этого дома!

Айрин побледнела, но вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

Эми мгновенно направилась ко мне.

— Собери своих кукол, маленькая негодница, — прорычала она, сжимая и разжимая кулаки. — Я тебя научу!

Меня никогда не били. Мне еще предстояло познать страх, который возникает из-за телесных наказаний. Я стояла на своем.

— Это моя комната, — объявила я так царственно, как, по-моему, сказала бы принцесса.

Эми не стала ждать. Прежде чем я успела пошевелиться, она оказалась на мне, и пока я пытался вырваться, она внезапно провела своими острыми ногтями по моей попе, разрывая кожу, отчего хлынувшая кровь выступила на поверхность четырьмя длинными бороздами.

От ее вида меня затошнило, но я не закричал. Я боролась за жизнь. Она, вне себя от ярости, ударила меня, расцарапала мне лицо и руки, пока ее гнев не иссяк, и она не швырнула меня на пол, где я лежала, стонущая, вся в синяках, слишком слабая, чтобы двигаться.

Наконец, испугавшись, Эми позвала Айрин. Вместе они уложили меня в постель, и Айрин намазала мне руки мазью и сама перевязала их, ее глаза яростно сверкали на свою хозяйку. Но Эми пригрозила, что выгонит ее из дома, если она хоть слово скажет моему отцу.

И все же, несмотря на это, я думаю, именно моя мольба Айрин остаться со мной заставила ее молчать. Разумно это было или нет, в конце концов, я была благодарна ей за это, поскольку той зимой отец большую часть времени отсутствовал, и часто только дипломатия Айрин спасала меня от многих подобных побоев.

С тех пор я возненавидела Эми, открыто и вызывающе, точно так же, как она ненавидела меня. Она убила моего маленького фокстерьера, потому что боялась собак. Часто она пугала меня почти до истерики, угрожая запереть в подвале с крысами. Затем, когда я кричала от ужаса, она с дьявольским наслаждением описывала, как эти ужасные серые существа с острыми зубами перегрызут мне горло. Она запирала меня в шкафах, пока я не начинала задыхаться.

Теперь я жила в смертельном ужасе, в мире страха, более ярком из-за моего ненормально развитого воображения. Я стала угрюмой. В отчаянии я сопротивлялась словом и делом всякий раз, когда вступала в контакт с Эми. Я росла немного дикарем.

О, если бы кто-нибудь только понял! Если бы кто-нибудь мог подарить мне любовь и сочувствие, вместо того чтобы обращаться со мной как с взрослой, а потом избивать за мои ошибки. Да ведь я была всего лишь ребенком!

Эми пожаловалась моему отцу, что я ужасный ребенок, чей ужасный характер сводит ее с ума. И когда мой отец посадил меня к себе на колени, чтобы поговорить со мной об этом, я не смогла высказать ему свою точку зрения, потому что была слишком мала, чтобы сделать это. Следовательно, мало-помалу он поверил в то, что говорила Эми. Он смотрел на меня с подозрением. Я теряла его любовь и больше, чем когда-либо, чувствовала себя одинокой, потерянной, погружающейся во тьму отчаяния.

Я думаю, только одно удерживало меня от сумасшествия. Это было постоянно повторяющееся присутствие моей собственной матери. С каким нетерпением я ждал этого тихого часа между дневным светом и темнотой, когда она, казалось, была рядом со мной! В зимние месяцы я в это время уходила в свою комнату и ждала там, в темноте, не решаясь включить свет из страха, что могу разминуться с ней.

А потом, из темноты, казалось, она приходила ко мне. Я не видела ее и не слышала. Но внезапно меня охватывало чувство, будто она рядом, будто она утешает меня, будто она заключает меня в свои объятия. Покой окутывал меня, и все мои раны, казалось, исцелялись в ее неизменной любви.

Каким-то образом зима прошла, и снова наступило лето. К тому времени мне исполнилось шесть лет, Эми была хозяйкой нашего дома почти полтора года, теперь я почти не видела своего отца. Впоследствии я узнала, что он стал официальным лицом компании, и его обязанности занимали почти каждый час его бодрствования. Я думаю, он также постепенно осознал, что его брак с Эми был ошибкой, и он был рад заниматься своим бизнесом, а не оставаться с ней.

С наступлением лета моя собственная жизнь стала немного легче. Я снова была предоставлена самой себе в саду и летнем домике. Но каким-то образом зимние месяцы с постоянными побоями, дьявольское желание Эми покорить меня во что бы то ни стало, наложили свой отпечаток, и я не находила того удовольствия в своем воображаемом сказочном народе, которое было у меня годом ранее.

Я становилась все более опустошенной и одинокой. У меня болела голова, и я чувствовала себя плохо. Если раньше я поощряла идею лиц, — дружелюбных лиц, — смотрящих на меня из цветов и кустарников, то теперь я стала бояться каждого звука и вида. Неясные шорохи в листве, звуки, которые я приписывала передвижениям волшебного народца, теперь превратились в беготню тех крыс, которые вылезали из подвала, чтобы укусить меня.

Только чувство, что мама рядом, не давало мне сойти с ума. Была ли она там на самом деле? Могло ли быть возможно, что она пришла ко мне с Того Света — чтобы успокоить крошечную измученную душу, исцелить раны, которые нанесла мне другая жестокая женщина, принести мне любовь и уберечь пошатнувшийся разум ее ребенка от полного безумия?

Кульминация наступила одной прекрасной июньской ночью. Полумесяц висел низко в небе, заливая наш сад слабым серебристым светом. Это была такая ночь, когда мама могла бы снова прийти ко мне и остаться немного дольше обычного. Отец уехал в длительную командировку и должен был вернуться только через несколько дней.

С надеждой я побрела к летнему домику. И там увидела две фигуры, — Эми и Джека, ее возлюбленного, — в страстном объятии, их руки сплетены, их губы соприкасаются. Они не слышали моего приближения и, возможно, никогда не узнали бы, что я там. Но пока я наблюдала с детским изумлением, платье Эми соскользнуло с одного плеча, и прямо на моих глазах губы Джека нашли мягкий изгиб ее шеи в жгучем сладострастном поцелуе.

Каким бы младенцем я ни была, меня охватило внезапное чувство отвращения. Я не знала почему, но инстинктивно мне показалось, — то, что я видела, было неправильным. Это была жена моего отца, и почему-то, хотя я и не могла понять почему, мне показалось несправедливым, что этот другой мужчина поцеловал Эми. Я остановилась на пороге.

— Я собираюсь рассказать папе, — решительно сказала я.

Они отпрянули друг от друга, как будто их ударили кнутом.

— Боже мой! — воскликнула Эми. — Джек! Эта девчонка видела нас. Она расскажет своему отцу. Я знаю ее! Что я буду делать?

Ее голос поднялся почти до крика. Джек попытался успокоить ее.

— Пусть расскажет, — сказал он. — Пусть это произойдет сейчас, Эми. Ты должна уйти со мной. Я сыт по горло тем, что прячусь за спиной другого мужчины… Собирай свои вещи и уезжай со мной, пока он не вернулся.

— С тобой? — воскликнула она. — С тобой, Джек? Кто меня поддержит? Как ты думаешь, я хочу вернуться на работу и бросить все это? Можешь ли ты купить мне такую красивую одежду? Можешь ли ты дать мне такой дом? Уйти с тобой! Нет! Я скорее убью это отродье, чем позволю ей прогнать меня.

Эми уже впадала в истерику. Снова и снова Джек пытался успокоить ее, приглушить ее голос. Испугавшись, я убежала и спряталась в кустарнике за летним домиком. До меня все еще доносились их голоса — его умоляющий, ее безапелляционный, требовательный.

И чего она требовала, так это чтобы он помог ей покончить со мной, каким-то образом изгнать меня, раз и навсегда, из ее жизни!

Джек сначала и слушать не хотел о ее коварных планах. То ли он боялся, то ли был большим мужчиной, чем я часто ему приписывала, — я не знаю. Через некоторое время он заставил ее замолчать, но они продолжали обсуждать способы убрать меня с дороги.

Эми не приняла отрицательного ответа. Она указала Джеку, что в отсутствие моего отца у нее мог бы быть любовник, а также красивые платья и легкая жизнь, если бы только я не вмешивалась в это. Она предъявила ему ультиматум — чтобы он избавился от меня раз и навсегда, или она больше не будет иметь с ним дела. Наконец, Джек согласился, сказав, что видит выход.

Никакими словами не описать смертельный холод, охвативший меня, когда я услышала восклицание этого человека:

— Я придумал, Эми! На Лейк-роуд разбили лагерь цыгане, торгующие лошадьми. Мы можем отвести девочку к ним. За сто долларов они заберут ее, и никто никогда об этом не узнает.

Цыгане! Похитители маленьких детей! Как часто Айрин держала меня взаперти, когда они приезжали в город! Я была с отцом в одном из их лагерей, когда мы гуляли. Для меня в них не было ничего романтичного. Страшные существа, их фургоны ужасно грязные, их облезлые собаки, так непохожие на моего маленького фокстерьера. Цыгане, отвратительные, с браслетами в ушах, темнокожие, злые, ухмыляющиеся! Даже когда я смотрела на них, мое воображение рисовало их людоедами.

— Мы можем забрать ее? — эхом повторила Эми. — Ты хочешь сказать, что заберешь ее. И тебе лучше пойти и сделать это сейчас, немедленно!

— Пока нет, — взмолился он. — Еще слишком рано. Кто-нибудь может увидеть. Во сколько она ложится спать?

— Ей уже пора спать, — последовал ответ из темноты.

— Подожди, пока она заснет. Я подкрадусь, заберу ее и унесу отсюда. Поцелуй меня еще раз.

Застыв от страха, дрожа всем телом, я лежала, слишком ошеломленная, чтобы пошевелиться. Теплая июньская ночь вдруг превратилась в зимнюю. Меня отдадут цыганам? Я никогда больше не увижу моего папу? Я уеду в этих грязных фургонах, чтобы меня научили воровать — или же меня будут избивать эти жестокие темнокожие мужчины? Айрин рассказывала мне о цыганских детях.

Какой бы маленькой я ни была, эти мысли пришли ко мне, когда я лежала в кустарнике. Я должна убежать. Но куда? Я никогда не уходила далеко от нашего дома. И все же я не могла оставаться там, в саду. Вернуться в свою комнату означало, что Джек найдет меня. Тем не менее, мне больше некуда было пойти. К Айрин? Ее не было дома весь вечер. Из кустов на меня уже начали коситься лица — ухмыляющиеся, злые, плотоядные лица, смуглые и злобные, с золотыми браслетами в ушах. Казалось, они приближаются ко мне. Они подобрались ближе! Они собирались схватить меня!

Внезапно вскочив, не заботясь о том, слышат ли меня те двое в летнем домике, я побежала — побежала в единственное известное мне убежище — в свою комнату.

Только привычка заставила меня сбросить одежду. Машинально я повесила ее, надела ночнушку и прыгнула в постель, прижимая к себе старую тряпичную куклу, с которой всегда спала. Я натянула на себя одеяло.

Но эти злобные лица последовали за мной в комнату. Они приподняли покрывала и уставились на меня. Длинные желтые клыки, раздвигавшие их губы, угрожающе поблескивали.

— Уходите! — закричала я. — Не забирайте меня. Не уносите меня. Уходите! Уходите!

Они только придвинулись ближе.

То живое воображение, которым я была наделена, так долго взращиваемое моим одиночеством в саду и на котором играла моя мачеха, теперь вызвало хаос в моих расшатанных нервах. Я отчаянно колотила своих мучителей. Они смеялись, я слышала их маниакальный смех — они отодвигались на расстояние досягаемости и снова хватались за меня.

Я была одна, отбиваясь от них своими крошечными кулачками, младенец, изо всех своих ничтожных сил пытающийся отогнать этих демонов, этих отвратительных созданий из фантазий, во тьму, откуда они пришли.

Я закричала в душевной агонии. Я звала своего папу, но он был далеко и не мог прийти. Я звала Патрика, моего пса. Но он был мертв. Мне не к кому было обратиться, кроме…

В отчаянии я обратилась к единственной, кого мог вспомнить мой детский разум, — к той, к кому я, естественно, обратилась бы.

— Мама! Мама! Мама! — кричала я снова и снова.

— Мама! — повторяла я, обезумев, задыхаясь от ужаса.

Внезапно ужасные тени, казалось, перестали ухмыляться. Это было так, как если бы я произнесла какое-то магическое заклинание, изгоняющее их. Странным образом они отступали, становясь все слабее и слабее, пока не исчезли.

Измученная, измотанная, я лежала в своей постели и стонала — о, такая ужасно слабая и беспомощная. Они ушли. Но теперь до моих ушей донесся новый звук, приносящий новый ужас. Шаги в коридоре, открывающаяся дверь моей комнаты и голоса.

— Где она? — Голос Джека, шепот.

— Вон там, в кроватке. Быстрей. Не включай свет. Возьми ее на руки.

Я снова сопротивлялась, слабо, постанывая, все еще сопротивлялась. Но Джек поднял меня, завернул в одеяло, прижал к себе. Он повернулся к двери.

— Мама! — позвала я — последняя, отчаянная мольба…

Затем, как раз в тот момент, когда я подумала, что пропала, как раз в тот момент, когда я скорее приветствовала бы смерть, чем оказаться среди цыган, мерцающее сияние собралось в одном углу комнаты, становясь все ярче. Джек испуганно ахнул, и его хватка ослабла. Я соскользнула на пол, встав на ноги, и, спотыкаясь, побрела обратно к своей кровати. В следующее мгновение Эми потянулась ко мне с холодной яростью на лице. Затем, удивительное сияние в углу комнаты приобрело форму и материальность — и внезапно сияющая фигура встала между мной и моим мучителем, как ангел мщения!

Это был призрак моей матери, такой прекрасной и сияющей, какой я представляла ее в своих одиноких мечтах: высокой и властной, с плеч свисало нечто похожее на серебряную мантию. Черты ее лица были властными, а одна рука поднята в повелительном жесте.

Впоследствии я могла бы поверить, что это очередная галлюцинация моего воспаленного мозга, если бы не крик Эми.

— О Боже! — воскликнула она, отшатываясь. — Джек! Это… ее мать!

Мужчина стоял, наполовину парализованный страхом. Он не знал, что делать. Но через мгновение Эми снова дико закричала, когда странная фигура приблизилась к ней. Джек почти швырнул меня обратно на кровать. Они были похожи на двух загнанных собак, прижавшихся к дальней стене, когда мать приблизилась к ним. Эми наполовину опустилась на пол, прижимаясь к своему любовнику.

Затем послышался звук других шагов, на этот раз бегущих. Дверь широко распахнулась. Мой отец — тот, о ком я думала, что он далеко — внезапно оказался там! Он потянулся к выключателю, и комната тускло осветилась ночником. Он не видел смутной фигуры, но он видел двух других.

— Что все это значит? — хрипло спросил он. — Почему моя дочь плакала, и что ты здесь делаешь? — Он яростно повернулся к Джеку.

Джек, теперь ужасно напуганный, трусливый, попытался проскочить мимо него, но мой отец встал у него на пути.

— Я расскажу вам об этом, сэр, и да простит меня Бог за то, что я не сказал вам раньше.

Его прервал голос Айрин из коридора, и лицом к лицу, перед этими двумя, она рассказала историю, обвинив мучителей маленького ребенка, в то время как они стояли безмолвно, съежившись. Лицо моего отца стало очень белым и суровым. Я думаю, он был на грани убийства. Но он сдержался.

— Убирайтесь — вы оба! — резко рявкнул он, когда рассказ был закончен. Он не стал дожидаться, пока они уйдут, а подбежал ко мне, упав на колени возле моей кроватки.

— Моя малышка, — воскликнул он. — Моя маленькая доченька! Милая… Дорогая… Айрин! — крикнул он нашей служанке. — Ради Бога, быстро вызовите врача!

Он не стал ее дожидаться, а пошел сам. Из смутной черноты, которая окутывала меня, я услышала, как он отчаянно кричит в трубку телефона. Через мгновение он вернулся к моей кроватке. Его пальцы ощупали мой лоб, взяли мои руки. Мне становилось то жарко, то холодно. Я почувствовала, что погружаюсь в еще более глубокую черноту. Я смутно услышала стон и пронзительный крик, сорвавшийся с губ моего отца:

— Она умирает! Элис! Элис! Наш ребенок!

Он произнес имя моей матери. В отчаянии мы оба обратились к той, кого любили, — к той, кто ушла от нас.

Слышат ли мертвые? Возвращаются ли духи к тем, кого они любят, чтобы помочь им в крайней нужде?

Говорю вам, они слышат, потому что из теней безмолвно вышла та сияющая, неосязаемая форма, которую я видела в саду и незадолго до этого в комнате. Она подошла и встала у моей кроватки. Прохладные пальцы, легкие, невесомые, — такие же легкие, как роса, падающая на нежный узор паутины, — скользнули по моему лбу. На меня снизошел покой, как будто эта призрачная мать взяла меня на руки и укачивала, пока я не заснула. Я слышала, как говорил мой отец.

— Элис! — выдохнул он с благоговением. — Элис! Ты… ты пришла… спасти ее? Ты звала меня. Всю ночь и весь день — там, снаружи — я слышал, как ты звала меня прийти к ней, и я пришел. И… и теперь ты тоже восстала из могилы?

Сначала он не мог в это поверить. Я тоже не могла понять, что со мной происходит. Я чувствовала себя легкой, неземной, такой же неосязаемой, как фигура, стоявшая напротив моего отца по другую сторону моей кроватки. Затем, словно мать дала мне новую силу своего духа, этот холод оставил меня, и новое тепло проникло в мое тело.

Через некоторое время я услышала другой голос — доктора.

— Мозговая лихорадка… Отсутствие надлежащего питания… Недавний ужасный страх какого-то рода. Черт возьми, это ваша дочь или собака? Перед Богом, вы заслуживаете того, чтобы потерять ее.

Я услышал несчастный крик моего отца, его умоляющий вопрос.

— Нет, я так не думаю — не сегодня вечером, — снова раздался хриплый голос доктора. — Но не с вашей помощью. Замечательный случай. Судя по всем симптомам, она должна была умереть еще до моего приезда, полчаса назад. Каким-то странным чудом она выкарабкивается. Я немедленно вызову медсестру.

Вы можете сказать, что это была выдумка моего мозга. Но для моего отца это было реальностью. Как только доктор вышел, прекрасная сияющая фигура матери, которая ждала в полумраке комнаты, снова вышла вперед. Отец, стоя на коленях возле моей кроватки, пристально смотрел на нее.

— Элис, — сказал он, запинаясь, — я не заслуживаю ее. Я пренебрегал ею с тех пор, как ты ушла. Но ты… ты вернула ее мне, как однажды отдала ее мне из мук своей души. Помоги мне Бог, дорогая, я… я буду для нее тем, кем ты хотела бы, чтобы я был — отцом, матерью, товарищем по играм, всем. Я клянусь в этом, Элис! Помоги мне сделать это, дорогая.

Прекрасная сияющая особа, казалось, улыбнулась нам обоим и на мгновение приблизилась. Затем, когда из коридора снова зазвучал голос доктора, она, казалось, медленно исчезла, как рассеивается туман под лучами солнца. Только ее улыбка, обращенная к нам, казалось, задержалась до последнего.

С тех пор я никогда не видела маму. Эми сбежала со своим любовником вскоре после того, как они вдвоем вышли из комнаты. Айрин видела, как они уходили, и рассказала нам об этом позже. Отцу было все равно, куда делась Эми; мы так и не узнали, что стало с ней или Джеком.

Но часто в тишине вечера, много времени спустя, мы с папой обсуждали это странное появление матери.

— Я видел ее; это так же верно, как ты говоришь, что видела ее, — всегда уверял он меня. — Она пришла, она была в той комнате. Она любила нас обоих. Мы оба позвали ее, и она пришла, чтобы помочь нам, потому что любила нас.

— Но как случилось, что ты так неожиданно пришел в ту ночь?

Он сидел молча, когда я спрашивала его об этом. Затем он серьезно посмотрел на меня и ответил:

— Она позвала меня. Она вызвала меня из города. Я услышал свое имя — не произнесенное вслух, но где-то внутри себя. В поезде, всю ночь, весь следующий день я слышал, как она звала меня, говорила ехать к тебе. Я не мог сопротивляться. Я должен был прийти… Барбара?

— Да, папа.

— Ты когда-нибудь видишь ее сейчас?

— Нет, — ответила я, — больше нет. Только иногда я чувствую словно бы ее присутствие рядом со мной, когда я в депрессии или в беде.

— Я тоже, — отвечал он. — Когда-нибудь я возьму ее за руку и уйду с ней.

Это случилось не так давно.

ПРИЗРАК ЖЕНЩИНЫ В ШЛЯПКЕ

Миссис Элизабет Лонгенекер,

Рединг, Пенсильвания

Верю ли я в привидения? Конечно, верю. Прочтите это, и, возможно, вы тоже согласитесь со мной, что есть нечто заслуживающее внимания в тех проявлениях, которые мы называем спиритическими; я не поручусь за то, что мы можем общаться с умершими, и не скажу, что мы можем перекинуть мост через пропасть, отделяющую этот мир от загробного, но вот что я действительно говорю и во что твердо верю, — то, что я увидела ранним осенним утром около пятнадцати лет назад, не было ни оптической иллюзией, ни сном, поскольку была так же бодра, как и сейчас.

В то утро, о котором я пишу, мы с Филом, моим мужем, встали ровно без десяти три. Вы скажете, это довольно необычное время для начала дня. Но, видите ли, в то время мы жили за городом на большой ферме и посещали городские рынки примерно в десяти милях от дома, так что нам пришлось выехать пораньше.

Мы только что спустились вниз, и Фил направился в сарай, чтобы покормить лошадей, а я занялась приготовлением завтрака, прежде чем мы отправимся в путь. Мне нужно было выйти на боковое крыльцо за сливками и маслом, и, сделав это, я увидела женщину, идущую по дороге к нашему дому.

Я могла ясно видеть ее, поскольку все было освещено ярким лунным светом. Она казалась довольно высокой, в легкой струящейся одежде, а на голове у нее был большой чепец. Наша ближайшая соседка Сара Смит обычно носила такой, и она тоже была высокой женщиной. Естественно, я предположила, что это Сара, так как ее тетя заболела накануне и, возможно, ей понадобился врач.

С этой мыслью я направилась к забору, одновременно восклицая:

— Сара, что ты здесь делаешь в такое время?

Ответа не последовало.

— Могу я что-нибудь для тебя сделать? — продолжила я. — Если да, скажи мне.

По-прежнему нет ответа.

К этому времени я добралась до забора и — это не была Сара! Мое сердце почти перестало биться. Это чудо, что я не упала замертво прямо там. Я приросла к месту. Я не могла пошевелиться. Я не могла закричать. Я стояла беспомощная, мои чувства притупились, в то время как призрак — ибо это был призрак — застыл, уставившись на меня — о, эти глаза! Забуду ли я их когда-нибудь? Нет, даже если доживу до ста. Они были размером с серебряные доллары.

Вместо носа и рта у существа был длинный острый клюв, как у какой-нибудь крупной хищной птицы. Его руки были похожи на длинные заостренные когти, когда они опирались на верхушку забора.

Не знаю, как долго оно так простояло. В то ярко освещенное луной раннее осеннее утро это показалось мне вечностью.

Внезапно оно исчезло, так же бесследно, как если бы земля разверзлась и поглотила его. Когда я пришла в себя, то издала один долгий, громкий крик, достаточно громкий, чтобы разбудить мертвого, — а потом больше ничего не помнила.

Когда я пришла в сознание, то лежала на диване в гостиной, с Филом с одной стороны и доктором с другой. Я услышала, как доктор сказал: «Она приходит в себя. Теперь с ней все будет в порядке. Не беспокойте ее, так как она сильно испугалась, что бы это ни было».

У него был полный стакан чего-то, он поднес его к моим губам и предложил выпить. Это полностью оживило меня. Я сразу вспомнила. Я увидела привидение, и когда подумала об этом, то снова чуть не упала в обморок.

Я рассказала им о том, что видела. Не знаю, поверили они мне или нет. Не думаю, что доктор поверил, поскольку услышала, как он пробормотал себе под нос что-то об «оптическом обмане и нервозности». Он оставил мне немного лекарств, предупредив, чтобы я была осторожна и не волновалась, и с этими словами он ушел.

Мы с Филом продолжили обсуждать инцидент, так как было уже слишком поздно идти на рынок. Уже совсем рассвело. Возможно ли, что я была без сознания почти четыре часа? И все же это было так. Было всего около семи часов.

Вскоре кто-то постучал в дверь, и, открыв ее, вошла старая Грэнни Рагглс, одна из наших соседок.

Я рассказала ей о том, что видела, и она сказала, что тоже видела это, но никогда с такого близкого расстояния. По ее словам, она всегда видела это издалека, иногда далеко по дороге. Призрак всегда останавливался и исчезал у старой печи для обжига извести, примерно в четверти мили вверх по дороге.

Тамошнее старшее поколение утверждало, что много лет назад было совершено жестокое убийство, и считалось, что этот призрак — тень жертвы.

Кроме Грэнни Рагглс и меня, это привидение видели еще несколько человек, и местные жители на своем любопытном пенсильванском голландском диалекте называли его «Хут фрау», что по-английски означает «Женщина в шляпке», из-за большого чепца, который всегда был на ней.

ЖЕНЩИНА И ПРИВИДЕНИЕ[1]

Элджернон Блэквуд

— Да, — произнесла она из темного угла. — Могу, если хотите рассказать один случай, который произошел со мной. Рассказ будет краток и без прикрас, то есть без лишних подробностей. Обычно у рассказчиков бывает иначе. — Она усмехнулась. — Приплетут разные несущественные обстоятельства, а там пусть себе слушатели выпутываются сами. Нет, я изложу только то, что по делу, а вы понимайте как знаете. Но при одном условии: потом — никаких вопросов. Я ничего объяснить не могу, да и не имею охоты.

Наслушавшись многословных повествований от людей, которым просто хотелось пустить пыль в глаза, мы рады были услышать «только то, что по делу».

— В то время я, — начала рассказчица, поняв наше молчание как знак согласия, — интересовалась потусторонними манифестациями и вызвалась провести ночь одна в доме с привидениями в центре Лондона. Это был обшарпанный, дешевый дом, некогда сдававшийся внаем. Я уже осмотрела его предварительно при дневном свете, и ключи, полученные от соседа-смотрителя, лежали у меня в кармане. То, что было известно об этом доме, меня вполне удовлетворяло, мне показалось, что дело стоит того, чтобы попробовать. Не стану докучать вам подробностями убийства той женщины и ненужным перечислением «признаков». Достаточно, если скажу, что «признаки» были.

Поэтому меня очень раздосадовало, когда, прибыв на место в одиннадцать часов вечера, я встретила на крыльце мужчину, которого приняла за болтливого смотрителя. Что он тут делал, непонятно, ведь ему было четко сказано, что я намерена находиться в доме одна.

— Я провожу вас в ту самую комнату, — промямлил «смотритель», в чем я, разумеется, не могла ему отказать, поскольку он получил от меня щедрые чаевые и должен был поставить для меня стол и стул.

— Пошли, только скорее, — ответила я.

Мы вошли в дом (я — первая, он, шаркая подошвами, следом), пересекли темную прихожую и поднялись на второй этаж, где было совершено убийство; я уже смирилась с тем, что придется его вторично выслушать, прежде чем выставить вон с полукроной за настырность. Зажгла газ, придвинула доставленное «смотрителем» кресло — коричневую плюшевую рухлядь — и только теперь обернулась к своему спутнику, чтобы закончить с ним и остаться наконец одной. И тут я испытала первое потрясение. Это был вовсе не смотритель. Не старый дуралей с ключами, которого я расспрашивала днем и с которым обо всем договорилась. Сердце у меня испуганно ёкнуло.

— Так. А вы кто такой, скажите на милость? — спросила я. — Вы ведь не тот человек, у которого лежат ключи от этого дома. Кто вы?

Мне было не по себе, как вы легко можете представить. Я была молодая женщина нового направления, исследовала «нематериальные феномены» и очень гордилась своим свободомыслием. Но оказаться ночью в пустом доме с незнакомым мужчиной — к этому я была не готова. Самоуверенности у меня сразу поубавилось. Женской самоуверенности вообще хватает только до определенного предела, все что сверх того — одно притворство, как вы знаете. Впрочем, быть может, не знаете, здесь ведь большинство — мужчины. Но факт таков: храбрость моя быстро улетучилась. Мне стало страшно.

— Кто вы? — повторила я торопливо и нервно.

Мужчина был хорошо одет, не стар, приятной наружности, однако лицо его выражало глубокую печаль. Мне самой только-только исполнилось тридцать. Это имеет отношение к делу, иначе я бы о своем возрасте не упомянула. Вся эта история строится на самых обыкновенных обстоятельствах. В этом, по-моему, ее ценность.

— Да, я не тот человек, за которого вы меня приняли, — ответил он. — Я тот, кто испугался до смерти.

Его слова и тон, каким они были сказаны, пронзили меня, словно ножом. Я почувствовала, что сейчас упаду. В кармане у меня лежал блокнот, чтобы записывать наблюдения. Я нащупала продетый в петельку остро отточенный карандаш, лихорадочно прикидывая: надето на мне много всего, чтобы не озябнуть, пока буду сидеть всю ночь; ни кровати, ни дивана в комнате не имелось — все это пронеслось у меня в уме дурацкой, бессмысленной чередой, как бывает с перепугу. В голову лезли какие-то нелепые, совершенно не идущие к делу мысли — что напишут газеты, когда узнают? Что подумает мой «светский» зять? Будет ли сказано про мое свободомыслие и про папиросы в кармане?

— Тот, кто испугался до смерти? — повторила я растерянно.

— Он самый и есть, — глупо ответил мужчина.

Я выпучила на него глаза, как и вы бы все на моем месте, уважаемые мужчины, и чувствую: окатывает меня с головы до ног то жаром, то холодом. Можете не смеяться, именно таковы были мои ощущения. В состоянии ужаса, настоящего ужаса, такое иногда приходит на ум, что потом и не верится, а у меня в голове были самые обыденные мысли, словно я на файв о клоке в респектабельном доме.

— А мне показалось, вы — смотритель, которому я заплатила, чтобы он пустил меня сюда на ночь! — задыхаясь, проговорила я. — Это он, что ли, прислал вас меня встретить?

— Нет, — ответил неизвестный, и его голос пробрал меня до самых пяток. — Я — тот, кто испугался до смерти. Более того, мне и сейчас страшно!

— Мне тоже! — едва вымолвила я, не раздумывая. — Я просто в ужасе.

— Да, — отозвался мой собеседник тем же странным голосом, доносившимся как будто изнутри меня. — Но вы во плоти, а я — нет!

Ощутив настоятельную потребность в немедленном самоутверждении, я встала во весь рост посреди пустой холодной комнаты, сжаты кулаки, так что ногти впились в ладони, и стиснула зубы. Я должна была отстоять свою индивидуальность «новой», мыслящей женщины!

— То есть вы не во плоти? — задыхаясь, храбро спросила я. — Что это значит? Как прикажете вас понимать?

Мой голос канул в безмолвие ночи. Я вдруг представила себе, что весь город окутан тьмой; что на лестнице лежит слой пыли; что никто не живет этажом выше и нижний этаж тоже пуст. Я одна в доме, где нет ни души, в доме с привидением, — одна беззащитная женщина. Я похолодела. За стенами завыл ветер, звезды на небе, наверно, померкли. Мысли мои устремились к полисменам, омнибусам и прочим полезным и удобным вещам. Я только теперь осознала, как глупо было с моей стороны прийти сюда одной. Жизни моей пришел конец, думала я, оледенев от ужаса. Какая глупость — браться за исследование нематериальных феноменов, если у тебя слабые нервы!

— Боже мой! — сдавленным голосом проговорила я. — Раз вы не смотритель, то кто же вы?

А сама чувствую, что от страха не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Мужчина медленно двинулся ко мне через всю комнату. Преодолевая оцепенение, я встала с кресла и вытянула перед собой руку, чтобы не подпустить его. Неизвестный остановился в шаге от меня, на его печальном, изможденном лице появилась горькая усмешка.

— Я же сказал, кто я, — тихо произнес он и вздохнул, глядя на меня с такой грустью, какой я никогда в жизни не видела. — И мне по-прежнему страшно.

Я уже ясно понимала, что мой собеседник либо преступник, либо сумасшедший. Как же это я, глупая, привела его в дом, не поглядев? Оценив обстановку, я приняла решение. Призраки, потусторонние манифестации — все побоку. Если я его разозлю, то, возможно, поплачусь за это жизнью. Надо поддакивать, а самой пробираться к двери. И уж тогда со всех ног бегом на улицу. Я расправила плечи, смерила неизвестного взглядом: роста мы были примерно одного, к тому же я спортсменка, зимой играю в хоккей, летом в Альпах совершаю горные восхождения. Мне бы только что-нибудь вроде палки. Но палки не было.

— Ах да, конечно, как же, помню, помню, — проговорила я с натянутой улыбкой, изобразить которую оказалось не так-то легко. — Помню ваше дело, и как вы замечательно держались…

Он тупо уставился на меня. Я, набирая скорость, пятилась к двери в углу, а он, поворачивая мне вслед голову, не спускал с меня глаз. Когда его рот искривился в ухмылке, я не выдержала, бегом добежала до двери и выскочила на лестницу. К сожалению, я перепутала и бросилась в тот конец площадки, где лестница шла вверх. Но отступать было уже поздно: ведь неизвестный двигался за мной следом, я не сомневалась в этом, хотя звука шагов мой слух не улавливал. Я ринулась вверх по ступеням, порвала юбку, ушибла в темноте бок и влетела в первую же комнату, оказавшуюся на моем пути. Дверь в нее, к моей радости, была приоткрыта, и в замке, к еще большей моей радости, торчал ключ; мигом захлопнув дверь, я навалилась на нее плечом и заперлась.

Спасена! Однако сердце стучало, как барабан, и вдруг чуть было совсем не остановилось: о ужас, в комнате, кроме меня, кто-то был! На фоне окна отчетливо вырисовывался мужской силуэт, свет уличного фонаря, проникавший сквозь стекло, никаких сомнений на сей счет не допускал. Я, знаете ли, не робкого десятка и даже в это мгновение не пала духом. Но поверите, никогда, за всю мою жизнь, мне не было так омерзительно страшно. А я-то еще дверь заперла!

Мужчина прислонился к окну и наблюдал за мной, глядя сверху вниз. Я ведь шлепнулась на пол у порога. Значит, в доме не один мужчина, а два, успела сообразить я. А может, в каждой комнате кто-нибудь есть! Как все это понимать? Но тут вдруг что-то переменилось вокруг — или внутри меня? — и я поняла, что ошиблась. Если поначалу я испугалась физической опасности, то теперь затрепетала перед потусторонним. Я ощутила страх не нервами, а душой. Потому что узнала этого человека.

— К-каким это образом вы сюда п-пробрались? — заикаясь, спросила я. Недоумение на миг пересилило страх.

— Но я же вам объяснял, — начал он своим странным, похожим на далекое эхо голосом, который пронзал меня насквозь, точно лезвие ножа. — Я нахожусь в ином, отличном от вашего пространстве, поэтому вы найдете меня, в какую комнату ни заглянете, ибо я — всюду, во всем доме. Пространство — форма существования тела, а я вне тела и не подчиняюсь законам пространства. Но состояние, в котором я пребываю, держит меня здесь. Я хочу изменить свое состояние и вырваться отсюда, однако для этого мне необходимо одно средство, а именно — сочувствие. Вернее даже сказать, больше, чем сочувствие, — доброта. А точнее — любовь!

Пока неизвестный произносил эту тираду, я потихоньку встала. Мне хотелось кричать, плакать и смеяться одновременно, но все, что я смогла, — это только тяжело вздохнуть, так как уже перешагнула порог эмоций, и меня начато охватывать полное бесчувствие. Я нащупала в кармане спички и шагнула к газовой горелке.

— Был бы вам бесконечно признателен, если бы вы не зажигали газ, — поспешно сказал он. — Вибрации вашего света причиняют мне невыразимые страдания. И можете не опасаться с моей стороны никакого вреда. Начать с того, что я не способен к вам прикоснуться, ибо между нами, знаете ли, пропасть, и право, полутьма мне подходит больше. Итак, позвольте мне продолжить объяснение. В этот дом приходило много людей, желавших на меня посмотреть. Почти все они меня видели, и кто видел, обмирал от страха. Если бы — о если бы! — хоть кто-нибудь, хоть один человек не испугался, а был бы ко мне добр и нежен! Тогда бы я мог изменить свое состояние и освободиться. Понимаете?

Голос его звучат так печально, что я почувствовала, как у меня на глаза наворачиваются слезы. Но страх возобладал, я стояла не шевелясь и только дрожала от холода.

— Кто же вы все-таки? — с усилием спросила я. — Очевидно, вы явились не от смотрителя.

Больше я ничего не смогла произнести. Мысли мои разбегались — мне казалось, что меня вот-вот хватит удар.

— Не знаю никакого смотрителя, — тихо продолжал неизвестный. — И я забыл, слава тебе господи, имя, которое принадлежало моему телу. Я человек, который испугался до смерти в этом самом доме десять лет назад, и с тех пор мне все время страшно, и сейчас страшно тоже. Сбегающиеся сюда со всего Лондона жестокие и любопытные посетители, которые непременно жаждут увидеть привидение, только поддерживают в доме атмосферу страха и усугубляют мое состояние. Хоть бы кто-нибудь отнесся ко мне по-доброму, улыбнулся, поговорил бы ласково и разумно, поплакал, если плачется, пожалел бы меня, утешил, успокоил — что угодно, только не бессердечное любопытство и страх, от которого вы сейчас вся дрожите в своем углу. Ну так как же, сударыня, неужели вы не сжалитесь надо мною, — он повысил голос почти до крика, — и не выйдете на середину комнаты, чтобы подарить мне немного любви?

