Рассказы из журнала «Ghost Stories», 1929, август

МОЙ ПРИЗРАЧНЫЙ ПРИЯТЕЛЬ

Ник Сэнфорд

Вряд ли вы могли подумать, что киношный каскадер, привыкший ставить свою жизнь на кон со смертельным исходом тысяча к одному, поверит в сверхъестественное — в частности, в призраков.

Это звучит немного странно даже для меня — но так случилось, что я и есть тот самый каскадер, о котором пойдет речь далее. Чуть больше года назад я был убежденным скептиком. Теперь мои взгляды изменились.

В начале прошлого лета Самоубийца Чарли Эванс и я выполняли потрясающие трюки для кинокомпаний в Лос-Анджелесе и Голливуде и их окрестностях. Мы служили в одной эскадрилье за границей, и в конце войны объединили наши ресурсы, купили старый биплан «Кертис Дженни» и начали карьеру пилотов. Именно во время нашего визита в Лос-Анджелес режиссер одной из студий увидел наши маневры и нанял нас для сериала, который собиралась снимать его компания.

Так началась наша профессиональная карьера каскадеров в кино. Когда мы обнаружили, что на дублировании звезд в рискованных сценах можно заработать хорошие деньги, то приложили все усилия, чтобы дать понять продюсерам, — мы можем исполнять и многие другие трюки, помимо прыжков с парашютом, перехода из самолета в самолет, ходьбы по крыльям и так далее. Команда Чарли Эванса и Ника Сэнфорда вскоре возглавила списки каскадеров в студийных кастинг-офисах.

Это скорее пролог к странной истории, которая последует далее.

Когда Джим Уиндхэм, директор Ассошиэйтед Студиос, вызвал нас к себе в офис в мае прошлого года, утром, мы находились на пике нашей кинокарьеры. Уиндхэм работал над мелодрамой, требовавшей нескольких трюков; некоторые из них были очень зрелищными и чрезвычайно рискованными. Условия были согласованы, и мы фактически стали членами актерского состава.

В картине должен был сниматься Реджинальд Картер, красивый и атлетически сложенный молодой человек, лишь недавно в одночасье завоевавший популярность. История была одной из тех в высшей степени мелодраматичных выдумок, призванных показать спортивные способности Картера и вызвать восхищенные вздохи зрителей. Это также должен был быть первый «разговорный» триллер. Наша работа или подработка состояла в том, чтобы дублировать Картера и других главных героев в рискованных кадрах и при необходимости заменять второстепенных актеров. Эвансу особенно понравилось это последнее, поскольку он был довольно высокого мнения о своих актерских способностях.

— Дай мне хоть призрачный шанс, Джим, — ухмыльнулся он Уиндхэму, когда бумаги были подписаны, — и я покажу тебе кое-что из актерского мастерства. Тогда прощай Самоубийца Чарли Эванс, и да здравствует Чарльз Эванс, новое открытие и Божий дар кино!

В этом был весь Чарли, по словам и духу.

А потом появилась Джин Тэлбот. Мисс Тэлбот, миниатюрная, белокурая, хорошенькая и жизнерадостная, которую Ассошиэйтед пригласила сыграть вместе с Картер в новом триллере. Она была родом из Техаса, дочерью богатого скотовода, и Уиндхэм обнаружил ее в Лос-Анджелесской фондовой компании.

Эванс заглянул в ее широко раскрытые голубые глаза — и потерялся. Что касается меня, то с самого начала Джин Тэлбот была белокурым воплощением всего самого прекрасного в женщине. Мисс Тэлбот, однако, была погружена в задачу добиться успеха в своем дебюте на экране и, вероятно, понятия не имела, что два дерзких молодых парня, с которыми Уиндхэм познакомил ее в тот день, подпали под ее чары.

— Разве она не мечта, Ник? — бредил Чарли, когда мы ехали домой тем вечером. — Я в восторге от нее, и не вижу ничего невозможного в том, чтобы…

— Вот как? — ухмыльнулся я. — Что ж, тебе лучше действовать побыстрее, большой мальчик, потому что мне тоже нравится Джин!

Чарли уставился на меня и от души рассмеялся.

— Каково! Можно подумать такой коротышка, как ты, может вызвать учащенное сердцебиение у Джин Тэлбот!

Этот эпитет «коротышка» задел меня за живое.

— В таком случае, — парировал я, — я собираюсь вырасти.

В тот вечер мы добродушно подшучивали над нашей влюбленностью в мисс Тэлбот, даже не подозревая, какой хаос устроит эта юная леди…

Следующее утро застало нас на студии, где велись приготовления к съемкам первых сцен картины на открытом воздухе. И в тот же день днем мы с Эвансом отправились на восток, в сторону Барстоу, на нашей старой «Дженни». Сэм Фостер, еще один пилот, который был нанят, следовал за нами на «Де Хэвилленде», арендованном для съемок. Остальная часть компании прибыла специальным поездом раньше и ожидала нашего прибытия.

Первые сцены были сняты на большом ранчо, которое, по сюжету, располагалось на границе с Мексикой. Джин играла дочь владельца ранчо, — которого сыграл старый Клифф Боуз, — тайно возглавлявшего крупную банду наркоторговцев. Главным злодеем был ранчеро Форман, которого сыграл Эд Паркер; а Реджи Картер был героем, который совершает вынужденную посадку на своем самолете недалеко от ранчо и безумно влюбляется в Джин. Конечно, Картер узнает, что отец Джин — главарь банды контрабандистов, и поскольку предполагается, что Картер — правительственный следователь, выдающий себя за легкомысленного бездельника, возникают осложнения.

До вечера того первого дня на съемочной площадке Джин была королевой. Даже старый Гарри Бэннинг, звукооператор, пришел в восторг от ее голоса и южного акцента, а музыканты старались изо всех сил, чтобы сделать ее пребывание в пустыне приятным.

Поначалу это действительно было забавно, но с течением дней ситуация усложнилась. Не прошло и недели, как мы с Чарли оба были серьезно влюблены в Джин, и то, что поначалу было дружеским соперничеством, переросло во что-то более важное. Что еще хуже, Джин, казалось, предпочитала меня Чарли — возможно, потому, что я был хорошим наездником. Она сама была великолепной наездницей, и мы часто совершали совместные прогулки. Кроме того, поскольку мне было поручено дублировать ее в нескольких кадрах, я, естественно, больше общался с ней, чем Эванс, — к его огорчению.

На четвертый вечер, проведенный на ранчо, я вернулся с прогулки с Джин после ужина и застал Чарли в мрачном настроении.

— Вся компания говорит о тебе, Ник, — сказал он. — Ты уделяешь Джин слишком много внимания. Лучше немного остынь; ты можешь нажить себе неприятности.

— Ревнуешь? — рассмеялся я.

Его брови сошлись, и я увидел, как напряглись черты его лица.

— Я просто даю тебе совет, — отрезал он. — Ты же не хочешь связываться с Уиндхэмом, не так ли? Не забывай, что Джим обнаружил ее и проявляет к ней больше, чем профессиональный интерес…

— Говори за себя, Джон, — беспечно вмешался я. — Может, я и маленький, но Наполеон тоже был невысоким!

С моей стороны это была просто небольшая шутка. Более двенадцати лет мы с Чарли были почти как братья, всегда готовые подшутить друг над другом, но Чарли разозлился, и, прежде чем я осознал это, мы вступили в ожесточенный спор. Когда мы легли спать, то не разговаривали. Утром я предпринял попытку уладить отношения, но Чарли не пошел мне навстречу. Я понял, что впервые за все время нашего долгого общения между нами встала женщина; что я действительно любил Джин Тэлбот, и Чарли Эванс тоже.

То, что Джин могла заботиться обо мне, было большим, чем я смел надеяться. Она начинала карьеру на экране, которая могла закончиться известностью; я был просто летчиком и каскадером, которому судьба распорядилась работать с ней.

В тот день я впервые сменил ее, одетый в копию ее костюма для верховой езды, со светлым париком, скрывающим мои мужественные локоны. Трюк был достаточно прост как для Эванса, так и для меня, поскольку мы выполняли его в других случаях: подъем с движущегося объекта на земле. Однако мы никогда раньше не пробовали это с лошадью, и меня ждал захватывающий день.

Лошадь, на которой я ехал, шарахалась всякий раз, когда самолет Чарли с болтающейся веревочной лестницей пикировал вниз, чтобы забрать меня. В первый раз меня сбросило, а перепуганная лошадь умчалась неизвестно куда. Прошел час, прежде чем животное поймали и привели обратно. Не было никакой надежды использовать другого скакуна, поскольку сцена должна была соответствовать предыдущим съемкам, которые уже были сделаны, а эта лошадь бросалась в глаза из-за ее индивидуальных отметин. Мы пробовали снова и снова, но каждый раз пинто сворачивал с дороги при приближении «Дженни». Солнце село прежде, чем удалось сделать удачные кадры.

Это был первый раз, когда я не справился с трюком, и я был не слишком доволен, когда Уиндхэм объявил, что утром за работу возьмется другой.

— Может, ты и разбираешься в лошадях, Ник, — сказал он, — но с этим пинто тебе не справиться. Я попрошу выполнить этот трюк Пита Симмонса.

Симмонс был маленьким ковбоем, который поставил несколько рекордов на родео, и который около четырех лет работал в кино.

Я ничего не сказал; я знал, что до тех пор, пока пинто не привыкнет к трюку с самолетом, не будет иметь большого значения, кто на нем поедет.

Симмонсу повезло не больше, с четвертой попытки он был сброшен и получил тяжелую травму. Казалось, трюк обречен, если только не использовать другую лошадь и не переснять предыдущие сцены с пинто. Тогда Джин спокойно объявила, что трюк выполнит она. Сначала я подумал, что она шутит, но она была серьезна.

— Только через мой труп! — воскликнул Уиндхэм. — Ничего не поделаешь, Джин…

— Но Патч доверяет мне больше, чем кому-либо, — перебила она, имея в виду пинто. — Дайте мне хотя бы попробовать! А что касается подъема в самолет, я не в первый раз взбираюсь по веревочной лестнице…

— Но не тогда, когда эта веревочная лестница несется по воздуху со скоростью почти сто миль в час, — вмешался я, немного преувеличивая, поскольку трюк должен был выполняться на скорости около шестидесяти; однако это тоже было достаточно плохо.

Но в тот день Джин доказала, что у нее есть мужество. Она спорила со всеми нами, даже угрожала вернуться в Лос-Анджелес. Она утверждала, что эту сцену нужно как-то сыграть; пинто доверял ей больше, чем кому-либо другому, включая меня, что было вполне справедливо; лошадь, как и все мы, казалось, боготворила ее.

Уиндхэм в конце концов пошел на компромисс. Эванс должен был снова приблизиться на самолете, но не настолько близко, чтобы она могла ухватиться за лестницу. Джин нужно было каким-то образом удержать лошадь на дороге, поскольку грузовик с камерой следовал бы позади, а неровности по обе стороны дороги привели бы к плохим, дрожащим кадрам.

— Я смогу это сделать! — заявила Джин. — Разве я не удерживала Патча на дороге? Давай попробуем, Джим!

Уиндхэм похвалил ее за смелость, но отказался. Последовал еще один спор, все мы, включая Эванса, пытались убедить ее в опасности этого трюка. Но узнали, что Джин была не только отважной, но и обладала вспыльчивым характером. Она либо выполнит трюк, либо уйдет из картины. На этом все.

Эванс объявил, что он не будет участвовать в ее самоубийстве, заявив, что тоже может уйти из фильма. Джин одарила его презрительной улыбкой и обратилась ко мне.

— Ты поведешь самолет, Ник, — попросила она. — Ты знаешь, что я могу это сделать, не так ли?

По блеску в этих голубых глазах я понял, что она может. Она была лучшей наездницей, какую я видел за последние годы. Поднялся ветер, и она заявила, что, если самолет будет двигаться против ветра, его скорость уменьшится.

— Вот что я вам скажу, — обратился я к Уиндхэму. — Я думаю, мисс Тэлбот могла бы сделать все это; ветер благоприятствует. Но я предлагаю прервать сцену сразу после того, как она схватит лестницу, и дополнить ее дублем — со мной. Проследите за машиной, чтобы она могла заскочить в нее.

— Вы согласны? — Джин торжествующе повернулась к режиссеру. — Я, разумеется, смогу продержаться, пока машина не окажется подо мной.

Я позволил себе критику; Эванс был особенно язвителен. Но в конце концов Джин настояла на своем, и мы договорились снять сцену в соответствии с моим предложением. Когда все было готово, я взлетел, кружа вокруг, пока не увидел сигнал Уиндхэма с грузовика с камерой.

Я почувствовал дрожь, когда увидел, что Джон машет мне рукой. Я осторожно направил самолет в сторону скачущей лошади, используя как можно больше преимуществ ветра, манипулируя элеронами и стабилизаторами. За Джин мчались трое вооруженных людей, а за ними двигался грузовик с камерой.

Я знал, что лошадь пугается рева мотора, поэтому, воспользовавшись случаем, сбросил газ и нырнул. Джин пыталась управлять испуганным пинто, когда самолет устремился вниз, а веревочная лестница болталась почти в пределах досягаемости. Однако она промахнулась, и, снова включив двигатель, я развернулся, занимая прежнее положение. На этот раз та же тактика оказалась успешной; Джин удалось ухватиться за лестницу и закрепить руки и ноги на веревках, когда мы рванулись вверх. Был момент беспокойства, а затем я увидел ее улыбающееся лицо, обращенное ко мне, увидел, как она машет рукой.

В следующую минуту машина была под ней. Я держался прямо над серединой дороги, — машина внизу ехала точно с такой же скоростью, — затем медленно снизился. С немалым облегчением я увидел, как мужчины схватили Джин за лодыжки, и понял, когда она отпустила лестницу, что она в безопасности.

После этого Джин стала настоящей героиней.

— Хотя, честно говоря, — призналась она мне, — я бы не стала делать это снова; это не так просто, как кажется.

Это свидетельство ее мужества сделало ее еще более желанной в моих глазах. Это была миловидная, энергичная молодая женщина, которая не только соответствовала моему идеалу девушки, но и обладала удивительной выдержкой. И как каскадер, для которого самообладание — своего рода бог, обладание этим качеством сделало Джин Тэлбот, по моему мнению, единственной женщиной для меня.

Наш односторонний роман продолжался. Я говорю односторонний, поскольку не осмеливался поверить, что она могла заботиться обо мне. Бедный Чарли Эванс, как и я, еще больше увлекся после ее дерзкого подвига. И все же его ждало горькое разочарование.

Именно во время дубляжа звезды Реджи Картера Чарли встретил Ватерлоо своей любви. Сцена начинается с того, что Джин изо всех сил пытается выбраться из зыбучих песков в речном эпизоде картины. Предполагалось, что герой, Картер, появится верхом на коне на краю возвышающейся над головой скалы; обнаружит ее и, привязав конец лассо к дереву, спустится вниз, чтобы спасти ее.

Эванс сыграл сцену без сучка и задоринки, но в конце, после того, как оттащил Джин в безопасное место, он должен был взять ее на руки. Съемка должна была быть остановлена, камеры и микрофоны переместиться для крупного плана, а место Эванса занять Картер. Однако Чарли, должно быть, забылся, потому что мы видели, как он крепко обнял Джин и несколько раз поцеловал ее — и видели, как она вырвалась из его объятий и отправила его на землю хорошо поставленной пощечиной.

Я был слишком поражен, чтобы сердиться. Джин была в ярости, хотя и ничего не сказала. Чарли смущенно извинился и объяснил Уиндхэму, что, по его мнению, его действия завершили кадр должным образом.

— Я, наверное, немного забылся, — признался он мне позже. — Она была в моих объятиях, Ник; были ее губы, ощущение ее мягких рук вокруг меня. Я… я просто ничего не мог с собой поделать, — закончил он, не заметив огонь, который, должно быть, горел в моих глазах. — В любом случае, я чертов дурак, но теперь я знаю, чего стою в ее глазах. По ее мнению, я не больше, чем клоун; ты ей нравишься.

— Я? — Я поймал себя на том, что повторяю за ним, мое негодование утихло.

— Да, ты, — мрачно подтвердил Чарли, встретившись со мной взглядом. — Ты что, слепой, Ник? Разве ты не видишь этого по тому, как она смотрит на тебя — по тому, как она с тобой разговаривает?

Я недоверчиво уставился на него.

— В любом случае, — пробормотал он, — мы не можем заполучить ее оба. Мы делили все, Ник, до сих пор, но… мы не можем делить ее…

— Ты с ума сошел, Чарли? — пробормотал я, мой голос слегка дрожал. — У меня с ней шансов не больше, чем… чем…

— …чем у меня; давай, скажи это! — с горечью произнес Чарли. Затем он выдавил из себя улыбку, подошел ко мне и сжал мою руку. — О, да, Ник; не могу сказать тебе, откуда я знаю, старина, но я знаю. Это здесь. — Он постучал указательным пальцем по своей голове. — Говорю тебе, я знаю.

Эванс всегда был в некотором роде экстрасенсом, под чем я подразумеваю, что он обладал почти сверхъестественной силой интуиции. Снова и снова за двенадцать лет нашего сотрудничества он поражал меня своими догадками. Одна из них однажды спасла нам жизни.

Итак, в данном случае его слова произвели на меня сильное впечатление. Более того, я был влюблен и ничего так сильно не хотел, как поверить ему.

Тем не менее, я отнесся к этому замечанию легкомысленно.

— Возможно, ты прав, Чарли, — сказал я, с неловкостью замечая, как поникли его массивные плечи. — Но правильно это или нет, это не должно иметь никакого значения для нашей дружбы.

Наши глаза встретились, а затем и наши руки.

— Ты чертовски прав, этого не должно быть! — Эванс ухмыльнулся. — Друзья до конца, Ник!

И десять минут спустя он заметил за игрой в криббедж:

— У меня странное чувство, что…

Он оставил предложение незаконченным, пожал плечами и достал сигарету.

— Странное чувство по поводу чего? — подсказал я.

— О, ничего, — проворчал он. — Давай спичку, это была просто глупость. Забудь об этом!

Четырнадцать часов спустя я понял, что это была за мысль. Шла съемка — Чарли и я в «Дженни», Сэм Фостер и Эд Паркер в «Де Хэвилленде». Я пилотировал «Дженни», в то время как Эванс, дублирующий Картера, находился на конце левого крыла, ожидая своего шанса перебраться на другой самолет.

И тут это случилось.

Когда я подвел «Дженни» вплотную, слегка под занос правого крыла более тяжелого аппарата, Эванс ухватился за распорку. В тот же миг крыло «Де Хэвилленда» резко дернулось вверх; Чарли потерял опору — и равновесие.

Я не был слишком встревожен, потому что у него был парашют; я был зол на Фостера за его неуклюжесть, когда Чарли падал в пустоту, и мельком увидел разочарованное лицо Уиндхэма в плоскости камеры позади нас.

Кружа вокруг, я наблюдал, как Эванс переворачивается, снова и снова, устремляясь к земле. Теперь в любой момент он мог потянуть за кольцо, и стропы остановили бы его вращение, когда раскрылся парашют. Но что-то пошло не так. Он падал все ниже и ниже, дергая кольцо, пока, наконец, парашют не раскрылся. Но уже буквально в следующее мгновение Эванс нырнул в рощу деревьев, разорвав парашют в клочья.

Измученный, ошеломленный ужасом, но все же надеясь, что ему удалось спастись, я направил «Дженни» к полю. Люди бежали к лесу; «Де Хэвилленд» последовал за мной. Я выключил зажигание, когда шасси коснулись земли, и побежал в лес до того, как самолет остановился.

У меня нет объяснений тому, что произошло дальше — я никогда этого не забуду, пока жив.

Когда я вошел в рощу, в моих ушах зазвучал голос — голос Эванса:

— Очень жаль, Ник! Кажется, старой команды больше нет.

Но Чарли Эванс лежал мертвый — или раненый — по меньшей мере в сотне ярдов дальше!

Эти слова врезались мне в мозг. Это было так, как если бы он незаметно вышел из-за деревьев и произнес их мне прямо в уши.

Я остановился, оглядываясь по сторонам. А потом из леса выбежал Кингман, владелец недвижимости.

— Нужно срочно вызвать врача, — сказал он. — Чарли в плохом состоянии, — и он помчался дальше.

Ошеломленный, я снова побежал. Этот голос — он принадлежал Чарли… Наконец я услышал голоса и вскоре увидел впереди небольшую группу мужчин с мрачными лицами. Я мельком заметил разорванный парашют, зацепившийся за крепкую ветку высоко над землей; оборванные стропы.

— Чарли! — выпалил я, проталкиваясь локтями сквозь толпу.

Он лежал на траве, обмякший и весь в синяках, с пепельным лицом. Его глаза медленно открылись, когда я взял его за руку, слабая улыбка скривила его губы.

— Привет, Ник… Все будет в порядке, старина, — прошептал он. — Не волнуйся… позови врача…

Это было все. Он закрыл глаза. Он больше никогда их не открывал, потому что секунду спустя дрожь сотрясла его бедное, изломанное тело, и он скончался. Словами невозможно описать мое горе; невозможно сказать, что значила для меня его кончина.

Прошла неделя, прежде чем компания Картера возобновила съемки без Эванса и Сэнфорда.

Джин восприняла смерть Чарли почти так же тяжело, как и я, и в конце концов, ободренный ее сочувствием, я импульсивно рассказал ей о том, что слышал голос Чарли, когда входил в лес. Она серьезно посмотрела на меня, спросив, что я слышал или вообразил, что слышу. Когда я повторил это, она отвела взгляд, на ее лице была написана тревога.

— Странно, — пробормотала она наконец. — Конечно, ты был далеко от того места, где он лежал, и… говорят, что он не произнес ни единого слова, пока ты не пришел.

Я заметил, что она не подвергла сомнению мои слова, и сказал об этом.

— Почему я должна это делать? — возразила она. — Я верю, что ты его слышал. Существуют силы, которые наука никогда не признавала, а тем более не классифицировала, и среди них передача мыслей. Чарли, вероятно, мысленно произнес слова, которые ты услышал. Твое подсознание подхватило эту мысль, и она была настолько пронзительной, что показалась высказанной вслух.

Джин пожала плечами, когда я уставился на нее.

— По крайней мере, — сказала она, — такова моя интерпретация. Между вами, должно быть, существовала сильная связь.

— Была, — горячо подтвердил я.

Она взяла меня за руку, глядя на меня затуманенными глазами, ее губы дрожали.

— И есть, — мягко поправила она. — Он все еще живет, знаешь ли, — на другой планете, в другом мире.

Я никогда особо не задумывался над такими взглядами. Но в устах Джин они, казалось, приобретали определенный вес; возможно, потому, что я любил ее.

— Ты… веришь в это? — сказал я наконец.

— Верю. Мама общалась со мной в течение шести лет с тех пор, как ее не стало. Не словами, а мыслями.

Она отвела взгляд.

— Возможно, ты считаешь меня странной, — добавила она. — Я знаю, что ты не веришь в сверхъестественные вещи.

— Знаешь?

— Возможно, мне следовало сказать «чувствуешь», — поправила она, улыбаясь мне. — Ты… слишком жизнелюбивый, я бы сказала. Ты привык бороться с вещами, которые видишь, чувствуешь, слышишь, пробуешь на вкус и обоняние. Большинство из нас таковы. Но некоторым из нас дано шестое чувство — своего рода экстрасенсорное чутье.

Я чувствовал себя не в своей тарелке. Может быть, Джин права?

— Эта передача мыслей, о которой ты говоришь, — заметил я. — Ты, кажется, удовлетворена тем, что такая вещь существует. Но как это работает?

— Кто может сказать? Возможно, разум посылает вибрации, что-то вроде звуковых волн, издаваемых радиостанциями. Другой разум, настроенный на данный момент на, — назовем это длиной волны, — принимает мысль. У меня есть все основания полагать, что такой феномен существует. Прошлой ночью, например, у меня возникло видение — своего рода картина. В то время я не спала, и было около полуночи…

— Что это была за картина? — грубо перебил ее я.

— Мне показалось, я увидела, как ты идешь в лунном свете по каким-то полям, опустив голову…

Я невольно ахнул. Прошлой ночью, не в силах заснуть, я совершил долгую прогулку по полям, примыкающим к ранчо!

— Так это правда, ты гулял! — тихо сказала она.

— Да! Но как… как ты узнала?

— Я не могу тебе сказать. Это был просто еще один случай передачи мыслей, немного другой природы. Послушай…

Она наклонилась ближе, черты ее лица были серьезны, голубые глаза сверкали.

— Однажды — около трех лет назад — у меня было сильное ощущение, что мой отец в Нью-Йорке. Тогда я была там на ревю и только что вернулась в свою квартиру с репетиции. Я была уверена, что папа в Техасе. Что ж, сэр, через несколько минут он вошел — к моему удивлению.

Смутные воспоминания пробудились во мне.

— Я тоже могу вспомнить подобные случаи, — сказал я, — теперь, когда я думаю об этом.

— Конечно, можешь; у всех нас есть такой опыт, но большинство из нас пытается объяснить их тем или иным способом и забывает о них.

В течение нескольких минут мы обсуждали эту тему, пока Уиндхэм не позвал ее на съемочную площадку.

Той ночью, или, я бы сказал, ранним утром следующего дня, потому что было, должно быть, около трех часов, мне приснился сон. Я говорю сон, но, оглядываясь назад, уже не так уверен.

Чарли Эванс вошел в хижину и стоял надо мной, улыбаясь. Я открыл глаза. Лунный свет струился через окна, освещая комнату. Я был один; все было тихо, за исключением тиканья будильника на столе и тихих ночных звуков снаружи. И все же казалось, что Эванс был рядом; я почти ощущал его присутствие. Ощущение было очень сильным, и несколько мгновений я лежал, зная, что не сплю, пытаясь проанализировать свои впечатления.

Это было странное ощущение. Я списал его на нервы, но оно не проходило. И вдруг что-то маленькое и белое — конверт — слетело со стола, ударилось о край моей койки и упало на пол. Даже это меня не встревожило, поскольку я, естественно, рассудил, что легкий сквозняк сдул конверт. Я наклонился и поднял его. На нем было написано:

Мистеру Чарльзу С. Эвансу,

По адресу Ассошиэйтед Продакшнс,

Ранчо Эль-Камино,

Барстоу, Калифорния.

Это был просто старый пустой конверт. Я знал, что само письмо не было важным. Но, несмотря на мою убежденность в том, что его смел со стола сквозняк, во мне росло чувство, что это был знак от Чарли — и мне казалось, я все еще ощущаю его присутствие.

Я был так встревожен, что встал, накинул халат и закурил сигарету. Я подумал о своем разговоре с Джин. Возможно ли, что мой приятель навестил меня призраком? Не знаю, как долго я так просидел; возможно, три или четыре минуты. А потом мне показалось, будто я увидел что-то движущееся — что-то хрупкое, что казалось странно человеческим. Но когда я напряг зрение, чтобы убедиться в этом, то ничего не смог разглядеть. Мгновение спустя дверь, которую я оставил приоткрытой, чтобы впустить воздух, медленно, устрашающе качнулась на своих петлях и с грохотом закрылась! Одновременно ощущение присутствия Эванса исчезло.

Теперь все это вполне можно объяснить одним словом: сквозняк — в том, что касается перемещений конверта и двери. Относительно моего ощущения, будто Чарли присутствовал в хижине, оно, возможно, было просто воображением — возможно…

В то утро, вскоре после завтрака, когда я смазывал двигатель «Дженни», Джин подошла к самолету.

— Чарли был здесь прошлой ночью, — сказала она очень тихо.

Я чуть не уронил банку со смазкой.

— Что ты имеешь в виду? — ахнул я.

— Я видела его, или его призрак, — серьезно ответила она, не сводя с меня своих голубых глаз. — Я… я сначала подумала, что сплю, Ник; но я знаю, что это не так. Моя кровать стоит у окна, выходящего на вашу хижину. Не знаю, что меня разбудило; у меня было странное чувство… Даже не знаю, как его описать. В любом случае, я подняла штору и посмотрела в сторону хижины. У меня внезапно возникло ощущение, что… ну, что все осталось по-прежнему; что вы с Чарли все еще были вместе.

Она странно рассмеялась, ее глаза блуждали по моему лицу.

— О, Ник! Ты бледен, ты тоже его видел!

— Продолжай, — хрипло сказал я. — Ты говоришь, что видела его?

— Ну, через несколько минут я увидела, как закрылась дверь вашей хижины; фактически, услышала, как она захлопнулась. Затем я увидела, как кто-то вышел из дома и направился прямо к моему окну. Я знала, что это не ты; это был большой, сильный мужчина телосложения Чарли. Он подошел ближе, остановившись в тени деревьев возле дома на ранчо, и тогда я поняла, что это Чарли или его призрак. Почему-то я не испугалась. Он как бы поцеловал мне пальцы, засмеялся, а затем пошел дальше, исчезнув за углом дома. Когда он проходил через полосу лунного света, казалось, он не просто идет, а плывет — становится прозрачным.

Джин покраснела, опустив глаза.

— Не знаю, зачем я тебе это рассказала, — пробормотала она. — Ты… ты не можешь в это поверить; я просто знаю, что не можешь.

Мгновение я был не в состоянии ответить.

— Джин, — сказал я наконец, не на шутку встревоженный, — примерно в котором часу это произошло?

— Сегодня рано утром — около трех, — без колебаний ответила она. — Я услышала, как напольные часы в гостиной пробили час несколькими минутами позже. Но… ты знал, что он был здесь?

Несколько неуверенно я поделился своими впечатлениями. Джин некоторое время молчала, а затем спросила:

— Ник, теперь ты веришь, что есть другая жизнь?

— Кажется, должен поверить, — ответил я.

— Что ты чувствовал? Тебе не было страшно?

Я решительно покачал головой.

— Хотя это странно, — пробормотала Джин. — Видишь ли, есть все причины, по которым Чарли должен быть заинтересован в тебе, но я не могу понять, почему он должен был появиться передо мной.

Я встретился с ней взглядом. Возможно ли, что она не знала?

— Он любил тебя, — импульсивно сказал я. — Вот почему он забылся в этой сцене.

— О! — Даже под макияжем ее щеки, казалось, приобрели глубокий румянец. Я уже собирался смело добавить, что мы оба любили ее, когда к нам присоединились Уиндхэм и Реджинальд Картер.

В тот день в программе было три трюка: один на реке и два других в воздухе. Я послал за старым другом, Гасом Таннером, который в то время был инструктором в Кловер Филд, чтобы тот пилотировал «Дженни».

Таннер был одним из лучших пилотов на побережье и логичным выбором на замену Эвансу. Он также был крупным мужчиной, того же телосложения, что и звезда, Реджи Картер, и должен был дублировать героя в нескольких оставшихся сценах с трюками.

Поскольку Уиндхэм хотел, чтобы для съемок реки использовался утренний свет, мы снимали этот трюк первым. Полдень снова застал нас на ранчо, а после обеда начались приготовления к съемкам двух оставшихся воздушных трюков, которые я должен был выполнить в кадре, дублируя Джин. И тот, и другой были рискованными, потому что мне мешал парик, отсутствие шлема и защитных очков, и я не мог надеть парашют. Первый трюк состоял в том, чтобы подняться по веревочной лестнице «Дженни» к самолету — продолжение сцены, снятой несколькими днями ранее, в которой Джин перебиралась с пинто на лестницу. Второй трюк был сложнее — пересадка с «Дженни» на самолет с камерой, который должен был быть пограничным разведчиком, а затем обратно на «Дженни».

Именно во время планирования этих кадров Джин выдала свое отношение ко мне. Она умоляла Уиндхэма переснять предыдущие сцены, после посадки в самолет, и позволить ей надеть парашют, тем самым дав мне возможность надеть его в дубле. Когда режиссер привел веские причины, по которым это невозможно сделать, она возразила, что можно прибегнуть к комбинированным съемкам.

— Мы не можем подделать этот кадр, Джин, — запротестовал Уиндхэм. — Этот двойной переход — кульминационный момент картины; все в сюжете зависит от того, чтобы передать сообщение в штаб патруля — так, как это предусмотрено сценарием.

— Не о чем беспокоиться, Джин, — уверенно сказал я, взволнованный взглядом, который она бросила на меня, и ее заботой. — Мы сможем это сделать, не так ли, мальчики?

И Гас Таннер, и Гарри Лукас, пилотировавший самолет со съемочной группой, выразили абсолютную уверенность в моей способности выполнить двойной переход без сучка и задоринки.

Джин больше ничего не сказала. Но она нашла возможность отвести меня в сторонку за несколько минут до того, как мы отправились на съемку с лестницы.

— Обещай мне, что будешь очень осторожен, Ник, — попросила она.

То, как она смотрела на меня, придало мне смелости предпринять мою первую попытку выяснить, на каком именно месте я стою в ее привязанностей.

— Тебе было бы не все равно, если бы что-то случилось? — спросил я, беря ее за руки.

— Конечно, — пробормотала она с некоторым упреком.

— Очень сильно? — настаивал я.

Ее глаза встретились с моими, и губы задрожали.

— Да, Ник.

Этого было достаточно; я был готов сделать тройной переход — и в придачу выполнить любой другой трюк!

Забираясь в «Дженни», я вспомнил заверения Чарли в том, что Джин заботится обо мне, — заверения, которым тогда не осмелился поверить. Как он узнал? Внезапно у меня возникло странное впечатление, будто я слышу его старый знакомый смешок; ощущаю его присутствие в передней кабине, которую теперь занимал Гас. Возможно, это было воображение; но, судя по тому, что последовало за этим, я так не думаю. Чарли был со мной во время полетов в тот день. Я так же уверен в этом, как в том факте, что жив — и что я мог бы быть мертв!

Трюк с лестницей был пустяком. Гас просто пролетел над тремя преследователями, которые, по сюжету, должны были почти схватить Джин, в то время как я, дублируя ее, спустившись по лестнице, снова поднялся наверх, а камеры фиксировали сцену с плоскости камеры.

После этого мы приземлились, чтобы провести последние приготовления к двойному переходу. Особое внимание было уделено моему гриму, поскольку при посадке в самолет с камерой я должен был находиться близко к объективам. Когда, наконец, ненавистный парик был надежно закреплен, а я выглядел настолько женственно, насколько это было возможно, Гас оживил мероприятие, сделав вид, будто флиртует со мной, к большому удовольствию всех, кроме Джин.

— Помни, Ник, — выдохнула она, когда мы остались одни, — ты должен быть особенно осторожен. Ты хорошо себя чувствуешь?

Я заверил ее, что никогда в жизни не чувствовал себя лучше. Гас проверил связь, я дернул за ручку, и вскоре мы уже поднимались в небо, а самолет с камерой взлетал вслед за нами. На высоте шести тысяч футов мы поймали сигнал Уиндхэма, и когда камеры начали щелкать, я принялся обмениваться громкими комментариями с Гасом, который дублировал Картера, в то время как я указывал в направлении самолета-псевдоразведчика. Гас, в свою очередь, сделал жест, словно пытаясь отговорить меня.

Наконец я выбрался из кабины, пробираясь по поверхности нижнего крыла. В сюжете говорилось о так называемой «смене шасси», что означало, я должен был покинуть «Дженни» с помощью шасси. Поскольку я изображал из себя отважную героиню, а не каскадера, мне пришлось избегать акробатических трюков, и я смог отпустить шасси только после серьезных усилий. Здесь, в соответствии со сценарием, я махнул другому самолету, чтобы он приблизился.

Оба аппарата двигались идеально. Когда плоскость камеры проплыла подо мной, я повис, держась одной рукой за горизонтальную скобу, и приготовился к падению. Когда мои ботинки коснулись крыла внизу, я отпустил шасси, быстро присел на корточки и крепко ухватился за переднюю кромку — как сделала бы девушка. Теперь все, что мне нужно было сделать, это медленно подползти к фюзеляжу, и первая часть трюка была завершена.

— Отлично, Ник! — крикнул Уиндхэм, когда я добрался до его кабины. — Все прошло так гладко, что просто не верится.

Все действительно прошло на удивление гладко.

— Хотите, чтобы я пересел обратно и повторил все сначала? — спросил я.

Уиндхэм выразительно покачал головой.