Мне стало и смешно, и жутко, но жалость оказалась сильнее, и я действительно вышла на середину комнаты.

— Клянусь богом! — воскликнул неизвестный и приосанился. — Вы совершили добрый поступок. Это первый жест сострадания ко мне за все время после смерти. И я уже чувствую себя лучше. В жизни, знаете ли, я был мизантроп. Что ни делалось, все было не по мне, и я так возненавидел ближних моих, что просто смотреть на них не мог. Естественно, как аукнется, так и откликнется. Мне платили тем же. В конце концов у меня начались галлюцинации, в мою комнату набивались демоны, хохотали, кривлялись, раз, перед сном, я наткнулся на целый их клубок возле кровати — страх остановил мое сердце, я умер. Сейчас, помимо страха, меня давят и не отпускают еще ненависть и раскаяние. Если бы у кого-нибудь нашлись для меня жалость, сочувствие и, может быть, хоть капля любви, я бы освободился и был счастлив. Когда вы приезжали сюда сегодня засветло осматривать дом, я следил за вами, и первая искра надежды вспыхнула в моем сердце. Я увидел, что вам свойственна храбрость, предприимчивость, оригинальность ума, что вы способны любить! Если бы я смог тронуть вас, не внушая страха, открыть дверь любви, запертой в вашем сердце, это дало бы мне крылья, чтобы улететь!

Надо признаться, к этому времени сердце у меня несколько защемило — я перестала бояться и глубоко прочувствовала скорбный смысл его слов. Однако все это была дичь и несусветица, а убийство женщины, из-за которого я явилась в сей дом, не имело к ней никакого касательства. Мне стало казаться, что я просто сплю и вижу страшный сон, но вот-вот, с божьей помощью, должна проснуться в своей постели.

Я была под таким сильным впечатлением от речей этого несчастного, что не могла сосредоточиться ни на чем другом, даже на собственном спасении.

В сумраке комнаты я шагнула навстречу неизвестному, разумеется трепеща от страха, но со странной решимостью, зарождавшейся в сердце.

— Вы, женщины, — продолжал он, и в голосе его зазвучали первые нотки ликования, — удивительные существа, которых убогая земная жизнь лишила возможности открыть великую сокровищницу своей любви, если бы вы только знали, сколь многим из нас она нужна как воздух! Ведь в ней спасение наших душ! Редкая женщина попадает в такое выгодное положение, как вы сейчас; если бы вам удалось подняться над своим страхом и предрассудками и сделать так, чтобы ваша любовь свободно, без всякой задней мысли, изливалась для всех нуждающихся, вы бы освободили, быть может, сотни, тысячи таких, как я! О, сударыня, еще раз умоляю вас о малой толике сострадания, доброты, нежности — и, если можно, капельке любви.

Сердце мое взволнованно колотилось, из глаз, теперь уже неудержимо, катились слезы. При этом я еще и рассмеялась — очень уж смешно звучало его обращение «сударыня» в этой пустой комнате в полночь на одной из безлюдных лондонских улиц. Впрочем, смех мой сразу же оборвался, перейдя в рыдания, лишь только я увидела, как мое сочувствие подействовало на него: он опустился у моих ног на колени и протянул ко мне руки, а вокруг его головы наметилось какое-то бледное свечение.

— Обними меня и поцелуй, бога ради! — воскликнул несчастный. — Поцелуй, один поцелуй, и я освобожден! Ты уже так много для меня сделала — не скупись же!

Я стояла и колебалась, вся дрожа, решение мое почти созрело, но все еще не хватало духу. Впрочем, страха я уже не испытывала.

— Забудь, что я мужчина, а ты женщина, — настойчиво умолял он. — Забудь, что я призрак, бесстрашно приблизься, прижми меня к груди, поцелуй и дай своей любви излиться. Отрешись на миг от самой себя, соверши поступок.

Люби, люби, люби

меня, и я — свободен.

Эти слова, вернее, пробужденные силы в глубине моего существа потрясли меня, и нечто несравненно могущественнее страха захлестнуло мою душу, подтолкнув к действию. Не колеблясь более, я сделала два шага вперед и протянула к неизвестному руки. Жалость и любовь переполняли в эту минуту мое сердце — клянусь, это была искренняя жалость и искренняя любовь. Я отрешилась от себя и от своих мелочных скрупул, охваченная великим желанием помочь ближнему.

— Я люблю тебя, бедный, бедный страдалец! Люблю! — проговорила я, заливаясь горячими слезами. — И мне совсем, ну нисколечко не страшно!

Он издал какой-то странный звук, подобный смеху, но все-таки не смех, и поднял ко мне лицо. Слабый уличный свет освещал его, но было еще какое-то свечение, окружавшее его голову и как будто исходившее от его кожи и глаз. Он встал с колен, и тогда я крепко обняла его, прижала к сердцу и поцеловала раз и еще раз — прямо в губы.

У всех у нас погасли трубки, и в наступившей тишине не прошуршал ни один подол, пока рассказчица, справляясь с волнением, проводила ладонью по лицу.

— Что я могу вам сказать, как мне описать вам, скептикам с трубками в зубах, это удивительное ощущение, когда обнимаешь нечто нематериальное, бесплотное и оно прижимается к тебе всем телом и проникает внутрь, растворяясь в твоем существе? Как будто обнимаешь порыв прохладного ветра, жгучее прикосновение летучего огня, проносящегося мимо. У меня словно судорога пробежала по телу, и еще одна, и еще… мгновенный восторг… пламенное упоение… сердце мое рванулось… и я осталась одна.

Комната была пуста. Я зажгла газ, чтобы удостовериться в этом. Последние остатки страха меня покинули, в сердце и вне его звучали восторженные песнопения, как в ранней юности поутру весной. Никакие демоны, тени и призраки не могли бы в ту минуту потревожить моей умиротворенной души.

Я отперла дверь, обошла весь темный дом, спустилась в кухню и даже в подвал, заглянула в сумрачную мансарду. Никого и ничего. Дом был покинут. Я провела там еще один быстролетный час, размышляя, анализируя, гадая — о чем, вы легко сообразите сами, в подробности вдаваться не буду, так как обещала рассказывать только то, что по делу, — и ушла досыпать остаток ночи в своей квартире, заперев за собой дверь дома, в котором больше не было привидений.

Но мой дядя сэр Генри, владелец дома, настоял на том, чтобы услышать мой отчет, и я, разумеется, чувствовала себя обязанной сообщить ему о том, что там произошло.

Но не успела я приступить к рассказу, как он, вскинув руку, меня прервал:

— Сначала я должен признаться в своем маленьком обмане. Столько народу до тебя там побывало, и все видели привидение, это заставило меня заподозрить, не является ли этот призрак плодом их склонной к внушению фантазии. Ведь всем этим любопытным заранее известно, что и как должно происходить. Поэтому я сочинил для тебя некую легенду, с тем чтобы, если уж ты что-то увидишь, это заведомо был не мираж, не химерическое порождение твоей экзальтированной, подвергнувшейся внушению фантазии.

— Так значит, рассказ об убитой женщине и все остальное — ваша выдумка?

— Да. А правда то, что в этом доме жил один мой родственник, который сошел с ума и после нескольких лет болезненной ипохондрии в конце концов, в припадке маниакального страха, покончил с собой. То, что наблюдают посетители, — это его тень.

— Ах, вот как! Тогда понятно… понятно… — растерянно пробормотала я и, вспомнив о бедном страдальце, чья душа все эти годы рвалась и не могла вырваться на свободу, решила, что, пока суд да дело, лучше мне помолчать, — понятно, почему я не видела призрака убитой женщины…

— Вот именно, — кивнул сэр Генри. — Если бы ты что-то увидела, твое свидетельство имело бы особую ценность, ведь его нельзя было бы отнести на счет твоего не в меру впечатлительного воображения, вдохновленного рассказами других «очевидцев».

МЕСТЬ МЕРТВЫХ

А. М. Томпсон

Три безрассудных юноши проникли в тайну древнего склепа. Что нашли двое из них, никто никогда не узнает. У третьего — единственного выжившего — есть леденящая кровь история, которую он может рассказать.

Если есть кто-нибудь, не верящий в привидения, я бы хотел, чтобы он объяснил мне следующую историю. Я, признаюсь, озадачен.

Я являюсь и был в течение двадцати двух лет смотрителем кладбища Форест-Хилл в Миддлтоне. Одним июньским утром, не так давно, трое молодых людей, студентов нашего государственного университета, обратились ко мне с просьбой о работе. Они объяснили, что работа с газонокосилкой во время летних каникул поможет поддерживать их мышцы в хорошей форме для игры в футбол осенью. Они хотели быть на свежем воздухе и заверили меня, что будут рады любой тяжелой работе, какую я смогу им поручить. Естественно, я нанял их.

На этом кладбище стоит древняя усыпальница, покрытая мхом и вот-вот готовая обрушиться. Крыша почти скрыта зарослями сорняков и травы. Это низкое сооружение из тесаных блоков песчаника, наполовину над землей, наполовину под ней. Известковый раствор вытеснен из щелей травой и мхом. Первоначальная дверь сгнила задолго до меня, и один из моих предшественников поставил на ее место грубую дощатую, которую сделал сам.

Территория вокруг усыпальницы заросла кустарником и сорняками. Это неприглядное место, резко контрастирующее с ухоженными бархатистыми газонами, окружающими его. На его содержание никогда не выделялись деньги, поэтому мы за ним не следили.

Бесчисленное количество раз мы пытались найти какого-нибудь живого родственника, но всегда безуспешно.

Просматривая пожелтевшие от времени документы, я обнаружил, что последнее тело было помещено туда в 1854 году. Согласно сообщениям, которые я почерпнул из газетных подшивок того времени, владельцами этого склепа, похоже, была очень богатая семья затворников. Они редко покидали свою резиденцию, и о них мало что было известно.

Соседи, по всей видимости, немного боялись их, потому что рассказывали истории о таинственных обрядах, которые происходили в этом доме после наступления темноты. Некоторые из наиболее смелых даже заглядывали в окна и убегали — слишком напуганные, чтобы когда-либо повторить то, что видели. Ходили смутные слухи, что в этих обрядах использовались огромные кошки, но дальше этого под завесу тайны так никому проникнуть и не удалось.

В начале августа трое нанятых мной парней заинтересовались этим склепом и проникли в него. Они сделали это тайком, без моего ведома. Если бы я знал об этом, я бы немедленно уволил их за такое осквернение. У меня есть рассказ Арчи Александера, одного из этой троицы и единственного выжившего, о том, что произошло потом.

Однажды в полдень, когда они были уверены, что я вернулся домой на обед, трое мальчиков улизнули от остальных мужчин и пробрались в древнюю усыпальницу. Они спустились к двери и слегка толкнули ее. Ржавые гвозди поддались, и они вошли.

Пол был покрыт просочившейся внутрь грязью. Слева, опираясь на железные перекладины, стояли три деревянных гроба, один над другим. Справа стояли два деревянных гроба, а под ними стальной гроб в форме торпеды, герметично закрытый, со стеклом над верхней половиной. Этот гроб был покрыт толстым слоем ржавчины.

Все деревянные гробы были старой восьмиугольной формы, которую обычно можно увидеть на этикетках ядовитых лекарств. Кларенс Браун, один из мальчиков, протянул руку, чтобы поднять крышку одного из них, и она рассыпалась от его прикосновения. На первый взгляд они казались прочными, но в них въелась сухая гниль, так что их скреплял всего лишь слой краски.

Юноши стояли там, безмолвные и охваченные благоговейным страхом, оглядывая это сырое, мрачное место. Внезапно ледяной ветерок, который, казалось, возник ниоткуда, коснулся их щек, а потом прекратился. Хотя на улице было невыносимо жарко, Арчи сказал, что от этого дуновения воздуха у него возникло ощущение, будто кто-то прикоснулся к нему кусочком льда. Остальные тоже ощутили это, и все они, казалось, почувствовали чье-то присутствие рядом с ними в этом месте.

Кларенс издал резкий вскрик и посмотрел на свои пальцы. Он сказал Арчи, ему показалось, будто его поцарапали, но, когда посмотрел, все, что он увидел, были крошащиеся кусочки дерева, прилипшие к большому пальцу, который касался крышки гроба. Подумав, что его, возможно, ужалило какое-то насекомое, застрявшее в дереве, Кларенс отряхнул руки. Каждая частичка этой маленькой щепотки сгнившего дерева превратилась в пыль, принявшую форму венка, поплывшую вверх и вылетевшую за дверь. Это было сверхъестественно и ужасно напугало мальчиков.

Затем что-то произошло. Я так и не смог узнать, что это было. Тот же таинственный ужас, который сковывал уста подглядывавших два или три поколения назад, эффективно закрыл рот Арчи. Бесчисленное множество других людей, помимо меня, пытались различными способами заставить Арчи рассказать о том, что он видел; но он никогда этого не делал. В его глазах появлялся немой ужас, и он медленно качал головой всякий раз, когда мы его расспрашивали. Все, что мы узнали, раздался пронзительный свист, сопровождаемый мерзким сырым запахом, который, возможно, исходил из нижних слоев. Кроме того, то, что произошло, было настолько ужасающим, что тайна умрет вместе с Арчи.

С диким воплем мальчики бросились вон из этого места. Выражение неподдельного ужаса на их лицах напугало других мужчин, когда они вернулись. Однако они ничего не сказали, хотя мужчины заметили, что они то и дело бросали опасливые взгляды в сторону старой гробницы.

В тот день они занимались своей работой, словно в трансе. Казалось, они не могли избавиться от навязчивого страха, давившего на их умы. Остальные несколько раз расспрашивали их в течение дня, но в ответ получали только испуганный взгляд и содрогание. По словам мужчин, страх, овладевший мальчиками, был настолько неподдельным, что пошутить над ними было невозможно.

Они были молчаливы и казались ошеломленными, садясь в трамвай после работы в тот вечер.

На следующее утро, когда я зашел на кладбище, где мужчины сидели в ожидании выхода на работу, я заметил Арчи, обхватившего голову руками, отдельно от остальных. Я огляделся и увидел, что Джимми и Кларенс пропали. Я подошел к Арчи, намереваясь спросить, где они.

Я испытал ужасный шок, когда он поднял голову при моем приближении. Его глаза были налиты кровью, а веки так раздуты, что вокруг зрачка отчетливо виднелся белок. На его лице были глубокие морщины, а рот приоткрыт. Я сразу догадалась, что он не спал ночью.

— А где остальные мальчики? — спросил я.

С усилием он вышел из комы, в которой находился, и мгновение тупо смотрел на меня. Затем, полностью проигнорировав мой вопрос, сказал хриплым шепотом:

— Мистер Роудс, могу я поговорить с вами наедине несколько минут?

— Да, конечно, можешь. Пойдем в офис, — ответил я.

Мы молча дошли до здания. Усевшись в кресло напротив моего стола, Арчи ошеломленно оглядел комнату, как будто не знал, с чего начать. Наконец, благоговейным голосом, полушепотом, он начал:

— Мистер Роудс, я боюсь говорить вам это. Не думайте, что я сумасшедший, даже если это звучит безумно; я не знаю, что стало с Кларенсом и Джимми, но знаю, что это что-то ужасное — что-то неземное — и я боюсь за них. Мои нервы на пределе, и я каждую минуту чувствую, что сойду с ума. Я должен признаться, мы сделали то, чего не должны были делать, и сделали это без вашего ведома. Мы — о Боже! — это слишком ужасно, чтобы рассказывать!

Тут он с криком закрыл лицо руками.

— Возьми себя в руки, Арчи, и скажи мне, что случилось. У меня не так много свободного времени, так что успокойся и выбрось это из головы, — сказал я ему.

С величайшим трудом он приступил к рассказу о приключении предыдущего дня и части того ужасного опыта, который ему и его приятелям пришлось пережить в этой древней гробнице.

— Все трое из нас были глубоко тронуты и расстроены тем, что мы увидели в полдень (сказал он), и когда добрались до пансионата вчера вечером, ни у кого из нас не было настроения ужинать. Мы с Кларенсом немедленно отправились в свою комнату и легли спать, не сказав друг другу ни слова. Комната Джимми располагалась через две двери от нашей, и он ушел раньше. У нас, казалось, не было никакого желания разговаривать. Ужасы, через которые мы прошли в тот день, занимали наши умы, вытесняя все остальное.

Я провалился в беспокойный сон, и, казалось, едва закрыл глаза, когда обнаружил, что сижу в постели. Я знаю, что все еще спал, хотя мои глаза были открыты. Они казались круглыми огненными шарами в моей голове.

Затем я заметил, что Кларенс одевается. Он несколько раз взглянул в мою сторону, но в его глазах не было узнавания. Его лицо было застывшим, а глаза вытаращенными, как у лунатика. Его губы время от времени шевелились, но не издавали ни звука. У меня не было никакого желания спрашивать его, куда он направляется или что собирается делать в такой поздний час.

Затем, словно притянутый каким-то магнитом, я повернулся направо — и там, возле двери, стояла фигура мужчины! Самым удивительным в нем было то, что я мог видеть дверь и цветочные узоры на обоях прямо сквозь его тело. Почему-то в то время это не казалось таким уж необычным.

Эта фигура нетерпеливо махала Кларенсу, который, казалось, действовал против своей воли. Незнакомец время от времени поглядывал на меня как бы незаинтересованно, но больше не обращал на меня внимания. Это дало мне возможность изучить его.

Он был одет в сюртук длиной до колен и облегающие брюки, заправленные в остроносые ботинки. На голове у него была высокая пушистая бобровая шапка. Он мог сойти с какого-нибудь старого портрета времен Гражданской войны.

Затем я повернулся, чтобы понаблюдать за Кларенсом. Время от времени он прекращал одеваться, словно решив не идти дальше. Затем бросал опасливые взгляды на фигуру, вздрагивал, и продолжал. Он испытывал смертельный ужас перед этим Существом, но был бессилен сопротивляться ему, как будто находился под странным гипнотическим воздействием. Это было ужасно!

Закончив одеваться, он встал. Затем, не сводя глаз с этой странной фигуры, направился вслед за ней на негнущихся ногах, запинаясь, прямо к двери. Я видел, что он шел неохотно, вены вздулись у него на висках, от напряжения борьбы с этой ужасной силой.

Я был не в состоянии произнести ни слова, пошевелить хоть единым мускулом. Я просто сидел там, пытаясь закрыть глаза и снова обрести контроль над собой. Я чувствовал себя как человек в ужасном ночном кошмаре, который пытается проснуться, но не может; казалось, я все еще сплю, хотя мои глаза были открыты. Затем я попытался заставить себя вернуться на подушку, чтобы поспать еще немного, но не смог…

Не знаю, сколько времени прошло после того, как Кларенс последовал за этим Существом из комнаты, когда я снова почувствовал непреодолимое притяжение справа от двери. Посмотрев туда, я опять увидел призрака, проходящего через закрытую дверь. Как ни странно, я с внезапной тревогой задался вопросом, что он сделал с Кларенсом. Призрак выплыл на середину комнаты, все это время улыбаясь.

Затем Существо начало двигаться ко мне, как это было с Кларенсом. Его рот шевелился, словно приказывая мне одеться и следовать за ним: однако голоса не было слышно. Казалось, что впечатления, указывающие мне, что делать, возникали непосредственно в моем мозгу. Я сидел в испуганном оцепенении и смотрел на него, разинув рот. Я слишком оцепенел от страха, чтобы пошевелиться.

Затем его жесты стали более яростными, а улыбка, которая сначала казалась благословением, превратилась в саркастическую ухмылку. Казалось, он говорил: «Ты получишь свое следующим, так что прекрати сопротивляться и иди со мной».

Я попытался закрыть глаза, чтобы прогнать это видение. Я потряс головой, надеясь таким образом прочистить мозги. Я закрыл лицо руками — я перепробовал все, что мог придумать, чтобы этот ужасный призрак исчез; но каждый раз, когда я снова поднимал глаза, там был он!

Затем, будто непреодолимые волны, слишком сильные, чтобы им можно было противостоять, потекли в мое тело; я встал с кровати и начал одеваться. Моя душа корчилась от ужаса. Тяжелое, гнетущее чувство того, что со мной вот-вот произойдет что-то ужасное, овладело каждым нервом и клеткой моего тела. Но я был бессилен сопротивляться…

Когда я закончил одеваться, призрак, все еще маня, поплыл впереди меня к двери. Он проплыл прямо сквозь закрытую дверь, и я мог видеть его даже тогда, через дверь, снаружи, в холле — все еще манящим.

Я напряг все свои нервы, чтобы противостоять этой непреодолимой силе, но сдался, беспомощный и слабый. Многозначительно улыбаясь, призрак парил в нескольких футах передо мной. Я последовал за ним вниз по лестнице.

Проходя мимо двери в гостиную, я услышал, как играет радио. Я не заглядывал внутрь, но знал, что это Эдди Хэнсон, еще один жилец, развлекается там. Не знаю, как я узнал, кто это был, но я узнал.

Он окликнул меня, когда я проходил мимо, но, как ни старался, я не смог ответить ему или повернуть голову в его сторону. Призрак начал яростно жестикулировать при звуке голоса Эдди, побуждая меня идти дальше, и я почувствовал это сильнее, чем прежде.

Эдди появился в дверях позади меня и снова позвал. О, как я пытался ответить ему, повернуться к нему! Я боролся, напрягался и стискивал зубы, пока почти не выбился из сил. Капли пота катились по моим щекам, как слезы. Но я должен был следовать за этим призраком. Я не мог сопротивляться его ужасной силе.

Как только мои пальцы сомкнулись на дверной ручке, Эдди пронзительно закричал: «Арчи!»

Этот крик, словно нож, пронзил мой мозг, и я оглянулся с удвоенным усилием. Эдди подошел ко мне с растерянным выражением на лице.

— Что, черт возьми, с вами происходит, ребята, этим вечером? Боже, но вы все вдруг задрали носы. Сначала Джимми, потом Кларенс, а теперь ты… — Он замолчал, увидев выражение моего лица. Затем он воскликнул: — Боже правый, парень! В чем дело? Ты увидел привидение?

Я слабо кивнул головой, но не мог говорить, потому что воздействие возвращалось с возрастающей силой. Хотя стоял спиной, я мог видеть, как этот отвратительный призрак приближается ко мне и отчаянно жестикулирует. Он появился прямо передо мной — между Эдди и мной. Его лицо, находившееся не более чем в четырех дюймах от моего, корчило ужасные гримасы и казалось побагровевшим от ярости, когда он пытался заставить меня развернуться и уйти.

Все остальное исчезло из моего поля зрения, кроме этого лица, и я как раз поворачивался, чтобы уйти, когда Эдди сильно дернул меня и втащил в гостиную. Затем какая-то невидимая сила подняла меня и швырнула в угол рядом с пианино.

— Арчи! Арчи! Ты ходишь во сне, сходишь с ума, или что с тобой такое? — закричал Эдди. — Скажи мне, Арчи, что случилось! В чем дело?

Он, должно быть, подумал, что у меня припадок или что-то в этом роде.

— Эдди, — еле слышно ответил я, — происходит что-то ужасное. Пожалуйста, не отпускай меня от себя, как бы я ни боролся, чтобы уйти. Я боюсь, Эдди! Это имеет надо мной ужасную власть, и я не могу не подчиниться. Со мной случится что-то ужасное, если я поддамся этому.

— ЭТО? — воскликнул он, совершенно озадаченный. — Что ты имеешь в виду под ЭТИМ? О чем ты говоришь, Арчи?

— Я не могу сказать, Эдди. Я не могу сказать тебе сейчас. Может быть, завтра. Я попробую… Но, Эдди, пожалуйста, не выпускай меня из дома сегодня вечером. Попроси помощи, чтобы удержать меня дома силой, если потребуется.

— Хорошо, старина. Я удержу тебя дома. Но лучше позволь мне позвать врача.

— Нет, нет! — закричал я. — Врач ничем не смог бы мне помочь. Никто не может мне помочь. Просто держи меня рядом с собой, чтобы быть уверенным, что я не уйду сегодня вечером.

Я лег в постель с Эдди, но не сомкнул глаз. Я всю ночь боролся с желанием последовать за призраком. И если бы Эдди не было рядом со мной, я бы ушел.

Как только рассвело, я встал и заглянул в комнату Джимми. Он ушел. Потом я пошел в свою комнату, но не смог найти никаких следов Кларенса. Тогда я понял, что это был не сон.

— С ними случилось что-то ужасное, мистер Роудс, — заключил Арчи, — и я не могу отделаться от ощущения, что они… мертвы!

Я был совершенно ошеломлен удивительной историей мальчика. Смертельный ужас в его глазах и выражение его лица, когда он рассказывал ее, убедили меня, что это была не просто галлюцинация.

— Как ты думаешь, есть какая-то связь между тем, что ты мне рассказал, и старым склепом? — спросил я.

— Да, и это то, что заставляет меня бояться, — ответил он.

— Что ж, пойдем туда и посмотрим, сможем ли мы обнаружить что-нибудь, что могло бы прояснить эту тайну, — сказал я, направляясь к двери.

Он схватил меня за руку, и я увидел, что он был в агонии ужаса.

— Пожалуйста, давайте не пойдем одни, мистер Роудс! Я не трус, но это существо не от мира сего, и мы были бы беспомощны против него. Пожалуйста, уговорите остальных мужчин пойти с нами.

— Хорошо, — согласился я.

Я велел бригадиру собрать людей, и мы все направились к древнему склепу. Примерно в ста пятидесяти футах от входа мы нашли Джимми, скорчившегося лицом вниз за кустами. Он казался мертвым. Я перевернул его на спину. На его горле была опухоль, напоминавшая скопление варикозных вен.

Я был поражен, когда его губы зашевелились, и, наклонившись ближе, услышал, как он еле слышно пробормотал:

— Снимите это… Помогите… Большая черная кошка царапает мою… мою шею!

Это был его последний вздох. Я отправил одного из мужчин обратно в офис позвонить в полицию. Остальные начали поиски Кларенса. Мы нашли его в десяти футах от склепа — мертвым. На его горле были те же отметины, что мы обнаружили у бедного Джимми.

В комнате Джимми полиция обнаружила несколько заметок, которые он делал незадолго до появления призрака. Он описал их пребывание в склепе и смертельный страх, охвативший его, когда он сидел в одиночестве и писал. Он писал, что заснуть было невозможно, поэтому он просто сидел и записывал впечатления, которые приходили ему в голову.

Затем он упомянул о призраке и о том, как тот ему явился. Напомнил ему старый портрет Дэниела Вебстера, написал он. Затем он описал странное заклинание, которое побуждало его следовать за этим призраком. Он рассказал, как боролся с ним до тех пор, пока был больше не в силах сопротивляться, в то время как с каждым мгновением это Существо манило все настойчивее. «С первого момента я знал, что должен следовать за призраком — даже если это означало смерть», — написал он.

Затем в его письме наступил перерыв, после которого он нацарапал: «…Сейчас я уйду с ним».

Газеты сделали из тайны сенсацию, это происшествие широко обсуждалось. На дознании Эдди Хэнсон показал, что, слушая радио, заметил, как Джимми первым вышел из дома, и из-за его странного вида подумал, что тот болен. Ровно через час вышел Кларенс. Он выглядел таким же больным, как и Джимми, и Эдди начал задаваться вопросом, что задумали мальчики. Когда он увидел, что Арчи, выглядевший точно так же, как двое других, проходит мимо двери через час после ухода Кларенса, он решил разобраться. По его словам, у каждого было одинаково застывшее лицо и гипнотический взгляд.

Как полиция, так и медицинские власти выдвигали различные теории. Лично я считаю, что все втайне чувствовали то же, что и я, — что это было привидение; но вместо того, чтобы признать свою веру в привидения, остальные пытались дать логическое объяснение этому явлению.

Призрак, по их утверждению, был вызван нервным расстройством, вызванным испугом. Когда их спросили, как получилось, что один и тот же призрак явился всем троим мальчикам и оказал на них одинаковое влияние, эти люди дали слабый ответ: «Просто совпадение».

Что касается меня, то я не скрываю этого. Я никогда не верил в привидения до этого случая, но теперь верю. Призрак обитателя этого склепа стремился отомстить за осквернение места его упокоения, хотите — верьте, хотите — нет! Если бы вы могли видеть, во что нервное расстройство превратило Арчи, вы бы тоже поверили в привидения.

ВОЛШЕБНЫЙ САД

Арчи Биннс

С моряком в увольнении на берегу может случиться все, что угодно, но с этим моряком произошло самое странное событие из всех! Вела ли его какая-то невидимая сила сквозь туман лет назад — к его потерянной любви и исчезнувшей юности?

Вас не просят верить в сверхъестественные вещи, о которых говорит моя история. Я сам не знаю, что и думать. Я просто хочу рассказать, что произошло, только и всего.

В некотором смысле, все началось с одноглазого грека — продавца фруктов. Для меня было бы лучше, если бы я никогда не заходил в магазин этого парня, но я бы отдал все, что у меня есть, чтобы найти его снова.

Как обычно бывает со мной на берегу, в тот вечер в Сан-Франциско я выпил, но не был пьян. Боцман был со мной, и мы возвращались на корабль, инстинктивно управляя рулем в таком густом тумане, что не могли прочитать уличные указатели.

Мы находились где-то к востоку от Маркет-стрит, недалеко от Эмбаркадеро, когда поравнялись с небольшим фруктовым магазинчиком, и меня охватило желание что-нибудь купить. Попросив своего спутника подождать, я зашел в маленький магазинчик и огляделся. Владелец, злодейского вида грек с длинными усами, насмешливо покосился на меня своим единственным глазом, пока я рассматривал обычную витрину с апельсинами, свежим инжиром, финиками, бананами, нектаринами и тому подобным. Однако ничто из них мне не понравилось, а наглый взгляд грека начинал меня раздражать.

— У тебя нет ничего, что стоило бы купить? — спросил я, собираясь уходить. Я и по сей день не знаю, что заставило меня спросить об этом.

Хитро взглянув на меня, парень нырнул под прилавок и вынырнул с небольшой плетеной корзинкой, в которой лежало с полдюжины огромных яблок, почти золотого цвета. Их внешний вид был достаточно необычным, но аромат фруктов определенно поражал. В одно мгновение маленький магазинчик наполнился их духом, и я сразу понял, что яблоки — это как раз то, что мне нужно.

— Это подойдет, — небрежно сказал я. — Заверни их! Я хочу вернуться на корабль сегодня вечером.

— Не так быстро, не так быстро! — возразил продавец фруктов. — Ты хотел знать, есть ли у меня что-нибудь стоящее, что можно купить. Это стоит купить, а? Но они не для продажи.

— Заверни их, — строго повторил я, — и скажи мне, сколько ты хочешь за них.

Грек упрямо покачал головой:

— Это не для продажи.

— Яблоки продаются по пять центов за штуку, — заметил я, доставая бумажник. — Я дам тебе десять.

Мужчина рассмеялся мне в лицо, как будто я пошутил.

— Ты не знаешь, что пытаешься купить, — сказал он мне. — Я бы не продал ни одно из этих яблок и за пять долларов.

— Заверни их, грабитель! — крикнул я. — Я дам тебе доллар за все.

В конце концов, он тщательно завернул их, что-то бормоча и качая головой, и отдал мне в обмен на все деньги, которые у меня были, — семь долларов. Затем я присоединился к боцману, и мы снова двинулись к пирсам. Когда мы прошли несколько кварталов, мой спутник спросил, что это меня так долго задержало во фруктовой лавке.

— Шесть яблок, — сказал я ему. — Они обошлись мне в семь долларов.

— Семь долларов! — Мой товарищ по кораблю остановился, как будто в него выстрелили. — Семь долларов! Вас ограбили. Мы вернемся и разгромим его заведение, если он не отдаст вам ваши деньги.

После бесполезных протестов с моей стороны, мы начали возвращаться по своим следам. Как ни странно, мы не смогли найти вывеску магазина, хотя бродили в его поисках по нескольким кварталам. Но потом туман стал очень густым, а час был поздний; без сомнения, грек закрылся на ночь. Наконец мы сдались и почти ощупью добрались до корабля.

К следующему утру я совсем забыл и о яблоках, и о греке. Я не вспоминал о них до вечера, когда собирался сойти на берег и случайно увидел сверток.

— Яблоки дороже доллара за штуку не должны пропадать даром, — сказал я себе. Поэтому я развернул сверток и достал один из тяжелых золотистых фруктов. Остальные я положил в свой шкафчик.

На этот раз я сошел на берег один и, прогуливаясь по Эмбаркадеро, откусил кусочек от своего дорогого фрукта. Учитывая цену, я почти ожидал, что это яблоко превзойдет все, что я когда-либо ел раньше. Вместо этого, было что-то почти поразительно знакомое в его вкусе, а также в его запахе.

Где-то, когда-то я ел яблоки, возможно, с того же дерева. Но где и когда? Мне казалось, серый, липкий туман вокруг наполнился сценами и лицами из прошлого. Если бы он рассеялся хотя бы на мгновение!

Через некоторое время, когда я съел еще немного яблока, мой разум стал очень ясным. Я живо вспомнил некоторые вещи, почти стершиеся из моей памяти.

Десять лет назад, в этом самом городе, я был помолвлен с Джин Сен-Пьер; она была частью прошлого, которое мне почти удалось забыть. В те дни я был молодым моряком, мечтавшим стать офицером, а затем капитаном, и я копил деньги, чтобы жениться. Джин и ее мать, вдова морского капитана, владели небольшим домиком где-то на холме неподалеку от Сакраменто-стрит, и они сдавали один этаж другой семье. Хотя им было трудно сводить концы с концами, в их доме имелось какое-то очарование, какого я больше нигде не встречал. Этот уютный маленький домик всегда казался мне раем, когда я возвращался из долгих путешествий и устраивался перед камином между моей возлюбленной и ее тихой, веселой маленькой мамой.

Я вспомнил аккуратный крошечный садик позади их дома, где мы иногда пили чай теплыми вечерами. Сад и яблоня…

Ах, я вспомнил — яблоня! Она была связующим звеном между годами. Как-то раз капитан Сен-Пьер привез откуда-то с греческих островов маленькое деревце и посадил его в саду. Возможно, немного причудливо, он назвал его Яблоней Гесперид. Оно приносило точно такие же золотистые плоды, как тот, который я ел.

Когда я шел дальше в тумане, мне вдруг показалось, что Джин совсем рядом со мной, и я заново осознал, как сильно ее любил и какой красивой она была. Семнадцатилетняя, маленькая и грациозная, с чуть оливковым цветом лица, большими нежными темными глазами, чувствительным личиком и таким трезвым умом!

Мы поссорились из-за какого-то пустяка, и я уехал. В ту поездку «Серое облако» затерялось в зыбучих песках в устье реки Хугли, недалеко от Калькутты. Я нанялся на другой корабль, направлявшийся через Панаму в Европу. Потом началась война, вытеснив воспоминания и сожаления, пока я почти не забыл единственный настоящий дом и истинное счастье, которые когда-либо знал.

Каким дураком я был! В ту же ночь я найду Джин и попрошу прощения. Я не мог вспомнить номер дома или даже название улицы, но если дом все еще стоял, я бы нашел его даже в тумане!

Не успел я ступить на некогда знакомый путь, как меня охватил страх, что дом, возможно, снесли или что я могу его не узнать. Но я инстинктивно нашел улицу, и через минуту дом внезапно вырисовался передо мной в тумане, — ни одна черта в нем не изменилась.

Но почему-то это место казалось пустым и неприступным, и я не решался подняться по ступенькам и позвонить в колокольчик. В глубине души я боялся, что Джин и ее мать там больше не живут — что с ними что-то случилось. Как вор, я прокрался вокруг дома в сад. Там было темно, но мне удалось найти скамейку, на которой мы с Джин часто сидели, и я опустился на нее, охваченный воспоминаниями. Рыдания сотрясали мое тело.

Затем, внезапно, я почувствовал легкое прикосновение утешающей руки — и повернулся, чтобы посмотреть в лицо Джин! В следующее мгновение она была в моих объятиях. Это произошло так быстро, что было похоже на что-то нереальное, на сон.

— Я знала, что ты вернешься! — прошептала она.

— Да, Джин, — сказал я, целуя ее, — я вернулся.

Она взяла меня за руку и повела в дом. Единственный свет в гостиной исходил от горящих в камине дров, но комната, казалось, ничуть не изменилась. Даже миссис Сен-Пьер, которая приветствовала меня тепло, но спокойно, словно ждала меня в тот вечер. Сама Джин не казалась ни на день старше, чем была десять лет назад.

Как делал много раз до этого, я сидел перед камином между ними, держа Джин за руку. Теперь, когда я вернулся, все, что я собирался сказать, было забыто. Я снова нашел свою возлюбленную, и ничто другое, казалось, не имело значения. Итак, в тишине я сжал руку Джин и уставился на пылающий огонь, в то время как волна удовлетворения захлестнула меня. Вскоре мне показалось, будто десяти лет вообще не было, и я тоже не изменился.

Счастливую тишину, наконец, нарушила мать Джин.

— Расскажи нам, — сказала она, — где ты был и какие новые страны посетил. Знаешь, мы хотим услышать обо всех твоих приключениях.

— Да, — мягко согласилась Джин, — мы оставались здесь, на одном месте, пока ты путешествовал по миру. Ты должен рассказать нам, что ты видел и что происходит в мире.

Итак, я начал рассказывать им обо всех портах, которые посетил с тех пор, как видел их в последний раз. Но почему-то мои путешествия казались нереальными и неважными.

— Не знаю почему, — заметил я, наконец, — но сегодня вечером я, кажется, совсем не хочу рассказывать. Я слишком счастлив быть здесь; все остальное не имеет значения.

— Возможно, в следующий раз ты расскажешь нам больше, — предложила миссис Сен-Пьер. — Как долго твой корабль пробудет в порту?

— Около недели, — ответил я, и в следующий момент почувствовала теплую слезу на руке, которую держала Джин.

— Но это не значит, что я отправлюсь в плавание, — поспешил добавить я. — Как я могу сделать это, если только что снова нашел тебя, спустя столько лет?

Девушка открыла рот, как будто хотела что-то сказать; затем, казалось, передумала. Так мы еще немного молча посидели у огня.

— Скажи мне, — спросил я, — Яблоня Гесперид все еще растет в саду?

Джин и ее мать обменялись быстрым взглядом, который я не смог понять.

— Да, Джек, — мягко ответила мать через минуту, — дерево растет хорошо.

Я как раз собирался рассказать свою историю о яблоках и одноглазом греке, но этот взгляд между ними заставил меня передумать. Почему-то у меня возникло ощущение, что эта тема смутит их, хотя не мог представить, почему это должно было случиться. Тем не менее, я сменил тему, и мы поговорили о вещах, отличных от прошлого, или о грядущих годах, или о Яблоне Гесперид — темах, которых, казалось, я мог бы и не касаться.

Через некоторое время мать взглянула на корабельный колокол, стоявший на каминной полке.

— Да ведь уже второй час ночи! — воскликнула она. — Ты должен идти сейчас же, Джек, или ты никогда не найдешь дорогу обратно на корабль!

Эти слова заставили меня вздрогнуть, поскольку не замечал, как течет время, и пока не хотел уходить.

Джин крепко вцепилась в мою руку, и я подумал, она собирается предложить мне остаться еще немного. Но вместо этого она мягко сказала мне:

— Да, ты должен идти сейчас, дорогой, или наступит утро, прежде чем ты сможешь вернуться на корабль.

Для меня не имело значения, когда я вернусь, но ее тон был таким встревоженным и настойчивым, что я сразу встал и пожелал миссис Сен-Пьер спокойной ночи. Все еще держа за руку, Джин проводила меня до двери. В полуосвещенном холле я мельком увидел свое собственное лицо в тусклом старом зеркале. Возможно, это было из-за полумрака, но мне показалось, что отражение, которое я увидел на мгновение, было мальчишеским лицом молодого моряка, каким я был десять лет назад.

— Джин, — сказал я, держа девушку за руки, — можно я зайду завтра вечером, пожалуйста?

Она смотрела на меня снизу вверх полными недоумения глазами, и все же у меня было ощущение, что она понимает то, чего не понимаю я, и чего она не может мне сказать.

— Когда ты вернешься, мы будем здесь, ждать тебя, — тихо ответила она. — Ты должен поторопиться, пожалуйста, или ты заблудишься в тумане!

Я открыл дверь и быстро вышел. У Джин была причина для беспокойства, потому что туман был хуже, чем я когда-либо видел. Однажды я обернулся, чтобы посмотреть назад, но там не на что было смотреть. Сам дом был поглощен серыми, непроницаемыми массами надвигающегося тумана.

Пройдя минут пять, я заблудился. Я также промок и продрог из-за липкого тумана. Улица была совершенно пустынна, и ничто, кроме стремянки и фонарика, не позволило бы мне прочитать указатели на перекрестках. Однажды я ощупью поднялся по ступенькам к чьему-то крыльцу, намереваясь спросить дорогу, но, когда нашел звонок, он не зазвонил. Я постучал и подождал некоторое время, затем постучал еще раз, более энергично. Единственным ответом мне было странное, глухое эхо изнутри. Наконец до меня дошло, что дом пустует.

Промучившись еще некоторое время, я пробовал дверь за дверью, с тем же результатом, пока не стало казаться, что я один в пустынном городе. Мои нервы были на пределе. Я попытался успокоить себя, предположив, что наткнулся на ряд новых домов, которые все еще оставались незанятыми, но это не помогло. В конце концов, я сдался и бесцельно побрел дальше.

Обычно мне приписывают довольно хорошее чувство направления, но на этот раз оно меня подвело. Я не имел ни малейшего представления, где нахожусь, но одно знал наверняка: мне было ужасно холодно и мокро, и я спотыкался на совершенно незнакомой земле, не имея возможности сориентироваться. Я чувствовал себя странно беспомощным.

Когда я размышлял об этом, — наверное, около часа, — впереди внезапно показались внушающие уверенность остовы нескольких канатных дорог. В настоящее время они были пусты, потому что густой туман делал их работу опасной. Что ж, подумал я, по крайней мере, это хоть какой-то ориентир, потому что они вели вниз по склону, из адского лабиринта, в котором я блуждал.

Пятнадцать минут спустя я шел по Маркет-стрит, и казалось невероятным, что я вообще мог заблудиться. И все же было три часа; я блуждал в тумане почти два. Но это того стоило — найти мою маленькую Джин, почти чудом, спустя столько лет!

Едва я оказался в безопасности на борту корабля, как начал желать наступления вечера, а не рассвета, который только начинался. Однако, несмотря на все мое нетерпение, вечер, наконец, наступил, я побрился и оделся с особой тщательностью. Когда я открыл свой шкафчик, чтобы взять шляпу, аромат дорогих яблок приятно ударил мне в ноздри, и я взял одно, чтобы съесть по дороге. Когда я проходил мимо боцмана, он странно посмотрел на меня. Я решил, что он не в восторге от цены, которую я заплатил за эти яблоки.

На улице все еще стоял туман, и после того, как совершенно заблудился прошлой ночью, я задавался вопросом, смогу ли снова найти дом Джин. Однако вскоре я начал чувствовать уверенность и улыбнулся своим страхам. Едва я закончил грызть яблоко, как очутился на хорошо знакомой улице, а через минуту был у двери маленького домика, нажав на колокольчик в четыре ноты.

В следующее мгновение дверь распахнулась, и Джин оказалась в моих объятиях.

— Я так рада, что ты здесь, — пробормотала она. — Я ужасно боялась, что ты можешь заблудиться!

— Я действительно заблудился прошлой ночью, — сказал я ей. — Туман был ужасный, и я бродил вокруг до раннего утра.

Девушка, казалось, испугалась моих слов.

— В следующий раз ты должен быть осторожен, — сказала она, прижимаясь ко мне. — О, так осторожен! Что-то может случиться, и ты окажешься зажатым между…

Она замолчала, как будто сказала слишком много.

— Между чем? — озадаченно спросил я.

— Между этим местом и кораблем, — быстро ответила она, вкладывая свою маленькую прохладную ручку в мою. — Проходи к огню, мама ждет тебя.

Тот вечер прошел так же, как и первый, за исключением того, что у меня было еще большее чувство уверенности и удовлетворенности. В глубине души я знал, что, когда настанет день отплытия, мой корабль уйдет без меня. Поэтому я позволил себе помечтать, глядя на веселый огонь. Было так приятно просто быть рядом, что слова казались неважными.

Я вздрогнул, когда мать мягко сказала:

— Уже час ночи, мой мальчик; тебе пора возвращаться.

Как и в тот вечер, я заколебался, но Джин схватила меня за руки и подняла. Ничего не оставалось, как пожелать спокойной ночи. Джин повела меня в прихожую. На этот раз я намеренно посмотрелся в тусклое старое зеркало. Странно, но это повторилось; я мог бы поклясться, что отражение, увиденное мною, было моим лицом десятилетней давности!

Джин поймала мой взгляд и посмотрела на меня с легкой задумчивой улыбкой, ее губы были полураскрыты, как будто она собиралась мне что-то сказать. Внезапно она обвила руками мою шею.

— Спокойной ночи, — быстро произнесла она. — Поторопись и не заблудись! Я буду ждать твоего прихода.

Еще мгновение, и я оказался на туманной улице. Однако на этот раз мне повезло больше, и я не заблудился. И все равно, должно быть, я несколько сбился с пути, потому что было почти два часа, когда я добрался до Маркет-стрит.

На следующий вечер мне как никогда не терпелось вернуться к Джин. Туман был не хуже, чем прошлой ночью, но по какой-то причине мне было труднее находить дорогу. Прошел почти час, прежде чем я вышел на улицу, а затем там, где я должен был найти дом Сен-Пьеров, наткнулся на уродливое желтое многоквартирное здание. Какое невезение! Должно быть, я где-то свернул не туда — хотя, если не считать этого желтого бельма на глазу, улица, на которой я находился, была точной копией той, которую я искал.

К этому времени туман сгустился и все скрыл. Я снова совершенно сбился с пути, и бродил, сбитый с толку и обеспокоенный. Когда, наконец, я наткнулся на следы трамвая, то счел, что мне повезло, и я знаю обратную дорогу к своему кораблю, в ту ночь отказавшись от поисков Джин; в следующий раз я буду более осторожен.

Из-за этого последнего вечера следующий день показался мне длиннее, чем когда-либо. Я с трудом вытерпел вторую половину дня и позже выскользнул из столовой, не перекусив, просто чтобы продлить вечер. Я тщательно оделся, сказав себе, что этим вечером запишу адрес Сен-Пьеров в свой блокнот. Больше никаких бесцельных блужданий в тумане Сан-Франциско. Уходя, я сунул одно из золотистых яблок в карман; оно могло пригодиться вечером, поскольку я остался без ужина.

Как ни странно, мои ноги, казалось, находили дорогу без каких-либо затруднений, несмотря на туман. Вскоре я уже взбегал по ступенькам маленького крыльца, перепрыгивая через две за раз, моя рука была готова позвонить в колокольчик. Именно тогда я понял, что уже доел яблоко. Странно, что я съел яблоко, сам того не заметив!

В дверях Джин встретила меня со своей обычной теплотой, ни словом не обмолвившись о моем отсутствии предыдущим вечером. На самом деле, у меня сложилось впечатление, что ни она, ни ее мать не хотели говорить об этом. Тем не менее, вечер прошел так же быстро и счастливо, как и предыдущие, и не успел я опомниться, как часы пробили час, и Джин повела меня к двери. Она поцеловала меня на ночь и посоветовала поскорее возвращаться на корабль. Услышав ее нежную настойчивость, можно было подумать, что моя жизнь зависит от того, доберусь ли я туда.

Я приходил два последующих вечера, мне всегда так не терпелось попасть туда, что я стал полагаться на свои яблоки вместо ужина. Каждую ночь короткие счастливые часы пролетали слишком быстро в золотистом свете камина; а потом неизбежно наступал час ночи, и мне говорили уходить.

В то время все казалось нормальным, но в течение дня я был обеспокоен. Что именно Джин хотела сказать мне, и почему она каждый раз сдерживалась, словно имелась какая-то причина, по которой ей следовало молчать? И почему мы не строили никаких планов? Я был уверен, что Джин все еще любит меня, и уже решил бросить море и найти работу на берегу. Но мне так и не дали возможности раскрыть свои планы. Это сбивало с толку.

Было и кое-что еще — то, как Джин и ее мать проигнорировали мое десятилетнее отсутствие и избегали любых упоминаний о будущем. Также было странно, что они ни капельки не изменились за все эти годы. Как им это удалось? Мне пришло в голову, что они были похожи на людей, живущих на картине, где нет ни прошлого, ни будущего, и нет такого понятия, как время. Я задавался вопросом, были ли они такими до того, как я уехал; я не мог вспомнить, замечал ли я это когда-либо. Тем не менее, я был тогда очень молод.

В день моего шестого визита я решил прийти к какому-то взаимопониманию той ночью. Джин стала мне дороже, чем когда-либо прежде. Я любил ее больше всего на свете. Насколько я мог судить, не было никаких причин, почему бы нам не пожениться, как только я смогу найти подходящую работу на берегу.

В тот вечер, когда я спешил вперед, дожевывая последнее из своих шести золотых яблок, предстоящие годы казались особенно светлыми; теперь, когда я принял решение, мои прежние сомнения развеялись.

Мы, как обычно, сидели перед камином, когда я затронул запретную тему будущего.

— Мама, — сказал я миссис Сен-Пьер, — мне надоело мотаться по семи морям. Я хочу жениться и остепениться. Этот дом — единственное место, где я когда-либо познавал что-то похожее на счастье. Вы не подумаете о том, чтобы принять меня в семью?

Джин предупреждающе сжала мою руку, но я притворился, будто не заметил. Повернувшись к ней, я сказал:

— Мы давно договорились об этом, не так ли, Джин? Ты ведь не передумала, не так ли?

Ее единственным ответом было крепче сжать мою руку.

Снова повернувшись к матери, я умоляюще добавил:

— Как насчет этого, мама? Я буду усердно работать и хорошо заботиться о Джин.

Единственным ответом миссис Сен-Пьер была печальная, непостижимая улыбка, которая почему-то заставила меня почувствовать себя ребенком, просящим игрушку, в которой его мать вынуждена ему отказать. Я был готов к спорам, почти ко всему, но эта сочувственная улыбка была для меня невыносима, и я сменил тему, чтобы поговорить о других вещах.

— Уже второй час, — сказала мать через некоторое время. — Тебе пора идти, Джек.

У меня было меньше, чем когда-либо, желания уходить.

— Почему я должен уходить? — запротестовал я. — Разве я не могу остаться еще немного?

Миссис Сен-Пьер снова улыбнулась снисходительно и немного печально.

— Это было бы небезопасно для тебя, — сказала она, как будто это решало вопрос.

Насколько я мог судить, это ничего не решало. Но Джин уже вела меня в холл, и рука, державшая мою, дрожала, как будто девушка боялась какой-то катастрофы.

— Джин! — воскликнул я, притягивая ее в свои объятия. — Ты любишь меня, не так ли?

— Ты знаешь, что люблю! — быстро ответила она, уткнувшись головой мне в плечо. — И буду любить тебя всегда.

— Тогда почему мы не можем пожениться? — потребовал я. — Почему мы должны это откладывать? Почему есть вещи, о которых мы не должны говорить? В этом доме есть что-то странное и…

— Не надо, не говори этого! — прошептала девушка, ее глаза расширились от испуга. — Есть вещи, которые ты сейчас не можешь понять — вопросы, которые ты не должен задавать — может случиться что-то ужасное, если я расскажу тебе. Когда-нибудь ты поймешь, но сейчас… ты не можешь. Не спрашивай меня, пожалуйста!

— Ты расскажешь мне, когда я приду в следующий раз? — с надеждой спросил я.

— Не заставляй меня обещать, — взмолилась девушка, поднимая руки к моему лицу. — Однажды ты вернешься и сразу все поймешь. Тогда мне даже не нужно будет тебе объяснять, и ты увидишь, как все просто. — Нежный, умоляющий взгляд в ее глазах сменился тревогой. — Пожалуйста, уходи, — умоляла она. — Быстрее, пока не стало слишком поздно!

Ее рука уже лежала на дверной ручке.

— Почему будет слишком поздно? — спросил я, останавливая ее.

— Рассвет может наступить прежде, чем ты найдешь дорогу назад, — ответила она, затаив дыхание. — Если бы это случилось, ты бы никогда, никогда не… — Она резко замолчала и открыла дверь, впуская немного холодного тумана. — О, я же говорила тебе не задавать вопросов! Уходи сейчас, быстро, если ты любишь меня.

— Можно мне прийти завтра вечером? — спросил я так спокойно, как только мог.

— Когда бы ты ни пришел, я буду ждать тебя, — ответила она. — Только поторопись, пожалуйста!

Дойдя до тротуара, я обернулся, чтобы посмотреть назад. Джин все еще стояла в дверях; она выглядела такой маленькой, задумчивой и далекой, как ребенок на старой картине. Я помахал ей, и она начала поднимать руку. Как раз в этот момент между нами проплыло облако густого тумана — и девушка, и крыльцо, и дом исчезли, как будто их никогда и не было.

Это был не первый раз, когда я наблюдал за проделками тумана в Сан-Франциско. Но дом Сен-Пьеров стал для меня местом загадочным, и я испытывал холодное, щемящее чувство, видя, как он вот так исчезает. Это чувство не покидало меня и тогда, когда я пытался вернуться на корабль.

Почему Джин и ее мать должны быть такими таинственными? Что такого они не могли мне сказать, но что я узнаю сам? Джин тогда сказала, что все будет так просто… Что ж, сейчас это не казалось простым! Самое большее, что я мог сделать, это предположить, будто они находились под властью какого-то тирана и боялись, что если я это узнаю, то совершу что-нибудь опрометчивое и навлеку на себя беду, не имея возможности помочь им.

Несмотря ни на что, я был полон решимости довести дело до конца и дать им понять, что я уже не тот импульсивный, неопытный мальчик, которого они знали десять лет назад. Затем я вспомнил свежее, юное лицо, которое видел отраженным в старом зеркале. Я мог объяснить это не больше, чем тот факт, что Джин и ее мать, по-видимому, не постарели ни на день за десять лет. Возможно ли, что они узнали секрет поворота времени вспять? Но как насчет меня? Проблема становилась все более запутанной. Ответ лежал где-то в доме Сен-Пьеров, и я был полон решимости оставаться в Сан-Франциско до тех пор, пока не узнаю правду.

Придя к такому решению, я огляделся, чтобы сориентироваться. Но как только обратил внимание на свое непосредственное окружение, то понял, что заблудился. Инстинкт подсказывал мне, что я уже должен спускаться с холма в сторону Маркет-стрит, но ноги подсказывали мне, что я иду по ровной местности. Я мчался вперед сквозь туман еще пять минут, потом десять — а холма по-прежнему не было. Я и не знал, что в городе так много ровного пространства.

Продрогший и промокший, я поспешил дальше. Если бы только я мог встретить кого-нибудь, у кого мог бы спросить дорогу — но за все время, пока шел, я не встретил ни одной живой души. Я, возможно, блуждал в пустом мире тумана и тьмы. Затем я вспомнил, что никогда никого не встречал в предыдущих случаях, когда терялся. А те пустые дома, в двери которых я стучался? Что с ними? Это заставило меня содрогнуться!

Когда я уже почти решил, что дом Сен-Пьеров не более странный, чем окрестности вокруг него, меня успокоил звук голосов — хороших, грубоватых, причем голосов моряков.

— Квартирмейстер, — прогремел один из них, — вы берете штурвал. Я не могу сказать, куда мы направляемся в этом проклятом тумане!

— Я тоже не могу, без компаса, — ответил квартирмейстер.

— Почему мы хотим куда-то плыть? — вмешался другой голос. — Этот портвейн ничуть не хуже любого другого, если только мы сможем найти место, где можно обсохнуть и выпить!

Другие голоса одобрительно загудели, одобряя эту идею, и внезапно моряки возникли в тумане прямо передо мной.

— Эй, там! — крикнул я, когда разглядел темные фигуры. — Вы знаете какой-нибудь способ выбраться из этого места?

— Немного! — ответил тот, у кого был гулкий голос. — Мы перепробовали все…

— Нам повезло! — перебил его другой. — Мы чуть не пошли ко дну во время неудачного плавания, и не успели войти в порт и сойти на берег, как запутались в этом чертовом тумане!

— Ты никогда отсюда не выберешься, — заверил меня один из них жутким голосом. — Пойдем с нами, и мы найдем что-нибудь выпить.

Каким бы замерзшим и подавленным ни был, утомленный своими бесплодными блужданиями, я был склонен принять дружеское предложение. В конце концов, какая разница, куда я отправлюсь? Я все равно собирался покинуть корабль. Затем, внезапно, Джин, казалось, возникла где-то рядом со мной, и ее умоляющий голос раздался в моих ушах: «Возвращайся скорее, если ты любишь меня!»

Это решило все.

— Извини, — сказал я, — но я должен вернуться на свой корабль.

— Ты никогда отсюда не выберешься, — заверил меня один из них, в то время как другие туманные фигуры столпились вокруг, призывая меня следовать за ними. Внезапно несколько человек из команды подошли очень близко и уставились на меня, затем в ужасе отпрянули.

— Посмотрите на него! — закричали они. — Как он сюда попал? Он не…

— Посмотрите на него, посмотрите на него! — закричал хриплый голос.

Еще секунда, и они исчезли — беспорядочный топот ног и испуганные крики, удаляющиеся сквозь туман. Что теперь? Я задумался. Могли ли они принять меня за привидение?

Вскоре после этого я нашел линию канатной дороги и отправился обратно на корабль, прибыв туда незадолго до рассвета, изрядно вымотанный.

Следующий вечер застал меня с большим, чем когда-либо, желанием возобновить мое странное приключение. Ужасный туман, окутывавший город в течение недели, почти рассеялся, начали появляться звезды, когда я двинулся вдоль Эмбаркадеро.

Однако по какой-то причине я не чувствовал такой уверенности в себе, как в предыдущие вечера. Возможно, я соскучился по вкусу золотистых яблок; я так привык есть их по дороге. Но они исчезли, и я не знал, где взять такие же.

Однако, несмотря на дурные предчувствия, я достаточно легко нашел улицу и поспешил пройти оставшийся квартал. Мое сердце упало. Как раз там, где должен был быть дом Сен-Пьеров, стояло уродливое желтое многоквартирное здание, на которое я однажды наткнулся раньше. Меня снова обманули! В конце концов, я ошибся улицей, хотя сходство с той, другой, было поразительным; я потянулся за записной книжкой, в которую несколькими вечерами ранее переписал адрес, — и тут вспомнил! Я оставил ее на борту в кармане пальто.

Побродив около часа, я сдался и вернулся на корабль. Следующий день был воскресеньем, для меня выходным. Я был уверен, что дневной свет прояснит все, что ставило меня в тупик в тумане и темноте.

Утро было ясным и солнечным, и я отправился в путь с легким сердцем, не забыв взять с собой адрес Сент-Пьеров. В своем нетерпении я поймал кэб, чего никогда раньше в жизни не делал, — и поехал в нем. Не успел я опомниться, как мы оказались на знакомой старой улице, мгновение спустя возница притормозил у обочины и открыл дверцу.

— Вот вы и приехали, — сказал он.

Машинально я вышел, заплатил за проезд и повернулся, когда кэб с грохотом отъехал. Что теперь? Я что, схожу с ума? Передо мной был уродливый многоквартирный дом из желтого кирпича, номер которого совпадал с номером в моей записной книжке. Это был третий раз, когда ненавистное здание встало передо мной. И все же я был на нужной улице; я тщательно запомнил название, когда мы сворачивали. Ошеломленный, я ходил взад-вперед, размышляя, не ошибся ли адресом. Улица выглядела достаточно знакомой — но где же дом?

В саду маленького аккуратного домика рядом с желтым зданием пожилой джентльмен выдергивал сорняки. Когда я собирался пройти мимо в четвертый раз, он прекратил работу и подошел к калитке.

— Вы, кажется, что-то ищете, — любезно заметил он. — Чем я могу вам помочь?

Как только он заговорил, я узнал его. В прежние времена он был ближайшим соседом Сен-Пьеров и был с ними в наилучших отношениях.

— Вы как раз тот человек, который может мне помочь, — заявил я. — Где находится дом Сен-Пьеров? Я не могу его найти.

Он указал на уродливое желтое здание.

— Раньше он был там, — сказал он.

— Как это? — спросил я. — Дом был перенесен?

— Нет, — ответил он. — Его снесли несколько лет назад, чтобы освободить место для этого здания.

От его слов по мне пробежал холодок, и я почувствовал, как у меня волосы встают дыбом.

— Но… Сен-Пьеры… — пробормотал я. — Куда они переехали?

— Разве вы не знаете? — спросил он. — Миссис Сен-Пьер и ее дочь погибли пять лет назад в катастрофе с автобусом.

Я онемел, но старик, казалось, ничего не заметил.

— Я был их соседом, — продолжал он, — и я знал их очень хорошо. Джин была самым красивым существом, какое я когда-либо видел. Она влюбилась в молодого моряка, который часто навещал их. Потом что-то случилось, и он ушел. Джин и ее мать всегда ожидали, что он вернется, и они сохранили все в доме в том виде, в каком оно было, когда он приходил; сами они тоже мало изменились. — Он медленно покачал головой. — Моряк, конечно, так и не вернулся.

Наконец-то я обрел дар речи, хотя и не задал всех вопросов, которые хотел.

— Яблоня… та, что росла в их саду… — пробормотал я. — Что с ней стало?

— Яблоня? — спросил он. — О, я помню — они называли ее Яблоней Гесперид! С ней случилось то же, что и с домом.

Такова моя история.

Мне нечего добавить, кроме того, что с тех пор я лихорадочно искал одноглазого грека и Яблоки Гесперид. Я так их и не нашел. Но может случиться, что в какую-нибудь туманную ночь я внезапно наткнусь на лавку таинственного продавца и отдам все, что у меня есть, если понадобится, за один из тех сказочных фруктов, которые проведут меня сквозь туман и тьму между мирами к дому моей потерянной любви и моей забытой юности. И когда это время придет, я вернусь и останусь там навсегда и откажусь уходить, когда наступит утро.

Это будет замечательный опыт, хотя я не ожидаю, что смогу кому-либо рассказать о результатах. Вероятно, самое большее, что когда-либо узнают живые, это то, что я исчез с поверхности этой земли или что меня нашли мертвым в каком-нибудь уединенном месте с золотым яблоком в руке.

ЗАМОК С ПРИВИДЕНИЯМИ НА РЕЙНЕ

Замки на Рейне, прославленные в песнях и историях, имеют еще одно право на отличие — их призраки.

Высоко на утесе, возвышающемся над рекой между Кельном и Кобленцем, стоят величественные руины замка, в котором, как говорят, водятся привидения. Последнее имеющееся у нас свидетельство о его призрачном посетителе датируется примерно пятьюдесятью или более годами назад, когда это место уже давно было заброшено всеми, кроме почтенного смотрителя Германа Брука и его жены. Фрау Брук уже некоторое время была больна, когда ей внезапно стало хуже, и он вызвал врача Густава Венцеля.

По прибытии в замок, Брук проводил доктора в комнату на нижнем этаже и велел ждать там, пока пациентка не будет готова к его приему. Квартира была мрачной, в массивных дубовых стенах не было никаких проемов, кроме двери, маленького окна и проема для лестницы, ведущей на этаж выше. Пока доктор Венцель осматривался, досадуя на задержку, наружная дверь открылась, и вошла приятная молодая женщина, красиво одетая. Врач немедленно вскочил на ноги и поклонился, полагая, что находится в присутствии одного из владельцев замка.

Женщина, однако, не подала виду, что заметила его, но пересекла комнату, в сильном волнении ломая руки, а затем скрылась на лестнице. Удивленный страданием на ее лице и дикими жестами, доктор собирался последовать за ней, когда вернулся Брук. Видя беспокойство мужчины за свою жену, Венцель не стал упоминать о странном происшествии, но, придя на следующий день, поинтересовался у сторожа, кто такая встревоженная молодая леди. К его изумлению, Брук не выдержал и начал прерывисто рыдать, говоря, что теперь его жена наверняка умрет.

Когда, наконец, он успокоился, старик рассказал, что та, кого видел доктор, была дочерью бывшего владельца, девушкой, разбившейся насмерть, упав со скалы при попытке сбежать от тех, кто наказал бы ее за серию преступлений. Оказалось, она была не только красива, но и жестока, и отравила многих врагов, завершив свою карьеру тем, что задушила собственного ребенка, чтобы сбежать с любовником. Это последнее деяние было совершено в комнате наверху, добавил Брук, и всякий раз, когда она появлялась, с теми, кто находился в доме, случалось какое-нибудь несчастье.

Дурные предчувствия бедняги были слишком обоснованы, потому что, несмотря на все усилия врача, фрау Брук умерла в ту ночь.

ЗАКОЛДОВАННЫЙ КОФЕЙНИК

Гордон Хиллман

Вторглись ли призраки в дом священника в Ганновере, штат Массачусетс? Прочтите правдивую историю ужаса, не имеющую аналогов в анналах сверхъестественного.

Двадцать второго июля 1912 года маленький массачусетский городок Ганновер безмятежно дремал под летним солнцем. Ганновер — старинный исторический городок, расположенный примерно в тридцати милях от Бостона, на главной и хорошо наезженной дороге. Его населяют твердолобые жители Новой Англии, которые косо посмотрели бы на простое упоминание слова сверхъестественное.

Однако уже двадцать четвертого июля Ганновер был охвачен диким волнением. Горожане в тревоге бегали по улицам; каждый поезд привозил газетчиков и фотографов из Бостона; а через дорогу от маленького двухэтажного белого дома священника горожане стояли благоговейными, молчаливыми и испуганными группами. Ибо Ганновер населял один из самых странных и ужасающих призраков в анналах сверхъестественных явлений!

В доме священника жил преподобный отец Чарльз Донохью, и в дневное время его экономка, мисс Маргарет О'Коннелл, наводила порядок, как говорят в Новой Англии. Жилище было светлым и жизнерадостным, его внешний вид — самым обычным. Это было неподходящее место для призрака, и все же призрак был там!

В предыдущую субботу днем группа прихожан собралась в доме приходского священника, чтобы спланировать пикник. Внезапно, в разгар их разговора, раздалось несколько тяжелых ударов. Прихожане были несколько удивлены, хотя и не слишком встревожены. Однако когда они стали искать источник стуков, то ничего не смогли найти. Итак, они разошлись, немного удивляясь, но так и не заподозрив, что странные звуки приведут к царству ужаса во всем городе.

В ту ночь отец Донохью, его экономка и подруга, мисс Фрэнсис Э. Хобан, главный оператор телефонной станции Рокленда, находились в гостиной, когда услышали другой, еще более ужасный шум. Они проследили его до задней части дома и увидели ошеломляющее зрелище. Стол на кухне был перевернут, его крепкие ножки сломаны, казалось, нечеловеческой силой, но, кроме них самих, в доме никого не было. Входная дверь была заперта; никто не мог ни войти, ни выйти, и потребовался бы человек огромной силы, чтобы разбить кухонный стол.

Внезапно с фасада дома донеслась оглушительная серия ударов. Все трое выбежали в холл. Там стояли маленький органчик и табурет. Орган был цел, но табурет сломан, его винты ослаблены и разбросаны, а одна из железных скоб, поддерживающих его, расколота надвое.

Снова шум; на этот раз из кухни. Два стакана с желе разлетелись по комнате, все было перевернуто вверх дном, а эмалированный кофейник раскачивался на железной плите.

Отец Донохью, сильно потрясенный случившимся, попросил, чтобы ему приготовили постель на чердаке, а не в его собственной комнате, и удалился туда довольно рано.

Отчет о последовавшем странном инциденте взят из самой консервативной бостонской газеты:

«Я поставил будильник у изголовья своей кровати, — сказал отец Донохью, — и, наверное, был час ночи, когда меня разбудил ужасный грохот. Часы отлетели в другой конец комнаты, ударившись о стену. Я ясно видел это в лунном свете. В комнате никого не было. Никого не могло быть.

Я встал и снова поднял его, положив в изголовье кровати, потому что он был цел и продолжал тикать. Я не смог снова заснуть и через короткое время услышал еще один треск. Часы выпрыгнули из изголовья кровати и полетели вниз по лестнице. Они были разбиты вдребезги».

Следует помнить, что это не вымышленный рассказ о странных явлениях. Это холодные, точные и бесстрастные новости.

В воскресенье отец Донохью посвятил своих прихожан в свои дела.

Экономка услышала внезапный шум на кухне и побежала туда, чтобы обнаружить, — пол буквально залит водой. Однако в доме не было воды; ее приходилось носить из колодца, расположенного в сотне ярдов от дома.

Женщина ставила кофейник на плиту, и он внезапно поднимался сам по себе и летал по комнате. Он двигался примерно на высоте головы мужчины, как правило, по прямой линии и с большой скоростью. Никакого призрака замечено не было, но кофейник действительно летал. Отец Донохью видел это, и вскоре после этого несколько соседей были охвачены ужасом.

Затем возникла проблема с вешалкой для шляп. Она стояла в прихожей, как и положено обычной вешалке для шляп, но часто, когда мисс О'Коннелл проходила мимо нее, подпрыгивала в воздух, словно собираясь напасть на нее. Затем она быстро пролетала через задний холл — скользя, очевидно, по собственной воле, в шести дюймах над ковром — и с грохотом падала вниз.

Преподобного джентльмена насильно сбросили с кровати посреди ночи и облили водой. В комнате никого не было. В то время в комнате никого и не могло быть — за исключением самого ужасающего явления. Об этом отец Донохью решительно отказался упоминать, полагая, что это галлюцинация его взвинченных нервов.

Комитет из двенадцати крайне скептически настроенных прихожан проводил его домой в тот воскресный вечер.

«Даже, — говорится в газетном отчете, — с этой охраной в доме манифестации продолжались. Жардиньер в парадном зале, где сидели несколько мужчин, заплясал на своем пьедестале и разбился вдребезги об пол. Вешалка для одежды, стоявшая в верхнем холле, споткнулась о собственные ножки, упала с парадной лестницы и тоже разбилась вдребезги.

Комиссия осмотрела вестибюль и прилегающие комнаты, но ничего не обнаружила. Никто не мог объяснить странные происшествия.

Пережитое оказалось слишком тяжелым для комитета, и, забрав с собой жильцов дома, они отправились в другие помещения, предпочитая оставить помещения под полным контролем духов. Поздно вечером прохожие утверждали, что слышали стук в доме и звуки, похожие на ломку мебели».

На следующий день отец Донохью, мисс О'Коннелл и мисс Хобан вернулись, чтобы разобраться в том, что, по их мнению, было мистификацией. Средь бела дня две женщины услышали скрежет меди и железа. Они бросились в спальню и обнаружили, что металлическая кровать разбита вдребезги, а простыни разбросаны и разорваны, словно бы человеческими руками. И все же это были не человеческие руки, потому что ни один человек не смог бы разорвать железный каркас на куски и оставить от него искореженную массу железного лома.

Вечером приезжий пастор, настроенный весьма скептически, приехал переночевать в дом приходского священника. В целях взаимного наблюдения священник и отец Донохью договорились спать на белой железной двуспальной кровати на втором этаже.

Несмотря на их намерение понаблюдать, оба мужчины заснули, но ненадолго. В час ночи или вскоре после этого их выбросило из постели, тяжело швырнуло на пол, накрыв одеялами и матрасом. И, в довершение всего, одеяла, матрасы и священнослужители были буквально утоплены внезапным потоком ледяной воды!

Под массой постельных принадлежностей пара задыхалась, в то время как их уши были оглушены самым дьявольским грохотом — рвущимся железом, стальным звоном, взрывным звуком срываемых со своих мест заклепок. Мужчины, наконец, выбрались наружу, и там, перед ними, была кровать — разбитая вдребезги, искореженная, пружина порвана, смята и сломана. Сумасшедший, супермен — даже гигант — не смог бы нанести такой ущерб.

Более того, ни один сумасшедший или великан этого не делал. Двое друзей не спали, когда что-то сбросило их с кровати, а затем разнесло ее вдребезги.

Они были разбужены серией резких щелчков — неизбежной прелюдией к проявлению этих неземных явлений. Они посмотрели, как смотрят проснувшиеся люди, вверх и в изножье кровати.

Комната была погружена в кромешную тьму, если не считать лунного света. Но этого было достаточно, чтобы разглядеть лицо, висящее в воздухе, ужасное, гротескное — лицо, которое гримасничало — искаженное и изуродованное шрамами, почти не похожее на человеческое. Не лицо демона, а лицо мертвеца. И вокруг него, словно саван, развевалась копна растрепанных белых волос. Глаза были слишком выразительны, чтобы их можно было описать. Они пылали, они сверкали, они были неземными, жуткими — ужасными. Они видели это лицо всего лишь долю секунды — а потом начался настоящий потоп.

Это было то, что отец Донохью видел раньше — то, что так напугало его, и чему он отказывался верить, — призрак, преследовавший дом ганноверского священника.

На следующий день приезжий пастор поспешно уехал, а обломки кровати были выброшены во двор. Слух о случившемся молниеносно разнесся по городу. Зазвонили телефоны, корреспонденты местных новостей осаждали бостонские газеты, операторы схватили свои штативы. Они стекались в Ганновер, готовые к величайшей охоте за современными привидениями в Новой Англии.

Прежде чем углубляться в то, что они обнаружили — или не обнаружили, — было бы неплохо проанализировать эту необычную серию проявлений.

Отец Донохью был человеком большого ума и проницательности. Он был высокого роста, довольно спортивного телосложения и отличался удивительным ораторским даром. Словом и делом он вызывал восхищение во всем Массачусетсе, в то время как жители Ганновера любили и почитали его.

Но даже если предположить, будто кто-то затаил на него недоброжелательство, ни один мужчина или женщина не смогли бы инсценировать те странные явления, которые происходили на самом деле — не только в присутствии отца Донохью, но и мисс О'Коннелл и двенадцати недоверчивых жителей Новой Англии.

Если бы кто-нибудь из них был немного более сведущ в сверхъестественных знаниях, они, возможно, распознали бы в этих проявлениях озорного духа, известного в Англии и Германии как полтергейст; призрак, который причиняет много вреда, но, в то же время, скорее причудлив, чем дьявольски разрушителен.

Полтергейсты не предвещают гибели. На самом деле, в Англии, Ирландии и Франции есть записи о семьях, живущих, так сказать, бок о бок с этими жуткими и необъяснимыми сущностями, и о том, что они были скорее раздражены, чем пострадали иным образом. Интересно отметить, что во Франции в 1912 году имело место проявление подобного рода, и что, когда была вызвана полиция, с ней очень грубо обошлись невидимые Существа.

Однако в то время в Массачусетсе не было полиции штата, а местные власти были слишком напуганы, чтобы что-либо предпринять. Так что газетчикам и нескольким более смелым горожанам оставалось продолжать великую охоту за привидениями, которая закончилась так же поразительно, так же удивительно и так же необъяснимо, как и началась.