— Нет, сэр! Я и так достаточно понервничал, а у вас нет парашюта. Вы можете немного отдохнуть, Ник, но, ради Бога, будьте осторожны на обратном пути.

Я кивнул, улыбнувшись. Холодный пот бисеринками выступил у него на лбу. Я отдохнул несколько минут, а затем подал сигнал. Когда камеры начали щелкать, я вернулся на конец крыла.

Пока я полз вперед, то смутно осознавал, что нервничаю. Раздосадованный, я попытался взять себя в руки; но, когда добрался до кончика крыла, какая-то сила, казалось, овладела моими мышцами. Я начал подниматься на колени, защищаясь от ужасающего ветра, когда что-то удержало меня. Затем, словно из бесконечного пространства, раздался знакомый голос:

— Не двигайся, оставайся там, где ты есть!

Я был ошеломлен.

Это был голос Чарли Эванса.

Кажется, я рассмеялся. Конечно, я ни на мгновение не поверил, что дух Чарли разговаривает со мной: я списал это на нервы. Усилием воли я восстановил контроль над своими мышцами, дал знак Гасу привести «Дженни» в рабочее положение и поднялся на колени. Быстро и плавно биплан приблизился, пронесся над головой — и все это время я боролся с непреодолимым чувством, что не должен совершать обратный переход.

— Ну же, Ник, — сказал я себе, — не будь старухой! Камеры жужжат; тебе пора двигаться. Спокойно, парень!

Я потянулся к горизонтальной стойке шасси и нарочно промахнулся, чтобы немного усложнить сцену и добавить остроты, из-за чего чуть не потерял равновесие. Должно быть, я напугал Гаса, судя по тому, как он уставился на меня. Мне пришлось ободряюще помахать ему, прежде чем он снова приблизился. Он, впрочем, мало думал о том, что уготовила нам судьба, как и я. Если бы я это сделал, я бы прислушался к тому, что, как я теперь знаю, было предупреждением.

Ощущение, что я не хочу делать переход, все еще было сильным, когда я ухватился за стойку шасси «Дженни»; в следующее мгновение подо мной разверзлась бездна — шесть тысяч футов пустого пространства.

Моим следующим действием было перекинуть одну ногу через стойку — немного сложно из-за костюма, который на мне был, но я с этим справился. Затем я быстро выскользнул из опасных паров выхлопной трубы, добрался до левого колеса и взобрался на V-образные стойки. Я уже собирался вытянуться и ухватиться за наклонную центральную скобу наверху, готовясь вскарабкаться на поверхность нижнего левого крыла, когда позади меня раздался ужасный звук. Что-то с ошеломляющей силой ударило меня в основание черепа, и одновременно «Дженни» устремилась к земле в крутом пике!

Одному Богу известно, как я удержался. Ошеломленный, я все же инстинктивно вцепился в эти V-образные стойки. Больше я ничего не мог сделать. Я догадался, что произошло: пропеллер, возможно, из-за неправильного склеивания его секций из ламинированного дерева, просто разлетелся на куски. Аппарат продолжал свое головокружительное падение, и я знал, что Гас был бессилен вывести нас из него. Тогда я не знал, что он покинул самолет, что у него порвался ремень безопасности. Но секундой позже, в кружащемся калейдоскопическом вихре, который, казалось, засасывал меня вниз, я заметил раскрывающийся парашют и узнал ужасную правду.

Я цеплялся за шасси беспилотного биплана без пропеллера, направлявшегося в крутом пике к земле!

Затем голос, казалось, буквально прокричал в моем мозгу:

— Иди к управлению, коротышка!

На этот раз ошибки быть не могло — это был Чарли Эванс! В ту единственную долю секунды мне было дано понять, что со мной говорил его дух. Я застонал. Как мне было пробраться наверх, в кабину пилота?

— Давай! Быстрее! — снова раздался голос.

А потом что-то случилось с моими мышцами. Казалось, по собственной воле мои руки поднялись по V-образным стойкам; моя левая нога последовала за ними, пока я не вцепился в них в полусогнутом положении, почти перпендикулярно земле. В оцепенении я почувствовал, как моя правая рука, словно схваченная другой, более мощной, потянулась к центральной стойке и сомкнулась на ней.

Затем, на мгновение, сила, овладевшая мной, казалось, покинула меня; мои пальцы соскользнули, расслабились. Инстинктивно я переместил другую руку на стойку, удерживая правой рукой скобу. Я слабо попытался подтянуть свое тело, но мне не хватило сил.

Чудесным образом эта поддерживающая сила снова прошла через мои ноющие мышцы. Подобно удару холодной воды в мой воспаленный мозг, словно издалека, донесся тихий голос Чарли:

— Помоги мне, приятель! Сейчас или никогда…

Осознавая, что чувствую себя сильнее, я приложил неимоверное усилие. Мое колено уперлось в стойку; в следующее мгновение, словно притянутая, моя правая рука нащупала обтекатель кабины. Я знаю, что, должно быть, мной овладел мужественный дух Чарли; я не сам забрался в кабину — меня втянули в нее. Мои руки, воодушевленные этой поддерживающей духовной силой, схватили ручку управления и заставили ее занять нейтральное положение. Каким-то образом самолет приподнялся, мое тело устроилось на сиденье, а ноги нащупали педали руля.

В следующее мгновение раздался резкий толчок, когда самолет, выравниваясь, ударился о верхние ветви дерева; с тошнотворной дрожью он остановился, опустил хвост и быстро заскользил вниз. Удар был несколько смягчен, когда хвост смялся; с последним сокрушительным толчком старушка «Дженни» накренилась на правый борт, отбросив меня в заросли кустарника. Даже тогда я не был уверен, что остался жив.

Вскоре меня окружили члены компании; Джин, с бледным лицом и бьющаяся в истерике, помогала остальным вытаскивать меня из кустов. Когда они увидели, что, за исключением нескольких царапин, со мной все в порядке, я стал настоящим героем.

После ужина, когда мы с Джин отправились кататься верхом, я рассказал ей правду. Не было никаких сомнений, добавил я благоговейным голосом, что Чарли Эванс, сначала предупредил меня, а затем спас мне жизнь.

Джин остановила лошадь рядом и, взяв меня за руку, заглянула мне в глаза. Я увидел, что ее голубые глаза увлажнились.

— Он… спас тебя, — дрожащим голосом пробормотала она. — О, Ник, я так рада! Я… я боялась сказать тебе до того, как ты поднялся наверх, опасаясь заставить тебя нервничать, но у меня было дурное предчувствие. Слава Богу, с твоими дублями на съемках покончено!

Я сжал ее руку.

— Джин, — запнулся я. — Я… — Интересно, прочитал ли я ответ в ее глазах; в ее неподвижных губах, которые в следующее мгновение нашли мои.

ЖЕНЩИНА В СЕМИ БРАТЬЯХ

Уилбур Дэниел Стил

Она была молода и изголодалась по любви — но он не мог обманывать ее мужа, старого смотрителя маяка. Объединило ли море влюбленных — на один безумный миг, несмотря на смерть, несмотря на разорение и бесчестье?

Говорю вам, сэр, я был невиновен. В двадцать два года я знал о мире не больше, чем некоторые в двенадцать. Мои дядя и тетя в Даксбери воспитывали меня в строгости; я прилежно учился в средней школе, я усердно работал в нерабочее время и дважды ходил в церковь по воскресеньям, и не знаю, правильно ли было помещать меня в такое место, как это, с сумасшедшими. О, да, я знаю, что они сумасшедшие — вы не сможете меня в этом переубедить. Относительно того, что они сказали в суде о том, будто застали ее с мужем, это ложь инспектора, сэр, потому что он недоволен мной и хочет представить это так, будто это моя вина.

Нет, сэр, не могу сказать, что она показалась мне красивой — по крайней мере, сначала. Во-первых, ее губы были слишком тонкими и бледными, а цвет лица — плохим. Я говорю вам факты, сэр; в тот первый день, когда оказался на маяке, я сидел на своей койке в кладовой (там спит помощник сторожа в Семи братьях), настолько одинокий, насколько это возможно, впервые вдали от дома… вода окружала меня со всех сторон, и, несмотря на то, что день был безветренный, она так сильно билась о камни, что сквозь твердую скалу башни доносилось нечто вроде «вум-вум-вум». Старина Феддерсон высунул голову из гостиной, — солнечный свет над головой создавал что-то вроде яркой рамки вокруг его волос и бакенбард, — чтобы подбодрить меня: «Чувствуй себя как дома, сынок!» Помню, я сказал себе: «С ним все в порядке. Я найду с ним общий язык. Но его жены хватит, чтобы скисло молоко». Это было странно, потому что она была намного моложе его по возрасту — ей было около двадцати восьми или около того, а ему ближе к пятидесяти. Но это факт, сэр.

Конечно, это чувство прошло, как любое другое чувство рано или поздно проходит в таком месте, как Семь братьев. Находясь взаперти в подобном месте, начинаешь узнавать людей так хорошо, что забываешь, как они выглядят на самом деле. Долгое время я не замечал ее, — не больше, чем вы заметили бы кошку. Обычно мы сидели вечерами за столом так, как если бы вы были Феддерсоном там, я здесь, а где-то там, в кресле-качалке, вязала она. Феддерсон работал бы над своей лестницей Иакова, а я читал. Он работал над этой лестницей Иакова, наверное, год, и каждый раз, когда инспектор возвращался с тендером, то бывал так поражен, увидев, насколько она хороша, что старик принимался за работу и делал ее еще лучше. Это все, ради чего он жил.

Если бы я читал, как уже сказал, то не осмеливался бы оторвать глаз от книги, или Феддерсон поймал бы меня. И тогда он начинал… ну, то, что говорил о нем инспектор. Как тот удивлялся, увидев, что в фонаре все так чисто. Как всегда говорил о том, что Феддерсон застрял здесь, на маяке второго класса, а он лучший сторож на побережье. И так далее, и тому подобное, пока либо ему, либо мне не приходило время подняться наверх и взглянуть на фонарь.

В общем, он проработал там двадцать три года и привык к ощущению, что с ним несправедливо обходятся, — настолько, что питался этим и говорил себе, как будут говорить люди на берегу, когда он умрет — лучший сторож на побережье — что его удерживали здесь несправедливо. Не то чтобы он говорил это мне. Нет, он был слишком преданным, скромным и уважительным, выполнял свой долг без жалоб, как мог видеть каждый.

И все это время, ночь за ночью, от этой женщины почти не было слышно ни слова. Насколько я помню, она больше походила на предмет мебели, чем на что-либо еще — даже не очень хорошо готовила и была не слишком опрятна. Однажды, когда мы с ним осматривали фонари, он заметил, что его первая жена вытирала пыль с объектива и гордилась этим. Не то чтобы он сказал хоть слово против Энн. Он никогда не сказал ни слова против кого-либо из живущих смертных; он был слишком прямолинеен.

Не знаю, как это произошло; или, скорее, знаю, но это было так внезапно и так далеко от моих мыслей, что потрясло меня, словно мир перевернулся. Это было на молитве. В тот вечер, помню, Феддерсон был необычно многословен. Мы получили партию газет с тендером, и в такие моменты старик всегда подолгу читал их и комментировал прочитанное. Посол Соединенных Штатов в Турции был мертв. Что ж, от него и его души Феддерсон перешел к Турции и тамошнему пресвитерианскому колледжу, а оттуда к язычникам вообще. Он все бормотал и бормотал, как прибой на камнях, «вум-вум-вум», никогда не кончаясь.

Вы знаете, какими мы иногда бываем на молитвах. Мои мысли блуждали. Я пересчитал трости на сиденье стула, перед которым стоял на коленях; некоторое время я теребил пальцами уголок скатерти, и мало-помалу мой взгляд скользнул вверх по спинке стула.

Женщина, сэр, смотрела на меня. Ее стул стоял спинкой к моему, вплотную, и наши головы были опущены в тени под краем стола, а Феддерсон сидел с другой стороны, у плиты. И два ее глаза следили за мной. Вы мне не поверите, сэр, но я говорю вам правду, — мне захотелось вскочить на ноги и выбежать из комнаты — это было так странно.

Не знаю, о чем молился ее муж. Его голос ничего не значил, не больше, чем шум моря на уступе вон там, внизу. Я снова стал пересчитывать трости на сиденье, но все мои глаза были на макушке. Дошло до того, что я не мог этого вынести. Мы были на молитве Господней, произносили ее нараспев вместе, когда мне пришлось снова поднять глаза. И там, между тростями, были два ее глаза, искавшие мои. Как раз в тот момент все мы говорили: «Прости нам наши прегрешения» — я вспомнил об этом позже.

Когда мы встали, она повернулась в другую сторону, но я не мог не заметить, что ее щеки покраснели. Это было ужасно. Я задавался вопросом, заметит ли Феддерсон, — хотя мог бы знать, что он этого не сделает, — только не он. Он слишком торопился добраться до своей лестницы Иакова, а потом ему пришлось в десятый раз пересказывать мне, что сказал инспектор в тот день о том, чтобы определить его на другой маяк — может быть, да приидет Царствие небесное, сказал он.

Я придумал какой-то предлог и сбежал. Оказавшись в кладовке, я сел на свою раскладушку и долго оставался там, чувствуя себя более странно, чем когда-либо. Я прочитал главу из Библии, не знаю почему. После того, как снял ботинки, я просидел с ними в руках, наверное, около часа, уставившись на масляный бак и его кривую тень на стене. Говорю вам, сэр, я был потрясен. Помните, мне было всего двадцать два, я был потрясен и ужасался.

И когда я, наконец, лег, то спал совсем плохо. Два или три раза я приходил в себя, сидя в постели. Один раз я встал и открыл наружную дверь, чтобы посмотреть. Вода была как стекло, тусклая, без малейшего дуновения ветра, луна заходила. На черном берегу я разглядел два огонька в деревне, как будто пара наблюдающих глаз. Одиноко? Боже, да! Одиноко и нервно. Я был в ужасе от нее, сэр. Шлюпка висела на шлюпбалках прямо перед дверью, и на минуту у меня возникло ужасное желание забраться в нее, спустить на воду и уплыть, не важно куда. Звучит глупо.

Что ж, на следующее утро это показалось глупым, когда светило солнце и все было как обычно — Феддерсон покусывал перо и качал головой над своим вечным журналом, а его жена сидела в кресле-качалке, уткнувшись в газету, и ее все еще ждала работа за завтраком. Наверное, это потрясло меня больше, чем что-либо другое — вид ее, сгорбившейся там, с ее жидкими желтыми волосами, в пыльном фартуке и с бледным затылком, читающей светские заметки. Светские заметки! Подумайте об этом! Впервые с тех пор, как я прибыл в Семь братьев, мне захотелось рассмеяться.

Наверное, я действительно смеялся, когда поднялся наверх, чтобы почистить фонарь, и обнаружил, что все вокруг такое свободное и свежее, чайки летают высоко, а маленькие белые шапочки кружатся под западным ветром. Это было похоже на ощущение, что с твоих плеч свалился большой груз. Феддерсон подошел со своей тряпкой для пыли и склонил голову набок, глядя на меня.

— В чем дело, Рэй? — спросил он.

— Ничего, — ответил я. И тут я ничего не смог с собой поделать. — Кажется, здесь, в Семи братьях, не место для светских заметок, — добавил я.

Он стоял по другую сторону объектива, и когда посмотрел на меня, у него была тысяча глаз, и все трезвые. На минуту я подумал, что он собирается продолжать вытирать пыль, но он отошел и сел на подоконник.

— Иногда, — сказал он, — я начинаю думать, что, возможно, ей здесь немного скучно. Она довольно молода, Рэй. Не на много больше, чем девочка, едва ли.

— Не на много больше, чем девочка! — Это повергло меня в шок, сэр, как будто я увидел свою тетю в коротком платье.

— Хотя для нее это хороший дом, — медленно продолжал он. — На берегу я видел гораздо худшее, Рэй. Конечно, если бы я мог перебраться на береговой маяк…

— Грядущее царство Небесное — это береговой маяк.

Он посмотрел на меня своими глубоко посаженными глазами, а затем обвел ими светлую комнату, где пробыл так долго.

— Нет, — сказал он, покачав головой. — Это не для таких, как я.

Я никогда не видел такого скромного человека.

— Но послушай, — продолжал он более жизнерадостно. — Как я только что ей говорил, вчера был месяц с нашей четвертой годовщины, я собираюсь отвезти ее на день на берег и подарить ей что-нибудь праздничное — новую шляпку и все такое. Девушке время от времени хочется немного развеяться, Рэй.

Опять эта «девочка». Это заставило меня нервничать, сэр. Я должен был что-то с этим сделать. На маяке тесновато для фамилий, и я стал называть его дядей Мэттом вскоре после того, как приехал. Так вот, когда в тот полдень я сидел за столом, то обратился к ней, когда она стояла у плиты, готовя ему еще порцию похлебки.

— Я, пожалуй, тоже съем немного, тетя Энн, — сказала я как ни в чем не бывало.

Она не произнесла ни слова и не подала никакого знака — просто стояла, слегка ссутулившись, макая поварешку в суп. В тот вечер во время молитвы я придвинул свой стул к столу спинкой в другую сторону.

В некотором смысле, на маяке становишься ужасно ленивым. Неважно, сколько у тебя работы, все равно остается много времени, и тогда ты читаешь. Изменения погоды тоже мало-помалу становятся однообразными; свет горит одинаково как в пасмурную ночь, так и в ясную. Конечно, есть корабли, идущие на север, на юг — парусные, грузовые суда, пассажирские катера, полные людей. На ночных вахтах вы можете видеть, как мимо проплывают их огни, и гадать, что это такое, как они нагружены, куда направляются и все такое…

Я обычно делал это почти каждый вечер, когда моя вахта была первой, сидя на прогулочной площадке наверху, свесив ноги с края и положив подбородок на перила — лениво. Красивее всех прочих было судно «Бостон» с тремя ярусами иллюминаторов, горевших, точно нитки жемчуга, обвивающие женскую шею, — и довольно далеко, потому что выступ, должно быть, находился в паре сотен саженей от маяка, как белый зуб буруна даже в самую темную ночь.

Ну, как уже сказал, однажды вечером я бездельничал там, наблюдая за проплывающим мимо бостонским пароходом, не думая ни о чем особенном, когда услышал, как открылась дверь с другой стороны башни и ко мне приблизились шаги.

Я кивнул в сторону парохода и сказал, что сегодня вечером он был на редкость близко. Ответа не последовало. Я не придал этому значения, потому что Феддерсон часто не отвечал, и после того, как некоторое время наблюдал за огоньками, ползущими в темноте, просто чтобы поддержать разговор, заявил, что, по-моему, скоро немного изменится погода.

— Я заметил, — сказал я, — когда погода улучшается и дует северо-восточный ветер, вы можете услышать, как оркестр играет на борту этого судна, вон там. Сейчас я его прекрасно слышу. А вы?

— Да. О, да!.. Я все хорошо слышу!

Вы вряд ли удивитесь тому, что я вздрогнул. Это был не он, а она. И было что-то в том, как она произнесла это, сэр, что-то… ну… неестественное. Как будто голодный зверь вцепился в руку человека.

Я повернулся и посмотрел на нее сбоку. Она стояла у перил, слегка наклонившись вперед, ее верхняя часть от талии четко выделялась на фоне фонаря позади нее. Я не знал, как поступить, но у меня возникло чувство, что я не должен сидеть.

— Интересно, — сказал я, — о чем думал этот капитан, который направляется сюда сегодня вечером? Ни о чем. Уверяю вас, если бы не этот свет, они разбились бы на камнях.

При этих словах она повернулась и уставилась на фонарь. Мне не понравилось выражение ее лица. Оно, с четко очерченными краями и двумя почти полностью закрытыми глазами, как у кошки, казалось чем-то вроде маски.

— А потом, — продолжил я, чувствуя себя достаточно неловко. — И потом, куда вдруг подевалась вся их музыка, и их развлечения, и их пение…

— И танцы! — Она оборвала меня так быстро, что у меня перехватило дыхание.

— Т-т-танцы, — сказал я.

— Это танцевальная музыка, — сказала она. Она снова смотрела на пароход.

— Откуда вы знаете? — Я чувствовал, что должен продолжать говорить.

— Откуда, сэр? — она рассмеялась. Я посмотрел на нее. На ней была шаль из какой-то материи, блестевшей на свету; она туго обернула ее вокруг себя, держа двумя руками перед грудью, и я видел, как ее плечи покачиваются в такт музыке.

— Откуда я знаю? — воскликнула она. Затем она снова рассмеялась тем же смехом. Было странно, сэр, видеть ее и слышать. Она быстро повернулась и наклонилась ко мне. — Вы что, не умеете танцевать, Рэй? — спросила она.

— Н-нет, — выдавил я, собираясь добавить «тетя Энн», но слова застряли у меня в горле.

Говорю вам, она все время смотрела прямо на меня своими двумя глазами и двигалась в такт музыке, как будто не замечала этого. Клянусь небом, сэр, до меня внезапно дошло, что она, в конце концов, не так уж и плоха собой. Наверное, я выглядел как дурак.

— Вы… вы видите, — сказал я, — она удаляются, и музыка смолкла. Вы… вы слышите?

— Да, — сказала она, медленно поворачиваясь назад. — Вот где это заканчивается каждую ночь… ночь за ночью… это заканчивается именно там… все время там.

Когда она заговорила снова, ее голос звучал по-другому. Я никогда не слышал ничего подобного, он был тонкий и натянутый, как нить. Это заставило меня вздрогнуть, сэр.

— Я ненавижу их! — Вот что она сказала. — Я ненавижу их всех. Я бы хотела видеть их мертвыми. Я бы хотела видеть, как их разрывает на части о скалы, ночь за ночью. Я могла бы омывать свои руки в их крови ночь за ночью.

И знаете, сэр, я видел это собственными глазами, как ее руки двигались над перилами. И это был ее голос. Я не знал, что делать, что сказать, поэтому просунул голову через перила и посмотрел вниз на воду; не думаю, что я трус, сэр, но это было похоже на холодную — ледяную — руку, схватившую мое бьющееся сердце.

Когда я, наконец, поднял глаза, ее уже не было. Через некоторое время я встал и осмотрел фонарь, едва понимая, что делаю. Затем, увидев по своим часам, что старику пора заступать на дежурство, я начал спускаться вниз. В Семи братьях, как вы понимаете, лестница спускается по спирали через колодец у южной стены, и сначала там есть дверь в комнату сторожа, а затем вы попадаете в гостиную, а еще ниже, в кладовую. А ночью, если у вас нет с собой фонаря, там темно, как в яме.

Ну, я спустился, скользя рукой по перилам, как обычно! Я остановился, чтобы постучать в дверь сторожа, на случай, если он решил вздремнуть после ужина. Иногда он так и делал.

Я стоял там, слепой, как летучая мышь. На мой стук никто не ответил. Я и не ожидал ответа. Просто по привычке, когда моя правая нога уже свешивалась для следующего шага, я протянул руку, чтобы еще раз постучать в дверь — на удачу.

Знаете, сэр, моя рука ничего не ощутила. Секунду назад дверь была на месте, а теперь ее там не было. Моя рука просто продолжала двигаться в темноте, все дальше и дальше, и, казалось, у меня не было ни здравого смысла, ни силы, чтобы остановить это. В колодце, казалось, отсутствовал воздух, которым можно было дышать, а в ушах у меня стучал прибой — вот как мне было страшно. А потом моя рука коснулась чьего-то лица, и что-то в темноте сказало: «О!» не громче вздоха.

Следующее, что помню, сэр, я стоял внизу, в гостиной, теплой и освещенной желтым светом, а Феддерсон, склонив голову набок, смотрел на меня через стол, где он сидел над своей вечной лестницей Иакова.

— В чем дело, Рэй? — спросил он. — Ради Бога, Рэй!

— Ничего, — сказал я. Потом, кажется, я сказал ему, что заболел. В тот вечер я написал письмо А. Л. Питерсу, торговцу зерном в Даксбери, с просьбой о работе — даже несмотря на то, что оно не окажется на берегу в течение пары недель, от одного его написания мне стало легче. Трудно передать, как пролетели эти две недели. Не знаю почему, но мне все время хотелось забиться в угол. Мне приходилось приходить на обеды, но я ни разу на нее не взглянул, разве что случайно. Феддерсон думал, что я все еще болен, и до смерти изводил меня советами и так далее. Могу вам сказать, я постарался не делать одной вещи, а именно стучать в его дверь, пока не удостоверюсь, что его нет внизу, в гостиной, хотя у меня и было искушение это сделать.

Да, сэр; это странная вещь, и я бы не сказал ее вам, если бы не намеревался рассказать вам правду. Ночь за ночью я останавливался на лестничной площадке в черной яме, воздух выходил из моих легких, прибой барабанил у меня в ушах, холодный пот выступал у меня на шее — и одна рука поднималась в воздух — Боже, прости меня, сэр! Может быть, я поступал неправильно, что больше не смотрел на нее, понурившуюся над работой в своем клетчатом фартуке, с распущенными волосами.

В тот раз, когда инспектор приплыл с тендером, я сказал ему, что с меня хватит. Думаю, именно тогда он невзлюбил меня, потому что посмотрел как-то насмешливо и сказал, что, как бы мне не здесь ни надоело, мне придется смириться с этим до следующей смены. А потом, сказал он, в Семи братьях будет полная смена, потому что он добился для Феддерсона места в «Кингдом Коме». И с этими словами он хлопнул старика по спине.

Жаль, что вы не видели Феддерсона, сэр. Он сел на мою койку, как будто у него подогнулись колени. Можно подумать, он должен был быть счастлив, ведь его мечта сбылась. Да, он был счастлив, весь сиял — на минуту. Затем, сэр, он начал тускнеть. Это было все равно, что видеть, как на ваших глазах болезнь валит мужчину в расцвете сил. Он начал мотать головой.

— Нет, — сказал он. — Нет, нет; это не для таких, как я. Я достаточно хорош для Семи братьев, и это все, мистер Бейлисс. Все.

И, судя по всему, инспектор мог сказать, что именно этого он и ожидал. Феддерсон столько лет считал себя мучеником, нянчился с этой несправедливостью, как мать со своим первенцем, сэр; и теперь, на старости лет, так сказать, они не должны были лишать его этого. Феддерсон собирался провести свою жизнь на второсортном маяке, чтобы люди говорили об этой несправедливости. Я слышал, как он крикнул, когда тендер отчаливал:

— Увидимся завтра, мистер Бейлисс. Да. Мы собираемся с женой на берег, погулять. Годовщина. Да.

Но он не вовсе был похож на гуляку. Мне было интересно, что она обо всем этом думала. Я не знал этого до вечера. Она не появилась на ужине, который мы с Феддерсоном приготовили сами — по его словам, у нее разболелась голова. Мое дежурство было первым. Я пошел, закурил и вернулся, чтобы прочитать молитву. Он заканчивал лестницу Иакова и был задумчив, как человек, потерявший сокровище. Раз или два я поймал его на том, что он украдкой оглядывает комнату. Это было трогательно, сэр.

Я вышел на прогулку во второй раз. Она была там, на стороне, обращенной к морю, завернутая в эту шелковистую штуку. Море набегало на камни, сгущался туман, справа гудел бостонский пароход, медленно приближаясь к нам. За ним шел еще один, а дальше от берега виднелась рыбацкая шхуна.

Не знаю почему, но я остановился рядом с ней и облокотился на перила. Так или иначе, она, казалось, не замечала меня. Мы стояли и стояли, слушая свистки, и чем дольше стояли, тем больше мне действовало на нервы, что она меня не замечает. Наверное, в последнее время я слишком часто о ней думал. Я начал раздражаться. Я шаркал ногами. Я закашлялся. Наконец я сказал:

— Знаете, я думаю, мне лучше достать противотуманный горн и дать этим парням сигнал.

— Зачем? — спросила она, не поворачивая головы, совершенно спокойно.

— Зачем? — Это повергло меня в шок, сэр. С минуту я пристально смотрел на нее. — Зачем? Потому что, если они не увидят маяк, то окажутся слишком близко и прилив вынесет их на скалы — вот почему!

Я не мог видеть ее лица, но заметил, легкое движение, как будто она пожала плечами. Я продолжал пялиться на нее, глупо, конечно. Я знаю, что привело меня в себя, когда я услышал три резких гудка бостонского парохода, когда на борту увидели маяк — и повернули штурвал влево. Я отвернулся от нее, пот струился по моему лицу, и направился к двери. Это было к лучшему, потому что трубка подачи, подключенная к лампе, потрескивала. Свет погас бы через пять минут, сэр.

Когда я все исправил, то увидел женщину, стоявшую в дверях. Ее глаза блестели. Я был в ужасе от нее, сэр, в ужасе.

— Если бы только свет погас, — произнесла она тихо и нежно.

— Да простит вас Бог, — сказал я. — Вы сами не знаете, что говорите.

Она спустилась по лестнице в колодец, скрывшись из виду, и, пока я мог ее видеть, ее глаза следили за мной. Когда я сам вышел через несколько минут, она ждала меня на первой лестничной площадке, неподвижно стоя в темноте. Она взяла меня за руку, хотя я пытался ее вырвать.

— Прощайте, — сказала она мне на ухо.

— Прощайте? — не понял я.

— Вы слышали, что он сказал сегодня — о грядущем Царствии Небесном? Пусть это будет на его совести. Я никогда сюда не вернусь. Как только я сойду на берег — у меня есть друзья в Брайтонборо, Рэй.

Я продолжил спускаться, но остановился.

— Брайтонборо? — прошептал я. — Зачем вы мне это говорите? — Мое горло саднило от этих слов, как от язвы.

— Чтобы вы знали, — сказала она.

Так вот, сэр, я проводил их на следующее утро, они спустились по новой приставной лестнице в шлюпку, — она в платье из синего бархата, а он в своем лучшем костюме с вырезом и котелке, и они вдвоем гребли прочь, становясь все меньше и меньше. А потом я вернулся и сел на свою койку, оставив дверь открытой, а лестницу все еще свисающей со стены.

Не знаю, было ли это облегчением или чем-то еще. Полагаю, я, наверное, был взвинчен даже больше, чем думал в последние недели, потому что теперь, когда все закончилось, я чувствовал себя тряпкой. Я опустился на колени, сэр, и помолился Богу о спасении моей души, а когда встал и поднялся в гостиную, на часах было половина первого. По окнам барабанил дождь, море было иссиня-черным. Я сидел там все это время, не зная, что налетел шквал.

Это было забавно; окно располагалось высоко, но эти черные шквалы налетали и стихали весь день, пока я работал в светлой комнате. Я работал усердно, чтобы занять себя. Первое, что я понял: пробило пять, а лодки все еще не было видно. Начало темнеть, все вокруг стало приобретать какой-то пурпурно-серый оттенок. Солнце село. Я успокоился, устроился поудобнее и достал бинокль, чтобы еще раз взглянуть на лодку. Он сказал, что намеревался вернуться до пяти. Никаких признаков лодки. А потом я понял, что, конечно же, он не бросит ее, он будет искать ее, бедный старый дурак. В ту ночь мне пришлось стоять вахту за двоих.

Неважно. Я снова чувствовал себя самим собой, даже не поужинав. Гордость охватила меня накануне вечером, когда я прогуливался, наблюдая за проплывающими мимо судами — маленькими судами, большими судами, бостонским пароходом со всеми его жемчугами и танцевальной музыкой. Они не могли меня видеть; они не знали, кто я такой; но до последнего из них они зависели от меня. Говорят, человек должен родиться заново. Что ж, я родился заново. Я глубоко вдыхал ветер.

Забрезжил яркий рассвет, красный, как догорающий уголь. Я погасил фонарь и начал спускаться вниз. Рожденный свыше; да, сэр. Мне было так хорошо, что я свистнул в колодец, а когда спустился по лестнице на первый этаж, то протянул руку в темноте, чтобы постучать по двери на удачу. И тут, сэр, волосы у меня на голове встали дыбом, когда я обнаружил, что моя рука просто продолжает двигаться по воздуху, точно так же, как это было однажды прежде; внезапно мне захотелось закричать, поскольку я подумал, что вот-вот коснусь плоти. Забавно, что случилось со мной только из-за того, что они забыли закрыть свою дверь, не так ли?

Ну, я потянулся к задвижке, с грохотом задвинул ее и побежал вниз, словно за мной гналось привидение. Я приготовил кофе и хлеб с беконом на завтрак. Я выпил кофе. Но почему-то не мог есть все это время — из-за открытой двери. Свет в комнате был кровавым. Я задумался. Я вспомнил, как она говорила о тех мужчинах, женщинах и детях на скалах, и движения ее рук над перилами, словно она их умывала. Я чуть не вскочил со стула; мне показалось, на мгновение я увидел ее там, у плиты, наблюдающей за мной с этой странной полуулыбкой, на самом деле, мне показалось, я увидел ее на мгновение в красном свете рассвета.

— Смотри-ка! — сказал я себе достаточно резко, а потом от души посмеялся. Я выглянул в дверь, которая все еще была открыта, со свисающей лестницей. Я надеялся очень скоро увидеть, как бедный старый дурак обогнет мыс.

Мои ботинки немного жали, и, сняв их, я прилег на раскладушку отдохнуть и каким-то образом заснул. Мне снились ужасные сны. Я снова увидел ее стоящей в той кроваво-красной кухне, и она, казалось, мыла руки, а прибой с воем поднимался вверх по башне, все громче и громче, и то, что он скулил, было: «Ночь за ночью — ночь за ночью». Разбудила меня холодная вода, попавшая мне в лицо.

В кладовой царил полумрак. Сначала это меня напугало; я подумал, что наступила ночь. Но потом я увидел, что мрак был вызван грозой. Пол блестел от влаги, и вода брызгами летела мне в лицо через открытую дверь. Когда я подбежал, чтобы закрыть ее, у меня чуть не закружилась голова, когда я увидел, как мимо маршируют серо-белые буруны. Земля исчезла; небо над головой тяжело опустилось; на гребне волны покачивался обломок, лестницу Иакова унесло прочь. Не могу понять, как это море поднялось так быстро. Я посмотрел на часы — еще не было четырех часов пополудни.

Когда я закрыл дверь, сэр, в кладовой было почти темно. Я удивлялся, почему так дрожу, пока не обнаружил, что дрожит пол подо мной, стены и лестница. Ужасный хруст разносился по башне, время от времени где-то раздавался сильный глухой удар, похожий на пушечный выстрел в пещере. Говорю вам, сэр, я был один, и на минуту или около того меня охватил смертельный страх. И все же мне нужно было взять себя в руки. Там, наверху, не было света, рано темнело, и ночь была тяжелая, и все такое, но мне нужно было идти. И мне пришлось пройти мимо этой двери.

Вы скажете, это глупо, сэр, и, возможно, так и было. Может быть, это потому, что я не ел. Но я начал думать о той двери наверху в ту минуту, когда ступил на лестницу, и всю дорогу вверх по этому воющему темному колодцу я боялся пройти мимо нее; но я сказал себе, что не остановлюсь. Я не остановился. Я почувствовал под ногами площадку и пошел дальше, четыре шага, пять, а потом остановился. Я повернулся и пошел обратно. Я протянул руку, и она исчезла в никуда. Эта дверь, сэр, снова была открыта.

Я оставил все как есть; я поднялся в светлую комнату и принялся за работу. Там был бедлам, сэр, вопиющий бедлам, но я не обращал внимания. Я опустил глаза. Я подрезал эти семь фитилей, сэр, так аккуратно, как они всегда были подрезаны; я отполировал медь до блеска и протер линзы. Только когда это было сделано, я позволил себе оглянуться, чтобы посмотреть, кто стоит там, наполовину скрытый из виду в колодце. Это была она, сэр.

— Откуда вы пришли? — спросил я.

Я помню, мой голос был резким.

— Вверх по лестнице Иакова, — сказала она, и ее голос был подобен цветочному сиропу.

Я покачал головой. Я был в ярости, сэр.

— Лестницу унесло.

— Нет, — сказала она с улыбкой.

— Тогда, — сказал я, — вы, должно быть, пришли, пока я спал. — Другая мысль навалилась на меня, тяжелая, как тонна свинца. — И где же он? — ахнул я. — Где лодка?

— Он утонул, — просто ответила она. — И я вернулась за тобой, любимый. Я оставила лодку плыть по течению и позвала, но ты меня не услышал.

— Но послушайте, — сказал я. — Если вы прошла через кладовку, почему вы меня не разбудили? Скажите мне. — Это звучало достаточно глупо; я стоял, как адвокат в суде, пытаясь доказать, что ее там быть не могло.

Мгновение она не отвечала. Я думаю, она вздохнула, хотя не мог расслышать этого из-за шторма, и ее глаза стали мягкими, сэр, такими мягкими.

— Я не смогла, — ответила она. — Ты выглядел таким умиротворенным, дорогой.

Мои щеки и шея вспыхнули, сэр, как будто к ним приложили горячий утюг. Я не знал, что сказать. Я начал заикаться.

— Что вы имеете в виду… — но она уже спускалась по лестнице, скрываясь из виду. Боже мой, сэр, я никогда раньше не замечал, что она хороша собой!

Я начал спускаться за ней. Я хотел знать, что она имела в виду. Затем я сказал себе: «Если я не пойду — если я подожду здесь — она вернется». И я подошел к окну и стал глядеть в него. Не то чтобы там было на что смотреть. Начинало темнеть, и Семеро братьев были похожи на гриву бегущей лошади, огромной белой лошади, несущейся навстречу ветру. Воздух от этого стал более влажным. Я краем глаза заметил рыбака, который лежал плашмя, пытаясь удержаться на выступе, и сказал: «Боже, помоги им всем сегодня вечером», а потом мне стало жарко от звука этого: «Боже».

Я был прав насчет нее. Она вернулась. Я хотел, чтобы она заговорила первой, но она молчала. Я не слышал, как она выходила; я не знал, что она задумала, пока не увидел, как она выходит на прогулку, уже насквозь промокшая. Я постучал в стекло, чтобы она вошла и не была дурой; если она и услышала, то не подала виду.

Там стояла она, и там стоял я, наблюдая за ней. Господи, сэр, неужели у меня не было глаз, чтобы видеть? Или есть женщины, которые расцветают? Ее одежда сияла на ней, как резьба по дереву, волосы были распущены, как золотой занавес, развевающийся на ветру, и вот она стояла, приоткрыв губы, с полузакрытыми глазами, устремив взгляд прямо на Семерых братьев, и плечи ее покачивались, как будто она была в гармонии с ветром, водой и прочими стихиями. И когда я посмотрел на ее руки поверх перил, сэр, они двигались, как будто мыли одна другую, и тогда я вспомнил, сэр.

Меня охватил холодный ужас. Теперь я понял, почему она вернулась. Она не была женщиной — она была дьяволом. Я повернулся к ней спиной. Я сказал себе:

— Пришло время зажечь фонарь. Ты должен зажечь фонарь, — снова и снова, вслух. Моя рука дрожала, так что я с трудом нашел спичку; и когда я чиркнул ею, она вспыхнула всего на секунду, а затем погасла на сквозняке из открытой двери. Она стояла в дверном проеме и смотрела на меня. Это странно, сэр, но я чувствовал себя ребенком, застигнутым за шалостью.

— Я… я… собирался закурить, — наконец удалось пробормотать мне.

— Зачем? — спросила она. Нет, я не могу сказать это так, как она.

— Зачем? — спросил я. — Боже мой!

Она подошла ближе, смеясь, как будто с жалостью, тихо, знаете ли.

Я отпрянул от нее. Все, о чем я мог что-то сказать, это о свете.

— Почему не о темноте? — спросила она. — Тьма мягче света, нежнее, дороже света. Отсюда, из темноты, отсюда, далеко отсюда, среди ветра и шторма, мы можем наблюдать, как проплывают корабли, ты и я. Ты так любишь меня. Ты так долго любил меня, Рэй.

— Я никогда не любил вас! — набросился я на нее. — Я не люблю! Не люблю!

Ее голос был тише, чем когда-либо прежде, но в нем слышалась та же смеющаяся жалость.

— Ты не сделаешь это.

Она снова была рядом со мной.

— Не сделаю? — закричал я. — Я покажу вам! Я вам покажу тебе!

Я взял еще одну спичку, сэр, и чиркнул ею по латуни. Я поднес ее к первому фитилю, маленькому фитилю, который находится внутри всех остальных. Он расцвел, как желтый цветок.

— Не сделаю? — закричал я и зажег следующий.

Затем появилась тень, и я увидел, что она склонилась рядом со мной, упершись двумя локтями в медь, вытянув обе руки над фитилями, — обнаженные предплечья, запястья и кисти рук. Я ахнул:

— Осторожно! Вы обожжетесь! Ради Бога…

Она не двигалась и не говорила. Спичка обожгла мне пальцы и погасла, и все, что я мог делать, это беспомощно смотреть на ее руки. Я никогда раньше не замечал ее рук. Они были округлыми и изящными и покрыты мягким пушком, похожим на дыхание золота. Затем я услышал, как она говорит прямо мне в ухо.

— Красивые руки, — сказала она. — Красивые руки!

Я повернулся. Ее глаза были прикованы к моим. Они казались тяжелыми, это были два колодца, глубокие и преогромные, и как будто в них хранилось все, о чем я когда-либо думал или мечтал. Я отвел взгляд от них, на ее губы. Ее губы были красными, как маки, тяжелыми от красноты. Они двигались, и я слышал, как они говорили:

— Бедный мальчик, ты так любишь меня, и ты хочешь поцеловать меня, не так ли?

— Нет, — сказал я. Но я не мог отвернуться. Я посмотрел на ее волосы. Я всегда думал, что они жесткие. Говорят, некоторые волосы вьются от природы, когда они влажные, и, возможно, так оно и было, потому что на них были жемчужины влаги, и они были густыми и мерцали вокруг ее лица, создавая мягкие тени у висков. В них был зеленый цвет, странные зеленые пряди, похожие на косы.

— Что это? — спросил я.

— Ничего, кроме травы, — ответила она с той же медленной, сонной улыбкой.

Так или иначе, я почувствовал себя спокойнее.

— Послушайте, — сказал я. — Я собираюсь зажечь этот фонарь.

Я достал спичку, чиркнул ею и коснулся третьего фитиля. Пламя метнулось по кругу, большее, чем два других вместе взятых. Но ее руки все еще были там. Я прикусил губу. «Клянусь Богом, я сделаю это!» — сказал я себе и зажег четвертый фитиль.

Это было жестоко, сэр, жестоко! И все же эти руки не дрогнули. Мне пришлось оглянуться на нее. Ее глаза все еще смотрели в мои, такие глубокие, и ее красные губы все еще улыбались с той странной, сонной полуулыбкой; по ее щекам текли слезы — большие, сияющие, круглые, как драгоценные камни. Это было нечеловечески, сэр. Это было похоже на сон.

— Красивые руки, — вздохнула она, а затем, как будто эти слова разбили что-то в ее сердце, с ее губ сорвалось громкое рыдание. Оно чуть не свело меня с ума. Я потянулся, чтобы оттащить ее, но она была слишком проворна, сэр; она отпрянула от меня и выскользнула из моих рук. Это было похоже на то, как если бы она исчезла, сэр, упала, свернувшись калачиком, прижимая к себе свои бедные руки, с ужасными, прерывистыми рыданиями.

Это лишило меня мужества; думаю, то же самое случилось бы и с вами, сэр. Я опустился на колени рядом с ней на пол и закрыл лицо.

— Пожалуйста! — простонал я. — Пожалуйста! Пожалуйста!

Это все, что я мог сказать. Я хотел, чтобы она простила меня. Я протянул руку за прощением, но нигде не мог ее найти. Я причинил ей такую боль, и она боялась меня, меня, сэр, который любил ее так сильно, что это сводило меня с ума.

Я мог видеть, как она спускается по лестнице, хотя было темно, и мои глаза наполнились слезами. Я, спотыкаясь, последовал за ней, крича: «Пожалуйста! Пожалуйста!» Маленькие фитильки, которые я зажег, задувало ветром из двери, и стекло рядом с ними почернело. Один погас. Я умолял их, так же, как умолял бы человека. Я сказал, что вернусь через секунду. Я пообещал. И я спустился по лестнице, плача, как ребенок, потому что я причинил ей боль, и она боялась меня, — меня, сэр.

Она ушла в свою комнату. Дверь была закрыта, и я слышал, как она рыдает за ней, убитая горем. Мое сердце тоже было разбито. Я колотил в дверь ладонями. Я умолял ее простить меня. Я любил ее. И единственным ответом были эти рыдания в темноте.

И тогда я поднял щеколду и вошел, ощупью, умоляя.

— Дорогая, пожалуйста! Я действительно люблю тебя!

Я услышал, как она говорит где-то внизу. В ее голосе не было гнева, ничего, кроме печали и отчаяния.

— Нет, — сказала она. — Ты не любишь меня, Рэй. Ты никогда не любил.

— Я люблю! Люблю!

— Нет, нет, — сказала она, как будто устала.

— Где ты? — Я искал ее на ощупь. Я подумал и зажег спичку. Она добралась до двери и стояла там, словно готовая взлететь. Я направился к ней, и она заставила меня остановиться. У меня перехватило дыхание.

— Я поранил твои руки, — сказал я.

— Нет, — возразила она, едва шевеля губами. Она поднесла их к огоньку спички, чтобы я посмотрел, и на них не было ни единого шрама — даже этот мягкий золотистый пушок не был опален, сэр. — Ты не можешь причинить вред моему телу, — сказала она, печальная, как никогда. — Только моему сердцу, Рэй, моему бедному сердцу.

Повторяю вам, у меня перехватило дыхание. Я зажег еще одну спичку.

— Как тебе удается быть такой красивой? — прошептал я.

Она отвечала загадками — но, о, какая же она была печальная, сэр.

— Потому что, — сказала она, — я всегда хотела быть такой.

— Почему у тебя такие тяжелые веки? — спросил я.

— Потому что я видела столько всего, о чем и не мечтала, — ответила она.

— Почему у тебя такие густые волосы?

— Это водоросли делают их густыми, — ответила она, странно улыбаясь.

— Откуда здесь водоросли?

— Со дна морского.

Она говорила загадками, но слушать ее было — как стихи или песню.

— Почему у тебя такие красные губы? — спросил я.

— Потому что они так долго хотели, чтобы их поцеловали.

Я протянул руку, чтобы обнять ее, но она исчезла за дверью и спустилась по лестнице. Я последовал за ней, спотыкаясь. Должно быть, я споткнулся на повороте, потому что помню, как пролетел по воздуху и с грохотом упал, какое-то время ничего не соображая — как долго, не могу сказать. Когда я пришел в себя, она была где-то там, склонившись надо мной, напевая себе под нос: «Любовь моя, любовь моя…» — как песню.

Но потом, когда я встал, ее не оказалось там, куда тянулись мои руки; она снова спускалась по лестнице, прямо передо мной. Я последовал за ней. Я шатался, у меня кружилась голова, я был полон боли. Я пытался догнать ее в темноте кладовой, но она была слишком проворна для меня, сэр, всегда слишком проворна для меня. О, она была жестока со мной, сэр. Я продолжал натыкаться на предметы, причиняя себе еще больше боли, и все это время было холодно, сыро и стоял ужасный шум, сэр; а потом, сэр, я обнаружил, что дверь открыта, и море сорвало петли.

Я не знаю, как все кончилось, сэр. Я бы рассказал вам, если бы мог, но все так размыто, что больше похоже на сон. Я не мог ее найти; я не мог ее слышать; я обошел все, везде. Однажды, помню, я обнаружил, что свешиваюсь из этой двери между шлюпбалками, смотрю вниз на огромное черное море и плачу, как ребенок. Все это загадочно и расплывчато. Похоже, я мало что могу вам рассказать, сэр. Это было все — все — я не знаю.

Я разговаривал с кем-то другим, не с ней. Это был инспектор. Я едва ли знал, что это был инспектор.

Его лицо было серым, как одеяло, глаза налиты кровью, губы искривлены. Его левое запястье неуклюже свисало. Оно было сломано, когда он поднимался на маяк. Да, мы были в гостиной. Да, сэр, был дневной свет, серый дневной свет. Говорю вам, сэр, этот человек показался мне сумасшедшим. Он махал здоровой рукой в сторону окон, и то, что он повторял снова и снова, было следующим:

— Посмотрите, что вы наделали, черт бы вас побрал! Посмотри, что ты наделал!

А я отвечал:

— Я потерял ее!

Я не обращал на него никакого внимания, а он на меня. Мало-помалу, однако, он прислушался. Внезапно замолчал, и его глаза стали похожи на глаза дьявола.

Он приблизил их к моим. Он схватил меня за руку своей здоровой рукой, и я заплакал, — я был так слаб.

— Джонсон, — сказал он, — это все? Клянусь живым Богом, у тебя здесь есть женщина, Джонсон?

— Нет, — ответил я. — Я потерял ее.

— Что значит — потерял ее?

— Было темно, — сказал я, и забавно, как у меня прояснилось в голове, — и дверь была открыта — дверь кладовой — и я погнался за ней — и, наверное, она споткнулась, может быть — и я потерял ее.

— Джонсон, — сказал он, — что вы имеете в виду? Вы говорите, как сумасшедший, совершенно сумасшедший. Кто — она?

— Она, — ответил я. — Жена Феддерсона.

— Кто?

— Она, — повторил я. Он еще раз дернул меня за руку.

— Послушай, — сказал он, рыча, словно тигр. — Не пытайся проделать это со мной. Это ни к чему хорошему не приведет. Феддерсон и его жена, они оба утонули.

— Я знаю, — сказал я, кивая головой. Я был так спокоен, что это вывело его из себя.

— Ты сумасшедший! Сумасшедший, Джонсон! — И он прикусил красную губу. — Я знаю, потому что это я нашел старика, лежащего на мелководье вчера утром — я! И она тоже была с ним в лодке, потому что у него в руке был оторванный кусок ее куртки.

— Я знаю, — сказал я, снова кивая.

— Знаете что, вы, сумасшедший дурак-убийца? — Это были его слова, обращенные ко мне, сэр.

— Я знаю, — сказал я, — то, что я знаю.

— И я знаю, — сказал он, — то, что я знаю.

Он — инспектор, сэр. А я — никто.

ПОХИЩЕННАЯ ПРИЗРАКОМ

Гилберт Дрейпер

Поздним летом 1928 года я отправился в малоизвестную франко-канадскую деревушку в сердце Лаврентийских гор, собираясь провести отпуск в идеально спокойном месте, обнаруженном мною годом ранее. Деревня, в которую я отправился, называлась Сент-Иполит. Она располагалась, так сказать, далеко от проторенных отдыхающими дорог, и большую часть времени я был единственным гостем в единственном доме, где размещались незнакомые люди.

Эта гостиница, которую держала флегматичная француженка по фамилии Бошан, было одним из старейших, если не самым старым жильем в этом месте. По форме она в точности походила на большую коробку, квадратную и ничем не украшенную, за исключением одинокой каменной трубы. Стены были побелены внутри и снаружи и отличались удивительной толщиной, как я узнал, из-за враждебности индейцев в то время, когда строился дом. Мадам Бошам содержала его в скрупулезной чистоте, но его никогда нельзя было назвать веселым. В его простом уродстве присутствовало что-то определенно зловещее. Действительно, за год до этого я покидал его со странным чувством подавленности, словно в нем обитали привидения.

Однако зимой воспоминания о стряпне мадам и спокойном времяпрепровождении, которым я наслаждался, заставили меня снова посетить это старое место.

В ту ночь, о которой пишу, я добрался до дома как раз в тот момент, когда вечерние тени окутывали живописные вершины Лаврентийских гор. Лесистые склоны этих огромных округлых холмов возвышались со всех сторон, как бы отгораживая Сент-Иполит от остального мира. Я был слишком утомлен долгой и ухабистой дорогой со станции, чтобы разговаривать с мадам, и сразу поднялся в свою комнату на верхнем этаже. Мне даже в голову не пришло поинтересоваться, был ли я, как обычно, единственным постояльцем гостиницы.

Несколько часов спустя мой глубокий сон был грубо нарушен женским криком, я сел в постели, дрожа от возбуждения, смешанного, признаюсь, со страхом. Пока я, затаив дыхание, ждал повторения крика, часы в глубине дома пробили два.

Затем я услышал щелчок, а в следующее мгновение увидел, как дверь моей комнаты открывается внутрь! Я затаил дыхание. Дверь, толкаемая невидимой рукой, двигалась со сводящей с ума медлительностью. Слабый луч света от масляной лампы в холле упал на голый пол. Я уставился на это место, ожидая, что тень моего ночного посетителя даст мне какой-нибудь ключ к разгадке его личности. Судите же о моем изумлении, когда дверь, открывшись достаточно широко, чтобы впустить обычного человека и позволить мне заглянуть в пустынный зал, начала закрываться, хотя ни тени, ни формы так и не появилось!

Моим первым побуждением было закричать, но ужас помешал мне раскрыть рот. Я ждал с тошнотворным предчувствием надвигающейся трагедии. Не было слышно ни звука.

Думаю, если бы я знал, что в пределах слышимости есть люди, мой ужас был бы менее острым; но как бы то ни было, сверхъестественность происшествия переполнила меня беспричинным страхом.

Как я могу описать трепет, который испытал, услышав еще один щелчок? Я снова стал свидетелем странного явления, но, когда дверь на этот раз закрылась, я, вне всякого сомнения, понял, что мой невидимый посетитель ушел.

Прошло немного времени, прежде чем я достаточно оправился от шока, чтобы зажечь свечу на столике у кровати. Крошечное пламя отбрасывало причудливые тени, танцующие по стенам и потолку, но это послужило стимулятором для моих расшатанных нервов. Откинув одеяло, я соскользнул с огромного пухового матраса и надел халат. Я уже собирался выйти из комнаты, когда звук чьих-то быстрых шагов вверх по лестнице заставил меня остановиться. Шаги не стихали, пока не достигли моей двери, которая была бесцеремонно распахнута.

На пороге стояла девушка, одетая только в прозрачную ночную рубашку, ее большие, широко открытые глаза и прерывистое дыхание выражали ужас, несомненно, и бывший причиной ее внезапного появления.

Мы смотрели друг на друга, пока внезапно, даже не вскрикнув, она не упала и не затихла. Ее мертвенная бледность напугала меня; я поднял ее так осторожно, как только мог, и отнес на кровать. Затем, укрыв ее одеялом, я бросился к умывальнику, чтобы намочить конец полотенца и промокнуть ей лоб. Но прежде чем я успел это сделать, она открыла глаза.

Сначала странность комнаты, казалось, сбила ее с толку. Она огляделась, не в силах осознать незнакомую обстановку, в то время как я стоял и наблюдал за ней с полотенцем в руке. Мое положение в тени не позволяло ей сразу же осознать мое присутствие, и я оставался неподвижным, сильно впечатленный ее необыкновенной красотой.

Через минуту или две она приподнялась на локте и ошеломленно откинула волосы с глаз, очевидно, все еще не осознавая, где находится.

Затем она увидела меня и, вспомнив о пережитом ужасе, издала отчаянный стон. Я бросил полотенце и шагнул вперед, но она остановила меня жестом.

— Дверь, дверь! — выдохнула она. — Заприте ее!

Я поспешил выполнить ее испуганную просьбу, а затем сел рядом с ней на кровать. В моем взвинченном состоянии мне не пришла в голову крайняя неуместность ситуации, и, заставив себя говорить спокойно, я попросил ее рассказать мне, что произошло.

— Я знаю, что не должна находиться здесь в таком состоянии, — начала она, — но мне больше некуда было пойти. Сегодня вечером, поднимаясь наверх, вы проходили мимо моей двери, так что я знала, — ваша комната должна быть на этом этаже. Мы единственные постояльцы, а мадам, как вы знаете, спит внизу.

— Но что случилось? — снова спросил я.

Она вздрогнула и схватила меня за руку.

— Как обычно, я читала в постели почти до двенадцати, — продолжила она. — Книга была глупой, но я не отложила ее, потому что сверчки стрекотали, а лягушки квакали так громким, что я не могла заснуть. Сама атмосфера, казалось, пульсировала.

Вскоре я была напугана настойчивой летучей мышью, которая билась о москитную сетку на моем окне. Сначала я не обратила на это особого внимания, но, когда в девятый или десятый раз услышала, как ее когти рвут ткань, то ужасно испугалась, что она заберется внутрь. Зная, что ее привлек свет, я задула свечу. Затем я зарылась головой в подушку и попыталась заснуть.

Но едва я задремала, как услышала, что мадам поправляет цепочку на входной двери. Должно быть, вскоре после этого я заснула, поскольку больше ничего не помню, пока не проснулась, вздрогнув, без всякой видимой причины. В комнате царила кромешная тьма, и я уверена, что не было слышно ни звука. Царила тишина, словно в склепе, и через открытое окно я могла видеть мириады звезд.

Я села, гадая, что меня разбудило. Ничего не слыша и не видя, я собиралась снова лечь, когда жуткое ощущение, что за мной наблюдают, заставило меня оцепенеть. Почти одновременно я поняла, что-то притаилось возле кровати. Я была слишком напугана, чтобы кричать. Кровь, казалось, застыла у меня в венах. Можете ли вы поверить мне, когда я говорю, что, несмотря на это ужасное ощущение, я не слышала ни малейшего звука и не видела даже тени движения?

Она сделала паузу, в то время как я, глубоко заинтересованный, с нетерпением ждал завершения ее странной истории. Ее рука все еще сжимала мою, казалось, неосознанно.

— Когда я почувствовала, что просто больше не могу сидеть, — продолжала она, медленно и обдуманно, — что-то шевельнулось прямо за изножьем кровати. Это был самый странный звук, какой я когда-либо слышала. Уверена, он не был произведен чем-то смертным. Это было похоже на перекатывание какой-то тяжелой массы мягкого материала — странное шипение.

Я сидела, оцепенев от ужаса, пока дверь, ведущая в холл, не открылась и не закрылась. Боже, как я была благодарна! Тварь исчезла! Наверное, целую минуту я не шевелилась. Потом я закричала, потому что ничего не могла с собой поделать. Я была слишком напугана, чтобы дольше оставаться в той комнате. Я вспомнила, что вы наверху, и, хотя страх, что на меня могут напасть в коридоре, почти лишил меня сил двигаться, я знала, что сойду с ума, если останусь одна еще хоть минуту. Как я добралась до подножия лестницы, не знаю; но, когда я это сделала, то отбросила осторожность и бросилась сюда.

Рассказав мне о своем почти невероятном приключении, девушка откинулась на подушку с закрытыми глазами. Я не решался рассказать ей о своем собственном опыте встречи с невидимым ужасом, потому что боялся разрушить чувство безопасности, которое помогало ей восстановить самообладание. Если бы она узнала, что Существо, ответственное за ее мучения, находилось в этой самой комнате до того, как она вошла в нее, ее разум мог бы окончательно помутиться. Поэтому я решил ничего ей не говорить.

Теперь она дышала ровно. Одна обнаженная рука была протянута ко мне поверх одеяла, белая кожа поблескивала в свете мерцающей свечи; другую она спрятала под покрывало.

Я тихонько встал, чтобы взять свою трубку. Набив и раскурив ее, я придвинул кресло, намереваясь оставаться на страже остаток ночи. Должно быть, я потревожил ее, потому что она открыла глаза.

— Вы не уходите? — робко прошептала она.

Я пообещал оставаться там, где был.

— Вам лучше попытаться уснуть, — сказал я ей. — Не думаю, что у нас будут еще проблемы, но я разбужу вас, если что-нибудь случится.

Она благодарно улыбнулась и закрыла глаза.

Затем началось бдение, длившееся почти час. С того места, где сидел, я мог видеть через окно. На востоке звезды были бледными, но на севере один большой серебряный шар сиял низко над горизонтом. Совы перемещались по лесу с криками баньши. Мир купался в серебристом сиянии. Как, недоумевал я, могло что-то нечестивое оказаться снаружи в такое время?

Помимо моей воли меня начало клонить в сон. Все казалось таким мирным и неподвижным. Бодрствовать становилось все труднее. Весь мой прежний ужас исчез. Я начал задаваться вопросом, не сыграло ли со мной злую шутку мое воображение. Странный рассказ моей спутницы я склонен был списать на истерику. В конце концов, никто из нас на самом деле ничего не видел, и что касается меня, я был готов признать невозможность моей собственной воображаемой встречи со сверхъестественным. Почему же тогда я должен заставлять себя бодрствовать, если мои перенапряженные нервы требуют отдыха? Девушка дремала, как будто ей было наплевать на все в мире.

Затем, больше для того, чтобы удовлетворить свое любопытство и не заснуть, чем потому, что надеялся найти разгадку тайны, я решил немного осмотреть комнату.

В одном углу был небольшой чулан, выполненный в виде башенки. Во время своего предыдущего визита я заметил, что внутри доски пола выглядели расшатанными и неровными. Взяв свечу, я вскоре обнаружил, что они не прибиты гвоздями. Опустившись на четвереньки, я обнаружил, что некоторые из них поднимаются довольно легко, и был поражен, обнаружив черную, зловещую дыру. Сначала я выдвинул множество невероятных объяснений этому, но, поразмыслив, решил, что это, вероятно, всего лишь неиспользуемый дымоход. Я почувствовал затхлый, сырой запах, когда ставил доски на место, и сказал себе, что утром расспрошу мадам об этой черной шахте.

Поскольку больше расследовать было нечего, я вернулся на свой стул у кровати и вскоре уютно задремал.

Я не мог проспать очень долго, потому что, когда проснулся, звезды только начинали бледнеть. Свеча, хотя и превратилась в огарок, все еще горела.

Постепенно я стал испытывать очень неприятное чувство. Я был уверен, что за мной пристально наблюдают. Какой-то человек или существо, присутствующие в комнате, хотя и невидимое мной, следило за каждым моим движением. Я почувствовал, что призрак, — если это был призрак, — сильно возмущался моим присутствием, был настроен крайне враждебно и намеревался при первой же возможности сделать мне что-нибудь неприятное.

Я встал и заставил себя осмотреться. Свеча давала ровно столько света, чтобы различать предметы: углы комнаты оставались в темноте. Куда бы ни двинулся, я чувствовал, что за мной следят злобные взгляды. Я продолжал оглядываться через плечо при каждом скрипе мебели и пола. Именно в промежутках мертвой тишины присутствие становилось наиболее явственным, наиболее угрожающим.

О, где же прятался тот скрытный наблюдатель, чьи зловещие глаза были устремлены на меня? Я не видел ничего подозрительного. Я мог только остро чувствовать, что мы не одни.

Внезапно мои глаза наткнулись на зеркало над туалетным столиком, и, пока я смотрел на этот безобидный предмет, то убедил себя, что если всмотрюсь в его поверхность, то увижу что-то ужасное.

Затем мое внимание привлек тихий крадущийся звук. Мягкие шаги. Что-то приблизилось и осторожно кралось передо мной. Я почувствовал пристальный взгляд. Кожу головы покалывало, словно волосы встали дыбом.

Зная, что невидимый призрак готовится нанести удар, я поспешил к кровати; моей первой мыслью было защитить мою спящую подопечную. Как уже говорил, в комнате царил полумрак, и в своем беспокойстве я не заметил мягкого кресла-качалки, стоявшего у меня на пути. Мне удалось уберечься от падения, но я не мог не произвести значительного шума.

Опасаясь, что моя неуклюжесть ускорила катастрофу, я стоял, дрожа от дурных предчувствий, мой лоб покрылся холодным потом ужаса. Моя спутница, грубо разбуженная, смотрела на меня с кровати. Моя попытка успокоить ее была тщетной, потому что она схватила меня за руку и умоляла сказать ей правду. Даже тогда я не смог этого сделать, поэтому сел рядом с ней и взял ее за руку.

— Да у вас рука как лед! — воскликнула она, беря ее обеими руками.

Было очевидно, она не заметила, что мы не одни. Мне очень не хотелось говорить ей об этом, но, понимая, что было бы лучше предупредить ее, я сделал это — весьма неуклюже.

— Не двигайтесь и постарайтесь не кричать, — хрипло пробормотал я. — Что-то, Бог знает, что, должно произойти. Тварь вернулась. Сейчас она в этой комнате с нами и может нанести удар в любую минуту. Мы должны встретиться с ней лицом к лицу, вместе. Прижмитесь ко мне. Если я смогу защитить вас, я это сделаю.

Мои зубы стучали так, что я едва могла говорить. Мой голос жалобно дрожал. Господи, как я презирал себя! Я чувствовал, что, если что-то не случится, мой рассудок не выдержит, и я стану легкой добычей для любого монстра, скрывающегося в тени.

Воздух стал неестественно холодным.

Мы сидели на кровати, прижавшись друг к другу, как дети, ожидая увидеть материализацию какой-нибудь отвратительной формы.

Снова мой взгляд упал на зеркало над комодом. Сначала я ничего не увидел, но, пока смотрел с учащенно бьющимся сердцем, поверхность затуманилась — а затем, внезапно, искаженные нити тумана, извиваясь, словно змеи, выползли из мутного стекла!

— Прикрой зеркало, если дорожишь своим здравомыслием! — прошептал мне на ухо таинственный голос. — Предмет может стать видимым только в зеркале. Прикрой его и прижмись спиной к стене.

Полузадушенный крик сорвался с моих губ. Девушка в тревоге подняла голову. Она посмотрела в ту сторону, куда, не мигая, смотрел я, при виде ужасного зрелища издала неземной вопль и спрятала лицо у меня на плече.

Голос настаивал: «Давай, прикрой это, прикрой! Почему ты бездействуешь в такое время? Если ты не будешь действовать быстро, ты увидишь неописуемый ужас».

— Я должен чем-нибудь закрыть это зеркало, — выдохнул я, пытаясь встать.

Но руки девушки вцепились в меня.

— Нет, нет! — истерично закричала она. — Вы не должны меня бросать! Вы обещали, что не сделаете этого!

Она начала дрожать и безудержно всхлипывать. Я был слишком взволнован, чтобы прошептать хоть слово утешения, поскольку мной овладела решимость прислушаться к внутреннему голосу. Грубо высвободившись из ее объятий, я встал с кровати, нетвердо покачиваясь. Мой взгляд упал на полотенце, которое я уронил на пол, и как безумный, поплелся к нему. Это было все равно что пробираться сквозь туман ледяного пара, настолько холодной и затуманенной была атмосфера. Схватив полотенце, я сделал шаг в направлении зеркала — но так и не добрался до него, потому что в этот момент комната погрузилась в темноту.

Свеча была погашена невидимой рукой!

У меня не было времени оправиться от этого потрясения, прежде чем отчаянный вопль заморозил кровь в моих венах. Девушка — какая ужасная судьба постигла ее в тот момент, когда я оставил ее?

Мной овладел сильный гнев на безжалостную силу, направленную против нас. Я хотел наложить руки на этого отвратительного убийцу, разорвать его на части.

Я ощупью двинулся вперед с вытянутыми руками, нащупывая спички на столе. Трясущимися пальцами я зажег одну и поднял ее вверх, — мои глаза в ужасе были прикованы к тому месту, где только что находилась девушка. Но она исчезла! Крошечный огонек на мгновение замерцал над пустой кроватью и погас от холодного сквозняка. Я снова остался единственным обитателем этой отвратительной комнаты с привидениями.

Прошла, должно быть, целая минута, прежде чем я пошевелился, настолько я был подавлен этим последним ужасом. Я опустился на матрас, не в состоянии даже связно мыслить.

Я зажег огарок свечи и попытался взять себя в руки. Возможно ли, чтобы девушка, которая была в безопасности на этом самом месте менее мгновения назад, оказалась похищена каким-то бестелесным Существом, в то время как я стоял почти в пределах досягаемости? Куда она исчезла? Как ее тело вынесли из комнаты, если единственный выход, дверь, была надежно заперта на засов? Я мог бы поклясться, что она не открывалась в тот короткий промежуток темноты. Я поднялся, чтобы проверить, ожидая найти ее незапертой, если не приоткрытой. Но нет! Дверь все еще была заперта изнутри на засов!

Я бросился к окну. Внизу был обрыв футов в тридцать, и не имелось ни малейшей опоры для ног.

Я вернулся к кровати, мучимый дилеммой. Если похититель не вынес ее через дверь или окно, то как?..

Затем я подумал о шахте под полом чулана, и мое сердце сжалось от ужаса. Неужели нечестивый дьявол утащил ее в этот ужасный желоб?

Только собрав всю свою силу воли, я открыл дверцу. Одного взгляда было достаточно, чтобы подтвердились мои худшие опасения: доски пола лежали, отброшенные в сторону. От тошнотворного чувства отчаяния у меня закружилась голова. Если ее сбросили в эту зловонную пропасть, какие были шансы спасти ее живой?

Мысль о том, что мадам Бошан может знать этот секрет, подтолкнула меня к действию. Отчаянно цепляясь за эту слабую надежду, я выбежал из комнаты, как сумасшедший спустился по лестнице, промчался по нижнему коридору на кухню и, наконец, запыхавшись, добрался до закрытой двери мадам, колотя в панели и призывая ее выйти. Через несколько секунд она встряхнула меня, возвращая к здравомыслию с силой, которая сделала бы честь кузнецу.

Мне потребовалось меньше минуты, чтобы довольно бессвязно рассказать о поразительном факте, что другого ее гостя только что унесли или сбросили под пол моего чулана. Пока я говорил, бесстрастные черты лица полной француженки красноречиво изменились. Без сомнения, она что-то об этом знала.

— Боже мой! — воскликнула она, когда я замолчал, чтобы перевести дыхание. — Я была уверена, что они не вернутся; я ничего не слышала долгое, долгое время. Когда я помещала вас в ту комнату, то не думала о той дыре. Я убрала оттуда все вещи. Я никого не видела. Неужели они вернулись, чтобы снова причинять мне вред!

— Что вы подразумеваете под «они»? — воскликнул я.

Она пожала своими широкими плечами.

— Прошлой зимой я слышала много странных звуков, что-то вроде того, будто люди бегают вверх и вниз босиком. Они издают ужасный шум! Но когда я прихожу, то никого там не нахожу.

— Куда ведет эта дыра? — спросил я. — Здесь есть подземная комната? В нее можно попасть из подвала?

— Да, — ответила она. — Сейчас посмотрим.

Она взяла лампу и первой спустилась по истертым ступенькам в подвал. Со всех сторон я созерцал странную коллекцию диковинок, в то время как к огромным балкам над нами, так низко, что нам приходилось пригибать головы, были прикреплены бесчисленные сувениры с полей ранних сражений — старомодные мушкеты, томагавки, луки со стрелами и несколько пороховых рожков. Крысы сновали вокруг нас; подвал, казалось, кишел паразитами.

Вскоре мы остановились перед тяжелой, неприступной на вид дверью, глубоко вделанной в стену. Петли проржавели, и она была покрыта паутиной. Очевидно, ее не открывали много лет. Большое железное кольцо служило ручкой.

Моя проводница поставила лампу на пол и рассказала на своем ломаном английском, как много лет назад несколько кровожадных индейцев, осужденных за грабежи и изнасилования, были оставлены умирать с голоду в этой самой темнице.

Я содрогнулся; я не осмеливался думать о судьбе прекрасной невинной девушки, унесенной в ужасную тюрьму перед нами. Найдем ли мы ее тело изуродованным до неузнаваемости? Мое сердце чуть не остановилось при этой мысли. Но хотя меня страшила перспектива копаться в отвратительных тайнах на дне этой черной шахты, я не мог заставить себя согласиться на задержку даже на несколько часов. Даже если девушка мертва, мы должны спасти ее тело.

Я решительно атаковал дверь с неистовой энергией, но только после того, как мадам Бошан приложила все свои силы, нам удалось сдвинуть ее с места. Ржавые петли громко заскрипели, когда после недолгой борьбы мы распахнули ее достаточно широко, чтобы пройти внутрь.

Я был ошеломлен, увидев не подземелье, а пролет каменных ступеней, спускающихся в непроницаемый мрак. Подземная камера смерти, должно быть, расположена внизу.

Меня охватил дикий ужас, но пути назад уже не было. Я взял лампу и начал осторожный спуск, сопровождаемый странной женщиной, которая, казалось, считала нашу изматывающую нервы экспедицию неизбежной. Я поразился ее спокойствию. Как могла она, женщина, без колебаний пойти со мной в такое место? Возможно ли, чтобы она не понимала, что мы приближаемся к могиле воинов-варваров, чьи разъяренные души только и ждали, чтобы учинить над нами немыслимые зверства?