В первый день кофейник странно повел себя на кухне, когда его поставили на обеденный стол, он накренился и поднялся в воздух, пролив свое содержимое, хотя ни одна человеческая рука к нему не прикасалась. Почти в то же самое время сосед, случайно оказавшийся в доме, увидел, как на верхнем этаже шевельнулась вешалка для шляп — хотя никого не было не только рядом с ней, но даже в этой части дома — увидел, как она скользнула в воздухе на расстояние шести футов, а затем с грохотом упала вниз по лестнице. Она чуть не сбила его, когда падала.

Появилась армия газетчиков, готовых опровергнуть теорию о призраках и явлениях, и готовых написать историю призрака для своих изданий. Но они этого так и не сделали.

Отец Донохью принял их с благодарностью. Призрак и его проделки изрядно действовали ему на нервы, хотя он был храбрым человеком, и его нелегко было запугать.

Он предложил новое и последнее испытание. Газетчики и операторы собирались у него дома с наступлением сумерек. С ними должны были прийти мужчины и женщины города — фактически, все самые смелые духом. Они бы провели вечер в веселой беседе, и если бы что-нибудь случилось, все были бы рядом, чтобы это увидеть.

Операторы отправились понаблюдать за проделками знаменитого кофейника, но, к несчастью для колонок их газет, кофейник спокойно стоял на плите и отказывался сдвинуться с места по собственной воле. Все, что можно было увидеть, — это разрушенная кровать, разбитый стол, остатки второй вешалки для шляп.

Естественно, газетчики были несколько впечатлены всем этим ущербом, но одновременно настроены более скептически, чем прежде.

На Ганновер опустились сумерки. Один за другим жители деревни собирались в гостиной маленького пасторского дома. Все были в приподнятом настроении. Несколько газетчиков начали плести небылицы для развлечения компании, и вскоре подали кофе с пирожными. Это было больше похоже на обычную вечеринку, чем на охоту за привидениями, и это было именно то, что планировали отец Донохью и экономка.

Они хотели, чтобы их гости пребывали в обычном и веселом расположении духа и не были настроены на «видения». Некоторые из более мудрых, конечно, держали ухо востро, ожидая возможных странных событий. Но их не было, и вечер протекал очень естественно, даже весело, в ярком свете электрических ламп.

Без минуты час веселье достигло апогея. Но как только часы пробили час, разговоры прекратились, словно их внезапно отрезали ножом. Чашки и блюдца были резко расставлены на столе. Газетчики почувствовали, как волосы встали дыбом у них на головах. Они посмотрели на своих соседей и увидели мертвенно-бледные лица.

Но ничего не произошло, ничего не было слышно. Почему разговоры прекратились? Никто не знал. Почему абсолютный, безымянный ужас охватил их, когда пробили часы?

Посреди этой мертвой, сверхъестественной тишины раздалась серия из четырех резких щелчков. Прежде веселая компания сидела, прикованная к своим стульям, потеряв дар речи от внезапного испуга, это был страшный сигнал!

Снова шум — все громче и громче. Громкие, хрустящие, тяжелые шаги. Не шаги человека, мужчины или женщины. Даже не шаги великана. Они были ужасающими — разрушительными. Дом содрогнулся до основания.

Они доносились из дальней комнаты на верхнем этаже — все ближе и ближе. По коридору — по ковру — по голому полу — все ближе и ближе к началу лестницы.

Ни одна вымышленная история о привидениях никогда не представляла более странной картины. Приближающиеся шаги, компания, сбившаяся в кучу в гостиной, трясущаяся, трепещущая, онемевшая от страха. Шаги все приближались. Даже электрические лампочки затряслись в своих гнездах, настолько сильным — таким нечеловеческим — было воздействие на потолок и стены.

Шаги поднялись по ужасным ступеням на вершину лестницы. Они остановились на время, необходимое, чтобы быстро перевести дух, затем начали спускаться. Они спустились вниз — спустились!

Ранее вечером пятеро отважных мужчин заявили, что они бросятся в любую часть дома, из которой раздастся звук, что они нападут на призрака — или человека — с палками и дубинками и заставят человека или призрака подчиниться. Но это было раньше…

Теперь ни один человек не двинулся с места. Никто, кроме дрожащего газетного репортера. Он бросился к подножию лестницы, на мгновение заглянул в кромешную тьму, услышал приближающиеся к нему шаги, выбросил руки в последнем отчаянном рывке — и был с силой отброшен назад, опрокинут потоком ледяной воды, обрушившимся на него из ниоткуда!

Шаги прекратились. Все было кончено. Мужчина был мокрый и дрожал; пол был мокрый; лестница была мокрая. Однако в доме не было воды.

Соседи и газетчики распахнули двери и побежали, первые по домам, вторые к ближайшему телефону, откуда они отправили сообщение в соответствующие городские службы.

Охота за привидениями закончилась.

Излишне говорить, что приглашенные гости осмотрели дом сверху донизу перед происшествием. Были заперты двери и окна. Никто не мог войти. Никто не мог выйти.

Кто же тогда — или что — вызвало грохот шагов и лавину воды в доме, где не было воды?

Ходят слухи, что этому есть объяснение. Пожилые люди в городе помнят бывшего жильца дома, Фрэнсиса Маршалла Монро, человека с лицом в морщинах, человека, который всегда носил топорщащуюся копну седых волос и — человека, который был насмешником и скептиком. Однако при жизни он был мягким и добродушным человеком — и он умер много лет назад.

Вернулся ли он, чтобы часто бывать в доме ганноверского священника?

Никто не знает и никто никогда не сможет рассказать. Тайна так же необъяснима, как и прежде. В настоящее время в маленьком белом домике живет обычная семья из Новой Англии. Они ничего не слышат, ничего не видят. Преследование закончилось так же таинственно, как и началось.

ПРИЗРАК, КОТОРЫЙ ДИКТУЕТ РОМАН

Джон Л. Спивак

Вернулась ли дерзкая рыжеволосая девушка с того света, чтобы поставить в тупик величайших ученых своим остроумием, мудростью и насмешками? Вот полный отчет о тайне Пейшенс Уорт, поставившая мир в тупик.

Из Неизвестности появилось странное имя — Пейшенс Уорт, — и сидящие в изумлении уставились друг на друга. В последующие годы этому имени суждено было стать тем, что один университетский профессор назвал «самым удивительным феноменом эпохи» — духом, который диктует романы, дающие идеальное представление о времени, которое они изображают; стихи, которые провозглашаются равными некоторым из величайших произведений английского языка; пословицы, которые поражают своей мудростью и остроумием.

Из Неведомого пришел этот призрачный поток литературы — через обычную женщину, живущую в Сент-Луисе, штат Миссури, которая почти ничего не знает о классической литературе, — высказывания, которые даже сегодня озадачивают великих и образованных людей, стремящихся разгадать величайшую психическую загадку, когда-либо стоявшую перед человеком; которые ищут, копают и исследуют, только для того, чтобы в беспомощном изумлении всплеснуть руками и сказать:

— Мы не можем этого понять. Ни одно живое существо из плоти и крови не смогло бы сделать то, что делает Пейшенс Уорт.

Вечером 8 июня 1913 года миссис Перл Ленор Карран и ее муж принимали группу друзей в своем доме в Сент-Луисе.

Среди присутствующих была миссис Эмили Дж. Хатчингс, миссис Мэри Э. Поллард и несколько соседей, которые зашли провести вечер.

В то время в моде была доска для спиритических сеансов. Конечно, никаких реальных сообщений из мира духов никогда не принималось, однако умные манипуляторы доской могли выдавать остроумные ответы на потеху всем присутствующим.

В упомянутый вечер миссис Карран, счастливая, обычная женщина, сидела с миссис Хатчингс за спиритической доской, в то время как другие члены группы стояли или сидели вокруг них, смеясь и подбадривая их.

Пока указатель перебегал от буквы к букве, а миссис Карран и миссис Хатчингс слегка касались пальцами треугольника, миссис Поллард записывала «сообщения».

Вскоре появились слова, написанные причудливым, архаичным образом:

Много лун назад я жила. Я снова прихожу — мое имя Пейшенс Уорт.

Это было встречено дружными смешками. Сидящие подшучивали друг над другом. Миссис Карран мягко пожурила миссис Хатчингс за попытку подшутить над ними, в то время как миссис Хатчингс со смехом выдвинул то же обвинение против миссис Карран.

— Пейшенс, где был твой дом? — спросила миссис Хатчингс.

Указатель порхал от буквы к букве и выводил:

За морем.

— В каком городе или стране? — спросила миссис Хатчингс и лукаво посмотрела на миссис Карран, которая, в свою очередь, с изумлением смотрела на свою спутницу.

Обо мне вы бы многое узнали. Вчерашний день умер. Пусть ваши мысли останутся в прошлом.

И миссис Карран, и миссис Хатчингс убрали пальцы с указателя и посмотрели друг на друга.

Следует пояснить, что здесь используется правописание современного английского, но поскольку слова попали на спиритическую доску, они были написаны на необычном английском, использовавшимся около трехсот лет назад. Ни одна из женщин не была знакома с древнеанглийской орфографией. Вместо того чтобы продолжать шутить по этому поводу, они предались изумлению и спекуляциям по поводу феномена, который они не могли понять и с которым неожиданно столкнулись.

Позже, когда обе женщины и другие привыкли получать подобные сообщения, неизвестная женщина, называвшая себя Пейшенс Уорт, регулярно приходила на сеанс за сеансом, излагая свои сообщения по буквам, используя фразы и слова, с которыми сидящие не были знакомы. Иногда миссис Уорт Хатчингс сидела; в другое время сидели другие женщины; но сообщения приходили только тогда, когда кто-то сидел с миссис Карран.

Друзья пришли засвидетельствовать эти удивительные призрачные сообщения. Газеты узнали факты и прислали репортеров, чтобы те присутствовали. Репортеры посмотрели и ушли озадаченные, уверенные, что это грандиозная мистификация. Но в любом случае это была хорошая история…

После года подобных посланий, которые были записаны и сохранены мужем миссис Карран, литературный дух стал настолько хорошо известен, что ее слава распространилась от побережья до побережья. Исследователи оккультных явлений, жившие в Сент-Луисе и его окрестностях, впервые приехали, чтобы исследовать и «разоблачить еще одно мошенничество с духами».

Они пришли посмеяться, но ушли озадаченными — и они все еще озадачены до сих пор.

Большинство высказываний были сформулированы поэтично, но прошел год или два, прежде чем это было признано. Беседа духа была живой, остроумной, блестящей, часто озаренной необычайными жемчужинами мудрости. Исследователи, тем не менее, были склонны думать, что эти «сообщения» были всего лишь высказываниями миссис Карран, которую к тому времени вообще обвинили в гигантской мистификации. И эта вера преобладала до тех пор, пока прошедшие годы и глубокое и тщательное расследование вкупе с тестами, которые не смог бы пройти ни один человек, не убедили ученых в обратном.

Однажды на спиритической доске в присутствии нескольких университетских профессоров, пришедших исследовать этот феномен, профессоров психологии, литературы и физиологии, а также газетчиков и исследователей из Бостонского общества оккультных исследований, было написано следующее стихотворение свободным стихом:

Я СЛУШАЛА ВЧЕРА ВЕЧЕРОМ

Прошлым вечером я слушала вечернюю песню,

Прекрасную музыку и прекрасные слова.

Я увидела два высоких утеса с башенками

И зияющее золотое пространство между ними.

И солнце лежало, как огромный сияющий шар

На золотом море, и его лучи

Создали лиру, натянув струны

Золотых нитей, протянувшихся от утеса к утесу.

И ночные птицы перебирали ее крыльями

И море лениво гудело за ней.

— Неплохая поэзия, — сказали исследователи, — но, тем не менее, человек с таким же успехом мог бы сочинить это, запомнить наизусть и затем передать в качестве духовного послания.

Преисполненные решимости разоблачить мистификацию, они решительно взялись за расследование прошлого миссис Карран, чтобы узнать, проявляла ли она когда-либо склонность к написанию стихов.

Расследование было предпринято представителями Бостонского общества оккультных исследований; профессорами психологии, которые хотели выяснить, не подсознание ли миссис Карран посылало эти послания и стихи; а также газетчиками и авторами.

Они изучали ее прошлое с самых ранних дней. Они исследовали ее предков, ее родителей, ее жизнь с самого дня ее рождения. Они поговорили с ее учителями, друзьями и знакомыми, и факты, которые они обнаружили, убедительно доказали, миссис Карран никак не могла быть таинственным автором, поскольку ее знания были скудны, особенно по тем предметам, о которых она — благодаря Пейшенс Уорт — так бегло рассуждала.

Она не только никогда не читала литературу семнадцатого века и исторические труды, но было определенно установлено, что у нее никогда не было такой возможности. Она также ничего не знала о Палестине в библейские времена, за исключением случайного прочтения Библии. Однако в одном из романов Пейшенс Уорт, вышедших благодаря миссис Карран, «Печальная повесть», рассказ о жизни Христа, подробно рассказывалось о персонажах и исторических сценах, которые даже профессорам истории приходилось исследовать — только для того, чтобы обнаружить, что они были точно описаны!

Следователи установили тот факт, что миссис Карран родилась в Маунд-Сити, штат Иллинойс, 15 февраля 1883 года. У нее было обычное воспитание, она никогда не проявляла ни малейшего интереса к спиритизму, никогда не пыталась писать и не имела ни малейшего представления о великой литературе.

Профессора не могли этого понять. Они были уверены, что где-то в подсознании миссис Карран таится секрет всего этого потока литературы, поступавшего через спиритическую доску. Однако они не смогли найти ничего, что каким-либо образом подтверждало бы это убеждение.

Прошли годы. Пейшенс по-прежнему регулярно приходила, используя миссис Карран в качестве посредника для своих стихов и прозы. Иногда по вечерам до сотни ученых, в том числе американских и европейских, собирались у нее дома, чтобы присутствовать при диктанте. Все уходили озадаченные и сбитые с толку.

Шли годы, и от спиритической доски постепенно отказались. Миссис Карран начала произносить по буквам слова, которые «приходили ей в голову». Позже даже это было устранено, и она произносила целые слова с огромной скоростью, часто с такой, что изнемогала, хотя никогда не впадала в транс и не исповедовала медиума. Она никогда не просила и не получала никаких денег за эти демонстрации литературной деятельности Пейшенс Уорт.

Когда она начала произносить слова, которые, по ее словам, Пейшенс Уорт вложила в ее сознание, исследователи возликовали.

— Ах, — сказали они, — теперь мы знаем, что дух не имеет никакого отношения к этим высказываниям! Это сама миссис Карран.

Но это все равно не объясняло феноменального изложения прозы и поэзии миссис Карран, которое было совершенным и никогда не нуждалось ни в малейшей доработке; это не объясняло ее знания слов и орфографии, для определения значения которых даже опытным филологам приходилось рыться в пыльных фолиантах; это не объясняло точность ее исторических познаний, которые были совершенно за пределами ее раннего образования.

Такова была сложная ситуация, когда Пейшенс Уорт продемонстрировала величайший феномен за все годы своей диктовки!

Стало приходить много посланий, составленных в таких выражениях и орфографии, которые использовались только в определенных ограниченных районах Англии около трехсот лет назад, — слова, которые были неизвестны не только миссис Карран, но и присутствовавшим там ученым, — необычные слова, причудливо написанные, слова давно забытых времен.

— Миссис Карран просто изобретает странное написание и непонятные слова, чтобы озадачить нас, — заявили профессора истории и филологии и обратились за консультацией к специалистам по английскому языку семнадцатого века.

И эти выдающиеся люди обнаружили, что слова, исходившие от миссис Карран, как высказывания Пейшенс Уорт, были разговорными выражениями, устаревшими на три столетия!

Там были и другие слова — слова, о которых даже очень образованные люди никогда не слышали, и филологи копали все глубже и глубже только для того, чтобы, к своему безмолвному изумлению, обнаружить, что эти слова действительно существовали!

Миссис Карран никак не могла когда-либо слышать о них!

Поскольку тайна Пейшенс Уорт становилась все глубже по мере того, как каждый ученый признавался, что сбит с толку, исследователи задались целью определенно установить, жила ли когда-либо кто-либо по имени Пейшенс Уорт примерно в 1649 году, году, который дух назвал годом ее рождения. Сама Пейшенс редко упоминала определенные места или даты, связанные с ее прежним существованием, демонстрируя полное пренебрежение к вещам прошлого и часто заявляя, что земные измерения времени ее не интересуют.

Однако из фраз, оброненных во время беседы с духом, стало известно, что она родилась в Англии около 1649 года и жила там, живая рыжеволосая девушка, полная жизни и веселья, пока не стала женщиной. Она проводила все свое время, работая в поле и по дому. В возрасте двадцати лет она эмигрировала в Америку. Вскоре после прибытия сюда она была убита во время нападения индейцев, которое, как было установлено, должно было случиться во время войны короля Филиппа.

Один следователь пытался заманить ее в ловушку. Он спросил, звали ли индейца, убившего ее, Филипп.

На что Пейшенс ответила несколько презрительно и со своим обычным едким остроумием: «Если бы кто-то приставил меч к вашему горлу, вы бы задумались, чтобы спросить имя нападавшего?»

В Англию были отправлены люди, чтобы проверить описания родной страны Пейшенс Уорт, которой, как она утверждала, был Дорсетшир, и поискать достопримечательности, которые, по ее словам, там существуют. Многие достопримечательности, на которые она ссылалась, в точности соответствовали ее описаниям. Других достопримечательностей не существовало, когда прибыли исследователи, но тщательный поиск местных записей и исторических данных установил тот факт, что они существовали примерно в 1650 году. Кроме того, было обнаружено, что многие из архаичных слов, используемых Пейшенс и не восходящих к какому-либо определенному источнику, были разговорными выражениями, использовавшимися в Дорсетшире примерно в 1650 году!

Пока велись эти расследования, Пейшенс продолжала диктовать стихи, перемежая их отрывками искрометной беседы.

Естественно, ей задавали много вопросов о будущей жизни, религии и тому подобных предметах, с которыми, как предполагается, знакомы духи. Пейшенс демонстрировала полное пренебрежение ко всему, что интересует земных существ духовно. Особенно она отличалась проницательными и язвительными замечаниями о церкви и ее служителях. Тем не менее, в большинстве своих высказываний, когда бы ни упоминался Бог или Христос, она демонстрировала глубоко укоренившееся благочестие.

Однажды, когда ее попросили рассказать что-нибудь о ее ранних днях, она продиктовала:

Хорошо, я помню одну церковь с ее крошечными окнами и безупречными стенами, с ее святостью и кротостью, с ее отчужденностью и леденящим душу благочестием.

Хороший человек (священник) обличал грех и жутких призраков, и вдруг он прищурился! У меня на ботинке была серебряная пряжка, и никто, кроме хорошего человека, об этом не знал. Он посмотрел трезво, и с этой трезвостью он обратил внимание на Слово, на пряжку. Да, и твоя служанка послала ему взгляд снизу вверх. Он потер подбородок, сильно закашлялся и сплюнул! И когда наступила следующая суббота, он сильно разозлился на пряжки. И послушайте — он поискал пряжку после Слова. Она была там, и боже мой! Я сделала реверанс, чтобы он ее не видел.

Этот образец юмора был восхитителен, и спрашивавшие от души посмеялись.

Пейшенс часто — и это тоже озадачивало исследователей — вставляла подобные остроумные фрагменты в свои более серьезные диктанты стихов и романов.

После этого яркого описания бедного доброго человека, которому было трудно сконцентрировать свое внимание на Слове, в то время как рыжеволосая горничная бросала на него взгляды снизу вверх, миссис Хатчингс спросила от имени одной из присутствующих девушек, которая собиралась стать невестой:

— Пейшенс, не могли бы вы передать нам сообщение для мисс Р.? Возможно, вы сами были невестой.

— О боги! — воскликнул дух. — Пусть прошлое останется в прошлом!

Одна из присутствующих женщин громко рассмеялась над этой выходкой и, обняв своего мужа, звонко поцеловала его.

«Деревенщина», — едко прокомментировала Пейшенс Уорт.

В другой раз миссис Хатчингс спросила:

— Расскажи нам что-нибудь об условиях, когда ты была на земле, Пейшенс. Ты как-то сказала нам, что мужчины для тебя ничего не стоят.

«Мужчина любит свою жену, — ответила Пейшенс, — но, ах, пряжки на его бриджах!»

Спрашивавшие требовали большего в том же духе.

«Перекорм убьет рождественского гуся», — ответил дух.

Это всего лишь обычная острота, но удивительно то, что эти замечания были вставлены между диктантами стихов и романов, и что после них диктант возобновлялся с того места, где он был прерван!

Однажды вечером, когда присутствовал У.Т. Эллисон, профессор английской литературы университета Манитобы, приехавший в Сент-Луис, чтобы из первых рук изучить пишущий дух, было продиктовано стихотворение. Он и несколько коллег начали обсуждение его композиции и красоты.

— Тише! Тише! — пришло от духа. — Что за болтовня!

— Пейшенс, — сказал один из сидящих, — ваши слова очень дороги для меня.

— Нет, нет, нет, — ответил дух, впервые за этот вечер заговорив торжественно. — Вещи украдены. Это Его.

Присутствовал профессор физиологии, и он попытался объяснить феномен на научных основаниях, настаивая на том, что объяснение можно найти, не прибегая к сверхъестественному.

Эта научная дискуссия продолжалась некоторое время, а затем Пейшенс отправила ему сообщение по буквам:

Человек, встань перед Богом в конце мудрости и поклонись.

Со временем было сочтено разумным проверить состояние здоровья миссис Карран. Врачи, осмотревшие ее, нашли ее совершенно нормальной. Пока из нее исходили слова духа, она сидела в расслабленной позе, ее руки либо безвольно лежали на коленях, либо свисали вдоль спинки стула. Миссис Карран сказала, что всякий раз, когда звучали стихи и высказывания, она чувствовала легкое давление на макушку.

Писатели, которые знают, как трудно создать хорошую копию без переписывания, шлифовки и обрезки, были крайне поражены странным явлением, поскольку Пейшенс Уорт через миссис Карран диктовала стихи и романы с беспрецедентной скоростью — сто десять слов в минуту.

И никогда не было необходимости менять ни одной фразы или слова!

Все еще неудовлетворенные, скептики заявили, что миссис Карран просто сочинила эти замечательные стихи и рассказы заранее, выучила их наизусть, а затем произнесла как пришедшие от духа, и они спросили Пейшенс, смогла бы она сочинять стихи с такой же легкостью, если бы они дали ей темы.

Пейшенс Уорт согласилась, и ей стали задавали тему за темой, только для того, чтобы она немедленно отвечала необычными стихами на любые темы, которые они называли, часто тратя на сочинение стихотворения меньше времени, чем те, кто задавал вопросы, придумывая ее!

Однажды, когда присутствовал профессор Эллисон, разговор зашел о Шелли и его яркой, неземной поэзии.

— Напишите нам стихотворение о мертвом жаворонке, — попросил один из исследователей духа.

Пейшенс Уорт тут же продиктовала стихотворение из трех строф. Место не позволяет цитировать его полностью, но первый куплет даст читателю представление о его качестве, поскольку, следует помнить, он был написан менее чем за две минуты!

Крыло успокоилось,

Трепетавшее в небесах, и поникло!

О, горло, лишенное звуков, и песня, которая исчезла!

О, глаза, которые знали так близко

Покрытую листвой долину,

И темные ветви, которые качались

Под солнечными листьями!

О, грудь, которая преисполнялась

Радостью весны и познала трепет летних высот!

Маленький спутник небес;

Ты пал?

Присутствовал Эдгар Ли Мастерс, известный поэт. Он предложил стихотворение о тенях, чтобы проверить спонтанное сочинение Пейшенс Уорт.

Ответ пришел мгновенно, все стихотворение заняло всего три минуты!

ТЕНИ

Тени! Маленькие крылатые тени, порхающие, словно серые птицы,

под веянием листьев.

Мрачные тени, сгущающиеся тени, устремились вперед, закрывая солнце.

Тени, тонкие серебристые тени, маленькие облачка-крапинки,

проплывающие по лику Луны.

Тени, багровые тени, прикосновение алого солнца,

задержавшееся на мрачных одеждах тьмы.

Тени, пурпурные тени, изящно выделяющиеся на фоне ночи серебром луны,

словно сияющая пыль на ее королевском одеянии — Тени. Тени. Тени.

Призраки? И все же я вижу их.

Когда это стихотворение было продиктовано, присутствующие исследователи спросили Мастерса, мог ли кто-нибудь писать стихи так, как Пейшенс Уорт — быстро, без переписывания, законченные по форме и содержанию.

Поэт посмотрел на своих собеседников с изумлением, написанным на его лице.

— На это есть только один ответ, — сказал он. — Это просто невозможно!

И все же это было и делается!

Клемент Вуд, писатель и поэт, был совершенно сбит с толку, когда прочитал роман «Печальная повесть», который Пейшенс Уорт диктовала со скоростью более ста слов в минуту, ни разу не изменив ни фразы, ни слова. Вуд подробно рассказал о красоте формы, совершенстве языка и удивительном проникновении в характеры и личности в этой истории, рассказывающей о жизни и смерти Христа.

Особенно он подчеркнул, что любой человек, находящийся под библейским влиянием, не смог бы цитировать Христа, не прибегая к фразам, используемым в Библии. Тем не менее, Пейшенс Уорт цитирует Христа, не используя ни одной из фраз, приписываемых Иисусу в Библии, но приводя Его слова, которые, по сути, являются такими словами, которые произнес бы Иисус.

Вуд сказал:

— Отрывок «Тебе я передаю девиз Царства — Милосердие. Тебе я передаю Ключ — Веру. Тебе я передаю Царство — Любовь». Это так же изысканно, как 13-е послание к Коринфянам, самая прекрасная часть Нового Завета.

Авторы, сценаристы, профессора — все озадачены, неспособны объяснить экстраординарный феномен духа, диктующего такие изумительные по красоте отрывки с такой невероятной скоростью.

Комментируя персонажей «Печальной истории», исторический анализ которой он провел, профессор Роланд Грин Ашер, заведующий кафедрой истории Вашингтонского университета в Сент-Луисе, сказал:

— Это не американцы девятнадцатого века, маскирующиеся под евреев и римлян, падающие со своих верблюдов и ковыляющие босиком. Они кажутся, как внутри, так и снаружи, мужчинами и женщинами тех лет, когда Христос был на земле.

— Абсолютную красоту главы о Нагорной проповеди; духовность отрывка, описывающего Тайную вечерю и вечер в Гефсимании; трогательное повествование о последних днях и потрясающую кульминацию Распятия я не скоро забуду.

После тщательного наблюдения, расследования и изучения феноменов этого случая профессор Уильям Э. Слайт, бывший профессор философии в Университете Бейкера, а в настоящее время профессор психологии в Корнельском университете, сделал следующее заявление:

— Ничто не может исходить из подсознания, не пройдя сначала через сознание.

И, произнеся это заявление, он признался, что высказывания миссис Карран не могли исходить из ее подсознания!

Профессор Эллисон, который посвятил значительное время исследованиям и присутствовал на ряде заседаний в течение длительного времени, изложил свои взгляды в следующих словах:

«Там, где она (Пейшенс Уорт) пишет на современном английском, как в первых двух рассказах, или облекает свои слова в речь ушедшей эпохи, она демонстрирует самое замечательное владение местным колоритом, обычаями и юмором прошлого, так что возникает соблазн сказать, что она должна видели события и персонажей, которых она описывает.

Hope Trueblood (еще один роман, продиктованный Пейшенс Уорт) — одна из самых захватывающих историй из жизни английской крестьянки и один из самых сильных романов о персонажах, которые я когда-либо читал.

Предположим, ваша знакомая женщина, которая прожила в вашем городе много лет и никогда не писала писем или новостей для местной газеты, начала диктовать своему мужу первоклассные стихи на причудливых идиомах, романы по стандартам Джордж Элиот в современном стиле, не говоря уже об остроумных или глубоких замечаниях, высказанных в непринужденной беседе с друзьями или посетителями.

Что бы вы сказали о таком представлении? Никакие слова или фразы в рассказе или стихотворении менять не нужно.

Для меня это одна из самых поразительных особенностей этого таинственного дела, поскольку каждый писатель, даже самый опытный, знает, как часто ему приходится менять слова или фразы, возможно, целые предложения, прежде чем его рукопись станет достаточно гладкой для публикации.

Пейшенс Уорт следует рассматривать как выдающееся явление нашего века, и я не могу не думать об этом все время».

После долгих похвал «Печальной истории» профессор Эллисон продолжил:

«Ни одна книга, кроме Книги книг, не дает такой интимной картины земной жизни евреев и римлян в Палестине времен нашего Господа…

Я был поражен быстротой высказываний миссис Карран. И все же, хотя способ общения был настолько быстрым, что я не успевал за правописанием, когда мистер Карран перечитывал каждый абзац сочиняемого романа, в нем был не только смысл, но и прекрасный английский, совершенный по размеру и богатый воображением.

За один вечер было написано пятнадцать стихотворений за час с четвертью, в среднем по пять минут на каждое. Все это было произнесено со скоростью, на которую Теннисон или Браунинг и надеяться не могли, и некоторые из пятнадцати текстов настолько хороши, что любой из этих великих поэтов мог бы гордиться тем, что написал их».

Огромная похвала стихам и романам, исходящая от духа, называющего себя Пейшенс Уорт, а также остроумие и мудрость, которые изливались, казалось бы, бесконечным потоком, заставили многих исследователей настаивать на том, что миссис Карран сочиняла их сама, просто чтобы насладиться дурной славой.

Генри Холт, покойный издатель, способный знаток литературы, совершивший поездку в Сент-Луис для изучения этого феномена, высказался по этому поводу следующим образом:

«Конечно, было высказано предположение, что миссис Карран разыгрывает трюк с Пейшенс ради дурной славы, но насколько совершенно невозможно, чтобы женщина, способная создавать произведения, некоторые образцы которых компетентные критики объявляют очень близкими к шедеврам, должна, любя дурную славу, пытаться присвоить другому интеллекту заслугу в ее работе и задушить ее языком, которым никто не пользуется! Это, действительно, требует усилий, чтобы понять».

Однажды вечером, когда присутствовало около ста человек, включая профессоров, психологов, редакторов, писателей и издателей, проницательный профессор психологии, который некоторое время посещал демонстрации, подверг величайшему испытанию дух Пейшенс Уорт.

Пейшенс Уорт диктовала роман в своем обычном темпе, за которым следовали стихи и беседа. С насмешливой улыбкой на губах профессор прервал диктовку, спросив духа, согласна ли она пройти три испытания. Она выразила свою готовность.

— Очень хорошо, — сказал профессор, в то время как остальные жадно слушали. — Пожалуйста, продиктуйте около трехсот слов «Печальной истории» (она тогда еще писалась). Затем дайте нам стихотворение, после чего я хочу несколько минут вашей блестящей беседы, затем несколько сотен слов Hope Trueblood (также сочиняемого в то время), затем еще несколько минут беседы, после чего я хотел бы, чтобы вы продолжили диктовать «Печальную историю» именно с того места, где вы ее прервали, затем еще одно стихотворение, еще немного вашей блестящей беседы, еще одно стихотворение, а затем около двухсот слов Hope Trueblood, продолжающих его именно с того места, на котором вы остановились.

Когда я захочу, чтобы вы перестали диктовать, я прерву вас и назову темы для стихотворений. И, — сухо добавил он, — пожалуйста, диктуйте с той же скоростью, с какой вы диктовали.

Присутствующие переглянулись. Ни один живой человек не смог бы этого сделать. Одних только требований к памяти было слишком много, не говоря уже о других факторах, которые могли бы вмешаться. Этого никогда раньше не делалось, и даже дух с таким легким языком, как у Пейшенс Уорт, вполне мог заколебаться.

Тем не менее, Пейшенс Уорт немедленно начала диктовать «Печальную историю», начав именно с того места, на котором она остановилась при последней диктовке, и говорила через миссис Карран со скоростью сто десять слов в минуту, к изумлению профессора, который крикнул:

— Хватит! А теперь, пожалуйста, стихотворение на… э-э… — Он не мог придумать тему достаточно быстро!

«Вялый тупица!» — насмешливо произнесла Пейшенс Уорт.

— Пыль! — воскликнул профессор.

Мгновенно появилось стихотворение, которое приводится в конце этой истории.

Когда стихотворение было закончено, профессор на несколько минут обратился к духу, выслушивая едкие комментарии о себе и других присутствующих. Внезапно он объявил перерыв и попросил, чтобы она продиктовала Hope Trueblood. Мгновенно хлынул поток живописных, поэтических слов, продолжающих историю именно там, где она была прервана!

Короче говоря, Пейшенс Уорт сделала то, что считалось совершенно невозможным для любого человека — то, чего никогда раньше не делали даже самые блестящие умы, о которых есть какие-либо записи.

Когда этот тест был завершен, профессор оглядел собравшуюся компанию. Его лицо было бледным.

— Еще кое-что, пожалуйста, — сказал он чуть тише. — Вы хорошо известны своим остроумием и пословицами. Пожалуйста, назовите мне несколько пословиц.

Мгновенно раздалось:

Когда выпадет манна небесная, насытись, и не задавай вопросов.

Курица не выдает свое гнездо громким кудахтаньем.

Сова молчалива, и ей приписывают большую мудрость.

Чтобы сварить зелье, нужен горшок.

Слабая пряжа не стоит того, чтобы ее вязать.

Тот, кто знает себе цену, воистину богат.

Нужно быть мудрым человеком, чтобы быть хорошим дураком.

— Достаточно! — сказал профессор. — Теперь еще один тест. Я дам вам два предмета, о которых я хотел бы, чтобы вы сочиняли стихи одновременно. Продиктуйте одну строчку из одного стихотворения и другую из второго стихотворения и чередуйте, пока оба стихотворения не будут закончены.

Профессор назвал темы, и в тишине комнаты губы миссис Карран произнесли сначала одну стихотворную строку, затем другую. Два человека записали их. В течение шести минут были закончены два стихотворения! Не было даже секундной паузы между диктовкой одной строчки и следующей!

Когда с этим было покончено, присутствующие были ошеломлены. Были проведены три испытания, два из которых были практически невыполнимыми, и дух прошел их с честью — дух, делающий то, чего никогда прежде не делали в мире!

Так было с 1913 года, и дух Пейшенс Уорт, все еще действующий через миссис Карран, диктует экстраординарные стихи, романы, поэмы, в то время как самые выдающиеся ученые не могут найти этому объяснения в своих книгах или лабораториях.

То, что миссис Карран, сознательно или бессознательно, не пишет сама, в настоящее время общепризнано даже самыми консервативными исследователями, наблюдавшими за ней в течение многих лет.

Единственный вывод, к которому смогли прийти самые скептически настроенные ученые, лучше всего выражен словами доктора Уолтера Франклина Принса, известного психолога и исполнительного директора Бостонского общества оккультных исследований, человека, посвятившего более десяти лет необычайно кропотливому изучению случая Пейшенс Уорт:

«Либо наша концепция того, что мы называем подсознанием, должна быть радикально изменена таким образом, чтобы включить в нее возможности, о которых мы до сих пор ничего не знали, либо необходимо признать какую-то причину, действующую через подсознание миссис Карран, но не берущую начало в нем».

Между тем, Пейшенс стоит того, чтобы насмехаться над теми, кто настаивает на том, что наука может объяснить даже сверхъестественное; насмехаться над мудрыми и подливать масла в огонь своим искрометным остроумием и едкими репликами, и в то же время давать им представления о Милосердии, Вере и Любви, которые пребудут вечно.

Но все мирские вещи, к которым стремятся мужчины, ах, для них у нее есть слово — слово, которое она дала профессору психологии, который подверг ее самому удивительному испытанию из всех. «Пыль» была одной из тем, которые он дал ей для стихотворения, и в этом стихотворении Пейшенс Уорт отвечает тем, кто ищет наград на этой земле:

ПЫЛЬ

Пыль, пыль, пыль — прах королей,

Кусочки Востока, прах мудрецов,

Комья земли из-под ног глупца.

Мертвые розы, увядшие листья, осыпающиеся

Дворцы, надежды и желания человека.

Слезы веков и прах всего человечества,

Прах, прах, ожидающий руки Божьей

Чтобы смешаться и воскреснуть.

Прах, прах, прах — завтрашний нерожденный.

Прах, прах — вчерашний пепел.

БЕЗГОЛОВАЯ ЖЕНЩИНА ИЗ ГРИФФИНТАУНА

Каждые семь лет в Гриффинтаун возвращается призрак. В этот маленький пригород Монреаля посылаются полицейские резервы, детей по ночам держат взаперти, горожане с криками бегают по улицам — и все из-за Безголового Ужаса.

Из-за призрака, чьи посещения длились в течение пятидесяти лет, призрака, который исчезает в небытие до тех пор, пока не пройдут роковые семь лет, а затем вновь появляется в самом ужасном обличье, какое только можно себе представить.

26 октября 1928 года Фрэнсис Джонсон с Янг-стрит, Гриффинтаун, мирно шел в сумерках домой. Мистер Джонсон не верит или не хотел верить в привидения. Меньше всего он ожидал увидеть кого-нибудь из них на обычных улицах заурядного канадского пригорода в двадцатом веке.

Он насвистывал на ходу, но, когда завернул за угол на Уильям-стрит, свист замер у него на губах. Перед ним замаячило странное пятно мертвенно-белого цвета. Он остановился, протер глаза и посмотрел снова. Он мог видеть, как уличный свет струился сквозь белую бесформенную фигуру, а затем, внезапно, это нечто обрело форму. Это была женщина, высокая, худощавая и совершенно прозрачная! Затем, вздрогнув, он ясно увидел худший ужас из всех.

У женщины в белом — мерцающего призрака — не было головы!