Мы, должно быть, спустились примерно на двадцать ступенек, прежде чем путь нам преградила еще одна дверь, запертая на два засова, один вверху, другой внизу; я смог отодвинуть оба без особых проблем.

Наконец-то я был близок к тому, чтобы войти в обитель мертвых!

Сказать, что я не боялся, значило бы солгать. Я был так напуган, что едва мог стоять. Ужас, охвативший меня в моей комнате, когда я впервые узнал о призрачном посетителе, удвоился теперь, когда я собирался войти в обитель смерти его собратьев, которые, насколько я знал, могли оказаться еще более свирепыми и враждебными, чем он.

Собрав убывающие силы, я навалился плечом на дверь и толкнул. Она со стоном распахнулась. Зрелище, представшее моим глазам, заставило меня остолбенеть: пол подземелья был буквально усеян человеческими костями и черепами!

Если бы мадам не взяла лампу из моих дрожащих рук, я наверняка уронил бы ее, настолько я был потрясен тошнотворным зрелищем.

— Боже мой! — услышал я ее шепот: — Это она.

Она схватила меня за руку и указала на кучу гнилой соломы у противоположной стены немного правее того места, где мы стояли.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что неподвижная белая фигура, лежавшая там, действительно была телом девушки, которую я искал. Свет от коптящей лампы не позволял разглядеть ее как следует, но я мог видеть, что ее глаза были закрыты. Была ли она жива или мертва, я не знал.

Мое неуверенное продвижение к ней было внезапно остановлено неумолимым присутствием, которое, как я знал, было передо мной, но которого я не мог видеть. В том, что оно было враждебным, я не сомневался, и от чувства тревоги по моей спине пробежали холодные мурашки. Чувство всепоглощающего бессилия охватило меня. Я не мог пройти мимо этого молчаливого, зловещего врага!

Применив некую силу или, скорее, влияние, Существо, стоявшее на моем пути, сделало невозможным для меня добраться до лежавшей без сознания девушки.

Ситуацию спасла мадам Бошан. Она, должно быть, тоже почувствовала невидимого противника.

— Возможно, — прошептала она, — нам поможет добрый Господь? Может быть, Он сможет заставить его отступить?

Простая прямота этого предложения заставила меня осознать, что мне даже в голову не приходило просить Всевышнего о помощи против этого злого духа. Я не был религиозным человеком в общепринятом смысле этого слова, но, каким бы странным это ни казалось, моя вера в готовность и силу Бога помочь мне в этом кризисе равнялась убежденности в том, что избавление близко благодаря Его вмешательству.

Я стоял, прислонившись к стене у подножия лестницы, задыхаясь от волнения. Внезапно я вспомнил, что видел маленький крестик на шее женщины.

— Дайте мне ваше распятие, мадам, — сказал я. — Возможно, эта вещь заставит его отступить.

— Ах, — ответила она, — но его у меня нет. Я оставила его наверху.

— Но у нас должен быть крест! — В отчаянии воскликнул я, теперь убежденный, что без него мы пропали.

Она не ответила. Вместо этого она поставила лампу на ступеньку позади себя. Я с удивлением наблюдал за ней. Не говоря ни слова, она полностью повернулась ко мне спиной. Затем, прежде чем я осознал ее намерение, она опустилась на колени на каменный пол и подняла руки на уровень плеч. Ее тень, отбрасываемая на мертвенно-белые кости светом, к которому она была обращена, образовала почти идеальный крест!

Вид этого символа вдохновил меня снова встретиться лицом к лицу с ужасом — с обновленной уверенностью.

Подняв руку над головой, я произнес вслух ровным голосом: «Во имя всего святого, я приказываю вам удалиться!»

Воцарилась абсолютная тишина. Однако, внутренне уверенный, что все будет хорошо, я медленно двинулся к куче соломы, на которой лежала девушка, все еще держа руку поднятой. Продвигаясь вперед, я почувствовал, что присутствие отступает передо мной. Мне почти показалось, будто я слышу его затрудненное дыхание. Менее чем через тридцать секунд неподвижное тело девушки было у меня на руках.

Я знал, что позади меня один из дьявольских обитателей этого проклятого подземелья использует все свои неземные способности в последней, ужасающей попытке предотвратить наш побег. Но я больше не боялся. Моя вера в силу Креста, способную победить злое влияние нашего странного врага, придала мне моральных и физических сил, чтобы доставить девушку в безопасное место, несмотря ни на какое сопротивление.

Оказавшись снаружи подземелья, я крикнул мадам, чтобы она заперла дверь на засов, что она и сделала с такой яростью, что, казалось, потрясла основы гостиницы. Героическая женщина, которой я был обязан всем, последовала за мной на кухню.

Целую вечность мы трудились над, казалось бы, безжизненной девушкой. Наконец, с помощью сердечных средств мадам, к ней вернулось сознание. Но она ничего не помнила; в ее голове было совершенно пусто. Только мастерство выдающихся специалистов в конце концов вернуло девушке рассудок и спасло ее от ужасной мести этих свирепых упырей.

Мой друг-профессор, которому я рассказал о своем приключении, прежде чем изложить его на бумаге, выразил мнение, что мне чрезвычайно повезло столкнуться так близко со «столь очаровательным существом», несмотря на его враждебность. Его принятие произошедшего как правдоподобного и находящегося в пределах возможного было тем, что побудило меня написать эту историю.

Он и его коллеги, к чьему возрасту и мудрости я испытываю величайшее уважение, были особенно привлечены инцидентом с похищением, заявив, — это убедительно доказывает, что бестелесные сущности, несмотря на сообщения об обратном, действительно обладают физическими способностями. В последний раз я видел их в разгар спора о точных средствах, использованных призрачным похитителем для транспортировки тела бесчувственной девушки из моей комнаты в подземную темницу.

Что касается меня, то я искренне надеюсь, что никогда не встречу другого посетителя из мира духов: я слишком человек, чтобы интересоваться тайной, окутывающей умерших.

ПРИЗРАК В НОВОМ ОТЕЛЕ

Стюарт Палмер

Можете ли вы представить себе призрачного кота в нью-йоркском небоскребе? Вот факты о четвероногом демоне, который обитал на шестнадцатом этаже бродвейского отеля.

ПРИМЕЧАНИЕ: Эта забавная история абсолютно правдива. Используемые имена являются настоящими именами вовлеченных лиц, но название отеля, разумеется, изменено.

Настойчивое мяуканье кошки разносилось по коридорам отеля нью-йоркского Сити, расположенного на верхнем Бродвее. Было три часа ночи, за дверями завывал сырой февральский ветер. Все постояльцы давно разошлись отдыхать, и теперь горели только ночные светильники.

Снова раздалось мяуканье, громче, чем раньше. На этот раз его услышали два человека. Одним из них был мистер Луис Э. Джаллад, человек, спроектировавший новое здание. Он пробормотал проклятие кошачьей расе и попытался снова заснуть.

В то время Джаллад был хорошо известен как один из лучших архитекторов Нью-Йорка. Однако о нем было мало что известно, кроме этой его ярко выраженной фобии по отношению к кошкам. Всю свою жизнь он вздрагивал каждый раз, когда ему случалось находиться рядом с одним из этих существ. Однажды во время чаепития огромный серый перс, принадлежавший хозяйке, прыгнул ему на колени, и он в панике выбежал из комнаты, опрокинув на ходу чашку с блюдцем. Кошачий крик всегда заставлял его вздрагивать, но в этом особом ночном вое слышалась неземная дрожь, подействовавшая на Джаллада даже сильнее, чем обычно. Мяуканье было пронзительным, но, казалось, доносилось издалека…

Шум продолжался, его слышали только Джаллад и еще один человек в отеле. Напротив комнаты архитектора на шестнадцатом этаже находились апартаменты мистера и миссис Джон Эдвард Смит. Миссис Смит всегда любила бессловесных существ всех мастей. Она была одним из видных членов Нью-Йоркского общества по предотвращению жестокого обращения с животными и написала несколько журнальных статей, посвященных домашним животным и обращению с ними. В то время миссис Смит горевала по своей любимой кошке, недавно умершей, и, когда она услышала крик отчаяния, раздавшийся в холле, что-то, казалось, сжало ее сердце. В стоне животного не было ничего угрожающего для нее. Она знала, что где-то есть существо, взывающее о помощи. Она надела халат и тапочки и, стараясь не разбудить мужа, на цыпочках подкралась к двери.

Она вышла в холл как раз в тот момент, когда Джаллад, не выспавшийся и разъяренный, открыл свою дверь с тяжелой тростью в руке.

В коридоре между ними, сидел огромный черный кот и жалобно выл. Одна из его передних лап была такой белой, словно ее окунули в молоко, но по его виду миссис Смит сразу поняла, что большой кот уже некоторое время мало знаком с этой или какой-либо другой пищей. Он был ужасно худым, а его черная шерсть была спутанной и грязной.

Джаллад подошел с тростью, приказывая коту убираться. Но прежде чем он успел прикоснуться к животному, миссис Смит выбежала и подняла животное, протестующе держа на руках.

Поддавшись минутному порыву, миссис Смит забрала черного кота и, чтобы заглушить протесты Джаллада и его дрожащие мольбы отдать его на растерзание коридорному, захлопнула дверь у него перед носом. Она была полна решимости дать потерянному существу настоящий дом — так оно и случилось!

Черный кот пролежал у ее ног остаток ночи, будто знал, что наконец-то его неприятности закончились. На рассвете миссис Смит послала за сливками и устроила животному столь необходимый пир.

Ее мужу сразу понравился большой черный зверь. Его глаза, казалось, очаровали его.

— О, ты только взгляни! — внезапно воскликнул он. — Они разного цвета!

Действительно, на свету один глаз был желтым, а другой — изумрудно-зеленым!

Это само по себе было достаточно странно. Но вот что не поддавалось объяснению: как кот смог беспрепятственно подняться на шестнадцатый этаж отеля, когда лестничные двери были плотно закрыты, а лифты не работали?

— Мы назовем его Сатана, — со смехом решила миссис Смит. — У него такие злые глаза!

Несколько недель хорошего ухода и питания превратили кота в новое животное. Его черная шерстка стала блестящей, а фигура округлилась. Несмотря на очевидное воспитание в переулке, Смиты нашли его чрезвычайно изящным и воспитанным. Он проводил много времени на бюро миссис Смит, но никогда его легкая поступь не приводила к потере хотя бы флакона духов или косметички.

Сатана был счастлив, в этом не было никаких сомнений. Правила отеля запрещали содержать собак, но разрешали кошек в номерах, и каждое утро пинту сливок Сатаны доставляли к дверям 1611-го. Жизнь большого холеного кота превратилась в упорядоченную и роскошную рутину, и Смиты привязывались к нему все больше и больше. Во многих отношениях он, казалось, обладал интеллектом, сверхъестественным для человека. Иногда миссис Смит замечала, что его разноцветные глаза устремлены на нее таким пристальным взглядом, который, казалось, пронизывал ее насквозь. Но хотя слуги и другие гости признавались, что испытывали жуткие чувства, сталкиваясь с животным, Смиты видели только кошку, которую они любили и которая отвечала им взаимностью.

Однако Джаллад, живший напротив, лежал по ночам без сна, не в силах избавиться от отвратительного ощущения близости ненавистной кошки. Иногда он слышал или воображал, что слышит, ее слабое мяуканье и мурлыканье. Однажды он встретил миссис Смит, спускавшуюся в лифте с Сатаной на руках; Джаллад оставил ее на следующем этаже и спустился пешком.

Он подал несколько жалоб управляющему, мистеру Гернси Уэббу. Но, несмотря на то, что Джаллад спроектировал здание и владел акциями отеля, его личная неприязнь к кошкам не была сочтена достаточной причиной для того, чтобы приказать Смитам избавиться от их нового питомца. Уэбб предложил Джалладу переехать в какой-нибудь другой номер, но единственным свободным номером в новом отеле был люкс прямо над Смитами — и их Сатаной. Такой переезд был бы хуже, чем ничего, решил Джаллад.

В отеле имелся еще один человек, у которого было такое же предубеждение против кошачьей расы.

Это был синьор Теодор Гордони, руководитель оркестра, который каждый вечер играл музыку. Миссис Смит научила Сатану ходить на поводке и несколько раз приводила его в столовую во время ужина. Он тихо сидел под столом или на стуле, принимая те кусочки, которые ему предлагала хозяйка.

Никто из гостей не возражал. Фактически, Сатана стал их любимцем. Теперь он был большим и гибким, с длинной и красивой шерстью. Когда он сидел на плече своей хозяйки, то был похож на шарф из черной лисы.

Возражал только Джаллад — и бедный Гордони. Потому что музыкант тоже боялся кошек — и особенно этого кота. Когда он оглядывал столовую и видел Сатану, сидящего рядом с миссис Смит, или моргающего своими зеленым и желтым глазами из-под стола, Гордони вздрагивал и ронял свою палочку в безотчетном ужасе. Психологи называют такую склонность «фелифобией» — боязнью кошек. Но если бы Гордони или Джаллад когда-нибудь услышали этот термин, то извлекли бы из него мало утешения перед лицом ужасов, которые им вскоре предстояло испытать.

Как бы то ни было, однажды утром миссис Смит проснулась и обнаружила, что Сатана исчез. Они с мужем обыскали все вокруг, ящики комода и за ванной. Но кота нигде не было. Дверь, как всегда, была заперта, а окно открыто только вверху. Но Сатана каким-то образом исчез так же таинственно, как и появился.

День прошел в поисках и расспросах. Затем другой. Но по-прежнему не было никаких признаков Сатаны. Сотрудники отеля отрицали, что им что-либо известно о его местонахождении, другие постояльцы сочувствовали Смитам и помогали в поисках.

Молчали только Джаллад и музыкант Гордони.

Затем миссис Смит внезапно вспомнила ту ночь, когда она впервые обнаружила кошку в холле; вспомнила, как вел себя Джаллад.

Имел ли он какое-либо отношение к исчезновению Сатаны? Действительно ли в глазах архитектора промелькнуло едва уловимое торжество, когда они встретились в холле? Она поделилась своим беспокойством с мужем, но мистер Смит покачал головой.

— Как мог Джаллад вынести кота из нашей комнаты, когда дверь была заперта? Сатана был на своем обычном месте, когда мы ложились спать.

Тем не менее подозрения его жены пробудили его собственные. В конце концов, они оба знали, Джаллад способен на все, чтобы избавиться от кота. Возможно, он решился на похищение — и насилие…

В тот вечер мистер Смит нашел возможность поговорить с несколькими горничными наедине. Тщательный допрос дал ключ к разгадке.

Одна из горничных призналась, что в пять утра, в день исчезновения Сатаны, она видела, как Томас Джилл, коридорный, спускался по лестнице с коробкой под мышкой. Она объяснила, что запомнила это, поскольку в то время задавалась вопросом, почему Джилл решил спуститься пешком, а не воспользоваться лифтом. Но она не видела, куда пошел Джилл…

Смит навел справки о Томасе Джилле, коридорном. Ему сказали, что он должен был дежурить, но его нигде не было видно.

Теперь Смит шел по горячим следам. Вскоре он обнаружил, что лифтер вспомнил, как всего несколько мгновений назад поднимал Джилла и руководителя оркестра Гордони на шестнадцатый этаж. Ему показалось, он видел, как они входили в комнату Джаллада, но не был уверен…

Мистер Смит поспешил наверх и уже собирался постучать в дверь Джаллада, когда остановился как вкопанный. Изнутри доносились голоса, громкие голоса, и он прислушался.

Джаллад что-то говорил, его голос был высоким и взволнованным. Все, что мог слышать Смит, было постоянное повторение фразы: «Это все еще здесь, я тебе говорю! Это все еще здесь, я это слышу…»

Смит наклонился ближе. Теперь он узнал голос коридорного. Джилл объяснял, протестуя, что он выполнил его приказ. Он, по его словам, открыл дверь ключом горничной — и оттуда вышел кот. «И, честно говоря, мистер Джаллад, я засунул его в коробку и отвез к реке Гудзон на Восьмидесятой улице. Я бросил его туда, а коробка была утяжелена камнем. Этот кот не мог вернуться!»

В разговор вмешался взволнованный голос Гордона, заявлявшего, что его тоже все еще мучает кот. Глаза животного сверкали, глядя на него из затемненных залов. Он слышал его голос в паузах между музыкой. Оба мужчины ругали коридорного за то, что тот не выполнил их приказ.

Смит на цыпочках подошел к своей двери. Наконец-то тайна была раскрыта. Бедный Сатана стал мучеником кошачьих комплексов Гордона и Джаллада.

В тот вечер Смит рассказал своей жене всю историю, и она, заливаясь слезами, решила кое-что сказать архитектору утром. Она была безутешна из-за потери своего любимого Сатаны. Однако она и не подозревала, к каким ужасным последствиям приведет ее добрый порыв подружиться с бездомной кошкой.

Ранним утром Смиты были разбужены серией леденящих кровь воплей, доносившихся с другого конца коридора. Через несколько мгновений они присоединились к небольшой группе гостей в холле, обсуждавших, ломать или не ломать дверь в комнату Джаллада.

Проблема была решена неожиданно.

Джаллад выбежал из своей комнаты с криком: «Кот — о, Боже мой!»

Группа в коридоре отпрянула в смертельном ужасе.

— Это снова преследует меня! — закричал он, украдкой оглядываясь в темноту своей комнаты. — Я не могу избавиться от проклятой штуки…

Появился управляющий.

— Мистер Джаллад, сэр! Что это значит?

— Кот вернулся! Коридорный утопил его, но он все равно вернулся!

Измученный, бледный, Джаллад выпалил свою историю. Всю ночь напролет, по его словам, он слышал кошачьи шаги у себя над головой, слышал их в стене у изголовья своей кровати. Совершенно очевидно, что этот человек не был ни пьян, ни безумен; казалось, он был охвачен сильным и искренним ужасом, передавшимся изумленным гостям, слышавшим его.

Уэбб, управляющий, однако, осмелился рассмеяться. Он был уверен, то, что вызвало шум, не могло быть пропавшей кошкой. Он сделал шаг к открытой двери, но Джаллад предостерегающе схватил его за руку.

— Послушайте! Ради Бога…

Люди в коридоре напрягли слух…

Дрожащий, но отчетливый вой кошки донесся из затемненной комнаты! Неземной звук казался слабым и далеким, но ошибки быть не могло. Гости отшатнулись.

Последовало секундное колебание, затем в комнату ворвались управляющий Уэбб и миссис Смит. Голос принадлежал Сатане; его хозяйка была уверена в этом.

Но когда включили свет, комната оказалась абсолютно пустой; дверь сразу же закрыли и произвели тщательный обыск — но в ней не было и следа большого черного кота!

— Он должен быть где-то здесь, — настаивала миссис Смит.

В конце концов, она тоже была вынуждена сдаться. Кота в комнате не было.

На следующее утро Томас Джилл признался во всем начистоту, — что был нанят Джалладом и Гордони украсть кота и покончить с ним. Он поклялся, что выбросил коробку с Сатаной в Гудзон и что видел, как она утонула.

Тем не менее миссис Смит все еще цеплялась за призрачную надежду. В конце концов, той ночью в холле она узнала голос Сатаны и отказывалась верить, что стала жертвой галлюцинации. Кот, должно быть, все еще жив.

В ту ночь дела пошли не лучше, а хуже. В двенадцать часов Джаллад покинул свою комнату, поклявшись никогда больше в нее не входить. По его словам, он читал, пока свет не начал резать ему глаза. Чтобы дать им отдохнуть, он выключил лампу и сидел, покуривая трубку в темноте. Внезапно из темноты мохнатое тельце прыгнуло ему на колено. Он почувствовал прикосновение когтей!

На мгновение он был парализован и не мог пошевелиться. Затем с огромным усилием отшвырнул от себя эту штуку и включил свет. Но кошки не было. В ту же ночь Джаллад переехал в другой отель.

Даже тогда Уэбб настаивал на том, что все это было вызвано либо странным животным, которое каким-то образом забрело в отель, либо Джаллад, из-за своего страха перед кошками, услышал одну там, где ее не было. Тем не менее, накануне вечером Уэбб тоже слышал мяуканье.

В ту ночь менеджера осаждали телефонными звонками постояльцы со всего отеля, жаловавшиеся на звуки, издаваемые кошкой. Однако о самых серьезных нарушениях сообщалось на шестнадцатом этаже. Двое заявителей обнаружили источник звука в стене определенного номера.

Управляющий Уэбб теперь придерживался мнения, что кошка каким-то образом оказалась заключенной между перегородками, и приказал рабочим отодрать штукатурку. Мяуканье доносилось из каждого места, где они стучали. Но после того, как стену вскрыли, вознаграждением за их усилия стала зияющая черная дыра. Никакой кошки там не было!

Во всем отеле Смиты были единственными жильцами, не слышавшими кошачьих воплей и мяуканья, которые теперь раздавались каждую ночь. Каждый второй гость на шестнадцатом этаже был доведен до отчаяния жуткими воплями; но после эпизода в комнате Джаллада ни один из бывших друзей Сатаны не слышал голоса.

Второго апреля руководитель оркестра Гордони поднялся по лестнице после окончания обеденного перерыва в гримерку на втором этаже, где он всегда переодевался из парадного костюма в уличную одежду.

Холл был тускло освещен, и Гордони спешил. Внезапно он остановился, слишком пораженный ужасом, чтобы закричать. Прямо перед ним сияли два огромных глаза, гипнотически смотревших на него, не мигая. Один из них был зеленым, а другой — сияющим топазом!

Гордони издал тонкий мучительный вопль ужаса, когда на него бросилось рычащее, плюющееся существо, которое, казалось, парило, словно летучая мышь, пока не коснулось его груди. От тяжести у него перехватило дыхание.

Затем животное вскарабкалось ему на плечо, на ходу полосуя его острыми когтями и клыками.

С его плеча зверь перебрался ему на макушку. Гордони дико замахал руками, пытаясь освободиться от ослепляющей боли этих режущих когтей. Кровь хлынула ему в глаза из порезов на лбу, обезумевший музыкант пошатнулся и упал головой вниз на ковер. Послышались приближающиеся шаги…

Мгновение спустя посыльные нашли его окровавленным и растерзанным.

— Это… это пропало, маладетта… — Он задыхался.

Гернси Уэбб к тому времени уже отдавал распоряжения. Наконец-то, подумал он, призрака удалось загнать в угол! Коридор заканчивался несколькими ярдами дальше, и он знал, что бы ни напало на Гордони, оно, должно быть, пришло с той стороны.

Медленно и осторожно маленькая армия посыльных и носильщиков пробиралась по коридору. Ни одно живое существо не смогло бы пройти мимо этой группы. Все двери с обеих сторон были плотно закрыты. Но когда они дошли до конца, угол был пуст. Никакая кошка не пряталась в тени!

Гордони в ужасе убежал, чтобы перевязать свои раны, Уэбб был полон решимости покончить с этим. Некоторые из его постояльцев уже уехали, после этого случая наверняка уедут еще.

Он попросил каждого гостя немедленно позвонить ему, если произойдет что-то необычное. Затем стал ждать в своем кабинете.

Его телефон зазвонил только поздно вечером того же дня, когда взволнованная женщина заявила, что видела, как черная кошка пробежала по коридору на шестнадцатом этаже. Животное прошло через закрытую дверь бывшей комнаты Джаллада!

Сопровождаемый гостиничной прислугой и двумя полицейскими, Уэбб поспешил в номер. Там было пусто, как он и предполагал, но он жестом призвал к тишине и прислушался. Раздался звук — адский звук — из стены за изголовьем кровати Джаллада!

— Ломайте стену! — приказал Уэбб. При первом звуке топоров прибежали мистер и миссис Смит.

В ответ на встревоженный вопрос миссис Смит о том, может ли Сатана находиться в стене живым, Уэбб покачал головой. По его словам, каменная кладка была герметично замурована, когда здание было закончено. Тем не менее, он собирался убедиться…

Большой кусок стены обрушился внутрь, оставив черную дыру. Мужчины отступили, Уэбб взял фонарик и заглянул внутрь. То, что он увидел, заставило его задохнуться от ужаса.

— Это кошка… Я думаю, та, которую вы взяли себе. — Он повернулся к Смитам.

Миссис Смит взволнованно протиснулась вперед.

— Это Сатана — бедный Сатана? Он жив?

Она подалась вперед, чтобы посмотреть, но внезапно вскрикнула.

— Он мертв! Он… о, это ужасно…

Муж вывел ее из комнаты, когда Уэбб осторожно извлек из переплетения паровых труб высушенное и мумифицированное тело кошки — черной кошки с одной белой лапкой, которую, казалось, окунули в молоко. Очевидно, животное было мертво уже несколько месяцев — фактически с тех пор, как был построен отель!

Уэбб вздрогнул и отодвинулся. Что это был за кот, который завоевал любовь Смитов? Сколькими смертями умер Сатана?

МЕСТЬ МЕРТВЫХ

Хью Уоллес

Миллионы пропали из государственной казны, а Дэн Моран, комиссар дорожного движения, лежал мертвый с пулей в голове. Довел ли его до самоубийства призрак? Или он стал невинной жертвой нечестной политической игры?

— Эй, Хью, подожди с этой историей! Ад вырвался на свободу…

Приказ, отданный хриплым ревом, эхом разнесшимся над бедламом в местной редакции «Морнинг рекорд», исходил от Брюса, городского редактора, сидевшего, сгорбившись над своим столом, сжимая в руке телефон.

Вздрогнув, — поскольку команда была адресована мне, — я убрал руки с клавиш пишущей машинки, по которым стучал больше часа, и посмотрел на своего начальника. Подергивающиеся мышцы его лица свидетельствовали о волнении, когда он наклонился поближе к микрофону и прижал трубку к уху.

Я пытался уловить, что он говорит. Но он понизил голос, и я ничего не мог расслышать из-за шума вокруг меня. Отодвинув стул, я встал и подошел к столу Брюса. Все остальные продолжали работать. То есть, все, кроме Джеймса Руни, ночного редактора, чье последнее слово было законом. Он был редактором высочайшего класса, абсолютно честным в своем ведении новостей и неутомимым борцом за любое дело, которое отстаивал. Долгое время он руководил кампанией, которую «Рекорд» вела против коррумпированной политической группировки, в течение многих лет грабившей графство.

Зная, что я писал главную статью для завтрашнего выпуска — сенсационный отчет о группе мошенников и краже ими более пяти миллионов долларов из денег налогоплательщиков через мошеннические контракты на мощение улиц, — Руни понял значение громкого приказа Брюса. Отбросив в сторону гранки, которые изучал, он тоже подошел к столу городского редактора.

— Оставайтесь там, где вы есть, и ничего не пропустите. Я сейчас пришлю Хью Уоллеса, — были слова, которые мы услышали, когда Брюс положил трубку и повернулся к нам.

— Звонил Марли, наш человек из Вест-Сайда, — продолжил он. — Он на железнодорожной станции Холбрук…

— В округе Тима Сервосса, так? — перебил Руни. — Чем сейчас занимается Босс?

— Непосредственно — не знаю, — сказал Брюс. — Но косвенно он стал причиной смерти Дэна Морана, его дорожного комиссара.

— Боже милостивый, шеф! Вы же не имеете в виду, что Дэн мертв? — ахнул я. Потому что Моран был моим приятелем со школьных времен.

— Марли сообщает, что Дэн мертв — это самоубийство.

— Я… не могу в это поверить, — сказал я. — Он просто не мог так поступить. Да ведь он единственный честный человек во всем подразделении Сервосса. Я знаю, что они пытались повесить это на него, но…

— Хорошо, — грубо сказал Брюс. — Тогда вам придется это доказать. Но вот что сообщил Марли. Полчаса назад сторож на верфи услышал пистолетный выстрел. Проведя расследование, он обнаружил тело мужчины, скорчившееся за грузовым сараем. Он был мертв, с пулевым отверстием в голове. Рядом с ним лежал автоматический пистолет без одного патрона. Тело было идентифицировано как тело Морана.

— У Дэна никогда не было оружия, — выпалил я. — Он…

Брюс прервал меня жестом.

— Случайно оказавшийся рядом полицейский по имени Хенли послал сторожа за помощью. Место, где было найдено тело, находится недалеко от отеля «Кресент», где Сервосс и его помощники устроили свою штаб-квартиру. Кто-то предупредил Босса, он и несколько его дружков прибыли сразу же после участковых детективов и репортеров. Сервосс, похоже, не особенно расстроился из-за смерти Морана.

— Еще бы он расстроился! — пробормотал я.

— Уилл, отправляйся туда и напиши об этом статью. Но есть кое-что еще. Босс сообщил детективам и репортерам, что некоторые из предполагаемых измененных контрактов на укладку дорожного покрытия исчезли из папок, и он обвинил Морана в краже, приказав ему вернуть их к завтрашнему дню, угрожая арестом. Сервосс этого не сказал, но дал понять, — Дэн так глубоко увяз, что самоубийство было его единственным выходом.

— Я отправляюсь туда! — ответил я. — Но если вы когда-нибудь докопаетесь до истины, то узнаете, что эти контракты взяли, чтобы подставить Дэна, а не были украдены им.

— Послушай, Хью, — сказал Руни, не отставая от меня, пока я надевал пальто и шляпу и направлялся к двери. — Ты знаешь, почему они взялись за Морана — он слишком много знал. Так что береги себя. Банде ты не нравишься из-за того, как на них наезжал. Не позволяй им сбить тебя с толку.

— Спасибо, Джим, я буду держать ухо востро. Но если эти крысы действительно обошлись с Дэном так, что у него сдали нервы и он покончил с собой, надеюсь, он восстанет из могилы и сведет их с ума!

По дороге через весь город в такси — поездка заняла полчаса — я пытался мыслить связно, хотя шок от смерти Дэна, казалось, парализовал мой мозг. Тот факт, что он был на железнодорожной станции, не вызвал у меня удивления. Все, кто жил в этом районе, пользовались ею как кратчайшим путем от главного троллейбусного терминала. Но то, что он пошел туда, чтобы покончить с собой — я не собирался в это верить, пока улики не станут неопровержимыми.

Такси резко остановилось. Я добрался до места назначения — до одних из ворот, от которых лестница вела на широкие железнодорожные площадки ниже уровня улицы. Я ударил ногой в ворота. Они распахнулись, и я оказался лицом к лицу со Стивом Хенли, полицейским, которого мы с Дэном знали с детства, и тем, кому не нравился Босс и ему подобные. Втащив меня внутрь, он захлопнул ворота.

— Послушай, Стив, — я схватил его за руку, — Дэн был мертв, когда ты увидел его?

— Да, — осторожно ответил он.

— Дэн покончил с собой?

— Я не знаю. Босс Сервосс говорит, что да; участковые детективы получили от него наводку и говорят то же самое. Судмедэксперт еще не прибыл. Но, поскольку его назначил Сервосс, он, вероятно, примет сторону остальных. У меня не было времени как следует осмотреться, прежде чем…

— Ты слышал, Босс сказал, что Дэн забрал какие-то бумаги из районного офиса?

— Да, но детективы не нашли при нем никаких документов. Теперь слушай внимательно. Я не могу позволить, чтобы меня видели разговаривающим с тобой. Пуля вошла в затылок Морана. Пистолет, найденный рядом с телом, был старым автоматическим тридцать восьмого калибра. А теперь — запомни! Пистолет был старым, но патроны — новыми и блестящими. Я знал, что именно тебя «Рекорд» пришлет для написания статьи, поэтому, когда нашел пустую гильзу, положил ее себе в карман. Никто не знает, что я ее нашел. Может быть, ты сможешь как-то использовать это…

Сбежав по ступенькам, я поспешил к освещенному грузовому ангару, перед которым вырисовывались силуэты нескольких мужчин. Когда я приблизился к Марли, наш участковый узнал меня и окликнул по имени. В тот же миг от группы людей, которые разговаривали, склонив головы друг к другу, отделилась массивная фигура Босса и направилась ко мне, за ней следовал Сэм Каплен, глава детективного отдела участка.

Марли отошел в сторону и многозначительным жестом указал на темную массу, накрытую одеялом, лежащую вплотную к стене сарая. Я понял, что это тело моего друга, и повернулся лицом к Сервоссу, полный решимости докопаться до правды.

— Мне очень жаль, что Моран выбрал такой путь, — начал Босс, останавливаясь передо мной, — и я ценю ваши чувства из-за вашей дружбы к нему. Конечно, у него были неприятности, но, если бы он только признался, я бы сделал все возможное, чтобы спасти его от тюрьмы.

— Не обращайте внимания, — ответил я. — Теперь уже слишком поздно. Что это были за бумаги, которые, по вашим словам, Дэн забрал из районного офиса?

— Я не могу вдаваться в подробности, Уоллес. Это дело придется передать окружному прокурору. Все, что я могу сказать, это были контракты, имевшие отношение к работам, которые, по словам вас и «Рекорд», были нечестными. — Его рот искривился в усмешке.

— Как вы думаете, почему Дэн взял их?

— Я не думаю — я знаю! Я просматривал эти контракты несколько раз за последнее время и собрал их все в одну папку. Сегодня вечером Моран пошел в офис после того, как все остальные разошлись по домам, взял эти контракты и был замечен за их изучением.

— Откуда вы знаете? — спросил я.

— Сторож увидел его и позвонил мне в отель «Кресент», где я проводил конференцию.

— Вы, конечно, отправились в мэрию, чтобы разобраться?

— Да, причем один. Я хотел узнать, что делает Моран, без присутствия кого-либо, кто мог бы сообщить в газеты. — Это было сказано злобно.

— Вы его видели?

— Нет, он исчез. Я просмотрел папки и обнаружил пропажу бумаг. Я вернулся в «Кресент», намереваясь отослать парней, а затем найти Морана у него дома. Но не успел добраться до отеля, как туда дошла весть о его самоубийстве.

Я так разозлился, что был готов ударить его. Полагаю, узнав, что Дэн забрал документы по контрактам, которые каким-то образом могли быть использованы для доказательств получения взяток Сервоссом и его подручными, Босс послал одного из своих боевиков забрать бумаги и «обезвредить» Морана.

— Тело Дэна обыскивали? — продолжил я.

— Да, детектив Каплан. И, — с ухмылкой добавил он, — несколько человек, включая меня, наблюдали, как он это делал. Пропавшие контракты исчезли. Моран уничтожил их перед тем, как покончить с собой.

— Это только предположение, — выпалил я; я ничего не мог с собой поделать.

— Скоро это станет уликой. У Морана не было при себе никаких других бумаг, даже конверта. Вот и вся история. — Он отвернулся.

— Вы хотите увидеть тело Морана? — спросил Каплан, доставая из кармана фонарик. Я кивнул и последовал за ним туда, где лежала черная масса. Когда детектив откинул одеяло, я не смог сдержать крика. Дэн, мой приятель, лежал на спине, его лицо было мертвенно-бледным в падающем на него свете.

Напрягая все чувства, я наклонился ближе. И сразу отметил важный факт: на одежде спереди виднелись пятна грязи. Он упал лицом вниз.

— Вы перевернули тело, — сказал я.

— Конечно. Нам пришлось обыскать его.

Я отвернулся, чтобы скрыть любое проявление чувств. Документы, несомненно, были изъяты сразу после убийства, но Босс и Каплан обыскали тело, чтобы убедиться, что у Морана не было оружия. Если бы оно было обнаружено у него позже, это разрушило бы их версию о самоубийстве.

В этот момент на лестнице послышался шум, и на свет появились окружной судмедэксперт с ассистентом. Первый пожал руку Сервоссу и выслушал версию босса о самоубийстве.

Медики перевернули тело Дэна и осмотрели рану при свете фонарика. Я наклонился вместе с ними и заметил, что пуля вошла прямо за правым ухом.

— Да, пистолет держали близко, — сказал эксперт, — хотя на этих черных волосах не видно следов пороха. Пуля прошла справа налево и застряла над левым ухом. Это, несомненно, самоубийство.

Я подавил в себе ругательство, пока он говорил, потому что мне пришла в голову мысль — нечто такое, от чего Босс похолодел бы.

Дэн был левшой! Если бы он покончил с собой, он не держал бы револьвер в правой руке — и не мог нанести себе рану, описанную экспертом.