Джонсон повернулся, чтобы бежать, и когда он сделал это, призрак закричал.

По словам Джонсона, это был такой же мрачный и жуткий звук, как вой баньши, и он бросился наутек так быстро, как только мог.

Следующей ночью, в то же самое время, в полицейский участок на Янг-стрит ворвалась женщина, выкрикивая ужасное. Она была почти в истерике от страха, потому что увидела Обезглавленный Ужас!

Полиция, весьма сомневающаяся в ее рассказе, удвоила патрули в этом конкретном районе, но, несмотря на их меры предосторожности, дюжина человек в дюжину последующих ночей видели безголового призрака. Некоторым это показалось безмолвным и леденящим кровь видением; другие бросились бежать с места происшествия, а жуткие крики женщины все еще звучали у них в ушах.

В Гриффинтаун направили дополнительные полицейские силы, чтобы пресечь то, что могло быть розыгрышем. В Гриффинтаун прибыли газетные корреспонденты, готовые к сенсационному репортажу.

«Монреаль Стар» начала публиковать специальные репортажи о призраке. Настоятель церкви Святой Анны написал письма о возможной безвредности явления. Пожилые граждане засвидетельствовали, что они сами видели Ужас Без Головы семь лет назад, и что друзья и родственники видели его за семь лет до этого.

В полночь 30 октября репортеры сидели без дела в полицейском участке, когда зазвонил телефон и испуганный голос закричал: «Белая женщина — безголовая женщина — она на ступенях церкви Святой Анны!»

Полиция и репортеры бросились к церкви, но не обнаружили ничего, кроме темноты. В то же время, в полумиле от них, в этот самый момент, двое степенных и респектабельных граждан средних лет стояли, оцепенев от ужаса при виде призрака.

Газетчики покопались в архивах, и вот что они обнаружили:

Ужасный призрак появился только пятьдесят лет назад, когда в результате самого жестокого убийства в истории Монреаля была обезглавлена женщина. С тех пор призрак наводил ужас на Гриффинтаун каждые семь лет!

Пятьдесят лет назад женщина по имени Мэри Галлахер отправилась навестить некую Сьюзен Кеннеди. Ближе к вечеру мистер Кеннеди выбежал из дома, крича во весь голос, что у него на кухне мертвая женщина.

Некоторые из детей заглянули в окна и увидели в мерцающем свете свечей Сьюзен Кеннеди, ее широко раскрытые пустые глаза пристально смотрели на обезглавленное тело женщины на полу. Тело принадлежало убитой Мэри Галлахер.

Ни одна вымышленная история о привидениях не имеет более жуткого сюжета, чем это реальное происшествие. Сьюзен Кеннеди была приговорена к повешению, а затем отправлена в тюрьму Кингстон пожизненно.

Все это можно найти в судебных протоколах Монреаля.

Остальное — появление ужасной женщины без головы, ее леденящие кровь крики, ее регулярное повторное появление с интервалом в семь лет — любой желающий может прочитать в подшивках монреальских газет.

Почему несчастная тень Мэри Галлахер возвращается, чтобы терроризировать невинных жителей города, где она встретила свой ужасный конец? Никто так и не нашел ответа на этот вопрос.

Но вот каким вопросом задаются современные жители Гриффинтауна, так это — будет ли Безголовый Ужас бродить по их мирным улицам семь лет спустя — и каждые семь лет в дальнейшем?

ТАИНСТВЕННЫЙ НАБРОСОК

Эркманн-Шатриан

I

Напротив часовни Святого Себальда в Нюрнберге, на углу улицы Трабо, стоит маленькая таверна, высокая и узкая, с зубчатым фронтоном и пыльными окнами, крышу которой венчает гипсовая Богородица. Именно там я провел самые счастливые дни в своей жизни. Я отправился в Нюрнберг изучать старых немецких мастеров; но за неимением наличных денег мне пришлось писать портреты — и какие портреты! Толстые старухи с кошками на коленях, олдермены в больших париках, бургомистры в треугольных шляпах — все ужасно яркие, с охрой и киноварью. От портретов я перешел к наброскам, а от набросков — к силуэтам.

Нет ничего более раздражающего, чем когда ваш домовладелец приходит к вам каждый день с поджатыми губами, пронзительным голосом и неосторожной манерой говорить: «Ну, сэр, как скоро вы собираетесь мне заплатить? Вы знаете, каков ваш счет? Конечно, нет, это вас не беспокоит! Вы едите, пьете и спите достаточно спокойно. Бог кормит воробьев. Ваш долг сейчас составляет двести флоринов и десять крейцеров — об этом не стоит и упоминать».

Те, кто не слышал, как кто-то говорит подобным образом, не могут составить себе представления об этом; любовь к искусству, воображение и священный энтузиазм к прекрасному разрушаются дыханием такой атаки. Вы становитесь неловким и робким; вся ваша энергия испаряется, как и чувство личного достоинства, и вы почтительно кланяетесь на расстоянии бургомистру Шнигансу.

Однажды вечером, когда у меня, как обычно, не было ни гроша, и этот достойный мистер Рэп угрожал мне тюремным заключением, я решил сделать его банкротом, перерезав себе горло. Сидя на своей узкой кровати напротив окна в таком приятном настроении, я предавался тысяче философских размышлений, более или менее утешительных.

— Что такое человек? — спросил я себя. — Всеядное животное; его челюсти, снабженные клыками, резцами и коренными зубами, доказывают это. Клыки предназначены для разрывания мяса, резцы — для откусывания фруктов, а коренные зубы — для пережевывания, измельчения и растирания веществ животного и растительного происхождения, приятных на запах и вкус. Но когда ему нечего пережевывать, это существо становится абсурдом по своей природе, излишком, пятым колесом в карете.

Таковы были мои размышления. Я не осмеливался взяться за бритву, опасаясь, что непобедимая сила моей логики придаст мне смелости покончить со всем этим. После столь изощренных рассуждений я задул свечу, отложив продолжение до завтра.

Этот отвратительный Рэп совершенно лишил меня душевного равновесия. Я не мог делать ничего, кроме силуэтов, и моим единственным желанием было раздобыть немного денег, чтобы избавиться от его отвратительного присутствия. Но этой ночью в моем сознании случилась странная перемена. Я проснулся около часа. Зажег лампу и, закутавшись в свой серый габардин, сделал на бумаге быстрый набросок в духе голландской школы — нечто странное и причудливое, не имевшее ни малейшего сходства с моими обычными представлениями.

Представьте себе унылый двор, обнесенный высокими полуразрушенными стенами. Эти стены снабжены крюками, расположенными в семи или восьми футах от земли. С первого взгляда видно, что это бойня.

Слева видна решетчатая конструкция; сквозь нее вы видите разделанную на четвертинки говядину, подвешенную к крыше на огромных блоках. Огромные лужи крови растекаются по каменным плитам и сливаются в канаву, полную отбросов.

Свет падает сверху, между дымоходами, где флюгеры выделяются на фоне кусочка неба размером с вашу ладонь, а крыши соседних домов отбрасывают тени от этажа к этажу.

В задней части этого дома есть сарай, под сараем груда дров, а на груде дров несколько лестниц, несколько вязанок соломы, несколько мотков веревки, курятник и старая полуразрушенная клетка для кроликов.

Как эти разнородные детали возникли в моем воображении? Я не знаю; у меня не было воспоминаний, и все же каждый росчерк карандаша казался результатом наблюдения, — и очень странным, поскольку все это выглядело так правдиво. До последней детали.

Но справа угол эскиза оставался пустым, я не знал, что туда поместить… Внезапно мне показалось, будто там что-то извивается, движется! Затем я увидел ступню, подошву ступни. Несмотря на это невероятное видение, я следовал своему вдохновению, не обращая внимания на собственную критику. Эта ступня была соединена с ногой — над этой ногой, вытянутой с усилием, развевалась юбка. Короче говоря, постепенно появилась старая женщина, бледная, растрепанная и истощенная, брошенная на край колодца и изо всех сил пытающаяся освободиться от руки, схватившей ее за горло в попытке задушить.

Я рисовал сцену убийства. Карандаш выпал у меня из руки.

Эта женщина в самой ужасной позе, согнутая на краю колодца, с искаженным от ужаса лицом и двумя руками, сжимающими руку убийцы, напугала меня. Я не мог смотреть на нее. Но мужчина, которому принадлежала эта рука, — я не мог его видеть. Я не смог закончить набросок.

— Я устал, — сказал я, на лбу у меня выступили капли пота. — Осталось нарисовать только эту фигуру; я закончу ее завтра. Тогда это будет легко.

И я снова лег спать, основательно напуганный своим видением.

На следующее утро я встал очень рано. Я одевался, чтобы возобновить прерванную работу, когда в мою дверь раздались два негромких стука.

— Войдите!

Дверь открылась. На пороге появился старик, высокий, худой, одетый в черное. В лице этого человека, с близко посаженными глазами и крупным носом, похожим на орлиный клюв, увенчанным высоким костлявым лбом, было что-то суровое. Он важно поклонился мне.

— Мистер Кристиан Вениус, художник? — сказал он.

— Это мое имя, сэр.

Он снова поклонился, добавив:

— Барон Фредерик Ван Спрекдал.

Появление Ван Спрекдала, судьи уголовного суда, в моем бедном жилище сильно встревожило меня. Я не мог удержаться, чтобы не бросить украдкой взгляд на свою старую, изъеденную червями мебель, сырые портьеры и пыльный пол. Я чувствовал себя униженным такой ветхостью, но Ван Спрекдал, казалось, не обращал никакого внимания на эти детали.

— Господин Вениус, — продолжал он, — я пришел… — Но в этот момент взгляд незнакомца упал на незаконченный набросок, и он в ужасе отпрянул.

На мгновение я был польщен его наивной реакцией на мою ужасную картину; но почему-то внимание, которое этот персонаж уделил наброску, заставило мое сердце тревожно забиться.

Через минуту Ван Спрекдал повернулся ко мне.

— Вы автор этого наброска? — спросил он меня с пристальным взглядом.

— Да, сэр.

— Какова его цена?

— Я никогда не продаю свои наброски. Это план картины.

— Ах! — сказал он, исследуя его поверхность кончиками своих длинных желтых пальцев.

Он достал из жилетного кармана линзу и принялся молча изучать рисунок.

Солнце теперь косо светило на чердак. Ван Спрекдал так и не произнес ни слова; горбинка его огромного носа увеличилась, густые брови сошлись, а длинный заостренный подбородок задрался вверх, отчего на его длинных худых щеках образовались тысячи маленьких морщинок. Тишина была такой глубокой, что я отчетливо слышал жалобное жужжание мухи, попавшей в паутину.

— Размеры этой картины, мистер Вениус? — спросил он, не глядя на меня.

— Три фута на четыре.

— Какова цена?

— Пятьдесят дукатов.

Ван Спрекдал подошел к столу и вытащил из кармана большой кошелек из зеленого шелка в форме груши; он потянул за его кольца…

— Пятьдесят дукатов, — сказал он, — вот они.

Я был просто ослеплен.

Барон встал и поклонился мне; я слышал, как его большая трость с набалдашником из слоновой кости звенела на каждой ступеньке, пока он не достиг подножия лестницы. Затем, оправившись от оцепенения, я вдруг вспомнил, что не поблагодарил его, и молниеносно пролетел вниз пять пролетов; но, когда я достиг подножия и посмотрел направо и налево — улица была пустынна.

— Ну что ж! — сказал я. — Это странно.

И я снова поднялся наверх.

II

Удивительный образ, в котором Ван Спрекдал предстал передо мной, поверг меня в глубокое изумление.

— Вчера, — сказал я себе, созерцая груду сверкающих на солнце дукатов, — вчера у меня возникло намерение перерезать себе горло, и все из-за нескольких жалких флоринов, а сегодня Фортуна осыпала меня ими с небес. Воистину, мне повезло, что я не открыл свою бритву; и, если такое же искушение когда-нибудь возникнет у меня снова, я позабочусь о том, чтобы подождать до завтра.

После этих здравых размышлений я сел заканчивать набросок; четыре взмаха карандаша, и он был бы закончен. Но меня поджидала непонятная трудность. Было невозможно сделать эти четыре взмаха карандаша; я потерял нить своего вдохновения, и таинственный персонаж больше не выделялся в моем сознании. Я тщетно пытался вызвать его в памяти, нарисовать и воскресить; он соответствовал обстановке не больше, чем фигура Рафаэля на кухне трактира Теньера. Я покрылся обильным потом.

В этот момент Рэп, по своему похвальному обыкновению, открыл дверь без стука. Его взгляд упал на мою стопку дукатов, и он пронзительным голосом воскликнул:

— Эх! Эх! Итак, я вас поймал. Вы все еще будете настаивать на том, мистер рисовальщик, что у вас нет денег?

И его скрюченные пальцы задвигались с той нервной дрожью, которую всегда вызывает вид золота у скряг.

На несколько секунд я остолбенел.

Воспоминание обо всех унижениях, которым этот человек подвергал меня, его алчный взгляд и наглая улыбка вывели меня из себя. Одним прыжком я схватил его и вытолкнул из комнаты, захлопнув дверь у него перед носом.

Это было сделано с треском и быстротой захлопывающейся табакерки.

Но снаружи старый ростовщик закричал:

— Мои деньги, ты вор, мои деньги!

Жильцы выбежали из своих комнат, спрашивая:

— В чем дело? Что случилось?

Я быстро открыл дверь и дал мистеру Рэпу пинка в спину, от которого он скатился более чем на двадцать ступенек.

— Вот в чем дело! — закричал я, совершенно вне себя. Затем я закрыл дверь и запер ее на засов, в то время как взрывы смеха соседей приветствовали полет мистера Рэпа в коридоре.

Я был доволен собой; я потер руки. Это приключение вдохнуло в меня новую жизнь. Я возобновил свою работу и уже собирался закончить набросок, когда услышал необычный шум.

Приклады мушкетов ударились о мостовую. Я выглянул из окна и увидел трех солдат в полной форме с опущенными руками перед моей дверью.

В ужасе я сказал себе: «Неужели этот негодяй Рэп сломал себе какие-нибудь кости?»

Вот странная особенность человеческого разума: я, который накануне вечером хотел перерезать себе горло, дрожал с головы до ног, думая, что меня вполне могут повесить, если Рэп мертв.

Лестница наполнилась неясными звуками. Это был нарастающий поток тяжелых шагов, лязга оружия и коротких фраз.

Внезапно кто-то попытался открыть мою дверь. Она была заперта на засов.

Затем раздался сильный шум.

— Именем закона — откройте!

Я поднялся, дрожа и чувствуя слабость в коленях.

— Откройте! — повторил тот же голос.

Я думал сбежать по крышам; но едва высунул голову из окошечка своей табакерки, как отпрянул назад, охваченный головокружением. Я в мгновение ока увидел окна внизу с их блестящими стеклами, цветочными горшками, птичьими клетками и решетками. Ниже — балкон; еще ниже — уличный фонарь; еще ниже — вывеска «Красная бочка», обрамленная железом; и, наконец, три сверкающих штыка, только и ждущих моего прыжка, чтобы пронзить меня от подошв до макушки. На крыше дома напротив за дымоходом притаилась черепаховая кошка, наблюдая за стайкой воробьев, дерущихся у водосточной трубы.

Невозможно представить, какую четкость, интенсивность и быстроту приобретает человеческий глаз, когда его стимулирует страх.

В третий раз я услышал:

— Открывайте, или мы взломаем дверь!

Видя, что бегство невозможно, я, шатаясь, подошел к двери и отодвинул засов.

Две руки немедленно схватили меня за воротник. Невысокий коренастый мужчина, от которого пахло вином, сказал:

— Я арестую вас!

На нем был бутылочно-зеленый редингот, застегнутый до подбородка, и шляпа-труба. У него были большие каштановые бакенбарды, кольца на каждом пальце, и звали его Пассау.

Он был начальником полиции.

Пять бульдогов с плоскими шапочками, носами, похожими на пистолеты, и загнутыми вверх нижними челюстями наблюдали за мной снаружи.

— Чего вы хотите? — спросил я Пассау.

— Спускайтесь вниз, — грубо крикнул он, подавая знак одному из своих людей.

Этот человек схватил меня, скорее мертвого, чем живого, в то время как несколько других мужчин перевернули мою комнату вверх дном.

Я спустился вниз, поддерживаемый под руки, как человек на последней стадии чахотки — с растрепанными волосами и спотыкаясь на каждом шагу.

Они затолкали меня в карету между двумя крепкими парнями, которые из милосердия позволили мне увидеть концы своих дубинок, привязанных к запястьям кожаным шнурком, — и затем карета тронулась.

Я услышал позади нас топот ног городских мальчишек.

— Что я сделал? — спросил я одного из своих охранников.

Он посмотрел на другого со странной улыбкой и сказал странным голосом:

— Ганс — он спрашивает, что он натворил!

От этой улыбки у меня кровь застыла в жилах.

Вскоре карету окутала глубокая тень; под аркой раздался стук лошадиных копыт. Мы входили в Распельхаус. Об этом месте можно было бы сказать:

«Я хорошо вижу, как войти в это логово,

Не думая о том, есть ли из него выход».

В этом мире не все радужно; из когтей Рэпа я попал в темницу, из которой очень немногим беднягам выпадает шанс сбежать.

Большие темные дворы и ряды окон, как в больнице, с решетками; ни веточки зелени, ни гирлянды плюща, ни даже флюгера в перспективе — таким было мое новое жилище. Этого было достаточно, чтобы заставить человека рвать на себе волосы.

Сотрудники полиции в сопровождении тюремщика временно поместили меня в карцер.

Тюремщика, если я правильно помню, звали Каспер Шлюссель; в своей серой шерстяной шапочке, с трубкой в зубах и связкой ключей на поясе он напомнил мне бога Сову карибов. У него были такие же золотисто-желтые глаза, которые видят в темноте, нос, похожий на запятую, и шея, вдавленная в плечи.

Шлюссель запер меня так же спокойно, как человек запирает свои носки в шкаф, думая при этом о чем-то другом. Что касается меня, то я простоял больше десяти минут, заложив руки за спину и опустив голову. По истечении этого времени я сделал следующее размышление: «Падая, Рэп закричал: «Я убит», но он не сказал, кем; я заявлю, что это был мой сосед, старый торговец в очках: он будет повешен вместо меня».

Эта мысль успокоила мое сердце, и я глубоко вздохнул. Затем оглядел свою тюрьму. Казалось, ее недавно побелили, и на стенах не было никаких рисунков, за исключением одного угла, где моим предшественником была грубо намалевана виселица. Свет проникал через крошечное окошко примерно в девяти-десяти футах от пола; мебель состояла из пучка соломы и кадки.

Я сел на солому, обхватив колени руками, в глубоком унынии. С большим трудом я мог мыслить ясно; но когда внезапно представил, что Рэп перед смертью донес на меня, мои ноги начало покалывать, и я вскочил, кашляя, как будто пеньковая веревка уже затягивалась вокруг моей шеи.

В тот же момент я услышал шаги Шлюсселя по коридору; он открыл камеру и велел мне следовать за ним. Его все еще сопровождали два офицера, поэтому я решительно зашагал в ногу.

Он шел по длинным галереям, освещенным через равные промежутки маленькими окнами. За решеткой я увидел знаменитого Джик-Джека, которого должны были казнить завтра. На нем была смирительная рубашка, и он пел хриплым голосом:

— Я — король этих гор.

Увидев меня, он окликнул:

— Эй, товарищ! Я оставлю для тебя место справа от себя.

Двое полицейских и бог Сова посмотрели друг на друга и улыбнулись, в то время как я почувствовал, как мурашки поползли по моей спине.

III

Шлюссель провел меня в большой и очень унылый зал со скамьями, расположенными полукругом. Вид этого пустынного зала с двумя высокими решетчатыми окнами и вырезанным из старого коричневого дуба Христом с распростертыми руками и печально склоненной на плечо головой внушил мне своего рода религиозный страх, который хорошо соответствовал моему реальному положению.

Все мои мысли о ложном обвинении исчезли, мои губы дрожащим голосом пробормотали молитву.

Я давно не молился; но несчастье всегда приводит нас к мыслям о покорности. Человек так мал и слаб!

Напротив меня, на возвышении, спиной к свету сидели двое мужчин, так что их лица находились в тени. Однако я узнал Ван Спрекдала по его орлиному профилю, освещенному косым отражением от окна. Другой человек был толстым, у него были круглые, пухлые щеки и короткие руки, и он был одет в мантию, как и Ван Спрекдал.

Внизу находился секретарь суда Конрад; он писал за низким столиком и щекотал кончик уха кончиком пера. Когда я вошел, он замер и с любопытством посмотрел на меня.

Меня заставили сесть, и Ван Спрекдал, повысив голос, сказал мне:

— Кристиан Вениус, где вы взяли этот набросок?

Он показал мне ночной набросок, который держал в руках. Рисунок был передан мне. Изучив его с минуту, я поднял глаза на судью.

— Я его нарисовал, — ответил я глухим голосом.

Последовало долгое молчание; секретарь суда Конрад записал мой ответ. Я услышал, как его перо заскрипело по бумаге, и подумал: «Почему они задали мне этот вопрос? Это не имеет никакого отношения к удару, который я нанес Рэпу в спину».

— Вы его нарисовали? — спросил Ван Спрекдал. — Вы видели эту картину?

— Это плод чистой фантазии.

— Вы не скопировали детали с какого-нибудь места?

— Нет, сэр, я все это выдумал.

— Обвиняемый Кристиан, — сказал судья суровым тоном, — я прошу вас подумать. Не лгите.

— Я сказал правду.

— Запишите это, секретарь, — сказал Ван Спрекдал.

Перо царапнуло по бумаге.

— А эта женщина, — продолжал судья, — эта женщина, которую убивают на краю колодца, — вы ее тоже выдумали?

— Конечно.

— Вы никогда ее не видели?

— Никогда.

Ван Спрекдал возмущенно поднялся; затем, снова сев, он, казалось, вполголоса посоветовался со своим спутником.

Эти два темных профиля, вырисовывающиеся силуэтами на фоне яркого света за окном, и трое мужчин, стоящих позади меня, тишина в холле — все это заставило меня вздрогнуть.

— Чего вы от меня хотите? Что я сделал? — пробормотал я.

Внезапно Ван Спрекдал сказал моим охранникам:

— Вы можете отвести заключенного в карету; мы поедем на Метцерштрассе.

Затем, обращаясь ко мне:

— Кристиан Вениус, — воскликнул он, — вы в плачевном положении. Соберитесь с мыслями и помните, что, если закон людей непреклонен, для вас все еще остается милость Божья. Вы можете заслужить ее, признавшись в своем преступлении.

Эти слова ошеломили меня, как удар молотка. Я упал на спину с распростертыми руками, воскликнув:

— Ах, какой ужасный сон!

И потерял сознание.

Когда я пришел в себя, карета медленно катилась по улице; перед нами ехала другая. Оба офицера были со мной. Один из них по дороге предложил своему спутнику щепотку табаку; я машинально протянул руку к табакерке, но он быстро отдернул ее.

Мои щеки покраснели от стыда, и я отвернулся, чтобы скрыть свое волнение.

— Если вы выглянете наружу, — сказал человек с табакеркой, — мы будем вынуждены надеть на вас наручники.

— Да задушит тебя дьявол, ты, адский негодяй! — сказал я про себя. Когда карета остановилась, один из них вышел, в то время как другой держал меня за шиворот; затем, увидев, что его товарищ готов принять меня, он грубо подтолкнул меня к нему.

Эти бесконечные предосторожности по сохранению моей личности не предвещали ничего хорошего; но я был далек от осознания серьезности обвинения, нависшего над моей головой, пока тревожное обстоятельство не открыло мне глаза и не повергло меня в отчаяние.

Они толкали меня по низкому переулку, тротуар которого был неровным и разбитым; вдоль стены текла желтоватая жижа, источавшая зловонный запах. Я шел по этому темному месту с двумя мужчинами позади меня. Чуть дальше проступила светотень внутреннего двора.

По мере продвижения меня охватывал все больший ужас. Это было неестественное чувство; это была острая тревога — как в ночном кошмаре. Я инстинктивно отшатывался при каждом шаге.

— Идите! — крикнул один из полицейских, положив руку мне на плечо. — Идите!

И я неохотно пошел дальше.

Но каково же было мое изумление, когда в конце прохода я увидел двор, который нарисовал накануне вечером, с его стенами, утыканными крючьями, кучей старого железа, курятником и клеткой для кроликов. Ни одного слухового окна, высокого или низкого, ни одного разбитого стекла, ни малейшая деталь не была упущена.

Я был как громом поражен этим странным открытием.

Возле колодца стояли двое судей, Ван Спрекдал и Рихтер. У их ног лежала старая женщина, распростертая на спине, с длинными, редкими седыми волосами, посиневшим лицом, широко открытыми глазами и высунутым языком.

Это было ужасное зрелище!

— Ну, — сказал Ван Спрекдал торжествующе, — что вы можете сказать?

Я не ответил.

— Вы помните, как бросили эту женщину, Терезу Беккер, в этот колодец после того, как задушили ее, чтобы отнять у нее деньги?

— Нет, — воскликнул я, — нет! Я не знаю эту женщину: я никогда не видел ее здесь раньше. Да поможет мне Бог!

— Этого достаточно, — ответил он сухим голосом. И, не сказав больше ни слова, ушел со своим спутником.

Теперь полицейские сочли, что им лучше надеть на меня наручники. Они отвезли меня обратно в Распельхаус, в состоянии глубокого отупения, я не знал, что и думать; меня мучила совесть; я даже спросил себя, уж не убил ли я старуху на самом деле!

В глазах офицеров я был осужден.

Не буду рассказывать вам о своих эмоциях в ту ночь в Распельхаусе, когда, сидя на своей соломенной кровати напротив окна и видя виселицу в перспективе, я услышал, как стражники кричат в ночной тишине: «Спите, жители Нюрнберга; Господь хранит вас. Час ночи! Два часа! Три часа!»

Каждый может составить себе собственное представление о такой ночи. Есть прекрасная поговорка, что лучше быть повешенным невиновным, чем виновным. Для души — да; но для тела это не имеет никакого значения; напротив, оно брыкается, проклинает свою судьбу, пытается убежать, хорошо зная, что его путь заканчивается веревкой. Добавьте к этому, оно раскаивается в том, что недостаточно радовалось жизни, и в том, что прислушивалось к душе, когда проповедовало воздержание.

— Ах, если бы я только знало! — кричало мое тело, — ты бы не водил меня за нос своими громкими словами, своими красивыми фразами и великолепными предложениями! Ты бы не соблазнял меня своими прекрасными обещаниями. У меня должно было быть много счастливых моментов, которые теперь потеряны навсегда. Все кончено! Ты говорил мне: «Контролируй свои страсти». Очень хорошо! Я контролировало их. И вот теперь я здесь! Они собираются повесить меня, а тебя — позже они будут говорить о тебе как о возвышенной душе, стоике, мученике из-за ошибки правосудия. Они никогда не подумают обо мне!

Таковы были печальные размышления моего бедного тела.

Забрезжил день; сначала тусклый и нерешительный, он отбрасывал неуверенный свет на мое окно с поперечными решетками, похожее на яблочко; затем он засверкал на стене в задней части дома. Снаружи на улице стало оживленно. Это был базарный день; пятница. Я слышал, как проезжали тележки с овощами, а также как шли деревенские жители со своими корзинами. Куры кудахтали в клетках, когда их проносили мимо, несколько продавцов масла переговаривались между собой. Расставляли прилавки, рынок напротив открылся.

Наконец, рассвело, и гул растущей толпы, домработниц, которые собирались с корзинами на руках, приходили и уходили, обсуждали и продавали, подсказал мне, что уже восемь часов.

При свете я немного ободрился. Некоторые из моих черных мыслей исчезли. Я захотел посмотреть, что происходит снаружи.

Другим заключенным до меня удалось взобраться к окну; они вырыли несколько отверстий в стене, чтобы было легче взбираться. Я тоже забрался, и, сидя на овальном краю окна, согнув ноги и склонив голову, мог видеть толпу, жизнь и движение. Слезы текли по моим щекам. Я больше не думал о самоубийстве. Я испытывал потребность жить и дышать.

— Ах! — сказал я. — Жить, какое это счастье! Пусть они запрягут меня в тачку — пусть они наденут мне на ногу шар и цепь — ничто не имеет значения, лишь бы я мог жить!

Старый рынок с крышей в форме огнетушителя, опирающейся на тяжелые колонны, представлял собой великолепную картину: пожилые женщины, сидящие перед корзинами с овощами, клетками с домашней птицей и корзинами с яйцами; за ними евреи, торговцы старой одеждой, с лицами цвета старого самшита; мясники с обнаженными руками, разделывающие мясо на своих прилавках; соотечественники в больших шляпах, сдвинутых на затылок, спокойные и серьезные, безмятежно курящие свои трубки, заложив руки за спину и опираясь на свои трости.

Затем суматоха и шум толпы — эти кричащие, пронзительные, серьезные, высокие и короткие слова — эти выразительные жесты — эти внезапные позы, которые издалека показывают ход дискуссии и так хорошо передают характер человека, короче говоря, все это захватило мой разум, и, несмотря на мое печальное состояние, я чувствовал себя счастливым оттого, что все еще принадлежу этому миру.

И вот, пока я таким образом осматривался, мимо прошел мужчина — мясник, наклонившись вперед и неся на плечах огромную четверть говяжьей туши; руки у него были обнажены, локти подняты вверх, а голова согнута. Его длинные волосы, как у Сикамбрийца Сальватора, скрывали от меня его лицо; и все же при первом взгляде я вздрогнул.

— Это он! — сказал я.

Вся кровь в моем теле прилила к сердцу. Я слез с подоконника, дрожа до кончиков пальцев, чувствуя, как дрожат мои щеки и бледность разливается по лицу, бормоча сдавленным голосом:

— Это он! Он там — там — а я, я должен умереть, чтобы искупить его преступление. О Боже! Что мне делать? Что мне делать?

Внезапная идея, — вдохновение с Небес, — промелькнула у меня в голове. Я сунул руку в карман пальто — там была моя коробка с мелками!

Бросившись к стене, я начал рисовать место убийства со сверхчеловеческой энергией. Никакой неуверенности, никаких колебаний! Я узнал этого человека! Я видел его! Он был там раньше меня!

В десять часов тюремщик пришел в мою камеру. Его совиная сонливость уступила место восхищению.

— Возможно ли это? — воскликнул он, стоя на пороге.

— Пойди, приведи мне моих судей, — сказал я ему, продолжая свою работу с возрастающим ликованием.

Шлюссель ответил:

— Они ждут вас в зале судебного заседания.

— Я хочу сделать признание, — воскликнул я, внося последние штрихи в изображение таинственного персонажа.

Он был как живой; на него было страшно смотреть. Его фигура в полный рост, изображенная на стене, выделялась на белом фоне с удивительной живостью.

Тюремщик ушел.

Через несколько минут появились двое судей. Они были ошеломлены. Я, дрожа, с протянутой рукой, сказал им:

— Вот убийца!

После нескольких мгновений молчания Ван Спрекдал спросил меня:

— Как его зовут?

— Я не знаю; но в данный момент он на рынке; он режет мясо в третьем ларьке слева, если войти с улицы Трабаус.

— Что вы думаете? — спросил он, наклоняясь к своему коллеге.

— Пошлите за этим человеком, — ответил тот серьезным тоном.

Несколько офицеров, оставшихся в коридоре, подчинились этому приказу. Судьи встали, изучая набросок. Что касается меня, то я упал на свою соломенную подстилку, опустив голову между колен, совершенно обессиленный.

Вскоре под аркой послышались шаги, отдававшиеся эхом. Те, кто никогда не ждал часа избавления и не считал минуты, которые кажутся столетиями, — те, кто никогда не испытывал острых эмоций возмущения, ужаса, надежды и сомнения, — не могут иметь представления о внутреннем ознобе, который я испытал в тот момент. Я бы различил походку убийцы, идущего между охранниками, среди тысячи других. Они приблизились. Сами судьи казались растроганными. Я поднял голову, чувствуя, как сердце сжимает железная рука, я устремил взгляд на закрытую дверь. Она открылась. Вошел мужчина. Щеки у него были красные и опухшие, мышцы на крупных сжатых челюстях подергивались до самых ушей, а маленькие беспокойные глазки, желтые, как у волка, поблескивали под густыми желтовато-рыжими бровями.

Ван Спрекдал молча показал ему набросок.

Этот человек-убийца с широкими плечами, взглянув, побледнел — затем, издав рев, от которого мы все пришли в ужас, взмахнул своими огромными руками и отскочил назад, стараясь сбить охранников с ног. В коридоре произошла ужасная борьба; слышно было только тяжелое дыхание мясника, его невнятные проклятия, короткие слова и шарканье ног охранников по каменным плитам.

Это продолжалось около минуты.

Наконец убийца вернулся, с опущенной головой, налитыми кровью глазами и сцепленными за спиной руками. Он снова посмотрел на портрет убийцы; казалось, он задумался, а затем тихим голосом, словно разговаривая сам с собой, произнес:

— Кто мог видеть меня, — сказал он, — в полночь?

Я был спасен!

Много лет прошло со времени того ужасного приключения. Слава Богу! Я больше не рисую силуэты и портреты бургомистров. Благодаря упорному труду я завоевал свое место в мире и честно зарабатываю на жизнь, рисуя произведения искусства — единственная цель, на мой взгляд, к которой должен стремиться настоящий художник. Но воспоминание об этом ночном наброске навсегда осталось в моей памяти. Иногда, в разгар работы, мысль об этом возвращается. Тогда я откладываю палитру и раздумываю — часами.

Как могло преступление, совершенное человеком, которого я не знал, в месте, которого я никогда не видел, быть воспроизведено моим карандашом во всех мельчайших деталях?

Было ли это случайно? Нет! И более того, что такое случайность, как не следствие причины, о которой мы ничего не знаем?

Прав ли был Шиллер, когда говорил: «Бессмертная душа не участвует в слабостях материи; во время сна тела она расправляет свои сияющие крылья и путешествует Бог знает куда! Что она делает, никто не может сказать, но вдохновение иногда выдает тайну ее ночных странствий».

Кто знает? Природа более дерзка в своих реалиях, чем человек в своих самых безумных фантазиях.

БЫЛ ЛИ ЭТО ВАМПИР?

По-видимому, вера в вампиров, самых ужасных из призраков, все еще сохраняется, поскольку недавно была предпринята попытка уничтожить одного из них древним методом вбивания кола в сердце трупа.

На одинокой ферме в дикой части северного района Лонг-Айленда, примерно в восьми милях от процветающего города Хантингтон, находится небольшое кладбище, заброшенное и заросшее сорняками. Здесь в августе 1857 года, семьдесят два года назад, был похоронен Джордж Фрэнкс, молодой фермер. Его жена Люси была похоронена рядом с ним в 1874 году. С тех пор там не хоронили ни одного тела, а могилы были почти скрыты густым подлеском.

Кладбище, наряду с несколькими фермами в окрестностях, было приобретено не так давно Эрнестом А. Бигелоу, жителем Нью-Йорка, как часть большого участка земли, на котором он намеревается основать поместье. Недавно Талман Бигелоу, сын покупателя, и капитан Артур Арглз, отправились осмотреть местность. В своих странствиях они набрели на кладбище с его двадцатью с лишним могилами и были поражены, обнаружив, что могилу Фрэнкса вскрыли, по-видимому, не долее недели назад. Свежая земля была насыпана по обе стороны ямы глубиной в три фута. Но что больше всего поразило двух мужчин, так это деревянный кол, вбитый в землю на дне ямы — там, где должно было находиться сердце мертвеца. Очевидно, это сделал тот, кто считал, что труп стал вампиром.

Согласно традиции, кровососущий призрак, или вампир, бродит по ночам, охотясь на людей и домашний скот и высасывая кровь из их вен. Более того, считалось, что единственный способ убить вампира — это вогнать кол в его сердце.

Полицейское расследование не выявило ни осквернителя могилы Фрэнкса, ни какой-либо причины такого действия. Единственным возможным объяснением было то, что домашний скот, принадлежащий какому-то жителю северного побережья, погиб по некой таинственной причине и что их владелец прибегнул к такому средству, надеясь спасти его остаток. Но почему была выбрана могила Фрэнкса, никто не мог предположить, если только вандал не руководствовался ошибочной идеей, что любой труп послужит его цели и что, осквернив могилу на заброшенном кладбище, он сможет совершить свое ужасное деяние незамеченным.

Говард Терстон, всемирно известный маг, мастер оккультных тайн Индии, обнаружил подлинные случаи самых удивительных явлений из всех известных в истории человечества -

ПРИЗРАКИ ЖИВЫХ СУЩЕСТВ

— чьи человеческие формы еще не перестали существовать!

За всю жизнь, посвященную тайнам, мне посчастливилось столкнуться со многими замечательными явлениями, которые могут быть классифицированы как необъяснимые. Я изучил сотни случаев домов с привидениями, видений и явлений призраков; и, хотя многие из них были связаны с галлюцинациями или простым воображением, я обнаружил множество случаев, когда сообщения были ясными, хорошо обоснованными надежными людьми и изложенными убедительным образом.

В мои планы входило классифицировать все подобные случаи: найти точки сходства между ними, рассматривая предмет чисто научным образом. Исключив все сообщения, которые не были подкреплены надежными свидетельствами, я разделил оставшиеся на три класса: сообщения о призраках неизвестных лиц; явления, которые были смутно опознаны различными свидетелями, но не были определенно идентифицированы как лица, которых они видели при жизни; и, наконец, видения лиц, которых очевидцы видели ранее.

Изучая эту последнюю группу, я сделал поразительное открытие. Заявления указывали на то, что люди не только сообщали о призраках умерших, но и что они видели призраков живых!

С тех пор я лично расследовал ряд случаев, в которых призраки были положительно идентифицированы, хотя человеческие формы, которые они представляли, еще не перестали существовать! Однако в каждом случае такого рода имелось какое-нибудь необычное обстоятельство, объяснявшее появление.

Известны и другие случаи, когда люди оказывались в состоянии смерти, но возвращались к жизни. Это может быть состояние транса или то, что известно, как приостановленная анимация. В некоторых случаях врачи фактически объявляли людей мертвыми.

Один исследователь сообщил о пятистах восьмидесяти случаях такого рода. Среди них история Энн Картер Ли, матери генерала Роберта Э. Ли, которая, по-видимому, умерла в октябре 1805 года и была похоронена в семейном мавзолее. Через семь дней после предполагаемой смерти пожилому пономарю, который приносил цветы к месту захоронения, показалось, что он услышал голос из могилы. Он испугался и покинул склеп, поспешив сообщить об этом членам семьи. Они вошли в мавзолей и обнаружили, что женщина все еще жива. Она полностью оправилась от этого странного переживания, которое случилось за два года до рождения Роберта Э. Ли.

Есть много других инцидентов, столь же примечательных, как этот: исторические случаи, которые убедительно доказали, что существует промежуточное состояние между жизнью и смертью, а именно состояние анабиоза, встречающееся гораздо чаще, чем обычно предполагается.

В Индии, например, есть индуисты, не только заявляющие о своей способности приходить в состояние смерти, но и часто демонстрируют это. Один из самых известных случаев произошел в 1837 году, когда йог Харидас был заключен под землю на сорок дней; эксперимент проводился под наблюдением сэра Клода Уэйда и раджи Ранджита Сингха.

Самадхи — вот название, данное этой странной способности. По-видимому, это самоиндуцированное состояние каталепсии — более мощное, чем гипноз, хотя с помощью гипноза я часто проводил подобные демонстрации с индусами, погружая их в сон на значительные периоды времени. Но в самоиндуцированном самадхи йог обычно оговаривает продолжительность периода своего погребения.

В анналах призраков существует теория о том, что эфирная форма освобождается от тела после смерти и может стать очевидной и видимой. Индусы верят, что это действие также происходит во время самадхи, но освобожденная форма позже способна занять свое место в теле. Это то, что у исследователей-экстрасенсов было мало возможностей изучить, поскольку случаи приостановки жизнедеятельности сравнительно редки даже в Индии. И все же вопрос интригующий. Люди говорят, что видели призраков тех, кто ушел из жизни. Видел ли кто-нибудь из них призраков тех, кто не ушел из жизни, но пребывает в этом странном состоянии, которое не является ни жизнью, ни смертью?

Да. Я приведу примеры, которые были мне рассказаны, как реальные случаи. Все они были, по крайней мере, частично подтверждены более чем одним человеком, и я убежден, что мои информаторы были абсолютно искренни. Эти случаи являются одними из самых замечательных рассказов о посещениях призраками, какие когда-либо были зарегистрированы.

В Индии я познакомился с несколькими местными джентльменами, которые твердо верили в оккультные силы йогов. Они утверждали, что были свидетелями многих необычных явлений, и рассказали мне странную историю йога, похороненного в Дели примерно в 1900 году.

Этот человек заявил, что на самом деле он умрет на восемь дней. Такого заявления было достаточно, чтобы привлечь тысячи фанатиков из каждого города Индии, и ответственным лицам было очень трудно сдерживать толпы местных жителей.

В конце концов они решили, что точное место захоронения следует держать в секрете от всех, кроме немногих избранных, и назначили время на несколько недель вперед. Большинство любопытных разошлись, когда узнали, что самадхи не состоится в течение некоторого времени; другие терпеливо ждали, полагая, что им сообщат об этом событии.

Точное местонахождение йога также держалось в секрете, и пока население Дели строило догадки, ответственные за это люди отнесли йога в уединенное место за чертой города и похоронили его. Они внимательно следили за могилой и принимали все меры предосторожности, чтобы никто не приближался.

Когда на четвертый день после погребения до них дошел слух, что знаменитого йога видели в Бомбее, охранники были очень довольны. Они были уверены, что это сообщение обескуражит всех заинтересованных местных жителей, все еще ждавших в Дели.

Слухи не утихали, и к шестому дню стали настолько убедительными, что охранники начали сомневаться, действительно ли они охраняют йога в его могиле под землей. Его видели в Бомбее — не один раз, а по меньшей мере полдюжины, и не только местные жители, но и европейцы. Йог появился внезапно, с наступлением темноты. Его узнали, но он ни с кем не разговаривал; и исчез так же таинственно, как и появился.

Поэтому, когда наступил восьмой день, число наблюдателей у могилы удвоилось. Не было необходимости остерегаться посторонних, поскольку к этому времени в Дели стало общеизвестно, что йог отправился в Бомбей. При погребении были приняты все меры предосторожности, и присутствовало много надежных свидетелей. Большинство из них ожидали увидеть пустой гроб, твердо веря, что йогу удалось выбраться.

Но когда ящик открыли, внутри был человек, бледный и неподвижный, как в состоянии смерти. Примерно через час, потраченный на приведение его в чувство, он открыл глаза, и немного погодя был вполне жив, хотя и слаб.

Самадхи снова увенчался успехом. Но тайна, которая озадачила свидетелей в Дели, была чем-то, чего они не ожидали. Кого видели в Бомбее?

Несколько человек, знавших факты, признались, что сомневаются в сообщениях из Бомбея. Они сказали, что люди там вполне могли видеть человека, похожего на йога.

Но я поговорил с тремя мужчинами, бывшими свидетелями вскрытия могилы йога, и через них я взял интервью у четвертого, местного жителя по имени Гангули, утверждавшего, что видел йога в Бомбее. Кто-то показал ему святого человека после первого таинственного появления последнего там. Гангули уехал в Дели на следующий день и прибыл туда до начала церемонии захоронения. Он знал некоторых из тех, кто отвечал за похороны, и ему посчастливилось прибыть на место происшествия до того, как йог был извлечен из земли.

Гангули был уверен, что похороненный йог был тем самым человеком, которого он видел в Бомбее; он даже узнал одежду, в которую был одет святой человек. Остальные три свидетеля были одинаково убеждены, что Гангули видел йога в Бомбее и что святой человек явился там, чтобы удивить местных жителей.

Богатый уроженец Калькутты рассказал мне о подобном случае. Йог время от времени приходил к нему домой, чтобы получить подарки. Затем святой человек отправился на север, в страну, из которой он родом. Две недели спустя он вошел в комнату, где сидел человек из Калькутты, пристально смотрел на него целую минуту, а затем ушел, не поздоровавшись и не попрощавшись. Человек из Калькутты был поражен. Но, убежденный в оккультных способностях йога, был уверен, что видел явление призрака. Он навел справки в Калькутте и убедился, что йог действительно покинул город. Затем он написал другу в северную Индию, чтобы расспросить о святом человеке. Несколько недель спустя он получил ответ, в котором говорилось, что йог находится в северной Индии и что он только что завершил самадхи. Этот житель Калькутты, как и Гангули, был убежден, что видел призрак человека, который все еще был жив!

Однако самые странные свидетельства о призраках живых встречаются не только в Индии. Я знаю о достоверно зарегистрированных случаях в Америке, которые даже более поразительны, чем те, о которых я только что рассказал.

Около двенадцати лет назад молодая женщина по имени Синтия Мартин жила в пригороде Филадельфии. У нее имелся брат-близнец по имени Роджер, живший в Чикаго. Между ними, как это часто бывает с близнецами, казалось, существовала особая связь, даже когда они были порознь. Несколько раз Синтия испытывала боль, когда болел ее брат, хотя и не знала о его болезни; но она никогда не предполагала, что он присутствовал при этом.

Однажды ночью она проснулась и, казалось, почувствовала, что в комнате кто-то есть. Она не испугалась, потому что почувствовала дружеское присутствие, и ее мысли необъяснимо обратились к Роджеру. Когда она прислушалась, ей показалось, будто она слышит, как брат шепчет ее имя.

В комнате было очень темно, поэтому она подошла к окну с одной стороны кровати и подняла штору, заливая комнату лунным светом. Когда она обернулась, то увидела своего брата, стоящего рядом с ее кроватью.

— Почему ты здесь, Роджер? — спросила она.

— Я не могу быть с тобой долго, — прошептал он.

Она заметила, что его лицо было очень бледным, и ей стало не по себе. Поэтому она встала с кровати со стороны окна и обошла вокруг изножья кровати; но когда она добралась до того места, где только что был Роджер, то с удивлением обнаружила, что его нет.

Дверь комнаты была заперта, и он не мог уйти; Синтия была уверена, что это не могло ей присниться, поскольку она проснулась за несколько минут до того, как подняла штору на окне. Она была крайне встревожена и обнаружила, что не может снова заснуть. Наконец она отправила телеграмму на адрес своего брата в Чикаго.

Утром пришел ответ от подруги, в котором говорилось, что Роджер здоров, но нуждается в ней. Она отправилась на запад первым поездом и обнаружила, что ее брат очень болен, но на пути к выздоровлению. Сиделка сказала ей, что он впал в состояние комы после внезапной болезни двумя ночами ранее, и что в течение нескольких часов они считали его мертвым. Этот период точно соответствовал часу видения Синтии.

Роджер Мартин, рассказывая о своем опыте, не мог вспомнить ничего определенного после того, как впал в беспамятство; но он вспомнил, что, проснувшись, думал о своей сестре и был уверен, что видел ее незадолго до этого.

Еще более примечательна история, которую прислал мне восемь лет назад друг из Калифорнии. Факты этого дела были следующими:

Человек по имени Бенджамин Гоф, живший в Огайо, был подвержен трансу. Первый произошел, когда ему было около шестнадцати лет, в 1880 году. Врач объявил, что молодой человек мертв, но мать мальчика в это не поверила. Она объяснила каталептическое состояние результатом тяжелой болезни, от которой юноша недавно оправился. Ее теория также оказалась верной, поскольку Бенджамин ожил через несколько часов после того, как врач констатировал его смерть.

В 1884 году Гоф перенес аналогичный приступ, и его мать снова была уверена, что он жив. В этом случае он выздоровел прежде, чем лечащий врач был готов сделать однозначное заявление о том, что он мертв.

Прошло семь лет, в течение которых Гоф отличался отменным здоровьем. Он много путешествовал, и поэтому его мать переехала в Калифорнию, где жила со своей племянницей, миссис Ллойд Мэтьюз, которая предоставила эти факты.

Осенью 1891 года миссис Гоф и миссис Мэтти однажды вечером сидели в гостиной своего дома. Молодая женщина что-то говорила, когда миссис Гоф подняла руку, призывая к тишине.

— Послушайте! — сказала она. — Там кто-то есть в холле.

Миссис Мэтьюз ничего не слышала, но ее тетя настаивала, что там кто-то был. Внезапно она воскликнула: «Это Бенджамин! Я узнаю его шаги! Он пришел, чтобы удивить меня!»

Она подошла к двери комнаты и заглянула в освещенный холл. Разочарованная, она вернулась.

— Его там нет, — сказала она, — но я уверена, что слышала его. С ним что-то случилось, и я не знаю, где он.

Обеспокоенная миссис Гоф не спала всю ту ночь. Она рассказала своей племяннице о двух предыдущих случаях и сказала, что испытала то же самое ощущение, которое испытывала дважды до этого.

Примерно неделю спустя от Бенджамина пришло письмо, в котором говорилось, что ему стало плохо в отеле в Спрингфилде, штат Иллинойс. Он не ответил на звонок рано утром, и сотрудники отеля пришли к нему в номер. Они нашли его, по-видимому, мертвым. Был вызван врач, который высказал то же мнение. Но когда прибыл гробовщик, он обнаружил, что Гоф дышит. Молодой человек выздоровел в тот же день и был достаточно здоров, чтобы покинуть город на следующее утро.

Два года спустя миссис Мэтьюз и миссис Гоф ехали в экипаже. Они только что высадили подругу у ее дома, так что миссис Мэтьюз сидела на переднем сиденье с возницей, а ее тетя была одна сзади.

Миссис Мэтьюз услышала, как миссис Гоф что-то тихо говорит, и обернулась. Ее тетя смотрела на пустое сиденье в экипаже и кивала головой, пока говорила тихим шепотом. Миссис Мэтьюз была озадачена, но ничего не сказала. Наконец разговоры прекратились, и ее племянница заметила, что миссис Гоф дремлет. Это встревожило ее, поэтому она велела кучеру остановиться, а сама перебралась на заднее сиденье и разбудила миссис Гоф.

Ее тетя казалась ошеломленной и с любопытством смотрела на нее.

— Где Бенджамин? — спросила миссис Гоф.

— Бенджамина здесь нет, — ответила ее племянница.

— Он был здесь минуту назад — прямо рядом со мной, — настаивала другая. — Я разговаривала с ним, и он ответил мне, но, должно быть, ушел.

Миссис Гоф не могла точно вспомнить свой разговор с сыном, но отчетливо помнила его присутствие и неохотно признавала, что стала жертвой галлюцинации. На этот раз она знала, где находится Бенджамин, поэтому отправила телеграмму на адрес в Цинциннати, который он ей дал, и получила ответ, в котором говорилось, что он пишет, чтобы объясниться. В письме Бенджамин сообщил, что упал, стоя в троллейбусе, и что люди сочли его мертвым. Его срочно доставили в больницу, где он пришел в сознание, транс продолжался около двух часов.

Нет никаких записей о том, что происходило с миссис Гоф в период с 1893 по 1904 год. Но в июне того года она однажды утром пришла к своей племяннице, очень бледная и встревоженная.

— Я видела Бенджамина прошлой ночью, — сказала она. — Я видела его раньше, и сейчас это меня не пугает. Но прошлой ночью все было по-другому, и я волнуюсь. Он открыл дверь моей комнаты, пока я спала, и я услышала, как он позвал: «Мама». Это разбудило меня. Он не вошел в комнату, но заговорил со мной. Он сказал: «Мама, я не могу остаться. Я пришел попрощаться». Затем он вышел из комнаты, и дверь за ним закрылась. Не знаю, где он, но я должна скоро получить от него весточку.

Днем пришло письмо от Бенджамина. В нем говорилось, что он уезжает в Кливленд и пришлет свой новый адрес из этого города. Той ночью из Кливленда пришла телеграмма, в которой говорилось, что Бенджамин Гоф умер. Причиной его смерти была названа сердечная недостаточность. Миссис Гоф телеграфировала своей сестре в Кливленд, чтобы та сохранила тело до ее приезда. Но на этот раз не было никаких сомнений в том, что Бенджамин действительно мертв.

Однако миссис Гоф твердо верила, что последнее посещение произошло, когда ее сын все еще находился в трансе, от которого он так и не оправился.

Это повторяющееся состояние транса, по-видимому, очень тесно связано с индийским самадхи, хотя индусы — единственные, кто утверждает, что принимают его добровольно. С физической точки зрения случай Бенджамина Гофа очень похож на случай знаменитого телепата Вашингтона Ирвинга Бишопа. Этот человек был подвержен приступам каталепсии, при которых признаки смерти были безошибочно очевидны, согласно показаниям доктора Дж. Эдвина Бриггса.

В 1873 году, по словам доктора Бриггса, Бишоп был объявлен мертвым двумя нью-йоркскими врачами, докторами Фордом и Личом.

— Мы применили различные тесты, — сказал доктор Бриггс. — Я оставался с Бишопом в течение двенадцати часов, ничего не делая; по истечении этого времени у него началась конвульсивная дрожь, и через сорок минут он оправился от приступа.

Бишоп обычно носил при себе письмо, запрещающее производить какое-либо вскрытие его тела. 11 мая 1889 года Бишоп потерял сознание после одного из своих сеансов чтения мыслей и был объявлен мертвым в полдень следующего дня. На письмо в его кармане не обратили внимания, и было проведено вскрытие, которое не показало «ничего, что указывало бы на причину смерти». Мать телепата утверждала, что ее сын всего лишь находился в состоянии транса и в свое время пришел бы в себя.

Этот знаменитый случай убедительно подтверждает аналогичные переживания Бенджамина Гофа. Мать последнего, возможно, была жертвой галлюцинаций; но примечательно, что эти посещения должны были происходить, когда Бенджамин был, по-видимому, мертв, но на самом деле жив.

Я вспоминаю другой случай, произошедший, по словам моего информатора, в Чаттануге, штат Теннесси. Насколько я могу определить, это, должно быть, произошло примерно в 1890 году. Это трагическая история о призраках живых.

Молодой человек был помолвлен с девушкой, которая жила в Чаттануге, и он приехал туда на свадьбу. За два дня до намеченного события его невеста заболела. Неделю она лежала при смерти, пока врачи не разошлись во мнениях относительно причины недуга. Затем она, по-видимому, умерла, и свадьбу заменили похоронами.

Предполагаемый жених, отличавшийся вспыльчивым характером, сильно страдал во время болезни молодой женщины и был на грани нервного срыва, когда девушка, наконец, умерла. Во время похорон он был заперт в своей комнате, не зная, что его невеста скончалась. Девушку похоронили в семейном склепе, а для наблюдения за ее возлюбленным наняли врача. Всем было строго запрещено сообщать ему о смерти девушки, пока его состояние не станет менее критичным.

В ночь после похорон люди в доме были разбужены громкими криками из комнаты несчастного жениха. Они нашли его лежащим на полу, почти без сознания, и прошло некоторое время, прежде чем они полностью привели его в чувство.

Он сказал, что видел свою невесту; что она вошла в комнату и протянула руки, как бы умоляя его помочь ей; но, когда он подошел к ней, она исчезла. Он споткнулся и упал, пытаясь добраться до нее, и не мог понять, почему она ушла. Он был так настойчив в своих требованиях увидеть ее, что врач был вынужден сказать ему, — девушка, которую он любил, умерла.

Он воспринял эту новость с неожиданным спокойствием. Казалось, он не поверил тому, что ему сказали, но больше не настаивал на том, чтобы увидеться с девушкой. Остаток ночи он спал очень спокойно, а весь следующий день пролежал в состоянии летаргии. Ранним вечером он открыл глаза и сказал:

— Она не ушла. Я увижу ее снова.

Он повторял эти слова через определенные промежутки времени, казалось, не осознавая, что с ним происходит. Врач решил, что его состояние критическое, и опасался за его рассудок. Поэтому он отдал распоряжение, чтобы никто не беспокоил пациента, но чтобы дверь палаты оставалась приоткрытой на случай, если ночью он внезапно станет буйным.

В доме стояла тишина до раннего утра. Затем спящие снова были разбужены одиночным криком, отличным от криков предыдущей ночи. Они поспешили в комнату, где спал молодой человек. Там, при свете свечей, они стали свидетелями невероятной сцены. Молодой человек лежал на полу, как и предыдущей ночью; но у двери скорчилась девушка, которую они похоронили два дня назад!

Кто-то приподнял ее тело, и она застонала. В ужасе они поняли, что она все еще жива. Их усилия привести ее в чувство были частично успешными, но молодой человек не реагировал ни на какое лечение.

К утру девушка, казалось, была на пути от гибели к выздоровлению, но это нельзя было сказать о ее возлюбленном. По всем признакам, он был мертв. Врач заявил, что его состояние было критическим, и появление девушки стало шоком, который он не смог пережить.

Девушка довольно быстро пришла в себя и рассказала о том, что произошло с ней в гробнице. Она сказала, что проснулась в темноте и была очень напугана. Она не знала, что находится в гробу; она не осознавала, где находится; ее единственным желанием было покинуть это место. Дверь склепа была временно заперта, и позже ее должны были сделать более надежной, так что в своем безумном стремлении выбраться ей удалось взломать ее. После этого она ничего не могла вспомнить ни о том, как попала в комнату молодого человека, ни о том, что видела его.

Она выразила большое беспокойство за своего возлюбленного, и ей сказали, что он уехал после похорон, но его привезут повидаться с ней, когда ей станет лучше. Она приняла это объяснение, и на следующий день молодой человек, который так трагически погиб, был похоронен незадолго до наступления темноты, причем его возлюбленная даже не заподозрила, что он мертв.

Но в ту ночь медсестра, находившаяся в палате рядом с комнатой девушки, услышала ее зов. Она вошла, чтобы выяснить, что потревожило ее подопечную.

Молодая женщина сидела в постели. В углу комнаты горела лампа, и в ее тусклом свете девушка казалась очень спокойной.

— В чем дело? — спросила медсестра.

— Гарольд был здесь, — ответила девочка, — но он ушел. Я хочу его увидеть. Скажите ему, чтобы он вернулся.

— Но его здесь нет, — ответила медсестра. — Он ушел, и никто о нем ничего не слышал. Он не вернется — еще долго.

— Я видела его, — настаивала девушка. — Он вошел в комнату, и у него был очень несчастный вид. Я поговорила с ним, но он не остался. Я полагаю, он знал, что я больна, и боялся, что напугает меня. Пожалуйста, пошлите за ним; я знаю, что он здесь.

Медсестра сообщила родителям девушки, и они вызвали врача. Все они были очень обеспокоены, но никто не мог объяснить странное заблуждение девочки.

Они сказали ей, что она должна подождать до утра и снова лечь спать. Она повиновалась, но ее первыми словами после пробуждения были расспросы о Гарольде. Доктор решил, что лучшим решением дилеммы была правда; и он спокойно объяснил девушке, что ее возлюбленный мертв.

— Он не может быть мертв, — спокойно ответила она. — Вы думали, что я мертва, но я жива. Произошла ошибка. Гарольд все еще жив. Я видела его прошлой ночью.

Позитивный тон заявления девушки встревожил тех, кто ее слышал. Когда они вышли из ее комнаты, то обсудили этот вопрос и, наконец, решили, что ввиду странных событий, которые произошли ранее, смерть молодого человека требует дальнейшего расследования. Они отправились на кладбище и снова вскрыли могилу. В гробу они обнаружили тело, несомненно, мертвое, но его положение изменилось. Не было никаких сомнений в том, что молодой человек ожил ночью — возможно, в тот самый момент, когда девушка увидела его призрак в своей комнате.

Девушка полностью выздоровела и позже узнала всю историю этого случая. Она была уверена, что призрак ее возлюбленного пришел просить ее о помощи, точно так же, как ее собственный призрак явился ему.

Я слышал о нескольких других случаях, которые, казалось, указывали на появления призраков живых; но информация была скудной, а факты сомнительными. Те, которые я привел выше, были рассказаны мне надежными людьми, знавшими подробности. Я не предлагаю никаких объяснений им.

Большинство историй о привидениях замечательны, но они не доказывают фактического существования оккультных явлений. Они представляют огромный интерес исключительно как человеческие переживания, и я всегда рассматривал их как таковые.

Единственные явления, которые могут быть должным образом исследованы, — это те, которые происходят с определенной частотой. Я уверен, что существуют некоторые фазы жизни и смерти, не получившие научного объяснения; но я скептически отношусь к огромной массе так называемых оккультных явлений.

И все же истории о привидениях всегда вызывали у меня интерес, несмотря на то, что я сомневался во многих из них и осознавал невозможность доказать другие. Но из всех призраков, о которых я слышал или читал, эти призраки живых кажутся мне самыми замечательными.

В НЕДАЛЕКОМ БУДУЩЕМ

Росс А. Бэнкрофт

Все остальные мужчины в офисе разошлись по домам, и грохот уборщиц затихал по мере того, как они заканчивали убирать в других комнатах. Я все еще сидел за своим столом за стеклянной дверью с надписью «Казначей», пытаясь решить, остаться ли честным человеком или стать растратчиком.

Это был последний день моей службы в филиале крупной коммунальной компании в Лейкхерсте. Наконец-то состоялось мое повышение по службе и перевод, и новый казначей филиала уже был в пути, чтобы заменить меня. Другой молодой человек продолжил бы мою работу с того места, где я ее оставил. Другой молодой человек был бы подвержен искушению распоряжаться большим количеством денег других людей…

Мне не нужно было беспокоиться о том, что касается проверки. Я твердо верил, что даже дипломированный государственный бухгалтер не сможет найти ничего неправильного в моих бухгалтерских книгах. И все же я, и только я один, знал, что две с половиной тысячи долларов из денег фирмы находились в моих руках.

Пока я сидел в неосвещенном офисе и нервно курил сигарету за сигаретой, мои мысли вернулись к тем пяти годам, которые мы провели в прекрасном пригородном городке Лейкхерст. Компания отправила меня сюда из Чикаго на мою первую значительную должность. Это было значительное повышение по сравнению с моей предыдущей должностью помощника кассира, и впервые в жизни я обнаружил, что мне доверяют суммы, превышающие все, о чем я когда-либо мечтал.

Зарплата вначале казалась щедрой. Это было в три раза больше, чем я получал в Чикаго. Мы с Корой поженились именно поэтому.

Мы были очень счастливы, особенно поначалу. Большинство жителей Лейкхерста умеренно богаты, и мы оказались принятыми, благодаря моей должности исполнительного директора энергетической компании, в круг избранных общества. Как и многие женщины, понятия не имеющие о ценности денег, Кора обладала интуитивным социальным чутьем, и перед ее красотой и индивидуальностью открылся новый мир.

Поначалу все шло достаточно хорошо, хотя я иногда протестовал против того, что меня вытаскивали вечером после изнурительного рабочего дня. Но Кора почти всегда добивалась своего.

Потом у нас начали накапливаться неоплаченные долги. Мое жалование повышали один или два раза в год, но это никогда и близко не соответствовало повышению нашего уровня жизни. Раньше мы иногда говорили об экономии денег, но нам редко удавалось чего-то добиться; а если и удавалось, всегда было куда их вложить.

Однажды я пришел домой с работы с таким выражением лица, которое, должно быть, напугало мою жену, поскольку она отослала горничную из комнаты. Я повернулся к ней лицом, держа в руке банковскую выписку за месяц.

— Росс! В чем дело?

— Ситуация не из лучших, — сказал я. — Ты знаешь, что у нас в банке перерасход?

Она пожала плечами.

— Это все? — с облегчением спросила она. — Ну, это ведь не в первый раз, не так ли? Твой чек придет на этой неделе…

— Нет, это не в первый раз, — сказал я ей. — Это уже четвертый раз за пять месяцев. Банк попросит меня закрыть счет, и очень скоро. Это было бы неплохим подарком для человека, распоряжающегося чужими деньгами!

— Но, Росс, ты делаешь выгодные сделки из ничего! Ты же знаешь, Джордж Герберт никогда бы не сделал ничего подобного. Он твой друг…

— Да, и еще он кассир в банке. Что он и все остальные подумают о человеке, который не может прожить на свои доходы? Если бы фирма не выплатила нам премию на Рождество, мы сейчас остались бы без гроша в кармане. Как бы то ни было, мы должны сократить расходы!

На лице Коры появилось странное выражение, как будто она не знала, смеяться ей или плакать.

— Все будет не так уж плохо, милая, — сказал я ей. — Мы просто будет какое-то время экономить, пока не наверстаем упущенное.

— Но я думала не об этом, — сказала она. — Я… я знала, что ты не будешь возражать, если я потрачу часть премии; поэтому я сегодня ходила по магазинам с Гретой Херберт и Маргарет, и — и — я купила норковую шубу.

— Еще одну шубу? У тебя ведь уже есть парочка, не так ли? — Я закурил сигарету. — Сколько она стоила?

Она нервно рассмеялась.

— Вот видишь… Ну, это была такая выгодная сделка, Росс. Видишь ли, с приходом весны они… они снижают цену с… с полутора тысяч до тысячи.

— Тысяча долларов за шубу? — У меня отвисла челюсть.

Она кивнула.

— Я всегда хотела такую, Росс. Это казалось такой выгодной сделкой, и я знала, что если ты однажды увидишь ее на мне, то захочешь, чтобы она у меня была.

Не дожидаясь, пока я что-нибудь скажу, она влетела в свою спальню и через мгновение вышла оттуда, закутанная в шубу из роскошного коричневого меха, которая ей удивительно шла. Она прошлась взад-вперед, а затем опустилась рядом со мной.

Я решительно покачал головой.

— Милая, ее нужно вернуть, — твердо сказал я ей. — Даже не жди утра, отправь это обратно сегодня вечером. Да ведь это невозможно!

— Но… но, Росс, я не могу отправить ее обратно! Это была такая выгодная сделка, и я должна была забрать ее прямо там — или потерять! Грета тоже хотела ее, и…

— Но почему ты не можешь отправить ее обратно?

— Потому что я заплатила за нее! Деньги были на нашем общем счете — бонусные деньги. И я выписала этому человеку чек прямо там…

Я откинулся на спинку стула. Моя жена потратила все до последнего цента — и даже больше — из тех денег, которые у нас были! Я уже использовал премию для оплаты наших домашних расходов в этом месяце, а утром в банке обнаружится недостача — возможно, почти в тысячу долларов!

Именно тогда я совершил свою первую серьезную ошибку. Если бы я прямо тогда откровенно поговорил с Корой, объяснив наше точное финансовое положение, это, возможно, все изменило бы. Но я всегда немного гордился отсутствием у нее мирских забот и тем фактом, что она так мало понимала в деньгах.

Итак, вместо того, чтобы настаивать на возврате шубы, я просто вышел прогуляться, оставив жену одну.

Я медленно прогуливался по бульвару перед нашим многоквартирным домом. Мой ежемесячный чек от компании должен был поступить через несколько дней, десятого числа. Этого хватило бы, чтобы покрыть дефицит в банке, и у нас даже совсем немного осталось бы на то, чтобы прожить следующие тридцать дней. Конечно, я мог бы одолжить.

Затем я вспомнил несколько мелочей, которые вылетели у меня из головы. Пара моих расписок пролежала в банке почти год, одна из них была вызвана болезнью Коры, а другая — нашими каникулами прошлым летом. Были и другие небольшие задолженности…

Возможно, банк отправил бы обратно скорняку чек Коры с пометкой «Недостаточно средств». В этом случае шубу пришлось бы вернуть; но все равно возникла бы неприятная ситуация как для меня, так и для банка… Что бы подумали Джордж Герберт и другие сотрудники?

Нет, я знал, что они сделают. Они задержат чек и позвонят мне, чтобы я приехал и оплатил его. С ними все будет в полном порядке — при условии, что я сразу заплачу тысячу долларов!

В противном случае — слух о скандале разнесся бы по маленькому городку, как лесной пожар. Мы с Корой подверглись бы социальному остракизму. Состоятельные люди не питают симпатии к финансистам! Мошенники!

Если бы только я мог получить тысячу долларов сразу! Но мне не на что было потратить столько денег…

Я вернулся домой, однако весь вечер избегал говорить о деньгах. Вместо того чтобы позволить Коре увидеть, в каком положении мы оказались, я промолчал.

— Все будет хорошо, милая, — сказал я ей на следующее утро, уходя в офис. — Не забивай свою хорошенькую головку деньгами.

Но я сильно волновался, сидя в своем офисе и ожидая телефонного звонка, который, как я знал, должен был раздаться из банка этим утром.

Казалось, выхода не было, если только банк не одолжит мне денег. Но я еще не обосновал свою задержку с погашением двух расписок!

Около одиннадцати часов зазвонил телефон, и в трубке послышался голос Джорджа Герберта. Мне показалось, или его тон был немного отстраненным?

— Получил чек твоей жены, Росс, — сказал он, — в счет погашения овердрафта в конце месяца. Что ты хочешь, чтобы я с ним сделал?

— О, да. — Я быстро подумал. — Она рассказала мне об этом…

— Хорошо, ты хочешь отправить деньги с посыльным? Или заедешь сам?

Я мгновенно принял решение. Я знал, что мое жалованье поступит через несколько дней, и тогда я смогу все уладить. А на столе передо мной лежали две с половиной тысячи долларов наличными, ожидающие внесения.

— Пришлите за деньгами, хорошо? — попросил я. — Я внесу на свой личный счет депозит в размере двух с половиной тысяч. Это покроет овердрафт?

— О'кей, — раздался голос Джорджа. — Этого хватит, и — давайте посмотрим — у вас останется почти тысяча. Если только вы не хотите погасить те две расписки…

— С таким же успехом я могу пройти весь путь до конца, — сказал я себе. И Джорджу: — Конечно, мы могли бы также погасить их. Вычтите долг и овердрафт из денег, которые я отправлю вам…

Повесив трубку, я был как громом поражен тем, что натворил. Я собирался занять тысячу только до тех пор, пока не придет жалованье. И вот теперь я расплатился по двум долгам и остался без денег, превышающих мое месячное жалованье более чем в два раза!

Тем не менее, я знал, что могу не торопиться с выплатой денег сейчас, поскольку никто, кроме меня, не знал о наличных. Это была необычная ситуация; но в должности казначея филиала наша компания совмещала финансовые и исполнительные должности. Я в одиночку мог заказать выполнение работы, оплатить ее и после этого сделать соответствующую запись. Для меня было просто прикрыть весь процесс записью в моей бухгалтерской книге о расходах на общую сумму в две с половиной тысячи долларов.

Конечно, я намеревался вернуть деньги при первой же возможности. Но дела почему-то лучше не стали. Кора больше никогда не упоминала о деньгах, хотя, полагаю, она пыталась, бессистемным образом, сократить расходы по дому. Однако через месяц или два у нас, как и прежде, образовалась задолженность. Я копил, когда мог, и однажды у меня скопилась почти половина необходимой суммы. Конечно, безопаснее всего было бы вернуть всю сумму за один раз, но всегда что-нибудь происходило, из-за чего мне не удавалось ее скопить.

Прошел год, и я понял, что аудитор просмотрел мои счета, не заметив ничего необычного. Это был случай, который может произойти только раз в жизни, но теперь моя тайна была в безопасности. Вся процедура была настолько простой, что не вызвала и тени подозрения.

В каком-то смысле это было хорошо. Потому что в следующем году у меня было меньше возможностей возместить ущерб, чем когда-либо. Возникла тысяча дел, требующих траты каждого заработанного мною цента. И все же я не был полностью счастлив, поскольку в глубине души меня всегда терзала мысль: «Деньги должны быть возвращены».

Затем, в конце моего пятого года службы, меня уведомили, что смерть менеджера нашего филиала в Индиане оставила для меня открытой гораздо более высокую должность. Мы с Корой сразу же приготовились к переезду.

— Давай продадим нашу мебель и машину здесь, — предложила она. — Переезд обойдется дорого, а нам все равно нужны новые вещи. Возможно, мы сами сможем обставить квартиру…

Итак, было решено, что старый родстер и наша мебель должны быть проданы. И когда сделка состоялась, я был потрясен, обнаружив, что получившаяся сумма составила ровно две с половиной тысячи долларов! Это было похоже на прямое указание Судьбы.

Случилось так, что в тот вечер я сидел в своем кабинете, размышляя, что делать. Я больше не мог оправдываться предыдущими месяцами. В кармане у меня лежала пачка банкнот от человека, который купил наши вещи, а вокруг банкнот была обертка с красноречивыми цифрами 2500,00 долларов. На этот раз у меня была возможность и средства снова стать честным человеком. Заимствование можно было бы легко скрыть, и никто бы никогда ничего не узнал…

Так я думал, обхватив голову руками. Но как я мог объяснить Коре? Она бы задалась вопросом, куда делись деньги от продажи наших вещей. И ей пришлось бы пережить период крайних финансовых трудностей в течение первых нескольких месяцев нашей жизни в новом городе.

Я напомнил себе, что корпорация была большой и жадной. Я знал о некоторых случаях, когда она прижимала мелких предпринимателей к стенке и практически крало их активы.

— В конце концов, — сказал я себе, — если я просто поступлю разумно и ничего не скажу об этом, все будет бесконечно лучше. Я заработал деньги для фирмы в десятки раз больше…

Я раздавил последнюю сигарету и встал, чтобы уйти. Решение было принято. Прошлое похоронено — пусть оно покоится с миром! Я мог бы начать все заново в Индиане и забыть о той небольшой сумме, которую я присвоил. Моя совесть была убаюкана подобным самообманом, я в последний раз прибрался на своем столе и подошел к вешалке в углу за шляпой.

В моем кабинете было темно, хотя немного света проникало сквозь стеклянную дверь, ведущую в приемную. Я не потрудился включить свет, нащупал свою шляпу. Когда я повернулся к двери, то остановился в изумлении.

Хотя я не слышал, как кто-то вошел за то короткое мгновение, пока я стоял к нему спиной, за моим столом сидел молодой человек!

Я тупо потер глаза, ожидая, пока галлюцинация пройдет. Поскольку знал, что наружная дверь была заперта час или два назад и только у двух сотрудников фирмы были такие ключи, как у меня. Этот молодой человек был мне совершенно незнаком. Сквозь стекло проникало достаточно света, чтобы сказать мне об этом.

Я стоял у стены, не в силах пошевелиться. Это был вор? Едва ли. Грабители не действуют так, как он. Я хотел спросить его, кто он такой, и потребовать отчета о его присутствии за моим столом. Но мои голосовые связки были странным образом парализованы, и я не мог издать ни звука.

Напрягая зрение в полумраке, я увидел, что мой посетитель казался немного расплывчатым, как размытая фотография. В нем вообще не было ничего определенного — на самом деле, казалось, будто он сделан из темного, тяжелого дыма, который постоянно клубился, завихрялся и менялся. Но я чувствовал, что детали были налицо, если бы я только мог их увидеть.

Ни на мгновение я не задумался о сверхъестественном. Я рассудил, что, должно быть, переутомился — что мои глаза, должно быть, играют со мной злую шутку — или же что у меня сдали нервы. Но видение, если это было видение, осталось.

Я стоял и наблюдал. Больше ничего не оставалось делать.

Мужчина не обращал на меня внимания. Казалось, он был поглощен поспешными пометками и записями в большой красной книге, в которой я узнал конторскую книгу учета. Но книга была надежно заперта в сейфе!