Мое подозрение, что его убили, теперь превратилось в убеждение. И убийца был так близко, что приставил револьвер почти к голове Дэна. Мой вывод состоял в том, что убийца был человеком, известным Морану, тем, кто открыто подошел к нему и разговаривал с ним, пока тот не потерял бдительность. Затем он выполнил свою работу и оставил пистолет, чтобы убийство выглядело как самоубийство.

Мои размышления прервал голос Каплана.

— Вот пистолет, если хочешь его осмотреть.

Я взял оружие и заметил, что гильзы четырех оставшихся патронов были новыми и блестящими, как та, которую дал мне Хенли.

— Мы не нашли пустую гильзу, — сказал детектив. — Я полагаю, ее втоптали в грязь.

Я кивнул и вернул пистолет. Но не раньше, чем заметил на стволе несколько пятен ржавчины, часто появляющейся на оружии, хранящемся вблизи соленой воды. И все же город находился на значительном расстоянии от берега. Жил ли человек, использовавший пистолет, где-то поблизости от моря? Это казалось подсказкой, на которую стоило обратить внимание…

— Послушайте, Уоллес, — снова обратился ко мне Босс. — Судмедэксперт дал разрешение перевезти тело Морана к нему домой. Но было бы преступлением отправлять его в таком виде; это стало бы слишком сильным потрясением для его жены. Я попрошу похоронное бюро присмотреть за этим и отправить его первым делом утром. Почему бы вам не поехать туда сейчас и не повидаться с ней? Вы близко знакомы с этой семьей. Скажите миссис Моран, что, если ей что-нибудь понадобится, она может обратиться ко мне, и я ей помогу.

— Я отправлюсь к ней, как только закончу статью, — ответил я, затем поспешил через дворы к круглосуточной аптеке, чтобы позвонить в свой офис. Теперь я был уверен, что располагаю достаточными фактами, дающими мне право напечатать в «Рекорд» историю убийства Дэна «бандой».

Но я не успел отойти далеко, как мой гнев остыл, и разум начал заявлять о себе. Теперь, когда мой друг ушел навсегда, по-настоящему важной задачей, стоявшей передо мной, было снять позорное клеймо с его имени. Если бы я объявил, что Моран был убит, и изложил причины, по которым так считаю, вероятно, это убедило бы большинство людей в том, что он столкнулся с нечестной игрой. Но это не помогло бы докопалось до сути преступления — банды.

Нет, лучшим методом было бы пока держать мой козырь в секрете. Это дало бы мне время работать над достижением своей цели, не находясь под постоянным наблюдением. Единственное, о чем я сожалел, — это о том, что семья Дэна должна какое-то время оставаться в тени. Но я не видел другого выхода…

Следовательно, история, которую я сообщил по телефону в «Рекорд», не сильно отличалась от тех, что появились в других городских газетах на следующее утро.

Закончив разговор, я поспешил в направлении дома Моранов не только для того, чтобы утешить вдову Дэна, Агнес, но и в надежде, что там мне удастся пролить дополнительный свет на трагедию.

Когда я вошел, то обнаружил, несколько соседей, делающих все возможное, чтобы успокоить маленькую семью; Агнес сидела, укачивая одного из младенцев. Ее веки были опущены, вокруг глаз залегли широкие круги, но она не плакала.

Минуту или две я стоял в дверях, горло у меня распухло до боли, в глазах все плыло. Потом кто-то заметил меня, наклонился и прошептал что-то Агнес. Она подняла глаза, и когда наши взгляды встретились, она громко всхлипнула и протянула дрожащую руку. Однако прежде чем я успел подойти к ней, она встала, передала ребенка на руки другой женщине и, пробормотав что-то, жестом велела мне следовать за ней наверх.

В своей комнате она схватила меня за руки и попыталась заговорить. Но ей не хватило слов, она упала в кресло и начала истерически рыдать. Я придвинул стул поближе к ней и призвал ее взять себя в руки.

С внезапностью, которая поразила меня, она выпрямилась, вытерла слезы и посмотрела мне прямо в глаза.

— Я снова сильная, Хью, и я хочу знать правду. Вы видели тело Дэна?

Я кивнул.

— Скажите мне, Хью, вы верите, что он… покончил с собой?

Конечно, я намеревалась рассказать ей, во что я верю и почему. Но я не решался заговорить.

— Я знала это, — хрипло сказала она. — Я знала это! Дэн не делал того, что они говорят. Он не мог. Они убили его, эти ужасные люди, потому что боялись… — Она замолчала, прижав руку к сердцу, ее глаза пылали яростью, затем она продолжила: — О, почему он не прислушался к моему предупреждению?

— Что вы имеете в виду — предупреждение о чем?

— Долгое время я знала правду, — что Сервосс и другие пытались сделать Дэна козлом отпущения. Я умоляла его бросить работу. Но он не хотел; сказал, что не может уволиться под огнем. Затем, сегодня вечером, он сказал мне, что они готовятся подставить его, и ему придется предпринять что-то решительное, чтобы защитить себя.

Он сказал мне, что Сервосс и другие собирались провести встречу в отеле «Кресент» и что он сможет получить то, что хочет, в мэрии без помех. Его намерение состояло в том, чтобы взять из папки контракты на мощение, которые Сервосс хранил там в течение нескольких месяцев, — контракты, которые, по словам Дэна, были изменены с момента их первого заключения, — и сравнить их с дубликатами оригиналов, которые он хранил здесь, в доме.

Не перебивайте меня сейчас, потому что я хочу рассказать вам о странном переживании, которое испытала, пока он объяснял свой план. Вы должны мне поверить! Внезапно мне показалось, будто я почувствовала третье присутствие в комнате — присутствие, которое не могла ни увидеть, ни определить, но которое чувствовала. Тогда — это правда, Хью! — голос прошептал, предупреждая меня, что, если Дэн осуществит свое намерение, его ждет катастрофа. Испугавшись, я огляделась — потому что это был голос моей покойной матери!

— Что вы говорите, Агнес? — ахнул я.

— Не заставляйте меня повторять, Хью, я не могу! Я говорю вам все, потому что должна положиться на вас, чтобы очистить имя Дэна. Я умоляла его не уезжать, умоляла, потому что таинственное предупреждение наполнило меня ужасом. Но он не стал слушать; он забрал свои контракты, и теперь… — Она сделала паузу с жестом, более красноречивым, чем слова, затем закрыла глаза и тихо заплакала.

Я отвернулся от нее, чтобы подумать. Теперь у меня была еще одна зацепка — цель похода Дэна в мэрию той ночью. Для меня это объясняло причину убийства.

Кто-то видел, как он сравнивал фальшивые контракты с бумагами, которые принес из дома, — вероятно, один из частных детективов Босса, выдававший себя за сторожа. В тот момент, когда он сообщил Сервоссу, последний догадался об истине и впал в панический страх. Он должен был заполучить эти оригиналы. Забрал ли Дэн измененные документы, как утверждал Босс, все еще оставалось вопросом.

Суть в том, что Сервосс действовал быстро; послал кого-то покончить с Мораном до того, как тот успел добраться до своего дома. И убийца тщательно проделал свою работу, удалив каждый клочок бумаги из одежды убитого.

— О чем вы думаете, Хью? Почему бы вам не сказать мне то, что я хочу знать?

— Минутку, Агнес, и я это сделаю. Был ли у Дэна револьвер сегодня вечером?

— Нет, он никогда не владел и не пользовался оружием. — Ее ответ прозвучал четко, без колебаний.

— Теперь более интимный вопрос. Очень ли велик семейный банковский счет?

— Я знаю, почему вы спрашиваете, — сказала она, и слезы снова наполнили ее глаза. — Вы нечасто бывали здесь в последнее время, иначе бы знали, как у нас обстоят дела. На самом деле, мы сэкономили всего несколько сотен долларов. И хотя Дэн хотел, чтобы у нас было то, что было у других людей, он не взял бы ни один нечестный доллар.

Она поперхнулась и сделала жест, означающий, что ее самообладание на исходе, затем закрыла глаза, ожидая, когда я расскажу свою историю. Это я сделал полностью, выложив ей все, что узнал, подсказки, которыми располагал, и то, что надеялся доказать.

Когда я закончил, она встала и положила руки мне на плечи.

— Благослови вас Бог, Хью. Я знаю, вы сделаете все, что в ваших силах. И я попрошу духов — моей матери и Дэна — помочь нам.

На следующее утро я позвонил Руни и сказал ему, что получил некоторую информацию о Моране, которую хотел бы обсудить с ним наедине. Он пригласил меня немедленно приехать к нему домой. Я был готов рассказать ему все, что знал.

Руни слушал, почти не перебивая, пока я не закончил свой рассказ, затем несколько мгновений сидел в глубокой задумчивости.

— Хью, — сказал он наконец, — я абсолютно согласен с твоими выводами. Однако, хотя мы можем быть уверены, что Моран был убит одним из наемников Босса, доказать это, вероятно, будет очень трудно. Тем не менее, у тебя есть мое разрешение продолжать, и я поддержу тебя на пределе возможностей. Работай медленно и скрытно, чтобы они не заподозрили твою игру. Со временем может просочиться что-то, что направит тебя на правильный путь. А до тех пор, пока этого не произойдет, тому, что ты мне рассказал, лучше оставаться секретом между нами.

Моим первым шагом к получению задания, исполняя которое я мог бы большую часть времени находиться в тесном контакте с руководителями банды, было назначение в мэрию. Со временем мне удалось подружиться со всеми чиновниками, кроме Сервосса. С ним мы изо всех сил старались избегать друг друга.

Однако от других я многое узнал о нем. Информация оказалась неожиданной. Раньше он смягчал свои манеры показной веселостью и громким смехом. Но почти с того момента, как Дэна нашли мертвым, его поведение изменилось. Он стал раздражительным, угрюмым; он редко улыбался и почти полностью отказался от своей привычки проводить вечера в отеле «Кресент» или в некоторых политических клубах. Я следил за этой переменой в его поведении со все возрастающим интересом, задаваясь вопросом, насколько это было связано с его причастностью к смерти Морана.

Но прошло почти два месяца, за которые я практически не продвинулся вперед. Однако я сохранял надежду по довольно необычной причине. Почти каждую ночь, перед тем, как крепко заснуть, мне казалось, будто я чувствую присутствие Дэна рядом со мной и слышу, как он произносит слова ободрения, хотя что именно было сказано, я так и не мог вспомнить. Я понимал, что, хотя эти переживания были всего лишь наполовину реальны, они каким-то образом казались хорошим предзнаменованием для моего окончательного успеха. Если бы я мог предвидеть будущее, я бы гораздо серьезнее задумался над ними.

Перерыв в моих неделях топтания на месте наступил однажды утром, когда я пришел в мэрию. Все началось с удивительной новости о том, что Сервосс внезапно серьезно заболел и, оставив семью, уехал в свой дом на побережье в Нортпойнте, чтобы поправить здоровье. Некоторые утверждали, что он уехал готовиться к выборам, которые должны были состояться осенью. Но я сомневался в этом, поскольку он взял с собой своего врача Джеймса Андерсона, которого я давно знал. Последний факт доказывал, что Босс действительно был серьезно болен.

Именно тогда ко мне пришло воспоминание, заставившее меня вздрогнуть и подсказавшее возможность, о какой я никогда даже не думал. Я вспомнил, что на стволе пистолета, из которого убили Дэна, были видны пятна ржавчины, появляющиеся из-за длительного воздействия соленой воды. Был ли этот пистолет взят из прибрежного дома Сервосса? Привез ли он его в город и передал одному из своих стрелков? Или…

Был ли сам Сервосс убийцей Дэна Морана?

Если последнее было правдой, — а чем больше я думал об этом предположении, тем больше оно меня впечатляло, — это объясняло бы поразительную перемену, произошедшую с некогда веселым и безжалостным Боссом.

Прошло несколько дней, в течение которых я обдумывал свои новые подозрения и разработал план, как воспользоваться ситуацией. Я решил оставить свою работу в городе, подобраться как можно ближе к месту отдыха Сервосса и положиться на обстоятельства, которые позволят мне следовать моей интуиции.

Я получил от Руни бессрочный отпуск и направился в Нортпойнт, прибыв туда ночью и поселившись в отеле менее чем в миле от поместья Сервосса.

Хотя у меня не было никаких определенных планов, кое-что, случившееся на следующий день, — событие, которого я не мог предвидеть, — определило мои дальнейшие действия. Я встал рано, позавтракал, после чего отправился на прогулку с намерением ознакомиться с местностью.

Когда я приблизился к почтовому отделению, то был удивлен, увидев Андерсона, врача Сервосса, вышедшего с большим количеством почты и направившегося к автомобилю, припаркованному у обочины. Невольно я окликнул его по имени и поспешил к нему, когда он остановился и огляделся. Он пожал мне руку, но его приветствие было вымученным, а его внешний вид поразил меня. Его лицо было осунувшимся, кожа желтоватой, и он, казалось, сильно постарел с тех пор, как я видел его в последний раз всего несколько недель назад.

— Что вы здесь делаете? — Слова были произнесены с придыханием.

— Ничего особенного. Много работал, нуждался в отпуске и решил отдохнуть здесь.

Мгновение он изучал меня глазами, которые буквально горели. Затем:

— Я вам не верю, Хью. Вы здесь, чтобы узнать о Сервоссе. Что вы слышали о его состоянии?

Вопрос Андерсона подсказал мне, что с Сервоссом что-то не так. И, судя по его виду, это было серьезно — что-то, о чем я должен был знать. Однако, прежде чем я смог расспросить его, он настоял, чтобы я сел в машину и поехал с ним. Долгое время он ехал молча, но в конце концов свернул на боковую дорогу и остановил машину.

— Хью, — начал он дрожащим голосом, — никогда в жизни я так не нуждался в доверенном лице, как сейчас. Произошло то, что я должен с кем-нибудь обсудить. Но прежде чем я расскажу свою историю, — самую фантастическую из тех, что вы когда-либо слышали, — вы должны пообещать не предавать меня, потому что это означало бы мою гибель.

— Я сохраню ваше доверие, — осторожно ответил я, — если в этом нет ничего криминального.

Он немного поколебался, затем сказал:

— Я должен поговорить с вами, независимо от того, как вы решите поступить. Но сначала я хочу получить правдивый ответ на вопрос — вы верите в сверхъестественное?

Его вопрос, столь неожиданный в данных обстоятельствах, заставил меня на мгновение замолчать. Но прежде чем я успел ответить, он схватил меня за руку и сильно сжал.

— Вы колеблетесь, — хрипло прошептал он. — Вы не неверующий. Слава Богу! Тогда я могу говорить свободно…

— Продолжайте, доктор. Я весь внимание.

— Тогда послушайте и постарайтесь понять: все, что я говорю, — абсолютная правда — правда из уст того, кто раньше смеялся над призраками как над выдумками. Но теперь я знаю лучше, потому что видел одного.

— Вы… видели… призрака? — спросил я в изумлении.

— Да. Но вы должны позволить мне рассказать мою историю по порядку.

Потребовалось бы слишком много времени, чтобы повторить все, что он сказал, его частые просьбы о том, чтобы я поверил ему, и мои вопросы, когда я начал осознавать странность его заявлений. Очень кратко, смысл его рассказа заключался в следующем.

Он был семейным врачом Сервоссов в течение трех лет, хотя Босс никогда не нуждался в его услугах до смерти Морана. Затем нервы здоровяка, казалось, не выдержали, и он смог продолжать выполнять свои обязанности только огромным усилием воли, которому помогали сильнодействующие лекарства. В конце концов, он больше не мог сдерживаться. Поэтому в сопровождении Андерсона отправился в свой дом на побережье, где часто проводил выходные, чтобы восстановить силы. С собой он привез множество пакетов с документами, которые положил на письменный стол в гостиной, примыкающей к его спальне.

Самочувствие Сервосса неуклонно ухудшалось, а не улучшалось. Спать он мог только днем. Потому что ночью настаивал на том, чтобы сидеть, полностью одетым, в своей комнате с включенным светом. Он не позволял Андерсону оставаться с ним, поэтому доктор обычно рано удалялся в свою комнату, примыкающую к гостиной.

Затем последовало удивительное откровение. Каждую ночь, около двенадцати часов, Андерсона будили крики Босса. Сначала, когда он бросался в соседнюю комнату, чтобы разобраться, его работодатель настаивал, что он задремал и ему приснился дурной сон. Позже он признался, ему показалось, будто он кого-то видел в комнате, хотя окна всегда были закрыты, а внутренние жалюзи опущены.

— Я решил, что он стал жертвой галлюцинаций, — продолжал Андерсон, — а вчера ситуация достигла критической точки. Большую часть дня он расхаживал по своей комнате, а вечером спросил, захватил ли я с собой револьвер. Когда я ответил утвердительно, он одолжил его без объяснений. Полный решимости выяснить причину дикого поведения моего пациента, я оставил свою дверь приоткрытой в ту ночь и не спал, наблюдая в щелку. Сейчас я молю Бога, чтобы я этого не делал! Но обратите внимание на следующий момент… Едва я услышал, как одни из домашних часов пробили двенадцать, призрак проник в комнату через закрытое окно… — Он замолчал и вытер пересохшие губы дрожащими пальцами.

— Вы узнали его? — ахнул я; моя интуиция предупредила меня о том, каков будет ответ.

— Да. Это… это был двойник Дэна Морана.

— Вы… абсолютно уверены? — воскликнул я в неистовстве возбуждения.

— Позже я, возможно, подумал бы иначе, — хотя я близко знал Дэна, — если бы Сервосс не выкрикнул его имя в сочетании с ругательством и не поднял револьвер. Но в этот момент призрак исчез.

— Должно быть, он видел дух Дэна раньше, возможно, даже там, в городе. Вероятно, именно по этой причине он решил…

— Это именно то, во что я верю, — перебил Андерсон. — Но я должен разобраться в этом вопросе, иначе буду думать, что со мной все так же плохо, как с Сервоссом. Только… у меня не хватит смелости сделать это в одиночку. Вы должны быть рядом со мной, если, конечно, не боитесь.

— Я не боюсь духа Дэна, — сказал я, хотя в моем ответе не было искренности.

— Я рассчитываю, Хью, что вы разделите со мной дежурство сегодня ночью. Если вы скажете, что не сделаете этого, я уволюсь прямо сейчас и вернусь в город следующим поездом. Я не вынесу еще одной ночи в этом доме в одиночестве.

Прошло некоторое время, прежде чем он успокоился настолько, чтобы сказать мне, что я должен делать после наступления темноты. И когда он высадил меня и уехал, у него был такой жалкий вид, что я не был уверен, выполнит ли он свою часть сделки.

Вернувшись в свою комнату, я провел остаток дня в лихорадочном нетерпении. Ибо, хотя я и не трус в обычных обстоятельствах, я страшился этого испытания сверхъестественным. Только мысль о том, что может произойти что-то, и это что-то поможет мне очистить имя Дэна, удержала меня от того, чтобы сесть на поезд и вернуться в город.

Было около одиннадцати часов, когда, весь в холодном поту и дрожа, я добрался до поместья Сервосса и спрятался в кустарнике возле боковой двери, в укромном месте, указанном Андерсоном. Там я скорчился, не смея пошевелиться, чтобы не произвести какой-нибудь шум, который помешал бы моей цели. Наконец, когда казалось, что я больше не могу выносить бездействия, со стороны дома появилась тень, и Андерсон схватил меня за обе руки, бормоча слова благодарности за то, что я сдержал свое обещание.

— Пойдемте, — сказал он наконец, увлекая меня за собой. — Уже почти полночь. Мне пришлось подождать, пока Сервосс задремлет, прежде чем я осмелился выйти из дома.

Что произошло в течение следующего получаса, мне трудно вспомнить полностью, поскольку никогда еще столько головокружительных происшествий не втискивалось в столь короткий промежуток моей жизни. Как я вспоминал позже, мы тихо поднялись по лестнице и вошли в комнату доктора. В абсолютной тишине мы сидели в темноте и ждали. Первый удар двенадцати часов на ближайших часах заставил мой пульс учащенно забиться, но мой спутник грубо схватил меня и подтолкнул перед собой к лучу света, проникавшему через приоткрытую дверь в покои Босса.

Заглянув внутрь, я увидел Сервосса, скорчившегося в кресле под скоплением сверкающих огней. Он был в полном сознании и держал револьвер, выставленный перед собой, наблюдая за окнами широко раскрытыми глазами. Прежде чем я оправился от шока от его изменившейся внешности, меня охватил абсолютный ужас. В то время как звук часов, отбивающих полночь, все еще разносился по дому, внутренние ставни на окне распахнулись, и порыв влажного воздуха ворвался в комнату вместе с неземной, призрачной фигурой.

До конца своих дней я никогда не забуду эту фигуру. Потому что это был Дэн Моран! Глаза призрака пылали яростью, искаженные губы произносили слова, но не издавали ни звука. Босс был парализован страхом.

Внезапно, к моему изумлению, призрак повернул голову и посмотрел прямо на отверстие, в котором скорчился я. Я попытался громко закричать, произнести его имя. Но не смог. Однако дух Дэна, казалось, понял. Ибо он кивнул, повернулся, затем положил руки на огромный стол рядом с Боссом, как будто собираясь открыть его. Мне почти показалось, что я уловил слова: «Убийца, вор!»

В следующую секунду крик ярости эхом разнесся по комнате, когда Сервосс восстановил контроль над собой, вскочил на ноги и разрядил свое оружие в направлении призрачного посетителя. Странный смех последовал за последним выстрелом, и призрак двинулся в направлении визжащего негодяя. Сервосс, швырнув оружие в своего призрачного мучителя, промчался через комнату и выпрыгнул в открытое окно. Когда предсмертный крик человека, упавшего на камни внизу, достиг моих ушей, призрак погас. Затем я потерял сознание.

Когда я пришел в сознание, Андерсон склонился надо мной, хлопая меня по щекам и рукам.

— Я был снаружи, — глухо сказал он. — Сервосс мертв. Мы должны позвонить властям.

По какой-то причине, — вероятно, потому, что я понял, Босс полностью заплатил за свое преступление, — на меня снизошло странное спокойствие, и я снова смог связно мыслить.

— Давайте позвоним им, — ответил я. — Но сначала нужно решить, что мы скажем. Мы не можем рассказать то, что видели на самом деле, потому что нам практически никто не поверит.

— Я уже подумал об этом! — сказал он. — Мы скажем, что Сервосс перенес нервный срыв и приехал сюда, чтобы прийти в себя. Вместо этого ему стало хуже, и сегодня вечером, разрядив свой револьвер в воображаемого злоумышленника, он покончил с собой, выпрыгнув из окна.

— Вполне подходяще, — согласился я. — Теперь перейдем к другому вопросу, имеющему для меня жизненно важное значение. Долгое время я был убежден, что Сервосс убил Морана. Вероятно, вы думаете то же самое, после того, что видели. Я собираюсь обыскать это место в надежде обнаружить что-нибудь, что подтвердит мою веру. И если я это сделаю, то опубликую факты, указывающие на вину Сервосса, потому что я поклялся очистить имя Дэна.

Он кивнул, затем отвернулся, чтобы позвонить в полицию. Я немедленно поспешил к большому письменному столу, поскольку вспомнил, что призрак Дэна сделал движение, словно хотел открыть его, и тем самым привел Сервосса в безумную ярость, что закончилось его смертью.

Моя догадка оказалась верной. В кратчайшие сроки я нашел все доказательства, которые, по моему мнению, были необходимы, чтобы доказать мою правоту и заставить других разделить мою веру в то, что Сервосс был убийцей Дэна. В одном из многочисленных отделений письменного стола я нашел пакет, содержащий копии оригинальных контрактов Морана на укладку тротуарной плитки, а также те, которые были изменены мошенническим путем и в краже которых обвинялся Дэн. В ящике стола я обнаружил коробку с новыми патронами, из которой их было извлечено пять — без сомнения, именно ими было заряжено орудие убийства. Сравнив гильзы неиспользованных с пустой, которую дал мне Хенли, я обнаружил, что они идентичны.

До похорон Сервосса в «Рекорд» был напечатан только отчет о его нервном срыве и самоубийстве. Но на следующий день после службы мы опубликовали все факты, которые я узнал, подкрепив их фотографиями документов, взятых мною из стола, — все, кроме появления призрака Дэна. Эта история не только восстановила доброе имя Морана и сняла тень позора с его семьи, но и привела к разоблачению шайки мошенников на выборах, состоявшихся осенью.

МОЕ СТРАННОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ С ВАМПИРОМ

У. Адольф Робертс

Время от времени я пишу отчеты о своих экстрасенсорных переживаниях для этого журнала. Некоторые из них, — например, битва, которую мы с моим братом Оуэном вели с телепатом Даниэлем Бувалдой, — имели уникальное оккультное значение. Другие с годами кажутся мне менее важными. Но историю, которую сейчас собираюсь рассказать, я никогда не смогу забыть. Странное ощущение ужаса в этом переживании разъело мой мозг, словно кислота.

Сразу же после бурной суматохи, связанной с делом Бувалды, я остался в некоем духовном опустошении. Мой брат полностью отдалился от меня. Он пребывал в уединении, разрабатывая детали сложного плана по составлению схемы закона телепатии. Я пытался приспособиться к старому распорядку: дни проводил за своим столом в брокерской конторе на Уолл-стрит; вечера — в компании нормальных, веселых молодых людей в Бруклине, где живу. Я был негласно помолвлен с девушкой по имени Роберта Коллинз, бывшей школьной подругой моей сестры, но мне казалось невозможным уделять ей то внимание, которого она, естественно, ожидала как моя невеста. Мне наскучили бесконечные танцы, вечеринки с бриджем и полуночные прогулки на подержанных родстерах. Роберта потеряла терпение и сказала, что была бы рада больше никогда меня не видеть. Я не мог ее винить.

В этот критический момент мне пришло в голову разыскать старого друга, Джона Лэнга, с которым я проводил некоторые из своих самых ранних экспериментов в области спиритизма. Он не имел никакого отношения к моему недавнему погружению в темные оккультные тайны, и за это я был ему благодарен. Я нуждался в обществе человека, который понимал бы мое хобби, но не напоминал бы мне о деле Бувалды.

Итак, почти не представляя, каким будет результат, я позвонил Лэнгу и сказал ему, что хотел бы зайти. Он тепло поприветствовал меня, но в его голосе чувствовалась заметная неуверенность, прежде чем он ответил на мое предложение.

— Дело вот в чем, старина, — сказал он. — Сейчас мои вечера довольно плотно заняты. Меня интересует девушка, и я редко бываю дома. Но я был бы до смерти рад, если бы вы с ней познакомились. Полагаю, вы присоединитесь к нам за ужином сегодня вечером в «Джо Чоп Хаусе» на Фултон-стрит.

Я испытал чувство разочарования, даже досады, при упоминании о девушке. Но ответил, что, конечно, был бы рад присоединиться к ним.

Вот так я и познакомился с Сулкой Коперник, накладывавшей на людей самые необычные чары, с какими мне когда-либо доводилось сталкиваться.

Я был поражен ее внешностью в тот момент, когда вошел в ресторан и заметил столик, за которым они с Лэнгом ждали меня. Ее голова, на длинной, но грациозной шее, была примечательна тремя вещами — желтыми глазами, как у кошки; полными красными губами, очень чувственными по очертаниям, но с чем-то жестоким в них; и копной черных кудрей, которые ниспадали так пышно, что делали ее кажущейся чересчур тяжелой. Действительно, эти черты лица, особенно губы и волосы, были бы менее бросающимися в глаза, если бы она была выше обычного роста. Но ее лицо было изысканно маленьким, с изящными скулами, спускающимися к маленькому заостренному подбородку. Эффект был фантастическим, с этими губами, чувственными, как алая роза, и этим чернильным ореолом волос.

Я уставился на нее в каком-то зачарованном изумлении, пока Лэнг представлял меня. Я почувствовал волну притяжения между нами. Не то чтобы она мне понравилась, но она очаровала меня, и я почувствовал абсурдную радость от того, что она встретила меня такой теплой улыбкой.

— Какое у вас странное имя! Но очень красивое, — заметил я. — Сулка Коперник!

— Это чехословацкое имя. Я из Праги, — ответила она с легким акцентом.

— А как давно вы живете в этой стране?

— Около десяти лет. Моя мать привезла меня сюда после войны, но вскоре умерла. — Желтые глаза затуманились.

Я впервые обратил свое внимание на Лэнга. На его лице было выражение полной влюбленности.

— Сулка — замечательная девушка, — просиял он. — Она сама выучила английский и закончила бизнес-колледж. Она считается лучшей стенографисткой в юридической конторе, где работает. Я очень рад, что вы познакомились.

Во время ужина я узнал, что Сулка живет одна в маленькой квартирке в районе Колумбия-Хайтс. Также стало ясно, почему Лэнг предупреждал меня, что я редко могу застать его дома. Дело было не просто в том, что он ухаживал за мисс Коперник — я предполагал, что они были помолвлены, но он проводил практически каждый вечер в ее квартире.

— Мы с Джоном вместе проводим несколько любопытных исследований, — сказала она в качестве объяснения.

Я беспокойно поежился, потому что последнее, о чем я был в настроении слушать в тот момент, — это оккультизм, и я знал, что любые исследования, проводимые Джоном Лэнгом, наверняка были в этом направлении. В то же время меня беспокоило более серьезное соображение. Мне не нравилась сверхъестественная власть, с какой девушка Сулка быстро овладевала моими эмоциями. Более того, мое чувство преданности Джону приводило меня в ярость за то, что она так открыто водила меня за нос. К счастью, он, казалось, не замечал, что что-то не так.

Мы закончили ужинать чуть позже восьми часов, и Джон с таинственным видом наклонился вперед.

— У меня есть сюрприз для вас обоих, — сказал он. — Во Флэтбуше открылся новый спиритический кружок, и говорят, медиум добивается отличных результатов. Мы сядем в мою машину и будем там через полчаса.

— О Господи, зачем? — возмущенно воскликнул я. — Я полагал, что вы достаточно глубоко погрузились в спиритизм, чтобы не придавать никакого значения действиям полу публичных кружков, где взимается плата за вход.

— Вы слишком категоричны, — обиженно ответил он. — Сулка всего лишь новичок, и она получит от этого удовольствие. Кроме того, существует несколько видов кружков. Обычно, я признаю, это чушь собачья, но иногда вы можете найти нечто интересное.

— Полагаю, это заведение называет себя церковью, чтобы обойти полицейские правила, — съязвил я.

— Да. Им руководит женщина по имени миссис Сьюзан Томпсон.

— Хорошо, мы пойдем, — нелюбезно уступил я. — И, скорее всего, за наши старания нас угостят каким-нибудь любительским гаданием.

Если бы я только знал! Но наш контакт с женщиной по имени Томпсон был слишком кратким, чтобы я смог осознать, что только она могла дать мне ключ к тайне.

Мы подъехали к старинному каркасному дому во Флэтбуше, заплатили небольшую плату за вход и вошли в гостиную, где около дюжины человек всех возрастов внимательно слушали высказывания дородной миссис Томпсон. Она делала серию туманных предсказаний о возвращении утраченных предметов, матримониальных перспективах своих клиенток и связанных с ними вопросах, не имеющих большого значения.

Однако через несколько минут после того, как мы уселись, медиум закрыла глаза, провела рукой по лбу и начала тяжело дышать, раскачиваясь из стороны в сторону в своем большом кресле рядом с пианино.

— О Боже! — выдохнула она. — У меня сложилось ужасно странное впечатление. В этой комнате кровь — кровь и могила! Но я не могу сказать, имеет ли это отношение к убийству. Смерть?.. Я не знаю. Кровь и могила. И все же у меня нет обычного чувства, которое приходит, когда духи говорят мне, что кто-то умрет.

Мгновение она молчала, а затем, пошатываясь, поднялась на ноги.

— Я не буду передавать сообщения об этом! — воскликнула медиум. — Это слишком ужасно. Эта надгробная плита — с нее капает красное… — Она конвульсивно вздрогнула.

— Пожалуйста, немедленно уйдите — все. Те, кто чувствует себя обманутыми, могут получить свои деньги обратно у двери.

Сулка смотрела на происходящее широко раскрытыми, зачарованными глазами. Девушка, казалось, была в таком же ужасе, как и я.

Несколько человек довольно яростно запротестовали, одна или две женщины попытались убедить миссис Томпсон продолжать. Но дородная медиум была тверда в своей истеричной манере. Она не сообщила никаких дополнительных подробностей о своих впечатлениях и не назвала никого, кто мог бы стать их причиной. Однако в вопросе продолжения сеанса она проявила твердость. Она заявила, что такая попытка в ту ночь поставит под угрозу ее здоровье, и все должны разойтись.

Когда мы снова оказались на улице, я с любопытством посмотрел на Джона и Сулку Коперник.

— Забавно, — сказал я. — Эта женщина не притворялась, и, в конце концов, она, должно быть, действительно чувствительная. Но к чему она клонила? Это не согласуется ни с каким опытом, какой у меня когда-либо был.

— Не имею ни малейшего представления, — сказал Джон. — Она никогда раньше не выкидывала ничего подобного.

— Она что-то мне предсказывала, — медленно произнесла Сулка. — Я знаю это, потому что у меня защемило сердце, когда она говорила, и я почувствовала холод во всем теле.

— Ради Бога, не говорите так, Сулка, — запротестовал Джон. — Просто она напугала вас той ужасной историей о надгробной плите, с которой капает кровь. Ваш врач предупредил, что у вас слабое сердце. Думаю, нам лучше отказаться от спиритизма, если подобный шок вызовет приступ.

— Я не боюсь, — воскликнула девушка, топнув ногой во внезапном, беспричинном гневе. — И я не позволю, чтобы со мной обращались как с инвалидом, когда я чувствую себя сильной — да, сильнее вас, или этого медиума, или кого угодно сегодня вечером, кроме мистера Перселла! — Она бросила на меня странный взгляд. — Немедленно отвезите меня домой, и мы проведем собственный спиритический сеанс.

Я ничего не сказал, пока мы садились в маленький родстер Джона. Сулка села посередине, и я мог бы поклясться, что, несмотря на ограниченное пространство, она ухитрилась отодвинуться от него и слегка прислониться ко мне. Ее рука лежала на моем колене. Я почувствовал, как меня пронзил магнетический трепет, не совсем приятный, хотя девушка очаровала меня. Я даже испытывал некоторый страх при ее прикосновении. Мне показалось ужасным, что у нее больное сердце, и я задрожал, словно ко мне прикоснулась рука мертвой женщины. Я с отвращением отстранился.

В следующее мгновение девушка запрокинула голову и разразилась неуместным смехом. Я искоса взглянул на нее. Свет уличного фонаря позволил мне ясно разглядеть ее приоткрытые губы, чувственные и красные. Впервые я заметил, что ее зубы, за исключением двух средних резцов на верхней челюсти, были ненормально заострены.

— Если кто и испугался, так это миссис Томпсон, медиум — испугалась меня! — воскликнула она.

— Тише! Это безумие — говорить такие вещи, — с несчастным видом пробормотал Джон.

Остаток обратного пути мы разговаривали как ни в чем не бывало, и к тому времени, когда добрались до квартиры Сулки, ко мне вернулось самообладание. Две комнаты, в которых она жила, были красиво обставлены, но в моей памяти они не выделяются как свидетельство каком-либо необычном вкусе с ее стороны. Диван в гостиной был усыпан разноцветными подушками, среди которых развалилась девушка, повелевая Джоном с притворной тиранией. Она попросила его принести ей колоду карт и начала предсказывать ему судьбу, но прежде чем успела зайти слишком далеко в этой детской забаве, капризно отбросила колоду в сторону и потребовала спиритическую доску. Она обращалась с ней неуклюже и явно не знала, как ею пользоваться. Я почти не обращал внимания на то, что она делала, но не сводил глаз с ее лица, так похожего на лицо прекрасной юной ведьмы.

Копна черных кудрей теперь показалась мне самой удивительной чертой ее внешности. Эти волосы были слишком пышными, чтобы быть здоровыми. Несомненно, они, должно быть, высасывали силу из всего ее тела, подумал я. Неудивительно, что она выглядела хрупкой, и у нее были такие нежные, полупрозрачные руки, а шея такой тонкой, что, казалось, едва могла выдержать тяжесть ее головы.