На лице молодого человека было озабоченное, напряженное выражение, и его пальцы двигались все быстрее и быстрее, когда он царапал пером.

Время от времени он останавливался, чтобы свериться с записной книжкой в кармане, а затем делал подчистки и новые записи. Я напрягал зрение, пытаясь разглядеть, что он делает. Неосознанно я придвинулся немного ближе. Теперь я был достаточно близко, чтобы заглянуть ему через плечо, но он так и не поднял на меня глаз.

Тусклый, жутковатый свет играл на поверхности книги, в которой он что-то писал. Затем, внезапно, мне все стало ясно. Молодой человек пытался скрыть длинную серию хищений. И он фальсифицировал старые записи в надежде, что его счета будут выглядеть правильно!

Это особенно поразило меня из-за ситуации, в которой я находился. Передо мной был человек, делавший в большем масштабе то, что я начал двумя годами ранее. Были усилия сделать то, что сделал я!

Я отступил, потому что молодой человек поднялся. Не замечая меня, он подошел к двери и, прихрамывая, вышел в приемную. Я почувствовал побуждение последовать за ним. Сила, превосходящая мою волю, вела меня вперед, хотя я не мог вмешаться, даже когда увидел, что незнакомец направляется к большому железному сейфу в приемной.

Даже в свете стоваттных ламп он не казался более отчетливым. Но я мог достаточно ясно разглядеть, что его походке мешал протез.

Парализованный и охваченный ужасом, я наблюдал, как молодой человек набирает секретную комбинацию сейфа. Затем я увидел, как он положил большую бухгалтерскую книгу на то место, где мы всегда ее хранили.

Я стоял в дверях своего кабинета и наблюдал, не имея ни малейшего представления о том, что должно было произойти дальше. Я видел, как странное видение достало из-под мышки черную сумку и наполнило ее несколькими пачками чего-то, похожего на банкноты. Однако я знал, что на самом деле в сейфе в то время была лишь небольшая сумма денег.

Когда все банкноты были убраны, фигура захлопнула дверцу сейфа с глухим лязгом, который иногда до сих пор звучит у меня в ушах. Затем она захромала обратно в мой кабинет. Я увидел, как мужчина схватил со стола какие-то бумаги и повернулся, чтобы уйти. Даже тогда я не мог вмешаться. Где-то в глубине души я знал, что в этом не было ничего человеческого.

В следующее мгновение я увидел, как фигура внезапно остановилась и закружилась, словно пойманный зверь. Наружная дверь медленно открывалась!

Мои глаза были прикованы к фигуре молодого человека, но я видел, что дверной проем пуст.

Сумка была брошена на стол, и медленно — очень медленно — мужчина поднял руки. Он откинулся на спинку стула, его лицо исказилось от отчаяния. Через наружную дверь, которая теперь была полуоткрыта, по-прежнему ничего не доносилось.

Казалось, прошла вечность, пока фигура оставалась в таком положении, хотя, должно быть, прошло всего несколько секунд. Затем внезапно одна рука метнулась к карману пальто и вынырнула оттуда с зажатым в пальцах блестящим револьвером.

Пистолет быстро поднимался, — но не в сторону открытой двери, — пока ствол не оказался прижат к виску молодого человека!

Я затаил дыхание. Я отдал бы все на свете, чтобы остановить его! Но я не мог пошевелить ни единым мускулом.

Раздался оглушительный треск, и молодой человек медленно повалился на пол. Револьвер упал рядом с ним, и из его ствола поднялась струйка голубого дыма. Мне показалось, что я почувствовал едкий запах пороха…

В этот момент ко мне вернулся голос, и я позвал на помощь во всю мощь своих легких. Больше я ничего не помню. Стены, казалось, закружились вокруг меня и исчезли.

Я очнулся и обнаружил, что ночной сторож здания стоит рядом со мной, поднося бумажный стаканчик с водой к моим губам. Я сидел на стуле во внутреннем кабинете.

Я оттолкнул его руку.

— Вы… вы видели тело? — удалось слабо спросить мне.

— Какое тело, мистер Банкрофт? Я услышал, как вы закричали, и поспешил сюда. Но я никого не видел!

Я несколько неуверенно поднялся на ноги и направился к двери. Приемная все еще была ярко освещена, но от ужасной сцены, свидетелем которой я только что стал, не осталось и следа. В луже крови рядом с дымящимся револьвером не лежало скрюченное тело.

Я изо всех сил пытался взять себя в руки. Приснилось ли мне это? Сторож предложил вызвать для меня кэб.

— Все в порядке, Джон, — сказал я ему.

— Я довольно много работал в последнее время и, должно быть, перестарался. Через несколько минут со мной все будет в порядке.

— Могу я помочь вам спуститься вниз, сэр?

Я задумался, затем покачал головой.

— Я собираюсь домой через несколько минут, — сказал я ему. — Но сначала мне нужно кое-что сделать здесь, в офисе. Просто подожди в коридоре снаружи, хорошо?

Он кивнул и вскоре ушел.

Я сел и обдумал, что произошло. Вне всякого сомнения, мне было сделано ужасное предупреждение. Какой-то бедняга, совершивший неверный шаг в прошлом, вернулся духом, чтобы не дать мне повторить его преступление и пострадать от последствий. Должно быть, это происходило в том же кабинете, потому что сцена была воспроизведена здесь, и бухгалтерская книга, несомненно, принадлежала мне.

Возмездие за грех — смерть.

Эти слова, казалось, эхом отдавались в моем мозгу, пока я ломал голову над тем, что произошло.

Мне не потребовалось и секунды, чтобы принять решение. Человек, который сбежал бы перед лицом такого предупреждения, какое получил я, должен был быть лишен всякого здравого смысла.

Я открыл сейф и достал красную бухгалтерскую книгу. Я почти ожидал увидеть в ней подчистки и изменения, которые внес мой призрачный посетитель, но нет, все было как обычно. Сделать новую запись, снова вернувшую меня в ряды честных людей, было делом одной минуты. Затем я достал из кармана две с половиной тысячи долларов, сорвал обертку и положил банкноты в конверт с пометкой, которая, как я знал, объяснила бы их нахождение в сейфе. Служащие найдут их утром и примут мое объяснение без вопросов. Такова была власть руководителя в сочетании с властью казначея. В наши дни фирмы стали мудрее.

На душе стало легче, когда я пересек офис и выключил свет. Меня все еще трясло от впечатления, произведенного на меня увиденным, но впервые за два года я понял, что значит снова быть самим собой, честным человеком. Я бессознательно расправил плечи.

— Теперь вы чувствуете себя лучше, мистер Банкрофт? — Сторож предложил мне помощь, когда я вошел в лифт.

Я посмотрел на него и улыбнулся.

— Джон, я чувствую себя лучше, чем когда-либо в своей жизни!

На следующее утро мы с Корой покинули Лейкхерст, покинули его навсегда. И мы не только оставили позади всех друзей, как настоящих, так и фальшивых, которых там завели, но и ту жизнь, которую вели.

Я уже решил, что не должен терять времени и рассказать Коре всю историю. Все наши неприятности возникли из-за недостатка откровенности и взаимопонимания между нами, и я был полон решимости, что история — в нашем случае — не должна повториться.

Я был удивлен тем, как Кора восприняла это. Она полностью согласилась со мной — согласилась, что я поступил правильно, вернув деньги.

— Мы начнем с чистого листа, — сказала она мне, — и я обещаю, что на новом месте все будет по-другому. — Она нежно положила руку мне на плечо. — Я понимаю насчет денег, Росс. В основном это была моя вина. Слава Богу, что дух этого бедняги вернулся к вовремя, чтобы спасти тебя прошлой ночью — спасти нас обоих, потому что я была более виновна.

В новом городе все было по-другому. Мы избегали старых ловушек и тщательно планировали наши расходы, пока снова не встали на прочную основу. Как и многие другие мужчины после краха, я был удивлен практичностью и здравомыслием моей жены, теперь, когда она все поняла.

Однажды вечером, через несколько месяцев после того, как мы уехали из Лейкхерста на новую работу, Кора сидела на подлокотнике моего кресла, задумчиво глядя на огонь. Я поинтересовался, о чем она думает…

— О том бедном мальчике, который покончил с собой, — ответила она. — Интересно, когда это произошло на самом деле? Не мог бы ты написать в чикагский офис и узнать, случался ли когда-нибудь подобный инцидент в Лейкхерсте?

Я был удивлен.

— Но зачем, милая? — с любопытством спросил я.

— Не знаю. У меня странное желание узнать историю этого бедного мальчика, который хромал. Возможно, я могла бы написать его матери, или его возлюбленной, или еще кому-нибудь… Я хотела бы что-нибудь сделать для них. Его появление в ту ночь изменило ход нашей жизни, ты знаешь…

Я действительно знал. Мы стали ближе и счастливее, намного счастливее с тех пор, как я рассказал ей всю историю. И вот в тот вечер я написал письмо знакомому человеку в главном офисе — единственному, который наверняка знал бы, произошел ли какой-нибудь скандал в Лейкхерсте или любом другом филиале компании. Красная бухгалтерская книга, которую я видел, использовалась, насколько мне было известно, только должностными лицами фирмы.

Я был осторожен в формулировках письма, и только спросил вице-президента, слышал ли он когда-нибудь о самоубийстве молодого человека, служившем в одном из наших филиалов. Я назвал ту или иную причину — забыл, какую — показавшуюся мне подходящей.

Прошло больше недели, прежде чем я получил ответ, и Кора с нетерпением наблюдала, как я вскрываю конверт.

— Интересно, действительно ли это произошло в Лейкхерсте? — радостно воскликнула она. — И если это так, то почему люди, которых мы там знали, не упомянули об этом? Кто-то в компании, возможно, сказал тебе…

Но я уже читал письмо от официального лица компании.

Я прочитал его, затем еще раз. Постепенно ужасная правда дошла до меня, и я, не говоря ни слова, передал письмо Коре.

— В чем дело, Росс? Неужели все так плохо? Когда это случилось?

Я жестом предложил ей прочитать и подошел к окну, когда она начала вполголоса:

«Дорогой Банкрофт,

Я очень рад сообщить вам, что, насколько мне известно и по моему убеждению, ни в одном из офисов нашей компании никогда не совершалось самоубийств».

Затем она остановилась, чтобы озадаченно посмотреть на меня, но мое лицо побудило ее закончить читать.

«Относительно того, что подобное происходило в Лейкхерсте в прошлом, вы сами могли убедиться, что это невозможно. Офис существует всего десять лет, и всего четыре человека руководили им. Первые двое находятся со мной в чикагском офисе сейчас, когда я пишу, вы были третьим, а нынешний сотрудник — четвертый».

Кора сделала паузу, чтобы перевести дыхание, и поспешно продолжила:

«Кстати, когда вы приедете на августовскую конференцию, то должны встретиться со своим преемником в Лейкхерсте, мистером Элвудом Смитом. Смит новичок в компании, но у него самые лестные рекомендации. Насколько я понимаю, правительство наградило его парой медалей в качестве компенсации за ногу, которую он потерял во Франции. В любом случае, мы считаем, что он прекрасное дополнение к нашему персоналу, и надеемся, он будет так же добросовестно работать в Лейкхерсте, как и вы!»

Вот и все.

Кора выпустила письмо из своих онемевших пальцев и уставилась на меня.

— Значит, этого еще не произошло! Человек, который хромает, только что приехал в Лейкхерст! И ты видел будущее вместо прошлого!

Я кивнул.

— Мне так кажется. Можешь ли ты предложить что-нибудь еще? Не говори — совпадение, потому что это грань, за которую совпадение заходить не может.

Она покачала головой.

— Я не знаю, что и думать, — сказала она. — Я никогда не слышала о призраке, появляющемся из будущего. Но кто знает?

После этого мы больше ни о чем не говорили, но так и не смогли прийти ни к какому выводу.

На Среднем Западе было немало молодых людей, которым не повезло потерять одну ногу. Но подумать только, что молодой человек с таким недостатком уже тогда сидел за моим старым столом в офисе в Лейкхерсте, точно таким, каким я видел его в ту ужасную ночь перед нашим отъездом…

Поздно вечером Кора задала новый вопрос.

— Росс, — сказала она, — разве мы не можем сделать что-нибудь, чтобы предотвратить это? Я имею в виду, теперь, когда мы знаем, чему суждено случиться с человеком по имени Элвуд Смит, разве мы не можем спасти его от позора и смерти, так же, как его дух спас тебя?

Я подумал.

— Но что мы можем сказать или сделать? — спросил я, наконец. — Если я расскажу кому-нибудь, что произошло той ночью, меня сочтут либо сумасшедшим, либо слабоумным, и, кроме того, история о моей нечестности выйдет наружу — и, вероятно, все это ни к чему хорошему не приведет.

— А ты не могли бы написать кому-нибудь в главном офисе?

Я покачал головой. Они бы просто подумали, что я сошел с ума или пытаюсь доставить неприятности своему преемнику.

Дни складывались в недели, недели — в месяцы, а новости из Лейкхерста, которых я так боялся, не приходили. Но я чувствовал себя так, словно живу под дамокловым мечом, ибо не мог отделаться от мысли, что человек, спасший мою честь, с каждым днем приближался к неминуемой гибели.

Я просыпался ночью и думал… «Возможно, он сейчас приставляет этот револьвер к своей голове. Возможно, его палец сжимается на спусковом крючке. Возможно…»

Труднее всего было бездействовать. Я хотел поехать в Лейкхерст и убедиться, что Элвуд Смит был тем человеком, которого я видел в своем видении — или что бы это ни было. Но я не осмеливался, поскольку все еще оставалась слабая надежда, что хромота Смита — всего лишь совпадение, и ничего не случится. Кроме того, что я мог сказать? Что я мог сделать? Новый человек только возмутился бы, если бы я вмешивался в его дела, и счел бы это неоправданным вторжением.

Это ужасно — спокойно стоять в стороне и знать, что другой человек приближается к трагедии. Время шло, я уделял своей работе все меньше и меньше внимания, но продолжал придумывать способы спасти Элвуда Смита. Но то, что все они невозможны, я знал еще до того, как обсуждал их с Корой.

В конце концов, я принял решение. Я мог сделать только одно — написать в главный офис и внести предложение. В письме я раскритиковал политику компании, заключающуюся в наделении казначея филиала как финансовыми, так и исполнительными полномочиями, указав в общих чертах на некоторые опасности такой процедуры. Я потратил много времени и обдумал предложенный мной план по замене существующей системы исключительно в надежде, что смогу внести изменения в политику, которые исключат возможность трагедии с Элвудом Смитом.

Прошел примерно год после того, как я уехал из Лейкхерста, когда я отправил по почте свое предложение, и некоторое время я ничего о нем не слышал. Я знал, что такие вопросы должны проходить обычную бюрократическую процедуру и официальное рассмотрение, но горячо надеялся, что это изменение может быть внесено вовремя. Это была слабая надежда, но это было все, что я мог сделать.

Затем пришло письмо из головного офиса, в котором меня поздравляли с предложенным мной планом и объявляли, что он должен быть немедленно введен в действие. С этого времени филиалами должны были управлять совместно управляющий и казначей, а не один человек. Таким образом, эффект, на который я надеялся, был бы достигнут — Элвуд Смит был бы избавлен от любой возможности растраты и ее ужасных последствий просто потому, что была бы устранена главная возможность, великое искушение!

Далее в письме говорилось:

«В соответствии с новой системой, которую мы внедряем, вы можете ожидать, что мистер Пирс Фарвелл присоединится к вам в качестве вашего партнера в течение нескольких дней. Мистер Фарвелл просмотрит ваши бухгалтерские книги. Я с удовольствием присовокупляю, что премия за самое практичное предложение года будет присуждена вам на следующем собрании директоров. Сумма, как вы знаете, составляет 2500 долларов».

Две с половиной тысячи долларов! Сумма поразила меня, как удар в лицо. Это была та сумма, которую я когда-то вернул компании. Судьба вернула ее мне!

— Кора! — ликовал я. — Система будет введена в действие немедленно, и я получил вознаграждение!

— Меня не волнуют деньги, — сказала она, — но я счастлива, что бедному Элвуду Смиту больше не грозит опасность. Теперь у него не будет шанса ошибиться; с ним в офисе будет мужчина…

Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Ты сделал это! Ты победил Судьбу!

С моих плеч свалился огромный груз, и я почувствовал, что впервые за много лет могу дышать полной грудью. Следующие два или три дня я провел, витая в облаках. Офисная работа, накопившаяся за мои беспокойные дни, таяла, как снег под солнцем.

Вскоре у меня все было готово для нового коллеги, которого я ожидал. Книги были в идеальном порядке, офис работал без сбоев.

Но большую часть времени мои мысли все еще были в том другом офисе. Вернувшись в Лейкхерст, я продолжал думать о том, как молодой человек спасался от самого себя и от своей ужасной участи. Я вернул долг, который был у меня перед его духом.

Однажды вечером я вернулся домой, весело насвистывая. Я поцеловал Кору, ждавшую у двери, и бросил вечернюю газету на столик в прихожей.

— Хорошие новости! — объявила она. — Пришло письмо от фирмы, и внутри что-то потрескивает. Я думаю, это твой наградной чек…

Взволнованный, как ребенок, я разорвал конверт. Конечно же, внутри было официальное объявление о том, что я получил две с половиной тысячи долларов в качестве вознаграждения за мое предложение нового плана работы филиала.

Я повернулся к Коре, весело размахивая чеком. Затем он выскользнул у меня из пальцев, когда я увидел ее лицо. Я подумал, что она упадет в обморок, но у нее хватило сил указать на газету, которую я бросил непрочитанной.

— Прочти это, — воскликнула она. — Боже мой, это случилось!

Заметка была довольно краткой, и только случайность могла привлечь ее внимание. Я прочитал:

САМОУБИЙСТВО НА СЕВЕРНОМ ПОБЕРЕЖЬЕ

И хотя догадался об остальном, я продолжал читать. В строке с датой значилось «Лейкхерст». Затем:

«Элвуд А. Смит, местный казначей коммунальной компании, покончил с собой вчера в девять часов вечера, когда был застигнут врасплох в своем кабинете ночным сторожем здания, которого сопровождал полицейский.

Полиция придерживается мнения, что Смит был пойман на месте преступления с деньгами. Рядом с ним была найдена черная сумка, набитая купюрами. В его кармане было письмо от вице-президента компании, в котором сообщалось, что его бухгалтерия будет проверена в течение нескольких дней.

Немедленно будет проведено полное расследование счетов компании. Элвуд Смит был уволен из армии Соединенных Штатов в октябре 1920 года».

Вот и все. Тот самый план, который я разработал, чтобы спасти Элвуда Смита, ускорил его падение!

Я посмотрел на Кору, а она на меня.

— Мы думали… мы думали, что победили Судьбу, — прошептала она.

ПРОКЛЯТИЕ ТРЕХ

В пяти милях от Вебстера, штат Колорадо, где пересекаются шоссе штата и река Платт, есть небольшая поляна в тополиной роще. Это место не только таинственно голое посреди густой зелени, но и упрямо остается бесплодным, несмотря на все усилия по его возделыванию.

История — ибо это история — касается трех призраков и линчевания.

Похоже, что еще во времена бума в Колорадо в деревне Холл-Вэлли появились трое мужчин. Они были чужаками и, по-видимому, вызывали подозрения только по этой причине. В любом случае, им было предъявлено обвинение в том, что они незаконно захватили участок на горе Буллион. Большего и не требовалось…

Всех троих судили, не допустили к защите и признали виновными. Их подтащили к высокой сосне — и повесили. Три тела были сброшены в безымянную могилу в тени дерева.

Вскоре после этого горожане обнаружили, что люди, которых они повесили, были невиновны в этом преступлении. Затем самые верхние ветви сосны побледнели и засохли. После этого было только вопросом времени, когда гниль доберется до корней; они подломились, и могучий страж рухнул на землю. Ни одно другое дерево или кустарник там никогда не росли.

Мертвецы наложили проклятие безжалостной порчи на свою могилу!

Местные жители изо всех сил стараются избегать этого ужасного места, но автомобилисты, проезжающие мимо этого места ночью, иногда прибывают в соседнюю деревню с белыми лицами и вытаращенными глазами, рассказывая о трех изможденных призраках, бродящих по поляне.

КЛЮЧ К ИСЧЕЗНОВЕНИЮ МОЛОДОЙ ЖЕНЫ

Лоуэлл Эймс Норрис

ПРИМЕЧАНИЕ: Эта история основана на фактах, которые хорошо известны многим уроженцам Новой Англии, но настоящие имена были изменены, чтобы защитить вовлеченных лиц.

Из всех городов на моей территории в те дни, когда я был в разъездах, меньше всего мне нравился Натик, расположенный в лесах штата Мэн недалеко от канадской границы, где происходит много необъяснимых вещей, которые редко становятся известны недоверчивому миру.

Натик — город с одним поездом, на который некоторые из вас, возможно, натыкались во время своих путешествий, хотя он очень хорошо скрыт. Обычно я добирался туда поздним утром, проведя несколько часов на железнодорожной ветке в вагоне за дровяным локомотивом, пыхтевшим и кашлявшим в горной глуши.

В городке был всего один магазин. Он принадлежал Джосайе Сэмпсону, и в нем можно было купить все, что угодно, от слоеного теста с кремом до гроба. После оформления заказов, вам не оставалось ничего иного, как слоняться без дела весь день до ночи, когда вы снова поднимались на борт комбинированного багажно-пассажирского вагона, следовавшего экспрессом Бостон — Монреаль.

Я всегда был рад выбраться из Натика. Этот лесной массив никогда меня не привлекал, и мысль о том, чтобы провести там ночь, несомненно, приводила меня в ужас. Город не только был полностью отрезан от остального мира, но и солнце садилось там на час или два раньше обычного времени из-за горы, возвышавшейся над ним. Что-то в этой горе тревожило меня; позже я узнал, что она тревожила всю деревню, поскольку возвышалась над городом, словно огромная кошка, держащая в когтях беспомощную мышь. Насколько я помню, тогда ее называли Кэт Маунтин. Возможно, это был слабый дневной свет; возможно, это был задумчивый лес; но у меня возникало неприятное ощущение, будто невидимые глаза постоянно наблюдают за мной — глаза, не принадлежавшие ни одному живому существу.

В этот конкретный визит я получил солидный заказ от старого Джосайи, хотя на это ушел почти целый день. Уже начало смеркаться, когда к магазину подъехал открытый родстер с массачусетскими номерными знаками. За рулем сидел хорошо одетый мужчина лет тридцати — тридцати двух в сопровождении очень привлекательной девушки, чьи улыбающиеся глаза были полны радости жизни. Багаж, палаточные столбы и огромная куча брезента были сложены вдоль подножки, и когда водитель вышел, чтобы проверить свой бензобак, мне показалось, я увидел, как на землю упало несколько кусочков яркого конфетти.

— Мой бак почти полон, — любезно заметил он, когда Джосайя начал снимать шланг с крючка, — но вы можете залить кварту масла.

На площади сидела обычная группа старожилов, и я хорошо знал, что каждая деталь автомобиля была замечена оценивающими взглядами этих молчаливых туземцев, чьи челюсти постоянно двигались, но губы открывались лишь изредка, чтобы выпустить табачный сок и посплетничать. Ни одна деталь не была упущена, и впоследствии, несомненно, будет добавлено еще больше. Насколько больше, никто из нас не осознавал — ведь в тот июньский день назревала трагедия.

Джосайя наклонился над автомобилем, с трудом приподнял одну сторону капота и заглянул внутрь.

— Может быть, он скажет нам, дорогой, как подняться к домику на уступе горы? — спросила девушка.

Голова Джосайи внезапно высунулась из-под капота.

— Вы говорите о той горе впереди? — сказал он.

Девушка кивнула.

— Там есть что-то вроде хижины, — объяснила она. — Мы увидели ее, когда свернули на дорогу в долину. Смотрите, вон над тем выступающим карнизом виден кусочек крыши!

Джосайя не поднял глаз.

— Я знаю о ней все, — сказал он, — это Эхо Лодж, и хижина остается такой с тех пор, как я себя помню.

Владелец магазина скептически оглядел походное снаряжение.

— Я считаю, это неподходящее место для женщины, — добавил он.

— Вы хотите сказать, что оно небезопасно? — настаивала девушка. — Мы хотели провести там ночь.

На площади прекратилось всякое движение. Челюсти, пережевывающие огромные куски табака, замерли в процессе жевания. Джосайя молча отмерил кварту янтарной жидкости из стоящего рядом стального барабана и вылил ее в самые сокровенные уголки двигателя.

— Значит, хижина небезопасна? — продолжила девушка. — Ее может сдуть с карниза?

— Я этого не говорил, — возразил Джосайя. — Я ничего не говорил ни о какой хижине. Я сказал, что здесь нет места ни для какой женщины, и это так. Конечно, если вы хотите, вас не остановить. Это старая лесозаготовительная тропа, ведущая вверх по горе, и, если вы что-то задумали, вам лучше отправиться в путь до наступления темноты. Эта тропа, возможно, совсем заросла, потому что ею не пользовались много лет, но, если вы сможете подъехать, оставьте машину там, где заканчивается тропа. Ее никто не тронет!

— Кажется, это не очень популярная гора. — Водитель машины коротко рассмеялся.

Ответной улыбки на лице Джосайи не появилось.

— Мы знаем то, что знаем, — ответил он с некоторым достоинством, — и мы знаем все, что хотим знать о горе Кэт.

— Значит, у нас вряд ли будет компания? — спросила девушка, когда мужчина завел мотор.

— Компания? — Джосайя покачал головой. — Я бы сказал, что нет! Я не знаю ни одной живой души, которая приблизилась бы к этой горе с наступлением темноты.

— Это прекрасно! — ответила она, удобно устраиваясь на кожаном сиденье, когда мужчина выжал сцепление, и машина медленно тронулась с места. — Это должно быть прекрасное место для медового месяца!

— Медовый месяц? — Впервые Джосайя, казалось, почувствовал связь пары в машине. Он повернулся, словно хотел задержать их, но было уже слишком поздно.

Автомобиль уже находился вне пределов слышимости. Он исчез на дороге в облаке пыли.

Время, должно быть, приближалось к восьми часам!

На Эхо Лодж, высоко на горе Кэт, маленькая бревенчатая хижина впервые за много лет подала признаки того, что в ней кто-то живет. В строении горел единственный фонарь, бросая свои лучи через долину в облачную темноту летней ночи. Воздух был влажным, ночь в долине стояла жаркая и душная, несмотря на редкий ветерок, дувший с горы.

Напряженное возбуждение, проявившееся с тех пор, как Натик впервые узнал о месте, куда отправились молодожены, все еще было острым. Внутри магазина непрерывно звонил телефон. Снаружи все больше старожилов присоединялись к своим закадычным друзьям на площади. Из оживленного потока разговоров, происходивших в полумраке, я начал собирать воедино обрывки информации, которые многое объясняли. Неудивительно, что Натик мне не нравился; что-то зловещее действительно висело над этим маленьким городком! Воздух был тяжелым от неизвестности.

Ужас, охвативший Натик, начался много лет назад, холодным зимним днем, когда Том Кемптон, опытный охотник, был найден умирающим недалеко от хижины на Эхо Лодж молодым Гастоном Леру, напарником старика. Возможно, не было бы никакой истории, если бы Гастон понял предсмертное послание своего партнера. Но судьба распорядилась иначе, и чуть позже, ясным весенним утром Гастон привел свою молодую жену в хижину на уступе. Это была застенчивая, краснеющая девушка с иссиня-черными волосами, ниспадавшими на молочно-белую шею, вокруг которой поблескивали золотые четки.

С ней прибыл гигантский мастиф Рекс, — собака, которую жители деревни узнавали по звону серебряного колокольчика, свисавшего с его широкого кожаного ошейника.

В течение очень короткого периода на Эхо Лодж царило неземное счастье, а затем случилась трагедия. Несколько стариков не забыли то июньское утро, когда Гастон ворвался в маленький сельский магазинчик; он задыхался, из царапин от шиповника камней текла кровь, его одежда была порвана в сотне мест.

— Моя жена! — кричал он. — Моя жена! Боже мой! Она исчезла!

Мало-помалу жители деревни вытянули историю из взволнованного француза. Его жена и Рекс исчезли ранним вечером накануне. Когда стало поздно, а они все еще не вернулись, он отправился на их поиски. Всю ночь он бродил по горе.

Отряд, наспех организованный в деревне, отправился в путь. Им тоже не удалось найти никаких следов пропавшей девушки и собаки. Эти двое бесследно исчезли, словно земля разверзлась и поглотила их.

Проходили дни, а новостей по-прежнему не было. Наконец, однажды утром дверь хижины была обнаружена раскачивающейся на ветру. Гастон ушел, чтобы никогда не вернуться.

Следующей зимой в Натике начали распространяться тревожные сообщения. Люди говорили, будто поблизости бродила странная собака с блестящим колокольчиком, привязанным к кожаному ошейнику. Очевидно, никто по-настоящему не видел этого посетителя, но многие были уверены, что нечто — изможденное и призрачное — со звенящим колокольчиком следовало за ними до их домов. Другие клялись, что лунными ночами возле одинокой хижины на уступе можно было увидеть туманную фигуру.

Джосайя Сэмпсон клялся, что видел это Существо. Оно появилось в его заснеженном розовом саду в полночь, казалось, двигаясь по следу исчезнувшей жены Леру, которая остановилась у цветов во время свадебного путешествия в горы. Зверь поскребся в дверь, требуя впустить его, загнав семейную сторожевую собаку в укрытие.

Были и другие, кто говорил, что это Существо каждую ночь бродило по пыльной проселочной дороге, огибавшей гору до пересечения со старой лесозаготовительной тропой. Хотя некоторые утверждали, что оно растворялось в воздухе, достигнув окраины городка, все были согласны с тем, что в остальном его собачьи повадки были столь же заметны, как и у любой обычной собаки.

Заискивая и умоляя, оно, по-видимому, использовало все уловки, чтобы заманить испуганных жителей городка на неиспользуемую горную тропу. Люди начали держаться подальше от горы Кэт. Пошли разговоры о строительстве новой дороги, которая огибала бы гору. Но время шло, сказка утратила свой блеск и постепенно была забыта из-за наплыва современных вещей, заполонивших даже Натик.

Автомобили эволюционировали со стадии безлошадных повозок и стали рассматриваться как предметы первой необходимости. Столбы с проводами высокого напряжения, подающие электричество в отдаленные места, были установлены ниже по долине и пересекали часть горы Кэт.

Затем, внезапно, отголоски прошлого дали о себе знать. Собака-призрак, о которой на много лет забыли, снова появилась! Люди, жившие на дальних полянах, сообщили, что слышали звон ее шейного колокольчика. Несколько старейшин городка утверждали, что слышали тот же жуткий звук. Ситуация быстро становилась серьезной. Согласно различным историям, пес-призрак больше не прятался в начале старой лесозаготовительной тропы. Он превратился в убийцу. Крупный рогатый скот и овцы в окрестностях Натика умирали. Мудрые старики говорили, что эти животные пострадали от укуса призрачной собаки.

Ужас бродил по улицам Натика.

День ото дня смертность среди крупного рогатого скота росла. Поговаривали о создании отряда, вооруженного серебряными пулями. Сельские жители рассказывали, что как только к зверю приходила эта собака-призрак, его тошнило, а отметины в тех местах, где зубы призрака глубоко вонзались, превращались в язвы. Проходило несколько часов, — животное упало и умерло. Ближайший ветеринар находился в Джекмане, а ближайший врач — в тридцати милях отсюда, в лагере лесорубов.

Крошечное поселение пришло в отчаяние. Несколько мужчин, ухаживавших за обреченными животными, умерли в муках. Кто-то предположил, что это может быть эпидемия страшной болезни, но его подняли на смех. Люди говорили, что бесчинства собаки-призрака будут продолжаться до тех пор, пока не удастся привести священника, чтобы благословить скот. Тогда, и только тогда, животные могли получить иммунитет; но ближайшая церковь была на Границе.

Такова история, которую эти люди рассказали мне той жаркой душной ночью в маленьком магазинчике. И они были абсолютно серьезны. Настолько, что, хотя сам являюсь убежденным скептиком в таких вопросах, я был убежден в их искренности. Вот-вот должно было произойти что-то серьезное.

Хуже всего то, что логово собаки-призрака, как говорили, было прослежено до той самой одинокой, заброшенной хижины на Эхо Лодж, где дверь хлопала на ветру, хижины, свет которой, как мы могли видеть, ярко сиял над долиной в тот самый момент.

— Ты послал их на смерть в хижине, да, ты послал их, Джосайя, — хрипло хихикнул один дряхлый человек с бакенбардами. — Вот что ты сделал! Эта гора — убийца, говорю тебе! Некоторые горы похожи на людей, и этот человек обычный убийца…

Он сделал паузу, чтобы вытащить из кармана огромную пачку табака. Несколько других стариков собрались поближе к керосиновым лампам, свисавшим с потолка магазина. Другой старик прочистил горло, как будто собираясь что-то сказать, но человек с бакенбардами махнул рукой, призывая к тишине.

— И это еще не все, — мрачно объявил он. — Ты знаешь, какой сегодня день? Сегодня день летнего солнцестояния, и именно в день летнего солнцестояния около двадцати пяти лет назад жена Гастона вышла в темноту и больше никогда не появлялась!

Джосайя Сэмпсон поморщился. Я тоже. Происходящее начинало действовать мне на нервы. Это казалось таким нереальным, и все же… Я взглянул на часы. Почти подошло время отправления поезда. Со вздохом облегчения я поднялся на ноги и пошел в заднюю часть магазина за коробками с образцами. Когда я снова вышел на площадь, кто-то остановился на середине предложения. На какое-то время они забыли, что я с ними, и разговаривали свободно. Но теперь на площади воцарилась угрюмая тишина. С коробками в руках я начал спускаться по ступенькам в сторону платформы. Мне никогда не нравился Натик, а сейчас он нравился мне меньше, чем когда-либо. Я был рад уйти.

И тогда это произошло…

Высоко над головой, на горе, раздался внезапный, протяжный крик агонии — крик, наводящий на мысль о невыразимых ужасах и смерти; крик, от которого кровь стыла в венах. Эхо Лодж поймал звук, задержал его, а затем разнес по долине, сохраняя каждую мучительную ноту с ужасающей точностью.

Свет в хижине погас с пугающей внезапностью.

Мы стояли и ждали там, внизу, в темноте — звук того крика все еще звенел у нас в ушах, пока мы гадали, что же произойдет дальше.

Именно Джосайя Сэмпсон первым обрел дар речи.

— Боже милостивый! — выдохнул он. — На горе пошло что-то не так!

Что-то пошло не так — но что? Я вспомнил истории, которые только что слышал, и попытался отмахнуться от этого как от драматического совпадения. Но ничто не могло объяснить этот крик ужаса. Это был крик души, охваченной безумием.

В долине было темно, если не считать освещенных окон железнодорожной станции и света висячих керосиновых ламп в магазине. За исключением небольшой группы мужчин, стоявших посреди дороги рядом со мной, остальная часть города, должно быть, уже спала.

Становилось поздно. Я снова взял свои пожитки и двинулся в сторону платформы.

За железнодорожной станцией замигал огонек. Раздался пронзительный гудок локомотива; затем освещенные вагоны пронеслись мимо, набирая скорость. Поезд ушел! И вот я оказался в городе, терроризируемом собакой-призраком, обитавшей на горе, где глубокой ночью раздавались отвратительные крики.

Я присоединился к группе, все еще стоявшей у магазина и наблюдавшей за горой Кэт, теперь погруженной в темноту. Внезапно высоко во мраке луч света устремился вниз по долине с уступа, он был похож на крошечную иглу света. Он метался вверх и вниз по склону горы, а затем исчез так же таинственно, как и появился.

— В эту ночь повсюду бродит смерть, говорю вам, — хихикнул седобородый старик, ранее увещевавший Джосайю. — Свет никому не сулит ничего хорошего.

Бормоча что-то о ревматизме и сырой ночи, он заковылял прочь из магазина. Двое или трое других последовали за ним. Темнота поглотила их.

За горой сверкнула молния, донесся отдаленный раскат грома. Ветер переменился. Возможно, именно поэтому мы ничего не слышали с тех пор, как раздался крик.

Таинственный луч света снова и снова обшаривал темный склон горы и теперь быстро двигался вниз по ее склону в сторону городка. Что случилось? Возможно, кто-то упал с Эхо Лодж.

Там, в темноте, где поскользнуться означало смерть, кто-то пытался спастись. Кто-то спускался. Днем это был нелегкий подвиг, но ночью!.. Свет неуклонно опускался, пока в его равномерном движении не стало чудиться что-то почти сверхъестественное.

На краткий миг неземное сияние касалось какого-нибудь искривленного дерева на выступающем карнизе; затем оно проносилось мимо. Оно постоянно двигалось.

Появился Джосайя, который вернулся в магазин за фонарем. Он пошел вперед в темноте, фонарь давал лишь слабое свечение. Мы последовали за ним. Никто из нас не слишком стремился увидеть то, что, как мы думали, могло лежать раздавленным, изломанным и бездыханным у подножия этой горы смерти.

Движущийся свет достиг ровной поверхности. Он описывал быстрые, торопливые круги, а затем угас. Послышался звук бегущих ног. Из темноты появилась фигура. Это был молодой муж!

Его рубашка была разорвана, лицо исцарапано и кровоточило, волосы взъерошены; мужчина, который несколько часов назад выглядел безукоризненно в автомобиле, из которого сыпалось конфетти, теперь тяжело дышал.

— Боже! — выдохнул он. — Моя жена! Она пропала! Пропала! Я думал… — Его голос сорвался. — Я думал, она упала со скалы. Я не смог ее найти. Она пропала! Исчезла!

Он замолчал.

Вернувшись в магазин, под стимулирующим воздействием крепкого виски муж достаточно пришел в себя, чтобы дать более или менее связный отчет о том, что произошло. Они с женой добрались до уступа незадолго до захода солнца, прибрались в хижине, развели огонь в старой ржавой кухонной плите и устроили постель из сосновых веток в одном углу.

— На горе было темно, — продолжил он. — Темно и тихо. Я никогда не знал, что в мире так много тишины. Около часа мы сидели там, пока темнота не окружила нас. Затем, как раз, когда мы были готовы лечь спать, что-то заскреблось в дверь. Сначала мы подумали, что это какое-то дикое животное; затем мы услышали звон колокольчика.

— У соседки пропало домашнее животное, — сказала моя жена. С этими словами она открыла дверь и шагнула в темноту. Наступила тишина. Я не слышал ее шагов. Я позвал, но в ответ раздалось только позвякивание колокольчика. Затем раздался этот крик! Я выбежал, зовя ее по имени! Ответа не было. На несколько мгновений я сошел с ума. Я просто не знал, что делать. Темнота поглотила меня! Я вернулся за фонарем. Он погас. Я чиркал спичку за спичкой, пытаясь зажечь его. Потом вспомнил о своем карманном фонарике. Он пропал. Позже я нашел его в своем кармане. Все, о чем я мог подумать, она упала с выступа, поэтому я спустился. Больше ничего не оставалось делать.

Он зажег сигарету дрожащими пальцами и устало поднялся на ноги.

— Думаю, мне пора возвращаться, — сказал он.

Вдалеке снова сверкнула молния и прогремел гром. Никто не произнес ни слова. Послышалось шарканье ног, мужчины старались не встречаться взглядом с удрученным молодым человеком, стоявшим перед ними. Некоторые, не сказав ни слова, выскользнули со своих мест в ночь. Группа сократилась до Джосайи и еще двух-трех человек.

— Не согласитесь ли вы мне помочь? — начал муж. — Вы знаете гору лучше, чем я.

— Из-за надвигающейся бури там ночью особо нечего делать, — неохотно возразил Джосайя.

— В прошлый раз, когда пропали люди, никого не нашли, — добавил другой голос с торжественной, зловещей многозначительностью.

Но муж, похоже, вздохнул с облегчением.

— Вы хотите сказать, что на следующее утро с ними все было в порядке? — спросил он.

Тот заколебался, и на его лице появилось странное выражение.

— Ну, я не знаю, можно ли сказать, что с ними все было в порядке, — ответил мужчина. — Они были мертвы!

Было совершенно очевидно, никто не горел желанием организовывать поисковую группу в ту ночь. Было высказано много возражений. Было слишком легко заблудиться среди ущелий — провода высокого напряжения вдоль горы находились слишком близко к земле, и их нельзя было увидеть ночью, — и, кроме того, приближалась буря…

— Не берите в голову, — воскликнул наконец муж, пресекая поток возражений. — Я прекрасно справлюсь. Если вы не можете мне помочь или не хотите — я попрошу других, на горе. Они помогут, — уверенно добавил он.

— На этой горе никто не живет, — мягко сказал Джосайя.

— Конечно, там кто-то живет, — возразил муж, потеряв всякое терпение. — Это было их домашнее животное, на которое моя жена вышла посмотреть — животное с колокольчиком.

— Это не было домашнее животное, — начал один из местных жителей.

— Нет? — сказал жених с явным сарказмом. — Я полагаю, вы скажете мне, что это дикая кошка!

Никто не засмеялся.

— Это животное — причина, по которой мы говорили вам держаться подальше от горы, сынок, — терпеливо объяснил Джосайя. — Никто точно не знает, что это за штука. Но она опасна, сынок. Она убила по меньшей мере двоих наших соседей и десять-двенадцать голов скота. Никто из нас не знает, чья очередь следующая.

Незнакомец не испугался.

— Я возвращаюсь! — сказал он.

Джосайя остановил его, когда он подошел к двери.

— Мы не можем помешать тебе, сынок, если ты собираешься идти, — сказал он, — но от твоего возвращения нет ни малейшего проку. На горе живет демон — демон, похожий на мастифа с серебряным колокольчиком — вот как он выглядит, но он не живое существо. Он демон-убийца, и он нападает глубокой ночью!

Челюсти мужа сжались в жесткую линию.

— Демон или не демон, джентльмены! — заметил он, поднимая зажженный фонарь, который поставил Джосайя. — Моя жена на этой горе, и ничто, живое или мертвое, с Божьей помощью, не удержит меня!

Он исчез на дороге. Мгновение я стоял вместе с остальными, наблюдая, как луч его фонарика одиноко блуждает в темноте, а затем тоже направился к двери. Как только я дошел до нее, Джосайя остановил меня и протянул свой фонарь.

— Если что-нибудь случится, — прошептал он, — и что-то пойдет не так, взмахни фонарем три раза. Я буду наблюдать, и мы что-нибудь придумаем!

Я кивнул, оттолкнул его в сторону и побежал. Муж поднял глаза, когда я присоединился к нему. Мы прошли вместе значительное расстояние, прежде он заговорил.

— Если вы не знаете более короткого пути, — заметил он, — нам придется возвращаться по лесозаготовительной тропе. Это единственная известная мне дорога.

— Я не знаю это место так хорошо, как вы, — ответил я. — Я никогда не заходил так далеко, чтобы потерять магазин из виду.

Дождь пошел как раз в тот момент, когда мы достигли того места на дороге, где тропа сворачивала. Когда мы начали подниматься в гору, он лил как из ведра. К тому времени, когда мы преодолели четверть пути, ветер снова переменился, и дождь превратился в град. Мы двинулись дальше.

Каждые несколько ярдов муж останавливался и выкрикивал: «Хелен!» — имя своей жены. Ответом было только кап-кап-кап влаги, падающей с листьев. Идти было тяжело. Местами старые колеи от фургонов на тропе были почти стерты молодыми деревцами, пробивающимися сквозь гниющие бревна. Но мы продолжали идти…

— Хелен! — снова и снова звал муж во мраке. — Хелен!

Ответа не было.

Тропа резко повернула и пошла вверх по крутому склону. Прямо впереди мы различили очертания его припаркованного автомобиля. Здесь мы остановились, чтобы перевести дух и передохнуть. Мой спутник погасил свой карманный фонарик, а я прикрутил фитиль своего фонаря. Мы обливались потом. Пока мы отдыхали, холод проник сквозь нашу одежду, и мы задрожали.

— Теперь уже недалеко, — сказал мой спутник. — Идемте!

Я в последний раз затянулся сигаретой, и закурил новую. Впереди что-то шевельнулось. Я остановился. Послышался отчетливый звон колокольчика.

До этого времени, думаю, я рассматривал тему собаки-призрака как захватывающую историю, которую мог бы рассказывать в вагоне для курящих. Я не воспринял эту историю всерьез, и несчастье молодоженов расценил не более чем как очень досадный несчастный случай, случайно произошедший в годовщину трагедии двадцать с лишним лет назад.

Теперь, на тропе над нами, я снова услышал этот колокольчик. Динь-динь-динь-динь — звучал он. Холодные мурашки побежали вверх и вниз по моей спине.

Мы с моим спутником медленно пошли вперед, его фонарик освещал тропинку. В темноте все еще звенел колокольчик.

Неужели какое-то неизвестное Существо притаилось, готовое наброситься на нас?

Ничего не происходило, пока мы спускались по длинному ущелью, ведущему к хижине. Звон колокольчика затих в обширных тенях, которые мы оставили позади себя. Ближе к концу ущелья стены сужались, и нам приходилось делать все, что в наших силах, чтобы удержаться на камнях, покрытых наледью.

Осторожно ступая, я последовал за молодым мужем по уступу туда, где в нескольких футах от меня раскачивалась на сильном ветру дверь хижины. Он нетерпеливо шагнул внутрь здания.

— Хелен! — закричал он. — Хелен!

Даже эхо не ответило.

— Что могло случиться? — снова и снова повторял молодой человек, пока я открывал крышку печи и подкладывал поленья на те, которые все еще тлели там. Старое здание содрогалось от урагана, проносившегося по незащищенному выступу. Время от времени по крыше стучали мелкие градины.

Я поставил свой фонарь на грубый дощатый стол. Муж передвинул стол и поставил его возле окна, выходившего на тропинку, ведущую вверх по ущелью. Холодок пробежал у меня по спине, когда я представил себе другого мужа, который, вероятно, сделал то же самое в такую же ночь много лет назад.

Проблема заключалась в том, что делать дальше. Лед покрывал каждый клочок земли снаружи, и находиться на такой горе было более чем опасно. Малейшее скольжение могло означать серьезную травму, если не смерть. И еще эта штука с колокольчиком! И где-то там, снаружи, потерялась прекрасная девушка — или же… она была вне всякой земной помощи.

Я знал, что выходить на улицу небезопасно, и все же сидеть в бездействии казалось смертным грехом. Ветер налетал короткими, быстрыми порывами, сотрясавшими маленькую хижину, временами казавшимися такими сильными, что могли сорвать ее с фундамента и швырнуть в долину на тысячу футов ниже.

Муж плюхнулся в единственное шаткое кресло, имевшееся в хижине, и угрюмо уставился в окно. Время от времени он выпрямлялся, словно желая убедиться, что зажженный фонарь бросает свои лучи сквозь стекло вверх по узкому ущелью. Едва ли дюжина слов была произнесена с тех пор, как мы вошли в хижину. Если бы только что-нибудь нарушило эту тишину!

Я прижался лицом к окну и посмотрел вниз, на городок, дремлющий внизу. Джосайя обещал подождать, но ни один приветливый огонек внизу не был виден в темноте. Мы были совершенно одни — Бог знает с чем!

Снова пошел дождь. Потоки воды хлынули на крышу. Внутри хижины из-за трещин в потолке на вытесанном вручную полу образовались небольшие лужицы воды.

Медленно тянулись часы. Я представил, какой уютной должна была быть эта хижина четверть века назад, когда Том Кемптон, охотник, устроил здесь свою штаб-квартиру. Как он, должно быть, наслаждался теплом этой старой печи! Затем Гастон Леру стал его партнером — по крайней мере, так гласила история. Прошло еще несколько лет, и наступил тот холодный зимний день, когда Том Кемптон в последний раз поднялся на гору Кэт.

Жизнь продолжала свой бесконечный цикл. Гастон жил здесь какое-то время. Затем он привез сюда свою жену. Много лет назад в эту же ночь его невеста странным образом исчезла. А теперь это последнее событие! Что будет дальше?

Внезапно муж поднялся на ноги.

— Я больше не могу этого выносить, — воскликнул он. — Ожидание сводит меня с ума. Я должен что-то делать. Я собираюсь найти ее, пока не смыло все следы.

Он накинул пальто, которое сушилось перед камином, и направился к двери. На полпути он остановился. Ветер стих несколько минут назад, но что-то сотрясало дверь.

— Хелен! — закричал он. — Хелен!

Он бросился через комнату и распахнул дверь.

Там ничего не было!

Он схватил фонарь и, стоя в дверном проеме, высоко поднял его над собой. Его лучи отбрасывали бледный болезненный свет на унылый уступ. Пока он смотрел, луна пробилась сквозь облака.

— Снаружи кто-то был, — хрипло крикнул мужчина, поворачиваясь ко мне. — Я слышал. Но он ушел. Ушел, говорю вам! Хелен! — позвал он. — Хелен!

Выше по ущелью послышался звон колокольчика. В полумраке зашелестели кусты. Снова и снова раздавался звон колокольчика. Муж обернулся. Несколько камней в тени сдвинулись с места и с грохотом упали на уступ. Что-то приближалось. Звон прозвучал ближе…

Муж схватился за воротник, как будто хотел оторвать его.

— Оно возвращается, — выдохнул он. — Тварь, убившая мою жену, возвращается!

Он захлопнул дверь хижины.

В темноте мы услышали, как что-то ползет вниз по ущелью. Затем оно оказалось на уступе. Возможно, мне это показалось, но воздух стал спертым и почти зловонным. Я задыхался. Теперь Существо было близко к хижине. Мы слышали, как оно скребет лапами, ища опору на камнях, все еще скользких от града. Внезапно оно оказалось прямо за дверью. Мы слышали, как оно издавало ужасные звуки, казалось, в поисках запаха, который давно исчез. Затем чудовище забарабанило в дверь когтями, пытаясь проникнуть внутрь. Мы отчаянно навалились на дверь всем своим весом и задвинули засов.

Боже! Фитиль в фонаре Джосайи догорал. Я подвернул его повыше, но пламя потускнело, хотя в фонаре, казалось, было много масла.

— Смотрите! — прошептал муж, указывая в окно. — Это там, на пороге!

Я выглянул наружу. Мягкая серая масса лежала ничком у запертой на засов двери. Побег был невозможен.

Луна поднималась все выше и выше. На уступе становилось светло, как днем. Но Существо за дверью не сдвинулось с места. Тени таяли, и мохнатая масса на пороге начала слабо светиться. Пока мы смотрели, призрачный зверь поднялся на ноги и потрусил в лунный свет. На его шее ярко сиял серебряный колокольчик, подвешенный к кожаному ошейнику.

Муж схватил меня за руку. Он указывал, безумно жестикулируя.

Пока мы смотрели, пес-призрак повернул голову в нашу сторону, как будто каким-то сверхъестественным образом почувствовав наше присутствие. Огромные темные впадины его глаз, казалось, были наполнены печальной тоской. Бледный язык свисал с губ призрака. Поняв, что привлекла наше внимание, собака покинула залитую светом поляну и подошла, чтобы встать прямо за окном.

Она пробегала несколько шагов только для того, чтобы вернуться, виляя хвостом, к окну, где мы стояли. Звон прозвучал громко и отчетливо. Хватка мужа на моей руке усилилась, когда собака встала перед нами, умоляя и заискивая.

— Я иду с этой собакой, — сказал он.

Казалось, собака почувствовала мысли мужа, потому что призрак отступил вверх по ущелью, превратившись в далекое размытое пятно неземного сияния.

— Я иду, — повторил он. Он потянулся к фонарю как раз в тот момент, когда моя рука сомкнулась на его ручке. Он попытался вырвать фонарь. Моя хватка усилилась. На мгновение ни у кого из нас не было преимущества. Внезапно я ослабил хватку. Это застало его врасплох, фонарь упал на пол и разбился. Он разлетелся на множество горящих, сверкающих осколков; горящее масло прилипло к нашей одежде; в старом здании одновременно вспыхнуло несколько пожаров. С хижиной было покончено. Мы бросились к двери. Наверху, в ущелье, все еще звенел колокольчик.

— Я пойду с этой собакой! — закричал мужчина, стряхивая со своей одежды горящие кусочки стекла и олова, покрытые маслом. — Возможно, она приведет меня к ней.

Несмотря на то, что за ночь хижина промокла насквозь, из щелей уже вился дым, а интерьер пылал сердитым красным светом. Мы не обращали внимания. Муж был полон решимости последовать за призрачной собакой. Куда? Одному Богу известно! И все же, даже когда я пытался отговорить его, он, казалось, совершенно не замечал моего присутствия. На самом деле, он, казалось, не замечал ничего, кроме собаки, которая все еще ждала. Я пытался удержать его, но у него была сила десятерых.

— Вы идете навстречу своей смерти! — воскликнул я.

Теперь пес возвращался вниз по оврагу, возможно, чтобы посмотреть, почему его жертва задерживается. Я слышал звон его проклятого колокольчика.

— Это — ваша смерть! — крикнул я.

— Смерть — это то, чего я хочу, — ответил он, — если она ждет меня. Но это знает только собака!

Он высвободился и побежал вверх по оврагу. Прямо впереди я различил туманные очертания собаки-призрака. Дважды животное колебалось, как будто не уверенное в запахе. Один раз муж остановился. Я думаю, он пытался вернуться, но собака преградила ему путь. Внезапно они оба исчезли.

В ночи раздался приглушенный крик. Крик о помощи!

Я помчался вверх по ущелью, гадая, не был ли муж второй жертвой призрака. Возможно, я должен был стать третьей! Позади меня пламя хижины освещало путь, одновременно служа сигналом тревоги для городка внизу. В ужасе, с колотящимся в горле сердцем, я побежал дальше.

Впереди виднелась темная тень. Там в ожидании лежала собака. Подойдя ближе, я заметил почти невидимый овраг, врезавшийся в крутой склон холма. Если бы не пылающий маяк позади меня, я бы его не увидел. Несколько мгновений мы с собакой стояли рядом; затем она отступила в темноту. Я последовал за ней.

Впереди все еще слабо позвякивал колокольчик, но я почти ничего не слышал, потому что мое сердце подскочило к горлу и оглушительно колотилось. Чуть впереди на земляном холмике стоял пес. Перед ним что-то распростерлось в темноте.

Это был муж.

Я перевернул мужчину и положил руку ему на сердце. Удары были слабыми, но регулярными. В одной руке он все еще крепко сжимал карманный фонарик. Впереди, не переставая, громко звонил колокольчик, но, когда я поднял глаза, собака исчезла.

Вырвав фонарик из пальцев неподвижного человека, я включил его. Луч света метнулся в направлении звона…

Боже милостивый! Мы стояли на краю чего-то похожего на колодец или цистерну, скрытого виноградными лозами и свежесорванными кустами. Примерно в восьми или десяти футах под нами я увидел тело молодой жены. Одна ее рука запуталась в кожаном ремешке, зацепившемся за корень. С этого ремешка все еще свисал почерневший колокольчик, издающий серебристый звук.

Глаза девушки были открыты. Когда свет заполнил колодец, она закричала. Она смотрела в ухмыляющийся череп человеческого скелета, на шее которого все еще висели золотые четки!

Пламя хижины переполошило всю округу. Прежде чем хижина полностью сгорела, Джосайя Сэмпсон и еще несколько человек поднялись на гору.

К рассвету почти все население Натика собралось вокруг неизвестного колодца, который, вероятно, был вырыт Томом Кемптоном много лет назад и заброшен, поскольку не добрался до воды. Взволнованная, но в остальном, по-видимому, невредимая, молодая жена была унесена с горы встревоженным мужем.

Царила тишина, пока снова опускались в колодец, чтобы извлечь из него ужасные реликвии прошлого. Скелет был идентифицирован как давно разыскиваемая пропавшая невеста Гастона Леру, разбившаяся насмерть в летнюю ночь четверть века назад.

Прямо над девушкой были кости гигантской собаки, которая, вероятно, погибла при попытке спасти свою хозяйку. Во рту собаки были найдены клочки того, что могло быть обрывками меха от женского платья. Пес, вероятно, умер, когда его кожаный ошейник запутался в выступающем корне и медленно задушил его.

Верный при жизни, пожертвовавший собой ради человека, которого любил, он остался верным даже после смерти.

ПРИЗРАЧНЫЕ ЦВЕТЫ

Правдивая история Д. С. РЕТЦЛОФФ, Уэст-Уолнат-стрит, 130, Сан-Диего, Калифорния

Каллы. Я не могу на них смотреть. Они наполняют меня безымянным ужасом. Их вид заставляет меня сжимать руки до тех пор, пока мне не хочется закричать. Почему? Следующие случаи из моей собственной жизни, возможно, могут объяснить это.

Было три часа дня. Воскресный день, темный и унылый. Дождь порывами хлестал по оконным стеклам. Высокие сосны, тесно окружившие дом, вскидывали свои раскидистые лапы, когда под ними завывал ветер, а затем с опускали обратно. Я была одна в библиотеке.

В течение часа я читала, смутно ощущая стену сосен за окном и слыша треск поленьев в камине.

Внезапно я почувствовала чье-то присутствие в комнате рядом со мной. Я знала, что мой отец и моя сестра ушли на лекцию; что горничная находилась в своей комнате в пристройке, примыкающей к дому.

Я не отрывала глаз от лежащей передо мной книги, пока не смогла больше этого выносить. Я медленно повернулась на стуле, мой взгляд, словно магнитом, был прикован к закрытым двойным дверям.

Мне пришлось собрать всю свою силу воли, чтобы не закричать.

Моя мать, умершая два года назад, вошла в одну из этих дверей, медленно прошла в дальний конец библиотеки, затем повернулась лицом ко мне.

В руках она несла большой букет калл. Я увидела, как шевельнулись ее губы, словно она произнесла: «Дядя Генри».

Моя книга упала на пол. Я вскочила. Я была одна. Огонь затрещал, сосны застонали…

Когда через несколько минут вошел мой отец, я рассказала ему о видении. Он улыбнулся и спросил меня, какие книги я читала.

На следующее утро он получил телеграмму, в которой говорилось, что его старший брат Генри скоропостижно скончался между тремя и четырьмя часами дня в воскресенье.

Прошло четыре года. Я почти забыла инцидент в библиотеке. Однажды вечером я принесла домой комплект экзаменационных работ для исправления и лихорадочно работала над ними; я услышала, как часы пробили двенадцать, но не обратила на это внимания.

Был июнь месяц. Широкое окно за моим столом было открыто, как и окно поменьше напротив.

Внезапно меня охватило ощущение, будто кто-то или что-то находится рядом. Я уронила карандаш, встала со стула и прислонилась спиной к твердой стене.

Темная фигура проплыла через широкое окно рядом со мной и направилась к маленькому. Я могла видеть, что это была женщина, хотя лицо оставалось скрыто от меня.

У окна в дальнем конце комнаты фигура остановилась. Туманный свет, подобный тому, что исходит от уличного фонаря, окутанного туманом, окружал ее. Пока я наблюдала, она повернулась ко мне. В руках у нее был большой букет калл.

Туманный свет немного рассеялся. Я ясно увидела лицо призрака — это была моя мать. Ее губы сложились в слова: «Тетя Кэрри».

Она трижды произнесла это имя, а затем выплыла из окна как раз в тот момент, когда часы пробили четверть первого.

Я не пошла спать, а прилегла на кушетку. Как только стало достаточно светло, я пошла на телеграф и отправила телеграмму своей кузине в Лос-Анджелес. Тетя Кэрри была ее матерью.

В то утро, прежде чем мне пришло время выходить из дома, я получила ответ. Моя тетя погибла накануне вечером, когда возвращалась из театра. Ее автомобиль перевернулся на мокром асфальте.

В 1920 году я вышла замуж и уехала с северо-запада, чтобы обосноваться в Калифорнии.

Вечером двенадцатого декабря, пять лет спустя, мой муж присутствовал на заседании Совета директоров, а я сидела в его кабинете и рассматривала рождественские открытки.

Было около одиннадцати часов. В доме было очень тихо.

Я почти закончила с открытками, когда у меня возникло ощущение, будто я не одна — будто кто-то наблюдает за мной.

Я быстро подняла глаза и увидела, что на балконе за моим окном стоит моя мама с букетом калл.

Я встала со стула и направилась к окну, не сводя глаз с ее лица. Ее губы шевельнулись, словно говоря: «Отец, отец».

Я помню, как добралась до окна, помню, как позвала: «Мама!» Затем я почувствовала, что падаю.

Когда я пришла в сознание, то лежала на диване, а надо мной склонился мой муж. Было уже за полночь, но я настояла, чтобы он позвонил и отправил телеграмму моей сестре в Сиэтл.

В три часа ночи мы получили ответ. Мой отец умер от пневмонии в одиннадцать часов вечера накануне.

Был ли третий визит последним, или моя мать по-прежнему будет являться мне как предвестница смерти? Тем временем я все еще вздрагиваю, когда вижу каллы.

ИСТОРИИ О ДУХАХ

Граф Калиостро

Королева Испании Виктория издавна пользовалась репутацией женщины поразительной смелости, любящей приключения. Лондонское общество недавно было сильно взволновано, когда королева — принцесса Великобритании до своего замужества — решила провести ночь своего тридцать девятого дня рождения в Кенсингтонском дворце, считающегося самым посещаемым привидениями зданием, принадлежащим английской короне. То, что там видели призраков, никто, даже королевская семья, никогда не отрицала; и в течение последних ста лет многие люди, включая членов королевского дома, чиновников и гостей, заявляли о том, что видели одного или нескольких призраков.

Королева провела указанную ночь во дворце и, оставшись без присмотра, провела ночной осмотр его комнат и коридоров. Позже, когда ее спросили, видела ли она каких-либо призраков, ее величество отказалась делать какие-либо заявления. Ее молчание, однако, не помешало обществу и прессе много рассуждать о ее приключении. Газеты не только подробно опубликовали историю о привидениях во дворце, но и намекнули, что королева столкнулась там с вещами, которые не поддаются объяснению, хотя она предпочитала не обсуждать их, опасаясь спровоцировать споры.

Среди призраков, которые, как говорят, часто посещают Кенсингтонский дворец, есть призраки покойной королевы Англии Виктории, появляющейся в свой день рождения, 24 мая, короля Георга III, королевы Елизаветы, Кэролайн Брауншвейгской и королевы Марии, жены Вильгельма III Оранского. Из них всех чаще являются две последних.

Говорят, призрак Марии в последний раз видела три года назад фрейлина одной из принцесс крови. Призрак, высокая и статная дама, несла пакет документов с печатями, письма и другие бумаги, и было видно, как она прошла через дверь, которая всегда оставалась запертой. Комната, в которой она исчезла, оказалась той самой, в которой несчастная королева провела всю ночь перед своей смертельной болезнью, уничтожив там каждый клочок бумаги, который она не хотела, чтобы видел глаз смертного.

Сообщается, что королеву Кэролайн, которая была очень несчастлива в те годы, когда жила во дворце, недавно видели, и, как и в прошлые разы, она находилась в комнате, в которой хранится золотой сервиз. Этот сервиз доставлял ей особое удовольствие во время ее правления и неизменно демонстрировался всем гостям ее величества. Утверждается, что призрак покойной королевы Виктории носит вдовьи одежды, в то время как призрак Георга III, как и в те дни, когда он правил, сутул, медлителен в движениях и имеет измученное выражение лица.

Является ли призрак предупреждением Франции о катастрофе?

Французский народ в целом и парижане в частности встревожены недавним появлением призрака Мишеля Нея, маршала и пэра Франции при Наполеоне Великом. Предвещает ли возвращение этого призрака еще одну серьезную катастрофу для французской нации, как и все предыдущие визиты призрака этого некогда могущественного солдата?

Согласно слухам, распространяющимся по французской столице, тень Нея снова стала беспокойной в его гробнице, и ее видели скользящей по коридорам и склепам Дома инвалидов, где ее бывший хозяин вечно покоится в гранитном саркофаге. Говорят, что призрак впервые появился в годовщину смерти императора. Позже, в ноябре 1852 года, когда Наполеон III планировал государственный переворот, позволивший ему взойти на французский трон; и снова, совсем недавно, в 1914 году, когда немцы начали свое наступление на Париж, говорили, что призрак Нея был замечен витающим над могилой Наполеона.

Маршал Ней был расстрелян в декабре 1815 года, приговоренный французским королем к смертной казни по обвинению в государственной измене за то, что оставался верным своему любимому императору вплоть до катастрофы при Ватерлоо. Ней встретил расстрельную команду с открытыми глазами, заявив, что он умирает за свою страну, а не как предатель! Говорят, когда он упал, стрелявшие в него люди отвернулись и с трудом удержались от бегства. Позже члены расстрельной команды заявили, что, хотя, по их мнению, расстрел был неоправданным, они, как солдаты, были вынуждены подчиняться приказам. Однако они боялись, что его призрак вернется, чтобы отомстить им и Франции. Но самое страшное преступление, в котором кто-либо когда-либо мог обвинить призрак маршала Нея, заключается в том, что его появление всегда было предупреждением о бедствии для страны, где родился маршал.

Странные видения в римских катакомбах

Гарри Прайс, директор Лондонской оккультной лаборатории, в недавнем выступлении перед собранием ученых в Риме описал спиритический сеанс, проведенный им в катакомбах этого города, во время которого нанятый им медиум вызывал духов святых, умерших более 1500 лет назад. Сеанс продолжался один час сорок пять минут. Местом действия были катакомбы Святой Агнессы, расположенные в самом сердце подземных переходов — место, которое было убежищем христиан во время гонений и в котором от шести до семи миллионов из них были похоронены до 410 года нашей эры.

По словам Прайса, медиум, итальянка, которая была слишком несведуща в библейских знаниях, чтобы фальсифицировать сеанс, видела одиннадцать эпизодов из жизни святой Агнессы, включая ее мученическую смерть в возрасте тринадцати лет. В одной сцене медиум сказала, что видела девушку, заключенную в тюрьму под Колизеем, в то время как солдаты пытались напасть на нее. Оттуда ее выволокли за римские стены и зарезали. Затем был замечен священник, совершавший обряд ее погребения и устанавливавший над телом мраморную плиту с неразборчивой надписью.

В другой сцене девушка стояла в мраморном зале, обучая детей, когда пришли солдаты и бросили ее в тюрьму. Затем огромная толпа, приблизившаяся к девушке, упала на колени, поскольку та, казалось, обращала их в свою веру. Последующая сцена показывала, как девушка с помощью нескольких новообращенных начинает строительство здания за городскими стенами, предположительно одной из раннехристианских церквей. Затем сцена переместилась к могиле святой, которая была осквернена и с которой была снята мраморная плита. Прайс предложил объяснение этому в последующих вторжениях варваров, искавших сокровища. Еще одна сцена показывала девочку с родителями в общественном здании, среди ликующей толпы. Ее последнее появление произошло, по-видимому, в самих катакомбах.

Прайс не смог предложить никакого объяснения того, почему медиум сначала увидела смерть святой, а затем события из ее жизни, но это можно было бы принять за убедительное доказательство того, что медиум была совершенно незнакома с историей святой Агнессы.

Сообщение от маршала Хейга

Сэр Артур Конан Дойл, выступая недавно перед членами Международной ассоциации спиритуалистов, не только повторил свое утверждение о том, что многие люди могут видеть и действительно видят фей и гномов, но и настаивал на том, что некоторые из его слушателей могли бы лично поддержать его утверждение, если бы им «не было стыдно делать это из-за глупого недоверия, с которым их замечания были бы встречены, особенно общественной прессой». Он добавил, что фей можно даже сфотографировать, и, чтобы доказать свое утверждение, продемонстрировал несколько снимков этих неуловимых существ. На одной была изображена фея, дающая цветок маленькой девочке; на другой были запечатлены лесные эльфы, танцующие и купающиеся в лесном пруду; а на третьей — маленький ребенок, удерживающий на ладони нескольких фей.

Однако самым поразительным утверждением сэра Артура по этому поводу было то, что он видел и получил сообщение от покойного фельдмаршала Хейга. Он заявил, это сообщение носило настолько личный характер, что он не мог повторить его публично, но передал его семье Хейга. По его словам, он ожидает получить еще одно сообщение от фантома Хейга, которое будет такого характера, что он сможет придать ему широкую огласку.

Собака, осудившая убийцу

Юристы, по необходимости, печально известны своим недоверием к людям, поэтому, когда один из них рассказывает историю, подобную приведенной ниже, его слово приобретает особое значение. Рассказчиком этой истории был один из самых блестящих юристов, которых знала английская коллегия адвокатов, сержант Уильям Баллантайн (1812–1887).

Вот его рассказ:

«Не думаю, что здесь будет неуместно рассказать историю, которую часто рассказывал сэр Эстли Купер. Не уверен, что она еще не была напечатана, но у меня были частые разговоры об этом с его племянником.

Произошло убийство, и сэр Эстли находился на месте происшествия, когда задержали человека, подозреваемого в совершении преступления. Сэр Эстли, проявив большой интерес, сопровождал офицеров с их заключенным в тюрьму, где он, они и обвиняемый находились в камере, запертые вместе. Внезапно они заметили маленькую собачку, кусавшую подол пальто заключенного. Это побудило их осмотреть одежду, и они обнаружили на ней следы крови, которые в конечном итоге привели к осуждению мужчины. Когда огляделись, собака исчезла, хотя дверь так и не была открыта. Как она туда попала и как ей удалось сбежать, никто не мог сказать.

Всякий раз, когда Брэнсби Купер говорил об этом, он утверждал, что, конечно, его дядя совершил ошибку, и что он сам был убежден в этом; и Брэнсби обычно добавлял, что, без сомнения, если бы дело было расследовано, было бы показано, что есть способ объяснить это естественными причинами. Но я верю, что ни сэр Эстли, ни его племянник в глубине души полностью не отвергали свидетельства сверхъестественного».

Сэр Эстли Пастон Купер был, пожалуй, одним из самых известных и влиятельных хирургов своего времени в Англии, и, по-видимому, не только он, но и офицеры, находившиеся с ним в камере, видели собаку. Они видели ее — а потом она исчезла. Откуда она взялась?

Чего хотела эта женщина?

Генерал сэр А. Бехер, занимавший высокий пост в британском штабе в Индии, отправился в сопровождении своего сына на горную станцию Куссоули примерно в марте 1867 года, чтобы посмотреть бунгало, которое он снял для проживания своей семьи на время приближающегося жаркого сезона. Осмотр занял больше времени, чем они ожидали, поэтому отец и сын решили остаться в доме до утра, а потом вернуться.

Ночью генерал внезапно проснулся и увидел фигуру местной женщины, стоящую возле его кровати и рядом с открытой дверью, ведущей в ванную. Он крикнул:

— Кто вы? — и вскочил с кровати как раз в тот момент, когда фигура скрылась в ванной. Генерал последовал за ним, но, дойдя до наружной двери, обнаружил, что она заперта, а фигура исчезла.

Он снова лег спать, а утром написал карандашом на дверном косяке: «Видел привидение», но по возвращении не упомянул об этом обстоятельстве своей жене.

Через несколько дней генерал и его семья вступили во владение домом на сезон, и леди Бехер выбрала комнату, в которой спал генерал, для своей гардеробной. Около семи часов, в первый вечер их приезда, леди Бехер одевалась к ужину, когда, подойдя к своему гардеробу, увидела стоявшую неподалеку в ванной комнате туземку. Леди Бехер, подумав на мгновение, что это ее собственная айя, спросила ее, чего она хочет.

Фигура немедленно исчезла за той же дверью, что и в прошлый раз, которая, как и прежде, была обнаружена запертой!

Леди Бехер не сильно встревожилась, но почувствовала, что произошло что-то необычное, и за обедом почти упомянула об этом событии генералу и сыну.

В ту же ночь их младший сын, мальчик примерно восьми лет, спал в одной комнате со своими родителями, его кровать была обращена к открытой двери, которая вела в гардеробную его матери. Посреди ночи мальчик испуганно заворочался в своей постели и закричал:

— Чего ты хочешь, айя? Чего ты хочешь? — на хиндустани, как будто он увидел в гардеробной служанку-туземку. Мать успокоила его, и он заснул. В тот раз родители не видели фигуру, и больше ее никто не видел, хотя семья прожила в доме несколько месяцев. Но этот последний инцидент подтвердил их ощущение, что всем троим явилась одна и та же женщина, и, расспросив предыдущих жильцов, они узнали, что это явление часто видели новые жильцы в их первую ночь в доме. История была такой:

Уроженка Холмов, или женщина из Кашмира, белокурая и привлекательная, была убита несколько лет назад в хижине, расположенной в нескольких ярдах ниже бунгало, прямо напротив наружной двери, ведущей в ванную и гардеробную, через которую во всех трех случаях входила и исчезала фигура.

Впоследствии сэр Артур Беккер пишет:

«Винчестер, 14 мая 1884 года.

Я пишу, чтобы сказать, что леди Бехер не желает больше ничего говорить лично по поводу истории о привидениях, которую я ранее подробно описал, поскольку, по ее словам, мной был дан отчет об этом… полностью в соответствии с ее воспоминаниями об обстоятельствах. Женщина явилась мне ночью, при обычном освещении комнаты без каких-либо жалюзи или ставен».

В ответ на расспросы генерал объяснил далее, что дверь ванной была заперта изнутри; что все комнаты находились на первом этаже, и из них не имелось выхода, кроме как через указанные двери; и что его маленький сын определенно не слышал о призраке до того, как увидел его.

Примечания

1

Перевод И. Бернштейн.

Content

Рассказы из журнала «Ghost Stories», 1929, июль

АНГЕЛ МАРНЫ Капитан Альберт Сьюэлл

ПРИЗРАК СРАЖАЕТСЯ ЗА СВОЕГО РЕБЕНКА Барбара Кенуорти

ПРИЗРАК ЖЕНЩИНЫ В ШЛЯПКЕ

ЖЕНЩИНА И ПРИВИДЕНИЕ Элджернон Блэквуд

МЕСТЬ МЕРТВЫХ А. М. Томпсон

ВОЛШЕБНЫЙ САД Арчи Биннс

ЗАМОК С ПРИВИДЕНИЯМИ НА РЕЙНЕ

ЗАКОЛДОВАННЫЙ КОФЕЙНИК Гордон Хиллман

ПРИЗРАК, КОТОРЫЙ ДИКТУЕТ РОМАН Джон Л. Спивак

БЕЗГОЛОВАЯ ЖЕНЩИНА ИЗ ГРИФФИНТАУНА

ТАИНСТВЕННЫЙ НАБРОСОК Эркманн-Шатриан

БЫЛ ЛИ ЭТО ВАМПИР?

Говард Терстон, всемирно известный маг, мастер оккультных тайн Индии, обнаружил подлинные случаи самых удивительных явлений из всех известных в истории человечества - ПРИЗРАКИ ЖИВЫХ СУЩЕСТВ

В НЕДАЛЕКОМ БУДУЩЕМ Росс А. Бэнкрофт

ПРОКЛЯТИЕ ТРЕХ

КЛЮЧ К ИСЧЕЗНОВЕНИЮ МОЛОДОЙ ЖЕНЫ Лоуэлл Эймс Норрис

ПРИЗРАЧНЫЕ ЦВЕТЫ

ИСТОРИИ О ДУХАХ Граф Калиостро

Примечания