Наступившее молчание нарушил Джон Лэнг.

— Перестань дурачиться, Сулка, — нетерпеливо взмолился он. — Ты же знаешь, что спиритические сеансы никогда не дают результатов. Давай попробуем что-нибудь, что сработает.

Она подняла глаза и одарила его загадочным взглядом.

— Хорошо, стол, — ответила она. — Но не вини меня, если впадешь в один из своих трансов.

— Как? — спросил я, поворачиваясь к нему. — Мисс Коперник гипнотизирует вас?

— О, нет! Это своего рода самогипноз, который овладевает мной, когда мы экспериментируем со столом.

— Вы помните потом, что с вами произошло?

— Нет. В моем сознании полная пустота.

— Тогда в чем смысл?

— Кажется, я много болтаю — говорю странные вещи. Сулка следит за этим.

— Да, — поспешно вмешалась девушка, — и иногда он злится на то, что я ему говорю. Он клянется, что не мог произнести такую чушь. Вот почему я предупредила его, чтобы он не винил меня сегодня вечером.

— Я также чувствую болезненную слабость, когда транс заканчивается, — сказал Джон.

— Это плохое занятие, особенно для любителей, — прокомментировал я, сказав себе, что Джон ни в коем случае не выглядит так хорошо, как следовало бы. Я не замечал этого раньше, но по сравнению с его внешностью несколькими месяцами ранее он казался изможденным.

— Лучше откажитесь от мысли о сеансе сегодня вечером, — посоветовал я.

Но Сулка бурно запротестовала и, будучи женщиной, настояла на своем. Легкий столик был придвинут к дивану. Мы с Джоном сели на стулья по одну сторону от него. Сулка опустилась на колени среди подушек, балансируя на носках и вытянув руки во всю длину, чтобы опереться кончиками пальцев на стол.

Я был и остаюсь могущественным медиумом для такого рода спиритических сеансов. Однако я никогда не знал, что результаты могут быть одновременно такими негативными и зловещими, как в тот вечер. Стол начал дрожать. Я почувствовал обычные вибрации, пульсирующие в дереве. Менее чем через пять минут — прежде чем успели обозначиться какие-либо сильные проявления — Джон без сознания откинулся на спинку стула и отключился.

Я изумленно уставился на своего друга. Его глаза и рот были закрыты, он мягко дышал через нос. Никаких обычных симптомов гипноза не наблюдалось. Он пребывал в тяжелом сне, от которого я не смог его пробудить, хотя хлопнул по плечу и резко приказал проснуться.

Я медленно повернул голову к Сулке Коперник. Она не смотрела на Джона. Ее глаза, ставшие огромными и ярко-желтыми, словно сгущенный солнечный свет, были устремлены на меня.

— Его… его трансы… всегда проходят подобным образом? — пробормотал я.

— Не всегда. Обычно он говорит, но сегодня вечером он ничего не скажет. Я знаю признаки, — ответила она странным, пронзительным голосом.

Инстинктивно понимая, что она обманывает меня в каком-то жизненно важном вопросе, я спросил:

— Вы можете его разбудить? Это опасное состояние…

— Вам самому не хочется спать? — перебила она.

Я провел рукой по лбу. На самом деле, я чувствовал легкую сонливость, но не было никакой опасности, что я поддамся, как Джон, неизвестному пагубному влиянию в этой комнате.

Она не стала дожидаться ответа. Вскочив с дивана, она забегала по комнате, хлопая в ладоши и истерически смеясь.

— Все в порядке! — закричала она. — Вам не обязательно спать. Я все равно могу поцеловать вас, и он никогда не узнает.

Когда я поднялся на ноги, то, клянусь, подумал, что она внезапно сошла с ума. Но в ее странных глазах не светилось безумие, и, необъяснимо, моя воля ослабла. Очарованный ее красотой, я поверил, что уже более чем наполовину влюблен в нее. Когда она, наконец, остановилась у камина, я шагнул к ней, в следующее мгновение мои руки обвились вокруг нее, и наши губы встретились.

Мы обменялись единственным ужасным поцелуем. Как мне это описать? Я испытал момент сильного экстаза, а затем — ее острые зубы вонзились в мою нижнюю губу! Боль была сильной, потому что нанесенная рана обильно кровоточила; но душевный ужас, охвативший меня, был гораздо острее боли. Я заподозрил, с каким существом мне приходится иметь дело. Вырвавшись, я отшвырнул ее от себя и не испытал никаких угрызений совести, увидев, как она споткнулась о стул и упала плашмя на диван.

Несколько минут она лежала лицом вниз, не издавая ни звука. Когда она, наконец, взяла себя в руки и поднялась, то выглядела ужасно усталой и изможденной. Весь румянец сошел с ее щек. Только губы все еще были красными.

— Простите, — вяло сказала она, — я сделала это, потому что… потому что ничего не могла с собой поделать. Я действительно люблю Джона.

— Я вам не верю, — коротко ответил я.

Она пожала плечами.

— Какая разница! На мне проклятие. Но мы можем разбудить Джона вдвоем. Давайте попробуем.

Если бы мой друг был загипнотизирован, ответственный за его состояние человек сразу мог бы вывести его из транса. Но Сулка Коперник не смогла этого сделать, и таким образом я убедился, что она не практиковала гипноз. Она рассказала мне, что Джон всегда впадал в транс, как только стол начинал двигаться, и что обычно он приходил в себя час спустя. Ее предыдущая история о том, что он говорил, находясь в трансе, была ложью, по ее признанию, придуманной для придания драматизма приключению.

Какая именно сила была ответственна за то, что мой друг оказался в таком состоянии, до сих пор остается для меня загадкой. Я могу только предположить, что какой-то злой дух, вызванный с помощью стола, воспользовался этим методом, чтобы полностью отдать его во власть девушки Сулки. Если теория покажется моим читателям гротескной, могу только предложить им обратиться к книгам великих средневековых мистиков, таких как Шпренгер и Дом Доминик Шрам.

Как бы то ни было, примерно через десять минут наши совместные усилия по оживлению Джона Лэнга увенчались успехом. Он, казалось, не пострадал и проявил наивное разочарование, когда я заверил его, что ему не удалось передать никаких сообщений из потустороннего мира. При малейшем поощрении он продолжил бы сеанс. Но когда девушка угрюмо заявила, что ей хочется спать, я воспользовался возможностью уговорить его уйти со мной.

По дороге домой у меня возникло искушение рассказать ему то, что я считал ужасной правдой о Сулке Коперник. Но я промолчал. У меня не было никаких доказательств, на которые я мог бы опереться, кроме интерпретации, которую я сейчас дал неистовым словам медиума Сьюзен Томпсон, и моего поразительного личного опыта, который он, несомненно, неправильно понял бы.

Джон укрепил мое решение, заметив, что утром отправляется в деловую поездку и будет отсутствовать в Нью-Йорке неделю. Я подумал, что по крайней мере на это время он окажется в безопасности. Тем временем я обдумаю этот вопрос и, при необходимости, доверюсь ему, когда он вернется.

Однако в звездах не было написано, что Джон должен совершить это путешествие. Я получил от него весточку на следующий день. Он позвонил мне по телефону, его голос срывался от боли, чтобы попросить меня помочь ему пережить постигшую его трагедию.

Сулка Коперник была мертва.

Оказалось, что она вышла в девять часов, чтобы пройти несколько кварталов от своего дома до офиса. На углу улиц Корт и Ремсен прохожие видели, как она приложила руку к груди, пошатнулась и упала на тротуар. Ее отнесли в ближайшую аптеку, где врач констатировал смерть от сердечной недостаточности. В ее сумочке была найдена карточка Джона, и его вызвали. Поскольку все ее живые родственники находились в Европе, ему предстояло взять на себя организацию ее похорон.

В ходе расследования выяснилось, что ее собственный врач лечил ее от острой сердечной недостаточности. Таким образом, в ее смерти не было никакой тайны — во всяком случае, никакой медицинской или юридической тайны. Меня же преследовали ужасные сомнения.

Во время подготовки к похоронам я несколько раз видел тело. Однажды я один зашел в комнату, где на козлах стоял открытый гроб, и несколько минут смотрел на лицо и сложенные руки Сулки Коперник. Они произвели на меня самое тягостное впечатление. Однако не потому, что на них было страшно смотреть. Напротив, я с трудом мог убедить себя, что девушка мертва. Ее кожа имела естественный, здоровый румянец, а губы были такими же красными, какими я знал их при жизни. Слабый узор голубых вен на тыльной стороне ее ладоней, казалось, почти пульсировал. Ее веки так мягко прикрывали глаза, что я ожидал, они распахнутся в любой момент. Ее густые черные волосы были абсолютно блестящими.

Тем не менее, представитель коронера, а также два частных врача подтвердили, что здесь лежал труп — мертвое тело, которое через несколько часов будет предано земле. Мог ли я оспорить это решение в суде?

Нет, не мог, и скажу вам почему.

Я верил, что Сулка Коперник — вампир, один из тех чудовищных элементалей, которые на некоторое время завладевают телами женщин. В земной жизни они разделяют природу смерти; но после того, как оказались в гробнице, они не погибают полностью — они остаются нежитью, как называли их средневековые оккультисты. Ночью они встают и выходят, чтобы высосать кровь из живых, и пока они способны это делать, плоть, в которой они обитают, не может разлагаться, даже будучи погребенной.

В наше время, конечно, существование вампиров отрицается; они классифицируются как мифы. Но старшие ученики черной магии принимали их без вопросов. И я тоже, в этот благодатный 1929 год, утверждаю, что такие вещи могут быть.

Тело Сулки действительно было мертво, но, если им управлял вампир, его присутствие в Бруклине было опаснее эпидемии. Колдуны в старые времена верили, что существует только один способ уничтожить вампира. Тело должно быть похоронено на перекрестке дорог, в неосвященной земле, с вбитым посередине колом. Это заставило бы злого духа с криком убежать во внешнюю тьму. Но мог ли я, предположительно рациональный американский гражданин, предложить такое при проведении похорон невесты Джона Лэнга?

Не мог.

Дрожа от ужаса своих мыслей, я вернулся к Джону и сделал все возможное, чтобы укрепить его моральный дух. Он был разбит, бедняга, и нуждался в обычных словах утешения, которые я ему предложил. В назначенное время мы вместе отправились на кладбище в качестве главных скорбящих. Сулка была похоронена на зеленом склоне холма в соответствии с церковными обрядами, и таким образом трагический эпизод, казалось бы, закончился.

Читатель, однако, поймет, что я не мог так относиться к этому. Если мои опасения были верны, мы с Джоном, вероятно, стали бы первыми жертвами мародерствующего немертвого существа, которого мы обезвредили. У меня было естественное побуждение держаться как можно дальше от места наших контактов с Сулкой. Я подумал, что, если бы мы какое-то время отсутствовали, возможно, чары рассеялись бы. Конечно, по простым физическим причинам, связанным со здоровьем, Джону нужны были перемены. Поэтому я уговорил его поехать со мной в горы Адирондак. Я устроил себе месячный отпуск, и на следующий день после похорон мы отправились на север.

Мы выбрали примитивный, поросший лесом участок в окрестностях Индиан-Лейк. В единственной гостинице в деревне нам сказали о бревенчатой хижине, которую можно недорого снять. Она располагалась в пятнадцати милях дальше, в долине, окруженной лесами. Половину расстояния можно было пройти по бревенчатой дороге, затем превращавшейся в узкую тропу. Нашими единственными соседями были случайные бродячие лесорубы. Уединение нам понравилось, и мы отправились, нагруженные запасами еды и постельными принадлежностями. Бакалейщик, чья машина довезла нас до тропы, пообещал выполнять наши дальнейшие заказы раз в неделю. От бревенчатой дороги мы совершили несколько переходов в хижину, неся наши вещи.

Я всегда буду с восторгом вспоминать красоту того летнего уединения в лесу. Долина густо заросла соснами и болиголовом, создававшими вечные зеленые сумерки. Но подлесок почти отсутствовал, и можно было заглянуть на сотни ярдов между рядами колоннад стволов деревьев.

Бревенчатая хижина была старой и покрыта изумрудно-зеленым мхом. Как нам сообщили, ее построили трапперы и сделали своей штаб-квартирой еще в 1880-х годах, когда пушные звери были обычным явлением в этой части штата. В ней уже много лет никто не жил, но древесная пыль, толстым слоем покрывавшая полы и встроенные койки, казалась чистой по сравнению с городской грязью. Мы даже не потрудились тщательно подмести это место.

Очарование этого места — хижины, темного леса и всего остального — принесло покой моему сердцу, несмотря на то, что его одиночество и отсутствие солнечного света, несомненно, придавали ему определенный жутковатый характер. Воспоминания о Сулке Коперник были легко изгнаны в этой первобытной обстановке. Сама мысль о том, что ее влияние может преследовать нас до далеких лесов Адирондаков, казалась нелепой.

Джон разделял мое настроение. Он старался забыть о своем горе и охотно присоединялся ко мне в рыбацких экспедициях и походах по лесу. Его здоровье улучшалось с необычайной быстротой. По прошествии двух недель у него исчезли все следы изможденного вида, который я заметил вечером накануне смерти Сулки. Его щеки загорели, а глаза стали ярче. Я верил, что он был человеком, спасенным в самый последний момент от неизбежной гибели.

Наша третья неделя прошла так спокойно, так благотворно, что писать об этом нечего. Но в субботу произошли перемены, и каждая последующая деталь важна, если читатель хочет понять, что произошло.

Мы ожидали бакалейщика на перекрестке в полдень, поэтому неторопливо спустились вниз, чтобы встретиться с ним. Он принес несколько коробок консервов, и нам пришлось сделать три захода, чтобы донести их до хижины. Джон легкомысленно относился к работе, пока мы не попрощались с бакалейщиком и не отправились в обратный путь. Тогда он пожаловался, что устал. На полпути он сбросил свою ношу, сел на пенек и настоял на том, что ему нужно немного отдохнуть. Я заметил, что его щеки раскраснелись.

Тем не менее, я не подумал, что что-то серьезно не так, даже когда, добравшись до хижины, Джон бросился на свою койку. Я приготовил ранний ужин, потому что у нас вошло в привычку ложиться спать вскоре после захода солнца. Мой спутник пытался поесть со мной, но у него пропал аппетит, и он жаловался на сильную головную боль. Он выпил немного крепкого кофе, а затем забрался под одеяло, стуча зубами.

На следующий день, в воскресенье, он почувствовал себя лучше. Однако мне не понравился отекший вид его лица, и я предложил съездить в Индиан-Лейк и вызвать врача. Он этого не захотел. Худшее, что могло с ним случиться, настаивал он, — это легкое расстройство желудка. Итак, мы отправились на рыбалку и, как ни странно, столкнулись с первым путешественником, которого увидели с момента нашего прибытия в долину. Это был лесоруб по имени Стивенсон, направлявшийся в лагерь лесорубов за много миль к северу, где надеялся найти работу.

Стивенсон сердечно поприветствовал нас и присел на землю рядом с ручьем, в котором мы безуспешно ловили рыбу самодельными удочками. Он говорил о погоде и нехватке рыбы, но, пока говорил, все пристальнее и пристальнее смотрел на Джона.

— Парень, ты болен, — заметил он, прервав сам себя. — У тебя высокая температура — или я сошел с ума!

Я резко обернулся и был потрясен видом моего друга. Ему внезапно стало намного хуже, чем днем ранее. Вены на его шее и лбу вздулись. Он покачивался на каблуках и, казалось, вот-вот упадет. Лесоруб с грубой добротой схватил его за запястье и пощупал пульс.

— Боже, он колотится как сумасшедший! — сказал он. — Нам лучше отнести этого парня в вашу хижину и уложить его в постель.

Джон не произнес ни слова, и когда мы оба обняли его, он рухнул на нас. Нам пришлось нести его больше мили, чтобы добраться до бревенчатой хижины. Когда мы, наконец, раздели его и укрыли всеми доступными одеялами, он что-то бормотал в бреду.

— Это то, что мы называем лесной лихорадкой. Она случается от употребления плохой воды, — заявил Стивенсон.

Но этот диагноз был слишком расплывчатым, чтобы быть полезным, и слишком примитивным, чтобы развеять мои страхи.

— Я должен вызвать для него врача. Ближайший находится в Индиан-Лейк. Пятнадцать миль по плохой дороге, и мне придется всю дорогу идти пешком! — воскликнул я немного истерично. — Ты присмотришь за ним, пока меня не будет?

— Я этого не умею. Я никогда не был сиделкой, — ответил Стивенсон. — Но я бы добрался до города быстрее, чем ты. Позволь мне привести доктора.

— Это чертовски любезно с твоей стороны.

— Забудь об этом. Я пойду — и рад это сделать, брат. Но уже поздно. У меня не так много шансов найти доктора и привести его сюда до завтрашнего утра. Пока, и удачи!

Было около шести часов вечера, и из-за того, что мы находились среди деревьев на дне долины, нас окутала ночная тьма. Я заставил Джона выпить мягкое и безвредное успокоительное и вскоре с облегчением отметил, что оно подействовало. Он погрузился в легкий сон. Его лицо все еще было ненормально красным, и он дышал с трудом, но в остальном не было никаких симптомов, которые могли бы меня особенно встревожить.

Я не могу извинить себя за то, что не смог бодрствовать всю ночь. Моим твердым намерением было сделать это, поскольку я не знал, когда действие опиатов может прекратиться и потребуется более строгое лечение. Но я был молод, и из-за моей недавней жизни на свежем воздухе мне было довольно трудно держать глаза открытыми. Незадолго до полуночи я почувствовал непреодолимую усталость и поддался искушению лечь, полностью одетый, на свою койку. Должно быть, я сразу же заснул.

Я внезапно пришел в сознание два часа спустя, как будто меня пробудила какая-то внешняя сила. Это было любопытное явление. Вместо обычного перехода между сном и бодрствованием я мгновенно проснулся и лежал с открытыми глазами; все мои чувства были обострены в поисках того, что напугало меня в темноте. На краткий миг я задумался. А потом понял. Мы с Джоном были не одни. В комнате присутствовал кто-то третий.

Меня почти подмывает написать: «в комнате был третий человек». Ибо, хотя я ничего не видел и только чувствовал близость таинственного существа, оно не наводило меня на мысль о призраке. Это присутствие казалось более конкретным, более пугающим и омерзительным, чем любой призрак. Я покрылся холодным потом и затрясся от страха. У большинства людей был подобный опыт: они просыпались ночью и были уверены, что в доме находится грабитель. Но это было нечто похуже, чем грубый грабитель с пистолетом. Инстинктивно уверенный, что никто не пришел обокрасть нас, я дрогнул перед угрозой, не поддававшейся анализу.

Очень медленно я приподнялся на локте и напряг зрение, чтобы вглядеться во мрак. Сначала было слишком темно, чтобы я мог различить что-либо, кроме очертаний окна в изножье койки Джона. Наконец мне показалось, что я могу различить движущуюся массу тьмы. Я моргнул. Конечно, это, должно быть, была игра воображения! Затем я услышал слабый звук тяжелого дыхания и в отчаянии приписал его лихорадочному дыханию Джона. О, как мне хотелось оставить все как есть и зарыться с головой под одеяло, как испуганному ребенку! Пока я все еще боролся с собой, женщина тихо, злорадно рассмеялась на расстоянии вытянутой руки.

Я вскрикнул от ужаса. Преодолевая онемение в ногах, я скатился с койки. Послышался шелест одежды, и легкие, но отчетливые шаги по земляному полу. Силуэт головы быстро промелькнул за окном. Опознать его было невозможно, поскольку огромное пятно взъерошенных волос лишь подтвердило мои подозрения. Каким бы ужасным и невероятным это ни казалось, Сулка Коперник была в той комнате.

Она подбежала к двери и открыла ее руками из плоти и костей — руками, которые я видел похороненными на Бруклинском кладбище. Я скорее принял бы яд, чем попытался схватить ее. Но после того как она ушла, я последовал за ней и уставился в дверной проем. В течение нескольких минут я мог различить ее фигуру, бегущую между высокими стволами сосен. Затем она исчезла.

Слишком ошеломленный, чтобы ужаснуться еще больше, я вернулся в хижину и зажег масляную лампу. Не знаю, что я ожидал увидеть, но я определенно был не готов к ожидавшему меня счастливому сюрпризу. Джон мирно лежал на своей койке с открытыми глазами и улыбкой на губах. Он казался довольно слабым, но температура спала.

— В чем дело, Хью? Мне показалось, я услышал твой крик, и это разбудило меня. Тебе приснился кошмар?

— Да. А тебе? — пробормотал я.

— Думаю, да. В любом случае, забавный сон. Но я не помню, о чем он был, и я чувствую себя прекрасно.

Я приложил кончик пальца к его пульсу. Биение было довольно равномерным. Затем, когда он вздохнул и изменил положение головы на подушке, я заметил два маленьких прокола на его шее — знак вампирши, которой помешали на ее пиршестве.

Возможно, я мог бы расспросить его подробнее о его впечатлениях, но он мирно заснул прежде, чем я смог заговорить. В течение оставшейся части ночи я играл роль дрожащего наблюдателя, боявшегося второго визита неизвестного.

Ранним утром лесоруб вернулся из Индиан-Лейк с доктором Хайрамом Олдисом. Последний тщательно осмотрел Джона и проявил особый интерес к отметинам на его шее.

— У него была легкая кишечная лихорадка, осложненная его конституциональной склонностью к высокому кровяному давлению, — объявил, наконец, врач. — Знаете, на заре медицинской практики такие случаи облегчались искусственным кровотечением. Сейчас у нас есть методы получше, но наши прадеды твердо верили в кровопускание. Этот джентльмен мог бы умереть прошлой ночью, если бы вы не поставили ему пиявок.

— Пиявки! — изумленно воскликнул я. — Маленькие водяные слизняки, которых врачи в средние века использовали для высасывания крови из своих пациентов?

— Конечно. И они все еще используются в некоторых странах, — ответил доктор Олдис. Он снова принялся за шею Джона. — Я бы сказал, что эти проколы были сделаны пиявками. Разве они не были нанесены намеренно?

— У меня не было пиявок, — пробормотал я.

Доктор пожал плечами.

— Они обитают в этих сырых лесах. Возможно, парочка из них заползла сюда, хотя я никогда раньше не слышал, чтобы они делали что-то подобное.

— Мне это кажется маловероятным, — слабо сказал Джон. — Кроме того, дома, в Бруклине, я время от времени находил отметины на своей шее!

— Эти отметины могли быть царапинами, оставленными вашими собственными ногтями, — возразил доктор, скептически улыбаясь. — Но в данном случае из ваших вен была взята кровь, и это спасло вам жизнь, молодой человек. Теперь вы быстро поправитесь.

Он не был ни очень ученым, ни очень любознательным врачом, поскольку позволил делу зайти так далеко. Я молча слушал его, в то время как по коже между лопатками пробегали мурашки. Потому что я знал лучше. Эти проколы были сделаны Сулкой Коперник, ее маленькими острыми зубками! Перед тем, как сойти в могилу, она играла роль вампира на своих любительских сеансах с Джоном; и прошлой ночью она вернулась, чтобы сделать то же самое.

Но теперь у меня в голове сформировалась поразительная теория. Могло ли быть так, что целью ее возвращения было помочь ему? Она сказала мне, что ее любовь к Джону была искренней. Возможно, в потустороннем мире она решила использовать свои ужасные способности только во благо там, где это касалось его. Когда Джон поправился, я обсудил с ним проблему, не утаив ни одной детали того, что думал о самой Сулке, живой или мертвой, и о событиях, свидетелем которых был той ночью в хижине. Я откровенно признаю, что он высмеял все мои показания, отвергнув их как нелепые. Он не мог принять реальность вампиров и согласился с доктором Олдисом, что его, должно быть, укусила пиявка. Но познания Джона в оккультизме поверхностны, и поскольку он счастлив в своем невежестве, то пусть и останется таким.

Я могу только подтвердить, что ни к кому из нас больше не приходила вампирша Сулка Коперник. Приставала ли она к другим людям, я сказать не могу. Если есть какие-либо доказательства, указывающие в этом направлении, я хотел бы услышать об этом, чтобы иметь возможность изучить это в интересах науки.

НЕОПЫТНОЕ ПРИВИДЕНИЕ[1]

Герберт Уэллс

Обстановка, при которой Клейтон рассказал свою последнюю историю, очень ярко встает у меня в памяти. Большую часть вечера он сидел в углу возле большого камина, а Сандерсон сидел рядом и покуривал свою брослейскую глиняную трубку, которая так и называлась «трубка Сандерсона». Был тут еще Ивенс, а также Уиш — это чудо среди актеров и в то же время скромный человек. В эту субботу утром мы все собрались в клубе «Сирена», за исключением Клейтона, который провел там ночь, что, в сущности, и послужило началом его истории. Мы играли в гольф, пока не стемнело, обедали и были в настроении молчаливого благодушия, при котором люди терпеливо слушают рассказы. Когда Клейтон начал рассказывать, мы, по обыкновению, подумали, что он врет. Быть может, он и действительно врал, в этом читатель скоро и сам будет в состоянии разобраться настолько же, насколько и я. Правда, начал он свой рассказ в манере весьма прозаической, но мы подумали, что тут сказывается только неискоренимое искусство этого человека.

— Так вот, — начал он после долгого созерцания взвивающегося дождя искр от полена, которое Сандерсон разбивал в камине. — Вы знаете, что я провел здесь ночь в одиночестве.

— Не считая слуг, — заметил Уиш.

— Которые спали в другом флигеле, — возразил Клейтон. — Да! Ну, и… — На несколько секунд он занялся своей сигарой, как будто все еще боясь открыть тайну. А затем произнес совсем тихо: — Я поймал привидение!

— Поймал привидение, говорите вы? — воскликнул Сандерсон. — Где же оно?

А Ивенс, который безмерно восхищался Клейтоном и пробыл две недели в Америке, крикнул:

— Поймали привидение, говорите вы, Клейтон? Как я рад! Расскажите нам сейчас про это.

Клейтон заявил, что сию минуту начнет, только попросил закрыть дверь.

Он взглянул на меня, как бы ища оправдания…

— Здесь, конечно, никто не подслушивает. Только бы нам не напугать здешней прислуги. Ведь если пойдет слух о привидениях в этих местах… Здесь слишком много теней и дубовой обшивки, чтобы шутить с этим. А это, видите ли, было не совсем обыкновенное привидение, и я думаю, что едва ли оно снова явится когда-либо.

— Значит, вы не удержали его? — сказал Сандерсон.

— У меня не хватило духу, — ответил Клейтон.

Тогда Сандерсон заметил, что это его удивляет.

Мы засмеялись, а Клейтон как будто огорчился.

— Я знаю, — продолжал он с некоторым проблеском улыбки, — но факт тот, что это в самом деле было привидение, и я уверен в этом так же, как в том, что я сейчас говорю с вами. Я не шучу. Я знаю, что говорю.

Сандерсон глубоко затянулся трубкой, поглядывая красноватым глазом на Клейтона, и затем выпустил тонкую струйку дыма, более красноречивую, чем иные слова.

Клейтон не обратил на это внимания.

— Это самый странный случай в моей жизни. Вы знаете, что я никогда до этого не верил в привидения и ни во что подобное, а тут, понимаете, загнал его в угол; теперь весь материал у меня в руках.

Он погрузился в еще более глубокое раздумье, достал и начал обрезать вторую сигару своей маленькой, странного вида сигарной гильотинкой.

— Говорили вы с ним? — спросил Уиш.

— Приблизительно около часа.

— Болтливое оказалось? — заметил я, присоединяясь к группе скептиков.

— Очень смущен был, бедняга, — продолжал Клейтон, наклоняя голову к сигаре, и в словах его слышался легкий оттенок порицания.

— Что ж, оно рыдало? — спросил кто-то. Вспомнив все, Клейтон искренно вздохнул.

— Боже мой, — воскликнул он, — конечно! — И прибавил: — Бедняга!.. Конечно.

— Где же вы наткнулись на него? — спросил Ивенс со своим самым лучшим американским акцентом.

— Я никогда и не воображал, — продолжал Клейтон, игнорируя его, — какими жалкими созданиями могут быть эти привидения! — И на некоторое время он отвернулся от нас, пока искал спички в кармане, чтобы чиркнуть и разжечь сигару. — Я имел случай убедиться в этом, — наконец задумчиво произнес он.

Мы не торопили его.

— Характер, — продолжал он, — остается тем же самым, если существо стало и бестелесным. Об этом мы слишком часто забываем. Люди, с известной силой и настойчивостью ставящие себе какую-нибудь цель, могут иметь призраки, с силой и настойчивостью стремящиеся к той же цели; большинство привидений, видите ли, так же может быть предано одной идее, как маньяки, и может так же упрямо, как мулы, постоянно возвращаться все к одному и тому же. Но это бедное создание было не из таких. — Он вдруг как-то странно поглядел вверх и обвел глазами комнату. — Я говорю это, — продолжал он, — с самыми лучшими чувствами, но что же делать, если такова правда. Даже при первом взгляде он поразил меня своею хилостью.

Сигарой своей Клейтон как будто ставил знаки препинания.

— Я, знаете, наткнулся на него там, в длинном коридоре. Он был спиной ко мне, и я первый его увидел. Я сразу признал его за привидение. Он был прозрачен и беловат. Сквозь его грудь я мог ясно видеть тусклый свет оконца в конце коридора. И не только его облик, даже самая его поза говорили о том, что предо мной хилое существо. Он, понимаете, имел такой вид, как будто совершенно не знал, что, собственно, он хочет делать. Одна рука его лежала на дубовой панели, а другая дрожала около рта. Вот так!

— Каков же он был физически? — спросил Сандерсон.

— Тощий. Знаете, такие бывают шеи у юношей — с двумя ямками тут и тут вот! Маленькая низкая голова с жалкими волосами и довольно безобразными ушами. Узкие плечи, уже бедер, смятый воротник, короткий пиджак из магазина готового платья, штаны мешком и с бахромой над каблуками. В таком виде он предстал предо мной. Я спокойно поднимался по лестнице. Света я с собой не прихватил, — свечи и лампа стоят на столике, на площадке лестницы, — и был я в своих мягких туфлях. И вот когда я поднялся наверх, я увидел его… Я остановился сзади очень близко и явно привел его в ужас. А сам я ни крошечки не был испуган. Я думаю, что в таких случаях человек уж вовсе не бывает так испуган или возбужден, как воображают. Я был удивлен и заинтересован. Я думал: «Боже мой! Наконец-то привидение! А я-то еще не верил в призраки ни минуты в течение последних двадцати пяти лет».

— Гм! — произнес Уиш.

— По-моему, когда я поднялся на площадку, он в тот же миг почувствовал меня. Вот почему он тотчас же повернулся: предо мной было лицо какого-то незрелого молодого человека, слабый нос, маленькие, жалкие усики, слабо развитый подбородок. На мгновение мы остановились, — он глядел на меня через плечо, — и смотрели друг на друга. Затем он как будто вспомнил о своем высоком призвании. Повернулся кругом, приосанился, откинул голову, поднял руки, распростер ладони по установленному для привидений образцу и пошел ко мне навстречу. А в то же время жалкая его челюсть отвисла, и он слабо, сдавленно крикнул:

— Бу-у!

Нет, это было ни капли не страшно. Я недавно пообедал и выпил бутылку шампанского, — я чувствовал себя совсем одиноким, — и выпил, может быть, две или три, а может быть, даже четыре или пять рюмок виски. Поэтому я был тверд, как утес, и не более испуган, чем если бы лягушка прыгнула на меня.

— Бу-у! — сказал я. — Пустяки. Вы чужой этому месту. Что вы делаете здесь?

Я заметил, как он нахмурился.

— Бу-у, — произнес он еще раз.

— Бу-у, черт бы вас взял! Вы член клуба? — продолжал я, и именно, чтобы показать, что мне нет никакого дела до него, я шагнул сквозь него и зажег свечу. — Так вы не член, — повторил я, глядя на него искоса.

Он немного шевельнулся, чтобы выпутаться из меня, и его облик стал унылым.

— Нет, — произнес он в ответ настойчивому вопросу моих глаз, — я не член клуба, я — призрак.

— Хорошо, но это не дает вам права расхаживать по клубу. Разве тут есть кто-нибудь, кого вы желаете видеть, или что-нибудь в этом роде? — И я зажег свечу, делая это насколько возможно тверже, чтобы он по ошибке не принял некоторую мою неуверенность (причиной ее было виски) за признаки страха. Я повернулся к нему со свечой. — Что вы здесь делаете? — повторил я.

Он опустил руки, перестал повторять свое «бу-у» и стоял смущенный и неуклюжий, дух хилого, глуповатого, болтающегося без цели молодого человека.

— Я преследую, — произнес он.

— Вам совершенно незачем это делать, — заметил я спокойным тоном.

— Я — призрак, — возразил он как бы в оправдание.

— Весьма возможно, но здесь вам совершенно незачем заниматься своими преследованиями. Это почтенный частный клуб, здесь часто останавливаются с няньками и детьми, и при подобного рода бесцельных прогулках, какими вы занимаетесь, какая-нибудь бедная крошка легко может наткнуться на вас и испугаться. Мне кажется, вы об этом не подумали.

— Нет, сэр, — ответил он, — не думал.

— А следовало бы. У вас ведь нет никаких прав на этот дом, не правда ли? Разве вы были здесь убиты, или что-нибудь в этом роде?

— Нет, сударь, но я полагал, что это старое и обшитое дубом…

— Это не оправдание. — Я строго посмотрел на него. — Ваше появление здесь — ошибка, — продолжал я тоном дружеского превосходства. Я сделал вид, будто разыскиваю спички, а потом откровенно поглядел на него. — Будь я на вашем месте, я не ждал бы, пока закричит петух, — сейчас же исчез.

Он, казалось, смутился.

— Дело в том, сэр… — начал он.

— Я бы исчез, — перебил я, направляя его домой.

— Дело в том, сэр, что так или иначе — я не могу.

— Не можете?

— Нет, сэр, я что-то позабыл. Я блуждал здесь со вчерашней полуночи, все прятался в шкафах по пустым спальням и в разных других местах. Я волнуюсь. Я еще никогда до сих пор не преследовал никого, и это, кажется, губит меня.

— Губит?

— Да, сэр. Я пробовал делать это несколько раз, и все не выходит. Я позабыл что-то такое, какой-то пустяк, и вот не могу вернуться.

Ну, уж это, знаете, было слишком для меня. Он посмотрел на меня таким жалким взглядом, что уж потом всю свою жизнь я не смогу вернуться к обычному своему обращению с людьми — довольно-таки высокомерному.

— Странно, — проговорил я, и в то время, как я говорил, мне определенно послышалось, как будто кто-то ходит внизу. — Пойдемте в мою комнату и расскажите мне об этом подробно, — продолжал я, — я, конечно, не могу понять этого.

И тут я попробовал взять его за руку. Хотя, конечно, с таким же успехом вы могли бы попытаться схватить клуб дыма! Кажется, я тогда забыл свой номер; во всяком случае, помню, что я заходил в несколько спален, — к счастью, я был единственной живой душой в этом флигеле, — пока я не нашел своего логовища.

— Вот мы и дома, — сказал я и сел в кресло, — садитесь и расскажите мне все. Мне кажется, старина, что вы поставили себя в довольно неловкое положение.

Ну, и он сказал, что не сядет, что он предпочитает порхать туда и сюда по комнате, если это все равно для меня. Он так и сделал, и скоро мы погрузились в длинный и серьезный разговор. Тут, знаете, часть этого виски с содовой уже испарилась, и я начал понемногу понимать, в какую странную и очаровательную историю я попал. Он стоял предо мной, полупрозрачный, настоящий, по всем правилам, фантом. Он был беззвучен, за исключением его призрачного голоса, он мелькал взад и вперед в этой милой, чистенькой, с ситцевыми занавесями старинной спальне. Можно было видеть сквозь него отблеск медных подсвечников и огни на каминной решетке из желтой меди, углы вставленных в рамы гравюр на стене; и вот здесь-то он мне поведал историю всей своей злополучной маленькой жизни, которую недавно закончил на земле. Нельзя сказать, чтобы у него было особо искреннее лицо, но, конечно, будучи прозрачным, он не мог говорить ничего иного, кроме правды.

— Как? — сказал Уиш, внезапно выпрямляясь в кресле.

— Что? — спросил Клейтон.

— Будучи прозрачным, он не мог говорить ничего иного, кроме правды, я этого не понимаю, — сказал Уиш.

— И я этого не понимаю, — повторил Клейтон с неподражаемой уверенностью. — Но, уверяю вас, это тем не менее так. Я не могу допустить, чтобы он уклонился от святой правды вот хоть настолько. Он рассказал мне, как он был убит: спустился в подвал со свечкой, чтобы осмотреть газовые трубы, — откуда-то шел газ, — и он сказал, что был старшим мастером в одной лондонской частной школе, когда случилось это освобождение от плоти.

— Бедняга! — произнес я.

— Так и я подумал, и чем больше он говорил, тем больше я его жалел. Он был бесцелен в жизни и бесцелен вне ее. Он говорил об отце, о матери, о школьном учителе и обо всех, кто был хотя бы чем-нибудь для него в мире, отзывался дурно. Он был слишком обидчивым, слишком нервным, он говорил, что никто из них не оценил его как следует и никто не понимал его. По-моему, у него никогда в мире не было настоящего друга, у него никогда не было и успеха. Его избегали в играх и проваливали на экзаменах.

— Это бывает с некоторыми людьми, — продолжал он. — Всякий раз как я входил в экзаменационную комнату, мне казалось, что все идет кругом. — Между прочим, был он помолвлен и, конечно, я думаю с такой же, как он, чрезмерно обидчивой особой; только неосторожное обращение с газом кончило это дело.

— А где вы теперь? — спросил я. — Не в..?

Но этого он себе вполне еще не уяснил. Судя по впечатлению, которое он произвел на меня, это было что-то вроде смутно-переходного состояния, специально предназначенного для душ, для которых по-настоящему ничто не существует, — ни одно из таких вполне определенных явлений, как грех или добродетель. Я не понял. Он был слишком самоуверен и ненаблюдателен, чтобы дать мне ясное представление о характере места или страны по Ту Сторону Вещей. Но кто бы он ни был, попал он, кажется, все-таки в среду родственных ему призраков — в среду молодых лондонских ротозеев с христианскими именами, и между ними, конечно, было много разговоров о том, что надо бы «пойти явиться кому-нибудь», и о других подобных вещах. Да, «явиться»! Это казалось им невероятным приключением, и большая часть их все время трусила и уклонялась от этого. Так вот он, понимаете, и «явился».

— Но все-таки! — бросил Уиш в сторону огня.

— По крайней мере, такое впечатление он произвел на меня, — скромно ответил Клейтон. — Возможно, конечно, что я был в состоянии, не очень благоприятствующем критической работе мысли, однако именно так в основном сложилось впечатление после его рассказа. Он продолжал порхать взад и вперед и своим тоненьким голоском болтать, болтать о своем несчастном «я», но ни одного ясного слова, точного с самого начала и до конца. Если бы он был реален и жизнен, тогда он не был бы так тощ, простоват и туп. Только тогда, знаете, он не был бы и здесь, в моей комнате, если бы он был живой. Я бы его выпроводил.

— Да, — сказал Ивенс, — бывают такие жалкие смертные, вроде него.

— И для них как раз столько же случаев стать привидениями, сколько и для всех нас, — добавил я.

— Некоторую остроту ему придавало то, что он уже как будто почти понял свою сущность. Переделка, в которую он попал, пожелав «явиться», подействовала на него чрезвычайно угнетающе. Ему сказали, что это будет только «развлечением», ну, он и явился, не ожидая ничего иного, кроме «развлечения», а вышло, что к его биографии только прибавилась еще одна неудача. Он показал себя бесподобным воплощением неудачника. Он говорил, — и я вполне верю, — что он никогда во всю жизнь не сделал ничего такого, что не кончилось бы полным провалом, и в течение бесконечных веков иного он не сделает. Если бы еще нашелся кто-нибудь, кто отнесся бы к нему сочувственно… Тут он остановился, сосредоточенно поглядел на меня и сказал, как это ни было странно, что ни от кого и никогда не видел он такого сочувствия, как от меня. Я понял, чего недостает ему, и решил поставить его на место. Быть может, это было грубо, но, знаете, быть «единственным настоящим другом» и наперсником одного из этих хилых себялюбцев, человека или призрака, все равно — это свыше моих сил. Я быстро поднялся и сказал:

— Не кажется ли вам, что вы с этим возитесь, как наседка с яйцами? Если вам что и надо сделать, так это поскорей выбраться из всего этого. Соберитесь с силами и попытайтесь.

— Не могу, — промолвил он.

— А вы попытайтесь, — повторил я, и он попробовал.

— Попробовал! — воскликнул Сандерсон. — Каким же образом?

— При помощи пассов, — ответил Клейтон.

— Пассов?

— Да. Он проделывал целый ряд сложных движений руками. При помощи этих пассов он явился и при помощи их исчез. Боже! Сколько мне было возни с ним!

— Но как же с помощью каких-то пассов… — начал я.

— Дорогой мой, — прервал меня Клейтон, поворачиваясь ко мне и с особым ударением произнося некоторые слова. — Вы желаете, чтобы все было ясно. Я не знаю как. Все, что я знаю, это то, что вы делаете или, по крайней мере, что он делал, вот и все. Прошло несколько ужасных минут, он продолжал свои пассы и сразу же исчез.

— Следили ли вы за его пассами? — медленно спросил Сандерсон.

— Да, — ответил Клейтон и как будто задумался. — Было чрезвычайно странно, — продолжал он, — нас было двое — я и оно, это неуловимо-прозрачное привидение, в этом молчании комнаты, в этой тишине пустой гостиницы, в маленьком городишке в ночь на пятницу. Ни единого звука, если не считать наших голосов и слабого шороха, который слышался, когда призрак парил в воздухе. Были две зажженные свечи на туалетном столике, вот и все. Порою то одна, то другая вытягивалась длинным, тонким пламенем. И вот тут случилось нечто странное.

— Я не могу, — сказал призрак, — я никогда… — И, вижу я, садится он в маленькое кресло в ногах постели и начинает рыдать и рыдать. Боже! Какое это было жалкое, всхлипывающее существо!

— Ну возьмите себя в руки, вы! — сказал я и хотел слегка похлопать его по спине, но… моя рука прошла сквозь него! А к этому времени, надо заметить, я уже был не тот, каким вошел на площадку лестницы. Я уже освоился со странностью происходящего. Помню, я с легким содроганием отдернул руку и отошел к туалетному столику. — Возьмите же себя в руки, — повторил я, — попробуйте. — И чтобы придать ему духу и помочь ему, я начал и сам проделывать это.

— Что! — воскликнул Сандерсон. — Пассы?

— Да, пассы.

— Но ведь… — сказал я, почувствовав, что мне пришла в голову одна идея.

— Это интересно, — перебил Сандерсон, сунув палец в свою трубку. — Вы хотите сказать, что это ваше привидение…

— Сделало все, что могло, чтобы переступить назначенный ему предел бытия? Да?

— Нет, — сказал Уиш, — он был не в состоянии, он не мог. Или и вы тоже отправились бы туда вместе с ним.

— Именно так, — сказал я. Теперь найдены были слова для той мелькнувшей на миг идеи.

— Именно так, — повторил Клейтон, сосредоточенно глядя на огонь.

На короткое время наступило молчание.

— И все же в конце концов он сделал это? — спросил Сандерсон.

— В конце концов да, сделал. Мне пришлось помогать ему, и в конце концов он это сделал — это вышло как-то внезапно. Он уже совсем был в отчаянии. У нас была сцена с ним. А потом он вдруг поднялся и попросил меня медленно повторить перед ним все его пассы.

— Мне кажется, — сказал он, — если я увижу, то сразу пойму, в чем была в моих пассах ошибка.

Так я и сделал.

— Я знаю, — вдруг говорит он.

— Что вы знаете? — спрашиваю я.

— Я знаю, — повторил он и с раздражением продолжал: — я не могу этого сделать, когда вы глядите на меня, уверяю вас, не могу: отчасти это и было причиной всей неудачи. Я человек настолько нервный, что вы можете мне помешать.

Ну, у нас вышел тут спор. Вполне естественно, что я хотел посмотреть, а он был упрям, как мул, но тут я вдруг чувствую, что устал, как собака; он надоел мне.

— Ладно, — говорю я, — не буду смотреть на вас. — И отвернулся к зеркалу на платяном шкафу у кровати.

И он быстро принялся за дело. Я пробовал следить за ним в зеркале, чтобы увидеть, в чем именно секрет. Его руки и кисти рук вертелись вот так, и так, и так, и затем быстро последний из пассов — когда вы стоите выпрямившись, широко распростерши руки. И вот когда дело дошло до этого решительного момента, он вдруг исчез. Исчез! Его не было! Я повернулся к тому месту, где он стоял, — там ничего не было. Я был один, потрясенный, на столике мигали свечи. Что произошло? Да и было ли вообще что-нибудь? Может быть, это был сон?.. И вот в виде финала в это мгновение раздался нелепый звон — это часы над площадкой нашли момент как раз подходящим для того, чтобы ударить: раз. Дзинь! А я был серьезен и хладнокровен, как судья, несмотря на все выпитое шампанское и виски. Странное это, знаете, чувство, чертовски странное! Господи, до чего странно!

Он взглянул на сигарный пепел и сказал:

— Вот и все, что случилось.

— А потом вы отправились спать? — спросил Ивенс.

— А что же мне еще оставалось!

Я взглянул в глаза Уишу. И мне и ему хотелось позубоскалить немного, но было что-то, может быть, в голосе и в облике Клейтона, что сковало это наше желание.

— А как же насчет этих пассов? — спросил Сандерсон.

— Я думаю, что я мог бы показать вам их сейчас.

— О! — воскликнул Сандерсон и, вынув перочинный ножик, принялся вычищать свою глиняную трубку.

— Ну, чего же вы не показываете? — спросил Сандерсон, закрывая с треском перочинный ножик.

— Это я сейчас сделаю, — ответил Клейтон.

— Они не подействуют, — заметил Ивенс.

— Если они подействуют… — намекнул я предостерегающе.

— А знаете, лучше бы вы этого не делали, — заметил Уиш, вытягивая ноги.

— Почему? — спросил Ивенс.

— Лучше не делать, — повторил Уиш.

— Но ведь все равно он делает их неправильно, — сказал Сандерсон, набивая в трубку слишком много табаку.

— Тем не менее я считаю, что лучше, если бы он не делал, — настаивал Уиш.

Мы стали разубеждать Уиша. Он говорил, что для Клейтона пройти вновь через эти жесты значило бы издеваться над серьезными вещами.

— Но ведь вы-то сами не верите?.. — возразил я. Уиш взглянул на Клейтона, который пристально смотрел на огонь, что-то обдумывая.

— Я верю, во всяком случае больше чем на половину верю, — сказал Уиш.

— Клейтон, — сказал я, — мы хорошо знаем, как вы умеете приврать. Большая часть вашего рассказа правдоподобна. Но вот это исчезновение… это требует доказательства. Сознайтесь, что все это сказка.

Он поднялся с кресла, оставив без ответа мои слова, стал посередине коврика перед камином и посмотрел мне в лицо. Потом взглянул задумчиво на свои ноги, а дальше все время глаза его оставались прикованными к стене напротив. Он медленно поднял обе руки на уровне своих глаз и начал…

А надо заметить, Сандерсон — член масонской ложи Четырех Королей, которая посвятила себя изучению и истолкованию всех тайн масонства в его прошлом и настоящем, и среди последователей этой ложи Сандерсон, во всяком случае, не из последних. Он следил за движениями Клейтона с особенным интересом.

— Неплохо, — заметил он, когда все было сделано. — Вы, знаете, все это проделали, Клейтон, прямо с удивительным искусством. Однако упущена одна маленькая подробность.

— Я знаю, — возразил Клейтон, — и могу даже сказать вам какая.

— А именно?

— Вот это, — сказал Клейтон и сделал едва заметное странное движение руками, сгибая их и выбрасывая вперед.

— Да.

— Это, видите ли, именно то, что ему никак не удавалось, — заметил Клейтон. — Но каким же образом вы?..

— Большую часть этих пассов, особенно тех, которые вами придуманы, я вообще не понимаю, — ответил Сандерсон, — но как раз вот эту часть их я знаю. — Он задумался: — Случайно эта часть пассов имеет связь с некоторыми обрядами в одной из ветвей эзотерического масонства, вероятно, вы знаете. — Затем он добавил: — Я не думаю, чтобы мог повредить вам тем, что скажу, в чем у вас ошибка. Кроме того, раз уж вы знаете, так, значит, знаете.

— Я ничего не знаю, — заметил Клейтон, — за исключением того, что узнал от бедняги в прошлую ночь.

— Ну, да это все равно, — сказал Сандерсон и очень заботливо положил свою трубку на каминную полку. Затем он быстро принялся делать пассы.

— Так? — сказал Клейтон, повторяя его движения.

— Так, — ответил Сандерсон и снова взял трубку.

— Значит, теперь, — сказал Клейтон, — я могу все проделать правильно.

Он стал перед потухающим камином и улыбнулся всем нам. Но мне кажется, что в его улыбке была некоторая неуверенность.

— Если я начну сначала… — сказал он.

— Лучше бы не начинать, — заметил Уиш.

— Ладно, ладно! — крикнул Ивенс. — Материя неразрушима. Не думайте, что какое-нибудь вот такое дурацкое привидение может утащить Клейтона в мир призраков. Нет! По-моему, Клейтон, вы можете проделывать эти пассы, пока у вас руки не заболят.

— Я так не думаю, — сказал Уиш, встал и положил руки на плечи Клейтона. — Вы уже заставили меня наполовину поверить в ваш рассказ, и мне не надо, чтобы вы проделывали эти штуки.

— Каково! — воскликнул я. — Уиш испугался!

— Да, — согласился Уиш с неподдельной, или великолепно подделанной, твердостью. — Я верю, что если он правильно выполнит эти движения, он уйдет.

— Ничего подобного с ним не будет, — крикнул я. — Для людей нашего мира только один путь, чтобы уйти из жизни, и Клейтон в тридцати годах от него. И кроме того… этакое-то привидение!.. Неужели вы думаете…

Уиш прервал меня жестом. Он прошел мимо наших стульев и остановился около стола.

— Клейтон, — сказал он, — вы глупец.

Клейтон с огоньком юмора в глазах улыбнулся ему в ответ.

— Уиш, — сказал он, — прав, а вы все не правы. Я уйду. Я доведу до конца эти пассы, и как только последние взмахи прошелестят в воздухе, этот каминный коврик опустеет, вся комната превратится в одно сплошное изумление, и прилично одетый джентльмен изрядного веса бухнется в мир теней. Я в этом уверен. Убедитесь и вы. Я не хочу больше никаких споров. Позвольте мне начать опыт.

— Нет, — возразил Уиш, шагнул и остановился, а Клейтон поднял руки еще раз, чтобы повторить пассы привидения.

В это время, знаете, мы все были в напряженном состоянии, больше всего на нас подействовало поведение Уиша. Мы сидели и глядели на Клейтона, и, по крайней мере, у меня было чувство какой-то тяжести, скованности, как будто мое тело от затылка до середины бедер стало стальным. С невозмутимым спокойствием Клейтон наклонился, поднял руки, взмахнул ими. Чем дальше шло к концу этих пассов, тем больше чувствовалось что-то вроде зубной боли. Заключительный пасс, как я уже говорил, состоял в том, что широко распростирались руки, а лицо в это время было поднято кверху. И когда, наконец, он приступил к этому последнему пассу, у меня даже дыхание захватило. Конечно, это было смешно, но вы знаете, что чувствуешь, когда рассказывают всякие такие истории о привидениях. Время было к ночи, дело происходило в странном, старинном, мрачном доме…

И вот он остановился на одно мгновение, широко распростирая руки и запрокинув вверх лицо. Ярко светила висячая лампа. Для нас этот один момент был целой вечностью, а затем у всех вырвалось нечто вроде полувздоха безмерного облегчения и успокоения. «Нет»! Ибо явно он не исчезал. Все это была чепуха. Он рассказал небылицу, и ему почти удалось убедить нас в том, что все это на самом деле было!.. Но тут вдруг мгновенно лицо у Клейтона изменилось.

Оно изменилось. Изменилось, как освещенный дом меняет свой вид, когда огни в нем неожиданно погаснут. Глаза как будто остановились, улыбка застыла на губах, он стоял безмолвно — стоял, едва заметно покачиваясь.

И этот миг тоже показался вечностью. А потом, знаете, загромыхали стулья, падали какие-то вещи, мы все вскочили. Колени у него как будто подогнулись, и он упал лицом вперед. Ивенс вскочил и подхватил его под руки…

Мы были ошеломлены. С минуту, по-моему, никто не мог сказать ничего связного. Мы поверили — и в то же время не могли поверить… Я вышел из оцепенения и понял, что стою на коленях около него: жилет и рубашка у него были разодраны, рука Сандерсона лежала на его сердце…

Да… Пред нами был простой факт, и можно было уже особенно не торопиться с тем, чтобы осмыслить его. Мы стояли перед этим фактом целый час. Он гнетет меня в воспоминаниях, и доныне все еще мрачный и поражающий. Клейтон действительно ушел в мир, который лежит близко и в то же время так далеко от нашего, перешел туда единственным путем, который доступен смертному. Но перешел ли он туда при помощи чар того жалкого призрака, или он был случайно поражен ударом в то время, как рассказывал нам разные небылицы, в чем позже хотело нас убедить судебное следствие, это не имеет значения для меня; это одна из тех необъяснимых загадок, которая должна остаться неразрешимой, пока не наступит окончательное разрешение всего. Достоверно я знаю только то, что в тот самый момент, в то именно мгновение этих заключительных пассов он изменился, зашатался и упал перед нами мертвый!

СВИДЕТЕЛИ

Фрэнсис Гилберт

В заключенной Энни Креан имелось что-то такое, что озадачило судью. Казалось, за мрачной маской ее преступления скрывалась какая-то тайна, какая-то неожиданная и необъяснимая доброта. Но это было всего лишь предположение, некая молчаливая психологическая сила, которая проявляла себя без звука или формы. Весь день судья Кэрью украдкой наблюдал за ней; озадаченный, обеспокоенный, не желающий выносить окончательное, болезненное решение там, где требовалось окончательное, болезненное решение.

В зале суда стояла невыносимая жара. Воздух казался осязаемым — завеса мрака и удушья, которую можно было отодвинуть руками. Мухи жужжали вдоль голых желтых стен, на которых висели пятнистые портреты бывших высокопоставленных лиц правосудия страны. Выцветшие глаза на портретах, казалось, наблюдали за происходящим…

У присяжных был угрюмый вид — почти угрожающий. Переполненный зал кишел беспокойными, потеющими, едкими людьми. На напряженных лицах читалась яростная жажда ненависти. Их глаза горели нездоровой мстительностью, когда останавливались на подсудимой у стойки. Их пальцы то и дело сжимались, как будто они жаждали взять наказание из рук закона в свои собственные.

Судья был твердой статуей с серым лицом; линии его губ между густыми седыми усами углубились и приобрели твердость гранита за годы познания и осуждения грехов других людей. Внезапно он почувствовал почти подсознательное желание остановить жестокость толпы.

В этой женщине было что-то такое, что заставляло верить всему, говорившемуся против нее, — что-то притягательное, неосязаемое…

Судья посмотрел на нее сверху вниз.

Заключенная была единственной спокойной фигурой в комнате. Вся ее поза выражала апатию. Возможно, подумал судья Кэрью, она вышла за пределы мыслей и чувств. Она сидела неподвижно, ее тонкие руки свободно свисали вдоль грубого черного платья, лицо ничего не выражало. В ней было первобытное, стоическое спокойствие дикаря, который, не прося пощады, ее и не ожидает.

В молодости она, наверное, была утонченной, решил он, и, возможно, даже красивой. Черты ее лица все еще были правильными, но кожа стала желтоватой и грубой, губы сухими. Под глазами виднелись темные провисшие складки плоти, какие создают порок и страдание, в то время как остальная часть лица была покрыта глубокими морщинами. Судья, с его проницательным пониманием людей, мог прочитать всю грязную историю в этих строках. Там были следы выпивки, наркотиков, разнообразных мелких преступлений и сопутствующего им позора и неповиновения. В черных, плохо уложенных волосах была та же блеклая усталость, которая характеризовала ее общий вид. Но ее глаза…

Судья Кэрью снова посмотрел в глаза, и еще раз. Они были темными, с длинными ресницами, с тенью, похожей на пятно сажи под ними; в них не было ни злобы, ни отчаяния. И они были наполнены, как и глаза очень благородных людей, воспоминаниями о нежных любезностях и благородных поступках, совершенных молча и бескорыстно в какое-то неизвестное время. За их усталостью, за их изможденной болью жил внутренний, вечный свет. И снова судью Кэрью охватило страстное желание вынести этой преступнице менее суровый приговор, чем того требовала чудовищность ее преступления. У него возникло странное, внезапное ощущение, что она со всех сторон окружена защитной толпой невидимых существ…

Судебный процесс продолжался. Свидетель за свидетелем приводились к присяге и заслушивались. Доказательства были изобличающими. В них не было пощады. Все действующие силы были силами осуждения. Перед Энни Креан разверзлась черная пропасть наказания — окончательного, бесповоротного, ужасного. Она была убийцей.

Видели, как Бак Креан, ее брат, шатаясь и пьяно смеясь, появился перед ней в пять часов пополудни. Час спустя его нашли лежащим мертвым в ее комнате с ужасной рваной раной на голове. Энни Креан не призналась, но и не отрицала. Она всегда оставалась такой же — безмолвной, ошеломленной, безразличной к своей судьбе; жесткая усмешка тронула уголки ее губ, словно она насмехалась над самой смертью. По ее лицу или позе невозможно было сказать ничего определенного. Они были совершенно ни к чему не обязывающими. Они могли означать все — или ничего.

Все еще напряженный, лихорадочный, злобный, суд, наконец, объявил перерыв до завтра. И — вопреки прецеденту — судья Кэрью подошел и встал рядом с женщиной, которую, как он ожидал, вскоре будут вынуждены приговорить к позорной смерти. Он начал говорить с ней резко, потому что, — иначе, он был уверен, она немедленно догадалась бы, — обычай научил его этому способу подавить любые следы личных чувств.

— Все улики против вас, — коротко сказал он, — и общественное мнение тоже. Но только на мгновение во время сегодняшнего судебного процесса мне пришло в голову задаться вопросом, готовы ли вы умереть?

Она улыбнулась ему, устало, бесстрастно; затем заговорила.

— Думаю, я этого не боюсь. Но почему вас это должно интересовать, ваша честь? Вы знаете мою репутацию. Само то, как люди произносят мое имя, является клеймом. Меня считают мерзкой.

Он застал ее врасплох своим ответом:

— Но вас не всегда считали мерзкой.

На мгновение она очнулась от своей обычной летаргии.

— Нет, я… о, нет! То есть, конечно, никто не виноват. Но если вы однажды начнете совершать преступления — если вы совершите ошибку, и общество наступит вам на горло… Ну, а после этого…

Ее невысказанные слова говорили о многом. Они тронули судью, поседевшего и поумневшего на службе. Его голос смягчился. Женщина пробилась сквозь поверхность его обычно скрытой личности.

— Расскажите мне о начале, — приказал он. — За плохим внешним, в вас скрывается что-то неопределимо хорошее, что заставляет меня сожалеть о вашем осуждении.

Она пристально посмотрела на него.

— Вы хотите сказать, что чувствуете, будто за мной каким-то образом наблюдают невидимые стражи, не так ли?

Он кивнул.

— Возможно, если вы решили сформулировать это таким образом. Несомненно, это какой-то трюк с силой вашего разума. Некоторые менталитеты в экстремальных ситуациях могут подняться до необычайных высот. А теперь ответьте на мой вопрос.

— Это было давно, — нерешительно начала она, — много лет назад — тот первый поворотный момент. Я ударила женщину — влиятельную женщину в обществе. Ударила ее сильно, так что впоследствии на ее лице остались шрамы. Она ужасно обращалась с кошкой. Чтобы изучить ее привычки, сказала она. Никто, кроме меня, не стал бы вмешиваться. Я потеряла контроль над собой. Я никогда не могла вынести вида немого страдания. Поэтому я набросилась на нее. Это было началом. Она приказала меня арестовать. У меня не было надлежащей защиты от человека ее положения. Я была осуждена.

— А потом? — тактично спросил судья. Был шанс, что, рассказывая о себе подобным образом, женщина могла каким-то образом раскрыть ключ к доброте, которая, как он чувствовал, таилась в ее душе.

— Когда я вышла, то попыталась найти работу. Но это старая история. Все боялись брать меня на работу. Наверное, думали, что я распущенная женщина. Потом я заболела. Сырость в камерах приводит к этому — больные легкие. Нужна была еда и лекарства. Я начала воровать. Меня поймали. И осудили снова.

Она вздрогнула и продолжила.

— Когда я отсидела свой срок, то вернулась и обнаружила, что нахожусь на мели. Потом я начала принимать наркотики, пить — все, что угодно, лишь бы не вспоминать. Потом Бак приютил меня. К тому времени он и сам уже был в канаве. Остальное вы знаете. Еще одно преступление. И теперь…

Ее монотонный голос затих. Судья Кэрью покачал головой. То, что он искал, так и не было найдено. И все же… Внезапно, вопреки всем судебным прецедентам, он наклонился вперед, неотрывно глядя на нее своими проницательными глазами.

— Но почему вы убили Креана?

В ее голосе мгновенно появилась настороженность.

— Не доказано, что это сделала я.

— Но это будет доказано.

— Я подожду этого времени.

Ее тон был деловитым. Он недоверчиво посмотрел на нее.

— Послушайте, — спросил он тихим, напряженным голосом, — если вы не боитесь суда или смерти, неужели в вас не осталось хотя бы достаточно порядочности, чтобы заставить вас бояться какой-то высшей силы? Вы во что-то верите?

Ее веки дрогнули.

— Я верю в Жизнь, — ответила она.

Судья вздрогнул.

— Жизнь! Что вы имеете в виду?

Она пожала своими худыми плечами, словно осознавая бесполезность слов.

— Когда-нибудь вы поймете это сами. Я думаю, все понимают — даже если это происходит в самый последний момент. Это единственное — Жизнь.

— И все же — вы убили Креана.

У нее отвисла челюсть. Она откинулась на спинку скамьи для заключенных и посмотрела прямо в его испытующие глаза. Это было почти так, как если бы она внезапно обрела покой. Ни один мускул на ее лице не дрогнул. Ее голос звучал ровно.

— Но я не хотела. Вряд ли кто-нибудь в это поверит, и меньше всего судья. Я этого не ожидала. Я ударила его по голове медным чайником — краем. Тяжелым предметом. Первым, до чего смогла дотянуться. Я хотела только оглушить его. Он лежал там, не двигаясь. Его лицо напугало меня. В ту ночь он был пьян. Тан страдал из-за сломанной лапы. Он был единственным, кто любил меня. И когда Бак ударил его, скрутил, и он издал этот ужасный крик…

Застонав, она закрыла лицо трясущимися руками.

— Тан? Кто такой Тан?

Здесь, наконец, забрезжил свет в кромешной тьме, окружающей заключенную.

— Моя собака.

И Энни Креан скорчилась. Ужасный звук ее плача эхом разнесся по пустому залу суда — плач ожесточившейся женщины, которой слезы давно были чужды.

Наконец она подняла глаза, ее лицо было измученным.

— Я рада, что высказалась, — сказала она. — В конце концов, это своего рода облегчение. Я не хотела убивать. Люди на нашей улице могли бы рассказать вам кое-что. Я только хотела спасти Тана. И я думаю, что каким-то образом, где-то, Бак знает, что я не хотела делать то, что сделала. Он знает…

— Вы так думаете? Значит, вы верите в бессмертие?

— Я верю в Жизнь, — повторила она. — Вы можете убить плоть или разум, или, возможно, даже души. Но не Жизнь. Жизнь нельзя убить.

Судья Кэрью беспокойно заерзал.

— Я не уверен, что понимаю.

— Нет. Вероятно, нет. Но когда-нибудь вы это поймете. Все это понимают. Что вы собираетесь делать сейчас? Скажете им сегодня вечером? Я почти хочу, чтобы вы это сделали. Я хочу покончить с этим. Умереть будет легче, чем ждать. Они сразу же казнят меня электрическим током? Или что?

Он покачал головой.

— Нет, — ответил он совершенно неожиданно. — Ваше признание необычное, выходящее за рамки обычных судебных прецедентов. Я собираюсь посмотреть, какую защиту можно придумать для вас. Ваше дело в руках адвоката Уайта — Сеймура Уайта. Он будет бороться за вас.

Она сделала единственный усталый жест.

— Какой в этом смысл? Уже слишком поздно, ваша честь. Никто не захотел бы мне сейчас помочь. Я на мели. Было бы добрее просто позволить концу наступить как можно быстрее.

— Но, — возразил он, — я хочу помочь вам. По-настоящему плохая женщина не стала бы так бороться за жизнь собаки, как вы. И, кстати, где сейчас ваша собака?

Она пригнулась еще ниже.

— Она умерла той ночью.

Судья Кэрью на мгновение отвел взгляд, затем снова посмотрел на обмякшую черную фигуру. Он испытывал чувство подавленности, почти удушья.

Он протянул руку и взял ее ладонь.

— Не знаю, откуда вы взяли свою странную теорию Жизни, — мягко сказал он, — но она довольно удивительная. Если ничто другое не может вам помочь, возможно, это сделает сама Жизнь. Всегда остается какая-то надежда.

С покорностью, которая почему-то была ужасной, она встала и позволила ему отвести себя к двери, где ждал охранник, чтобы взять ее под стражу.

Всю дорогу домой судья не мог думать ни о чем, кроме этой женщины — ее глазах и ужасных звуках ее плача. Она не была совершенно развращенной. Он поймал себя на том, что напряженно размышляет, что хуже — преступление или жестокосердие. Известно, что любовь покрывает множество грехов. Эта женщина любила только глупое существо, это правда, но ее любили в ответ…

Пока он ехал дальше, у него было предчувствие, что колесо Судьбы поворачивается между Энни Креан и электрическим стулом; что Жизнь оберегает ее от кнута закона.

Позже, уединившись в своем саду, судья Кэрью беспокойно курил, ожидая наступления ночи. Сумерки наступали бархатными шагами, медленное, мягкое присутствие, окутывавшее его покоем. Луна еще не взошла. На горизонте горела одна большая белая звезда. Ночной ветер доносил запах мокрых от росы роз. Фонтан смеялся и журчал, его серебристый голос был похож на голос играющей нимфы, судья Кэрью без удовольствия затянулся сигарой, его лицо нахмурилось. Он смотрел на одинокую звезду. Он думал об Энни Креан. И он очень устал.

Внезапно он почувствовал, что в саду не один. Он почувствовал, что за ним наблюдают. Он сказал себе, что это нелепая фантазия. Кто мог находиться здесь в такой час? Он просто переутомился, вот и все, и был взволнован любопытным рассказом Энни Креан о том, что произошло днем.

Какие странные убеждения были у заключенной! Они были почти невероятны для женщины ее типа. Он хотел, живо вспоминая ее, чтобы у нее не было этого затравленного взгляда в темных глазах; хотел, чтобы она не рассказывала ему о маленьком Тане — и не плакала так горько. Многолетний судебный опыт никогда не вооружал его в полной мере против силы женских слез. Они всегда полностью лишали его мужества.

Снова что-то шевельнулось в темном конце сада. Он услышал вздох. Он не мог ошибиться. Он резко сел и прислушался.

— Там кто-нибудь есть? — нервно позвал он.

Тишина в ответ была громче звука. Тишина пульсировала неслышимыми вибрациями. Затем… кусты сирени зашевелились. В сумраке дорожки послышался звук — как будто множество маленьких ножек маршировали, маршировали… Они приближались к нему. Это была процессия. Нет, целая армия!

Судья встал, затаив дыхание.

— Кто там? — хрипло закричал он. — Отвечайте мне! Кто там движется? Чего вы хотите?

Тишина.

Затем, вместе с тихим ветром, донесся ответ. Это было пение множества тихих голосов!

— Мы — жизни, которые Энни Креан пыталась спасти. Мы — ее друзья, которые приходят ей на помощь. Мы ее невидимые защитники, ее свидетели. Мы идем, чтобы помочь вам спасти ее от закона. Если вы этого не сделаете, это сделаем мы! Мы заберем ее отсюда — с собой.

И тогда он увидел — как иногда видят тени между бодрствованием и сном — призрачные формы тех, кто пел. И теперь их песней было:

— Мы — Жизнь! Мы не умираем. Мы — Жизнь… Жизнь… Жизнь!

Маленькая разношерстная группа протопала мимо него, забинтованная, с наложенными шинами, их раны были залечены белыми повязками милосердия, их немая агония уменьшилась благодаря нежности сочувствующих рук.

Там была малиновка со сломанным крылом, воробей с разорванным горлом, колибри с раной на крошечном боку, голубь, побитый камнями.

— Это Энни Креан спасла нас, — шептали они, проходя мимо, тихо, как ночной ветер. — Энни Креан, которая верит в Жизнь. Она исцелила все наши болезни. Она защищала нас и присматривала за нами, когда больше некому было это сделать. Энни Креан!

А потом появилась кошка с разорванной грудью, другая волочила сломанную конечность, третья с поврежденными глазами, лошадь, избитая почти до изнеможения. А за ними процессия растянулась до самых ворот сада: собаки с разорванной плотью, перевязанными глазами и покалеченными конечностями; лошади, умирающие от голода, избитые и замерзшие — все они были спасены от смерти. Вереница казалась бесконечной. И все маленькие духовные создания, казалось, подняли умоляющие взоры на человека, который стоял там, дрожа. Они с любовью и благодарностью пели об Энни Креан, спасительнице жизни; об Энни Креан, которая невольно отняла жизнь, чтобы спасти одного из них.

А затем к ногам судьи Кэрью подошла фигура Тана. По метке на его шкуре, повязке на лохматой ноге и почти человеческой любви в умоляющих глазах судья узнал его.

Тан остановился. И яснее, чем любая речь смертного, судья Кэрью услышал и понял язык духа, заключенный в немом существе. Он слушал с сильно бьющимся сердцем…

— Бак Креан был извергом, — сказал Тан, — и Энни Креан убила его только потому, что он убивал меня. Он избивал меня до тех пор, пока мое тело не стало почти мертвым. Я был таким маленьким, и у меня была сломана лапа. Я ничего не мог с собой поделать. Бак Креан отнимал жизнь снова и снова. Однажды на пирсе чуть не произошло убийство… Энни Креан никогда не рассказывала. Она спасла жизнь Бака Креана. Даже когда она убила его сама, она этого не хотела. Он был чудовищем. Не убивай Энни Креан за то, чего она не собиралась делать!

Внезапно судье показалось, что рядом с Таном шла Жизнь, которая была самим Баком Креаном. Казалось, призрачные руки тянулись к нему со всех сторон — умоляющие, увещевающие, требовательные.

— Не убивайте Энни Креан! — кричали призрачные голоса. — Она не плохая женщина. Она хорошая. Ее преступления были преступлениями любви, совершенными, чтобы спасти что-то или кого-то еще. И все маленькие жизни, которые она спасла, окружают ее, как облако. Они — ее свидетели. Они защищают ее невидимой завесой. И человек, который срывает эту завесу — должен заплатить цену! Его преступление больше, чем все ее.

Лунный свет серебрил окрестности. Аромат роз, — маленьких желтых роз, сияющих, как крошечные луны, вдоль внешней стены затемненного сада, — был почти невыносимо сладким. Это был неотразимый аромат, приковывающий внимание судьи, как чье-то присутствие. Он видел, как по черной мокрой траве призрачная армия марширует, марширует — прочь от него, обратно в Вечность. Теперь их раны были исцелены, их печали ушли. Они были сильными и умиротворенными. И их пение все еще доносилось до него.

— Мы — Жизнь! Мы — это Жизнь… Жизнь… Жизнь!

Судья Кэрью пришел в себя от неожиданности. Холодный пот выступил у него на лице. Эти маленькие лепты с их торжественным песнопением — бедные маленькие попрошайки — да ведь они действительно смогли доковылять сюда! Свидетели Энни Креан!

Он сел, пошатываясь. Его конечности были сведены судорогой от умственного напряжения, и он сознавал глубокую усталость. Но какой-то внутренний пульс его существа участился. Материальные вещи внезапно стали незначительными. Мир стал для него меньше, чем был.

Кто-то тронул его за плечо, и он обнаружил в уединении сада своего друга Сеймура Уайта, блестящего молодого юриста, который взялся за трудную защиту Энни Креан.

Уайт снял шляпу. Лунный свет посеребрил его волевое лицо на фоне темноты. Ветер развевал его волосы, когда он наклонился, чтобы зажечь сигару.

— Я устал, — сказал он, присаживаясь на низкую скамью рядом с судьей. — Этот судебный процесс, кажется, каким-то образом притягивает меня. Странная вещь, все это дело. Кажется, не могу найти никаких реальных средств защиты. Но и другая сторона не может осудить. В этой женщине что-то есть… Вы заметили?

— Да. Но завтра колесо должно повернуться, Уайт.

— Повернуться? Как? — Адвокат быстро взглянул на него.

— Она призналась.

Глаза Уайта закрылись, как будто его ударили. Его голос перешел в возмущенный вопль.

— Призналась! Боже милостивый! Кому? Она моя клиентка.

Судья Кэрью сидел тихо.

— Мне, — сказал он. — Я нарушил все обычаи и прецеденты профессии и остался, чтобы поговорить с ней сегодня вечером. Она произвела на меня неизгладимое впечатление своим делом. Как вы сказали, в ней есть что-то такое…

Уайт наклонился вперед и сжал руку пожилого мужчины.

— Да. Слушайте! Это безумие, но у меня все время неприятное чувство, что ее защищает какая-то высшая сила, чем я, какая-то сила, против которой ни один суд в мире не сможет устоять, каким бы ни было его решение. Это сверхъестественно. Я никогда не занимался подобным делом. Это заставляет меня чувствовать себя суеверным, сентиментальным дураком. Я сам себя не понимаю. Что она хотела вам сказать?

Судья Кэрью рассказал ему. Уайт, казалось, окаменел, слушая.

— Странно! — снова заявил он. — Все это очень странно. И я не могу не испытывать сожаления. Креан был проклятием для общества во всех отношениях. Она избавила нас от него. И теперь, — он пожал плечами, — мы должны убить ее за то, что она сделала нам доброе дело, за то, что избавила нас от общественной угрозы.

Но судья Кэрью перебил: «Она не будет убита». Слова были неожиданными, и в его тоне звучала убежденность, когда он добавил: «Она защищена».

— Кем? — В голосе Уайта слышалось большое удивление.

— Есть силы… — Судья колебался и подыскивал нужные слова. — Уайт, вы верите в жизнь после смерти? Нет — я имею в виду, вы верите, что смерти нет? Что у всего есть бессмертный дух?

Уайт медлил с ответом.

— Не знаю, — признался он. — Нелегко быть уверенным в таких вещах, как бы сильно этого ни хотелось. В целом, теория о том, что Искра в нас выше смерти, кажется разумной. Наука однозначно говорит нам, что ничто никогда не теряется. Тогда почему Жизнь, которая есть в нас, должна перестать существовать?

— Мы! — повторил судья Кэрью. — Есть ли у нас монополия на Жизнь? Если мы выживем, почему не должны выжить все сотворенные вещи? Животные, например?

Ему показалось, что Уайт улыбается в темноте, но голос адвоката был серьезным.

— Этого я тоже не знаю. Но основная идея не так уж плоха, судья. Есть секты, которые придерживаются ее. Это старая вера, возможно, такая же древняя, как человечество. И это вполне возможно.

— Уайт, — судья Кэрью на секунду замолчал, — я всегда был практичным человеком. Вы это знаете. У меня никогда не было времени на причуды и психические феномены; я был слишком занят поддержанием закона. И, кроме того, я никогда не придавал большого значения этим вещам… Я начинаю верить, что, возможно, ошибался. Время может доказать, что они действительно медленно вели нас к чему-то высшему, и что мы, наше поколение, все еще были слишком далеки, чтобы увидеть это. Но я искренне верю, что этой Энни Креан помогает какое-то невидимое вмешательство.

— Но если она признается — если завтра станет известно о ее признании? Все ее прошлое против нее, вы знаете. И я боюсь, ее послужной список довольно мрачный для женщины, хотя я борюсь за нее и хочу, чтобы она победила.

И снова Кэрью резко вмешался.

— С одной стороны, вы ошибаетесь. Ее прошлое — за нее, если мы сможем заставить присяжных взглянуть на это правильно. Все ее преступления были преступлениями любви. Я бы хотел, чтобы вы, как ее адвокат, открыли какой-нибудь путь для рассказа ее реальной истории.

— А потом? — Уайт был заинтересован не только профессиональным интересом.

Судья Кэрью объяснил.

— С помощью людей с хорошей репутацией, поддерживающих ее, можно доказать, что какой-то ненормальный импульс мозга или какая-то физическая причина в организме были ответственны за убийство Бака Креана. Вместо электрического стула женщина получила бы медицинскую помощь и отдых, а также новый шанс в этом мире.

Уайт был глубоко тронут. Судья вплотную подошел к одной из своих собственных уникальных теорий, касающихся преступности. Его рука крепче вцепилась в спинку скамьи.

— Я бы хотел, чтобы это было так, — сказал Уайт. — Я всегда был твердо убежден — хотя понимаю, что это теория, на много лет опередившая мое поколение, — что преступление не может быть хладнокровным. Такого не существует. Ни в коем случае. Преступление любого рода кажется мне внешним выражением некоторой внутренней дезадаптации. Нормальный и здоровый человек может контролировать себя. Он не деструктивен, а созидателен. Я много раз ходил по тюрьмам, просто чтобы изучить лица в их отношении к преступлению. И в каждом лице, независимо от возраста или положения человека, я всегда находил ключ к разгадке. Всегда есть этот маленький след предательства. Преступление — это либо безумие, либо физическая ненормальность. Пройдите когда-нибудь по тюрьмам, судья, имея это в виду и проведите исследование для себя. Это убедит вас гораздо лучше, чем слова.

Но судья ответил:

— Мне не нужно смотреть за пределы моего зала суда, я годами проводил там свое собственное небольшое исследование. И хочу помочь этой заключенной на суде сейчас. Я никогда не был сторонником электрического стула по косвенным уликам. В этом слишком много неопределенности, и слишком много хорошего в каждом человеке, если только это хорошее может быть явлено. Если нет, тогда существует необходимость в медицинском лечении.

В сумрачном саду снова воцарилась тишина. Легкий ветерок прошелестел среди деревьев. В тишине фонтан звучал подобно голосу оракула. И под эту мелодию судье Кэрью все еще казалось, что он слышит топот бесчисленных маленьких ножек.

С залитого лунным светом горизонта донесся псалом немых свидетелей Энни Креан: «Мы — Жизнь… Жизнь… Жизнь».

Он жалел, что не может облечь свое откровение в слова — не может рассказать об этом Уайту. Но есть некоторые вещи, которые не поддаются объяснению даже со старым, испытанным другом.

Судья Кэрью проснулся на рассвете с ощущением надвигающейся болезни. Предчувствие надвигающейся неудачи давило на него, как настоящий груз. Он встал и приготовился ехать в город пораньше. Он почувствовал непреодолимое желание снова поговорить с Уайтом до того, как двери суда откроются на весь день.

Когда он поднялся по ступеням покосившегося кирпичного здания, то увидел, что перед ним собралась небольшая группа женщин. Это была жалкая маленькая группа; женщины из тех, которые каким-то образом умудряются жить в неослабевающей нищете, но при этом сохраняют самые истинные инстинкты женственности.

Одна из них подошла к судье, когда он приблизился. Это была полная, одутловатая женщина с жидкими волосами и желтоватой кожей, ее тело было закутано в выцветшее платье. Взъерошенный младенец-переросток хныкал и брыкался у нее на руках. На лице женщины застыло каменное выражение беспокойства. Она обратилась к нему в ужасе от замешательства — замешательства невежд в присутствии тех, кого их учили считать всеведущими.

— Судья Кэрью, сэр, — начала она, затаив дыхание, — я проделала долгий путь, чтобы сказать вам, сэр, что я знаю заключенную Энни Креан много лет, как и все эти другие женщин здесь. И она не виновна. Мы знали это с самого начала. Она не могла быть такой. Она не такая, судья Кэрью! Такие, как она, не отнимают жизнь. Они не смогли бы убить и блоху, даже если бы попытались. Я вижу ее снова и снова, сидящей и ухаживающей за больными собаками, кошками, птицами и прочим. Она всегда что-то делала для них, и не только. Когда родился мой малыш… да что там, она пришла и сидела со мной, как сестра милосердия. И мыла, и пекла, и готовила для моего мужчины. А этот Бак Креан был грубияном. Все наши знают это. И знают, что это он убил Даго Джона в доках два года назад, на Рождество. И Энни была убита им. Она никогда не поднимала шума. Именно ее умение молчать не раз спасало его. И то, как он ругался, бил и издевался над ней, говорило о том, что он был пьян! Я видела, как он пытался выгнать ее на улицу, чтобы получить деньги на выпивку. Ей пришлось бежать к моему мужчине за помощью. Она не виновна, судья Кэрью. Этого в ней нет. Все мы здесь готовы поклясться, что всегда видим, как она делает добро, если это ей хоть как-то поможет.

Серая, стальная маска, казалось, застыла на лице Кэрью. Если бы эти доказательства были собраны раньше! Если бы женщина обратилась в Белый дом с такой же историей, что-то можно было бы предпринять. Но теперь…

— К сожалению, — решительно сказал он, — вы пришли слишком поздно, моя добрая женщина. Заключенная уже призналась. И мы должны принять вердикт закона.

Он протиснулся мимо и заперся один в здании суда.

Судебный процесс был против Энни Креан. Накал затронул угрюмую, отзывчивую струну в сердцах толпы, которая протолкалась в зал суда. Они были разгорячены. В их гневе была страсть — к сенсации, к осуждению, к смерти.

Уайт хорошо выступал — настолько хорошо, что присяжные и его противники смотрели на него удивленными глазами, а по залу пронесся шепот:

— Если бы вы не знали, кем и чем был Уайт, вы бы подумали, что у него есть какая-то связь с этой женщиной Креан, судя по тому, как он борется за то, чтобы ее оправдали.

Он был бледен до самых губ, с него капал пот. Трогательная сила его голоса не раз вызывала слезы.

Сама Энни Креан была бледна и неподвижна. Однажды, когда присяжные выходили, она почти незаметно повернулась на своем месте и взглянула на судью Кэрью. Ее глаза были похожи на бездонные омуты, в которых отражалась Вечность. Затем она снова отвела взгляд — и ему показалось, что она улыбнулась.

Когда огласили вердикт, не было ни криков протеста, ни сцен насилия. Энни Креан приняла это молча. Цвет ее лица не изменился. Она села немного прямее на стуле, вот и все, и, протянув руку, спокойно поправила заколку в волосах. Тень ужаса пробежала по комнате. Женщина могла совершить убийство, быть приговоренной к смертной казни, и все же спокойно сидеть там, на виду у всех, безмолвно улыбаясь и поправляя прическу! Обезумевшее население отступило, запуганное и молчаливое. Они были подавлены чем-то невидимым — чем-то, что они чувствовали, но не могли даже притвориться, будто понимают.

Позже Уайт и судья пошли поговорить с осужденной женщиной.

— Сейчас мало что можно сказать, — сказал ей Кэрью. — Если мы можем что-то сделать…

Уайт боролся со своим воротничком.

— Такая жара! — сумел пробормотать. — Если бы не это, настроение толпы… Я думал, что мы победим ради вас. Пока не похоже, что вы… Это похоже на ночной кошмар.

Она разгладила шов своего платья. Часть изможденности сошла с ее лица. Теперь в ее улыбке было что-то почти восторженное.

— Это неважно, — сказала она. — Я никогда не ожидала ничего другого. И теперь — по крайней мере, есть чего ждать с нетерпением. Я снова увижу Тана. Он был единственным живым существом, которое когда-либо по-настоящему любило меня — которое понимало. Всю прошлую ночь у меня было ощущение, что что-то, кто-то, был рядом со мной. Со мной все будет в порядке. Я не боюсь.

На мгновение ее голос дрогнул.

Губы судьи Кэрью искривились от мрачной боли.

— Если кто-нибудь может что-нибудь для вас сделать… — забеспокоился он.

Она встала и прошлась по холодной маленькой камере туда и обратно.

— Если бы у меня был маленький букетик желтых роз, — неожиданно сказала она, ее слова были едва ли громче шепота. — Я так любила их, когда была маленькой, чистенькой, до всего этого. Они кажутся мне ближе, чем что-либо другое, что я знаю, к солнечному свету. Думаю, больше всего я боюсь покидать солнечный свет. Я не боюсь умереть. Дело не в этом. Не совсем. Но когда я думаю обо всем этом свете, тепле и золоте солнца, мне почему-то становится больно внутри. Все живет на солнечном свету. Там, где солнечный свет, нельзя много думать о смерти.

Снаружи, в коридоре, оба мужчины на мгновение замолчали. Судья Кэрью, пользуясь привилегией пожилого человека, открыто вытер глаза.

— Я собираюсь съездить в старый сад, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал естественно. — Я никогда особо не задумывался об этих маленьких желтых розочках вдоль задней стены. Я привык к ним. Но теперь, когда я думаю об этом, они подобны солнечному свету, которому придана форма.

Час спустя двое мужчин вернулись, нагруженные ароматными букетами роз с желтыми лепестками, которые должны были быть отправлены Энни Креан на ночь. Надзирательница, давняя подруга судьи и юриста по многолетнему сотрудничеству, приняла золотую ношу из их рук и сразу же вошла с ней внутрь. Необычная симпатия мужчин к Энни Креан пробудила в ней любопытство, которое быстро переросло в жалость. Она надеялась, что цветы принесут немного утешения этим затравленным глазам. Энни Креан показалась ей храброй душой, которая встретит смерть без ужаса или протеста. Были другие, которые впадали в панику — дикие, примитивные и ужасные, как животные, попавшие в смертельную ловушку. И старшая сестра слышала историю Тана…

Она не торопилась возвращаться. Когда она это сделала, ее лицо было искажено, глаза широко раскрыты. Ее обычное профессиональное спокойствие разлетелось вдребезги, как стеклянная оболочка.

— Судья Кэрью, — запинаясь, произнесла она, — мистер Уайт… Кое-что случилось. Медсестра сразу поднялась наверх. Я отнесла ваши розы и заметила… кое-что… о, я не знаю!.. Она лежала на тюфяке, раскинув руки, и улыбалась. А перед ней, прямо напротив ее руки, была собака! Бог мне судья, я говорю вам правду. Там была собака, и она была… точь-в-точь как та, о которой она говорила. И меня охватило самое ужасное чувство. Я не могу вам передать — мне показалось, ее камера была полна живых существ. Я почти видела, как их глаза откуда-то наблюдают за мной, а потом я выбежала! Женщина мертва!

— Если бы мы могли подняться наверх… — неуверенно предположил Уайт.

В полутемной камере они нашли Энни Креан, улыбающуюся и умиротворенную. Печаль и стыд ее жизни были смыты с ее лица таинственной рукой Смерти, как стирают фальшивую сумму с грифельной доски. Ее темные волосы были распущены с одной стороны, и выбившаяся прядь падала ей на лоб, отчего она казалась почти юной. Ее грубое платье было расстегнуто у горла, и под ним виднелась гладкая и белая кожа. На шее у нее висел потускневший крест.

И в одной тонкой руке, как будто мертвая женщина намеревалась никогда ее не выпускать, была зажата какая-то вещь из кожи и металла.

В своем волнении надзирательница неосторожно швырнула розы судьи на неподвижную фигуру, и теперь, сладкие и желтые, они струились по твердому полу камеры, поблескивали на тусклом черном платье Энни Креан и ласкали ее спокойное лицо. Лепестки одного из них были близко к ее губам.

Судья Кэрью благоговейно пересек комнату на цыпочках. Он наклонился, чтобы рассмотреть предмет в ее руке.

Это был узкий кожаный ошейник, и на прикрепленной к нему пластине было выгравировано одно-единственное слово — слово, которое рассказало трагическую историю Энни Креан: Тан.

Внезапно для судьи Кэрью, Сеймура Уайта и надзирательницы тюрьмы издалека донесся звук, становившийся все слабее и отдаленнее.

Это был звук маленьких ножек, марширующих… марширующих. И пока они маршировали, тихие голоса пели, теперь уже торжествующе, Гимн жизни.

ВСАДНИК-НЕВИДИМКА

Правдивая история Клода Э. Фриланда

Этот инцидент произошел, когда я работал ночным телеграфистом в маленьком калифорнийском городке Мерсед.

В ту ночь было очень жарко. Я закончил свою работу и готовился запереть офис, когда вошли двое моих знакомых и предложили поплавать.

Поплавать! Я буквально ухватился за это предложение, ровно в двенадцать закрыл офис, и мы отправились в путь.

Мы миновали окраину города по чрезвычайно пыльной дороге, прежде чем добрались до места для купания.

Около часа мы плескались, ныряли, плавали и кричали. Затем вылезли и начали одеваться. Именно в это время мы услышали, как по дороге галопом промчалась лошадь, словно подгоняемая обезумевшим всадником. Полуодетые, мы все выбежали посмотреть на этого скачущего коня и узнать причину такой спешки.

Мы напрягали зрение, грохот копыт гулко разносился по пыльной дороге. Шум становился все громче и громче, достигнув крещендо, когда поравнялся с нами. Я слышал, но, как ни старался, ничего не мог разглядеть! Ярко светила луна, совершенно отчетливо освещая дорогу. Постепенно стук копыт затих вдали.

Один из моих спутников издал восклицание, но мы молчали, пока заканчивали одеваться.

На обратном пути в город я остановился и, повернувшись лицом к остальным, спросил их, видели ли они ту лошадь и всадника. Они признались, что не видели, но один из них, Боб, рассказал историю, которую часто слышал, хотя для меня она была новой.

Похоже, много лет назад по этой дороге проезжал дилижанс, запряженный лошадьми, обычно перевозивший немного пассажиров, но большие суммы наличных. По этой причине дилижанс был легкой добычей разбойников с большой дороги. Однажды дилижанс подвергся нападению примерно в трех милях выше того места, где мы купались. Его единственным пассажиром был калека. Кучер в качестве меры предосторожности привязал деньги к сбруе одной из лошадей. Когда напали разбойники, он отвязал лошадь, вскочил ей на спину и, зная, что бандиты не причинят вреда покалеченному пассажиру, попытался добраться до города. Его, конечно, догнали; он сам, и его лошадь были убиты.

Единственный пассажир, оставшийся невредимым, рассказал о трагической судьбе героического возницы.

Боб заявил, многие люди упоминали о том, что слышали о невидимом всаднике, но раньше он не придавал этой истории особого значения и почти забыл ее.

ДЭВИД ДЕРЖИТ СВОЕ СЛОВО

Тельма Джонсон

Уверена, что не стала бы никого винить, если бы он не поверил в эту историю. Я и сама бы в нее не поверила, если бы кто-нибудь рассказал мне такое несколько лет назад. И все же события, о которых я собираюсь рассказать, оказали такое сильное влияние на всю мою жизнь, что я чувствую, — я должна их записать.

Одна из самых удивительных вещей во всем этом опыте — тот факт, что это должно было случиться именно со мной, с самой крутой, мудрой маленькой Тельмой Джонсон! Да ведь у меня не было ни капли веры ни во что сверхъестественное. Отнюдь нет. Моя мать умерла, когда мне исполнилось всего три года, и с тех пор до семнадцати лет я путешествовала по стране с отцовским карнавалом и медицинским шоу. Еще до того, как научилась читать или писать, я знал каждый трюк, используемый в подобном предприятии, знала анатомию каждого «чуда» фокусника. Когда большинство детей моего возраста начинали ходить в школу, я пританцовывала на носках перед палаткой папы, чтобы привлечь толпу, которую зазывал Чик О'Брайен, приглашая посмотреть «величайшую выставку магии и чародейства, когда-либо показанную в этой части света».

Папа тоже был хорош. Он делал почти все, что делали более известные фокусники, и его зрители всегда выходили из шатра с широко раскрытыми от удивления глазами. Когда я стала старше, то перешла от танцев на носках к восточным или акробатическим танцам, — под руководством старой Ма Шлоки, у которой была концессия на хот-доги и которая сама когда-то была танцовщицей, — я также принимала участие в выступлении папы. В одно время я была девушкой, исчезавшей внутри шкафа; в другое — девушкой, которая, загипнотизированная, лежала, подвешенная в воздухе; и, наконец, принимала участие в этом удивительном трюке, когда меня на глазах у зрителей клали в гроб так, что с одного конца были видны ноги, а с другого — голова, после чего распиливали надвое. Естественно, я испытывала глубокое презрение к легковерному обывателю, которого мы называли простофилей. Что касается религии и загробной жизни, то такие вещи меня совершенно не интересовали. Я верила только в то, что на самом деле испытала. Все это, как я уже сказала, делает опыт, о котором я собираюсь рассказать, намного более удивительным.

Когда случилась эта история, мне было двадцать. Папа умер три года назад; карнавал остался в прошлом; я была почти на мели. Я потратила деньги, которые папа оставил мне, чтобы получить дополнительное образование, и преуспела только в том, чтобы убедить себя, что я была неправа. Изучение книг было не для меня. Мои знания должны были исходить из моих контактов с жизнью, как в прошлом. Когда Чик О'Брайен, который всегда был влюблен в меня, примерно в двухсотый раз попросил меня выйти за него замуж, я находилась в таком подавленном настроении, что согласилась — почти, но не совсем. Я поставила условие. Я согласилась присоединиться к его новому делу на партнерской основе, и если все пойдет так хорошо, как он предполагал, тогда я подумаю о том, чтобы сделать его своим партнером на всю жизнь.

Новое «дело» Чика насмешило меня, но я подумала, что оно может «заиграть» — с моей умелой помощью. Вкратце, суть была такова: он снял квартиру в лучшем районе большого города на среднем западе под именем «профессор Обрион». Затем дал знать в нужных кругах, что «профессор» изучал оккультизм; что он читал по звездам, проводил спиритические сеансы, был способен предсказывать события, читать прошлое, настоящее и будущее; что он даже, как известно, производил замечательные излечения.

О, профессор не занимался коммерцией — отнюдь! Он был настолько поглощен своими личными исследованиями, что оторвать его от них было очень трудно. Но иногда, — очень редко, когда кому-то удавалось заинтересовать его, убедить в том, что он или она отчаянно нуждается и достоин его помощи, — он полностью бросал свою работу и направлял всю свою энергию и могущество на помощь удачливому просителю. В таких случаях, конечно, его гонорары были огромными. Но, в конце концов, разве это не так, как и должно быть?

— Все эти годы мы играли в азартные игры, Тельма, — торжественно сказал он мне. — Теперь мы будем делать это эксклюзивным способом. Если это вообще удастся, то будет иметь большой успех — и мы будем при деньгах. Ты в игре?

Я оглядела его, изучая тщательно культивируемую новую личность, которую он приобрел: пенсне, вандейковскую бородку, безупречно скроенную одежду, и могла себе представить, что многие люди попадутся на его удочку. Затем я оглядела идеально обставленную квартиру («Выполненную одним из дизайнеров интерьера», — с гордостью сказал он мне) и тут же капитулировала.

— Я в деле, Чик, — сказала я ему. — Я присоединюсь к шоу. — И мы пожали друг другу руки.

Что ж, дело пошло лучше, чем кто-либо из нас мог мечтать. Забавно, как распространяются новости. Прошло совсем немного времени, и люди начали искать нас, умоляя профессора помочь им выбраться из той или иной трудной ситуации. Но Чик рассматривал только сливки общества.

В мои обязанности входило, помимо всего прочего, выполнять функции администратора и секретаря. Я должна была проводить собеседования с соискателями и как можно больше отговаривать их, тем самым делая их еще более безумными, чем прежде, в стремлении попасть к профессору. Кстати, во время собеседования я всегда узнавала о них как можно больше. Затем Чик проводил расследование, и, если он решал взять их «в работу», мы тщательно обдумывали, какой метод применить к ним — и как использовать информацию, которую они мне сообщили. Затем я посылала за ними, сообщая, что профессор решил помочь им, и с этого момента игра начиналась.

Прошло совсем немного времени, и появилось довольно много людей, которые никогда не предпринимали ничего важного без того, чтобы профессор не прочитал для них по звездам, и почти такая же большая группа, которая консультировалась с духами о каждом важном шаге, который они собирались предпринять. Мы проделывали все обычные трюки на наших сеансах; иногда я даже впадала в транс и притворялась, будто мной управляет кто-то из другого мира. О, я была хороша — если сама говорю это! Я разыгрывала совершенно убедительный спектакль, и, подкрепленное торжественным и ученым достоинством профессора, представление шло на ура — настолько на ура, что я витала высоко в облаках.

Успех сопутствовал нашему делу больше года, и по настоянию Чика я уже почти решила выйти за него замуж, когда случилось то, о чем я собираюсь рассказать.

Помню, я ушла по поручению, оставив Чика за главного в квартире. Когда я вернулась, то застала его взвинченным.

— Поймал большую рыбу, пока тебя не было, — ликующе сообщил он мне.

— Что это значит? — поинтересовалась я.

— Элла Томпкинс.

— Мне это ни о чем не говорит!

— Ты знаешь старый дом Томпкинсов, рядом со зданием телефонной компании — единственное старое жилище, оставшееся в центре города?

— Ну, и?..

— Боже, ты тупица! Томпкинсы — одна из старейших семей города. Старая леди стоит уйму денег — и эксцентрична, как старина Гарри. Не хочет переезжать из старого семейного дома, несмотря на то, что все остальные лучшие семьи переехали на Северную сторону.

— И что старушка хочет, чтобы ты для нее сделал?

— Ну, кажется, у нее есть внучка, которая была на пути к тому, чтобы стать великой певицей, — Метрополитен собирался дать ей шанс, — когда у нее перехватило горло. Парализовало — из-за какого-то шока. Пожилая дама повсюду возила ее на лечение, но пока никто не смог ей ничем помочь. Она сказала, что слышала обо мне и о чудесных излечениях, которые я совершил, и хочет, чтобы я попытался вылечить ее Женевьеву.

— Хорошо! Каким должно быть лечение?

— Ну, я тут подумал… Это должен быть спиритический сеанс, но большую часть наших обычных вещей придется исключить — этим малышам они не понравятся. Мы должны быть очень простыми, достойными и впечатляющими. Итак, вот что я подумал: к счастью, они тебя не видели. Мы доставим тебя на первый сеанс, который проведем. Ты будешь танцовщицей, которая некоторое время назад получила травму при падении. Тебя привезут в инвалидном кресле, парализованную. И на этом первом сеансе ты вылечишься. Это для того, чтобы доказать им, что я действительно могу лечить, понимаешь? Вся идея в том, чтобы заставить их возвращаться снова и снова. Я сказал им, что случай может оказаться очень трудным, но я сделаю все, что в моих силах. Я сказал, что возьму с них плату только за то время, которое проведу с ними, — скажем, пятьсот долларов за сеанс. Конечно, сказал я, мы можем добиться излечения с самого первого раза, или нам, возможно, придется пробовать много раз. И — ты не поверишь — пожилая леди и глазом не моргнула. Сказала, она знает, я сделаю все, что в моих силах, и глубоко благодарна мне за проявленный интерес. Малыш, мы можем получить на этом деле не меньше десяти тысяч. Нам нужно будет делать каждый сеанс настолько провокационным, чтобы они были уверены, что в следующий раз исцеление обязательно случится. Потребуется приложить все наше умение, но мы справимся.

— Да, но как же исцеление? Кажется низменным обманывать бедняжек, когда мы чертовски хорошо знаем, что не можем вылечить девочку. Это не то же самое, что брать у людей деньги просто за совет.

— О, ты меня утомляешь! Они были везде, не так ли? И эти другие птицы забрали их деньги и ничего им не дали, не так ли? Если мы не получим их, их получит кто-то другой. Если бы девушку можно было вылечить, она бы вылечилась задолго до этого. И если они настолько глупы, что продолжают выбрасывать деньги на ветер, — а у них их предостаточно, — мы могли бы с таким же успехом получить их, как и другой парень.

Я обдумала это и вынуждена была согласиться с ним; но все равно мне с самого начала не понравилась эта затея. Однако десять тысяч долларов казались мне большими деньгами, — а я нуждалась в деньгах, — поэтому, несмотря на мое отвращение к этому делу, я согласилась и помогла Чику спланировать первый сеанс.

Ситуация не стала мне нравиться больше и после знакомства с маленькой старушкой миссис Томпкинс и ее внучкой Женевьевой Де Витт. Они были очаровательными, хорошо воспитанными, искренними людьми, с трогательной верой в способность профессора помочь им. И то, как они приняли меня, — хотя я знала, что мое присутствие смущало их, — доброта и сочувствие, которые они проявляли ко мне, полагая, что я попала в беду, заставляли меня чувствовать себя грязной собакой.

Я была там и ждала их, когда они приехали, — накрашенная, чтобы выглядеть бледной и слабой, в своем кресле-каталке. Чик объяснил, что меня привел к нему на лечение кто-то, кому он помог; что я попала в аварию и была парализована ниже пояса; и что он не смог взять меня, потому что был очень занят. Однако он подумал, что, возможно, поскольку наши случаи были похожи, они могли бы позволить мне присутствовать на их процедурах в надежде, что я тоже смогу извлечь из них какую-то пользу.

— Конечно, я ясно дал понять мисс Джонсон, что, если вы не согласитесь с ее присутствием, она не сможет остаться, — закончил он.

Выражение глубочайшего сочувствия промелькнуло на лице маленькой миссис Томпкинс.

— Предположим, вы расскажете нам что-нибудь о себе, — тихо сказала она, — тогда мы сможем решить.

Это был повод рассказать ей хорошую слезливую историю, но я смогла только пробормотать:

— Это… это будет так много значить для меня.

Выражение сострадания в ее глазах заставило меня задохнуться; у меня появилось желание выбежать из комнаты, предупредить, что ее обманывают. Чик немедленно овладел ситуацией, взяв меня за руку, как бы желая успокоить — на самом деле, я думала, он сломает мне пальцы, настолько сильной была его хватка — и сказал:

— Мисс Джонсон трудно говорить о положении, в котором она оказалась. Видите ли, для нее это почти вопрос жизни и смерти. Она зарабатывала на жизнь танцами, и после несчастного случая, конечно, не может выступать. Это очень тяжело.

— Бедное дитя! — пробормотала миссис Томпкинс.

— Конечно, вы должны остаться и пройти процедуры со мной, — сказала Де Витт своим хрипловатым, шепчущим голосом. — Я знаю, вам помогут, если помогу я… если возможно, чтобы вам помогло лечение профессора.

— Спасибо, большое вам спасибо! — Мне удалось произнести это, и на глаза навернулись настоящие слезы. Эти люди в своих спокойных черных одеждах, безусловно, проникли мне под кожу, как никто и никогда прежде. Они были такими искренними, такими простыми. Я начала сомневаться в своей способности сыграть свою роль. Это, безусловно, было новым ощущением.

Всегда чувствительный к моему настроению, Чик, должно быть, понял мою неуверенность, поскольку немедленно приступил к действию.

— Что ж, раз все улажено, — оживленно сказал он, — давайте начинать? Не могли бы вы и ваша внучка пройти сюда, миссис Томпкинс?

Он повел меня по коридору в комнату для спиритических сеансов. Когда он вернулся, в его глазах был стальной блеск, и он говорил тихо, но недвусмысленно.

— Что, черт возьми, с тобой происходит? — требовательно он. — Становишься сентиментальной?

— Мне… мне это не нравится, Чик, — прошептала я.

— Что ж, ты в деле, и лучше бы тебе это понравилось. Я не думал, что доживу до того дня, когда ты захочешь выйти из игры. Твой отец гордился бы тобой…

— Не впутывай в это моего отца! — огрызнулась я, прекрасно понимая, что он прав: папа был бы с ним абсолютно согласен. Затем, впервые в своей жизни, я испытала укол стыда за образ жизни моего отца — реакция, за которой почти мгновенно последовало чувство ужаса от того, что я могла оказаться настолько нелояльна к его памяти. Я, дочь Билла Джонсона, нарушила его первый закон — надула приятеля, не справилась с работой! Если бы он был жив, он бы избил меня, а потом плакал над бедной слабачкой, которой была его дочь. Боже мой! Неудивительно, что Чик так разозлился. В какой-то панике я схватила его за руку.

— Чик… Чик, мне ужасно жаль, я не знаю, что на меня нашло. Пожалуйста, прости меня, — взмолилась я. — Теперь со мной все будет в порядке — вот увидишь!

— Ну-ну, хорошо.

Его глаза по-прежнему оставались холодными, он помог мне спуститься в холл, и сеанс начался. Все время, пока я проводила сеанс, у меня была только одна мысль — как бы получше помочь Чику.

И что за представление мы разыграли!

Когда мы вошли, комната с тяжелыми шторами была очень тускло освещена, а за столом в центре уже виднелись смутные очертания миссис Томпкинс и ее внучки. Чик подкатил к ним мой стул и сел рядом со мной.

— Итак, — начал он, — не могли бы вы все положить руки на стол?

Мы сделали, как было велено, и некоторое время сидели молча. Затем он заговорил снова:

— Духи, вы здесь?

Ничего не произошло, мы продолжали ждать. Время от времени Чик повторял свой вопрос:

— Духи, вы здесь?

Наконец мы почувствовали, как по столу пробежала дрожь, и я услышала, как мисс Томпкинс, сидевшая справа от меня, ахнула. Затем угол между мной и Чиком приподнялся и опустился с громким стуком.

— О Боже! Что это? — взволновалась маленькая старушка.

— Тишина, пожалуйста, — прошептал профессор. Затем, громче: — В этой комнате присутствует дружелюбный дух? — Стол неуверенно подпрыгнул, затем снова опустился. — Один стук — «нет», три раза — «да», — сказал Чик. Немедленно ножка стола поднялась и опустилась три раза.

— Дух, нам нужна твоя помощь. Ответь. Ты поможешь нам?

Снова три стука.

— Двое из нас, Дух, поражены болезнью — параличом. Все земные средства не смогли вылечить их. Теперь они обращаются за помощью к всезнающим мертвым. Дух, ты можешь вылечить их?

На этот раз прозвучал только один короткий стук.

— Нет, Дух говорит, что не может их вылечить. Дух, не скажешь ли ты нам, кто ты такой, произнеси по буквам свое имя?

На этот раз три стука.

— Хорошо, начинай.

Последовала серия постукиваний, при каждом из которых Чик выкрикивал букву: «А, б, в, г…» — Наступила пауза. — «Д» — это первая буква?

Три стука, затем короткая тишина, за которой последовал один стук.

— Один удар — «э». Продолжайте. Д-э…

Опрос продолжался до тех пор, пока не появилось слово «Дэвид» и не началась с буквы «Т» фамилия.

— Это Дэвид, мой муж! — ахнула миссис Томпкинс, слишком взволнованная, чтобы помнить о наставлении профессора соблюдать тишину.

— Это Дэвид Томпкинс, муж Эллы Томпкинс? — торжественно осведомился Чик.

Стол чуть не подпрыгнул от пола, таким восторженным было его «да».

— О Боже! Дайте мне поговорить с ним.

Сеанс продолжался целых десять минут, пока маленькая пожилая леди разговаривала со своим мужем, — или думала, что разговаривает, — задавая вопросы, вроде: «Ты счастлив?» и «Действительно ли существует загробная жизнь?» Затем она спросила: «Эстер, наша дорогая дочь, здесь, с вами?»

— Да, — постучал стол.

— Могу я поговорить с ней?

— Нет. — Решительно.

Это на мгновение сбило ее с толку, и, пока она молчала, Чик воспользовался возможностью снова взять ситуацию под контроль.

— Дэвид Томпкинс, дочь Эстер, Женевьева, ваша внучка, отчаянно нуждается в вашей помощи. Вы можете ей помочь?

— Да, — стукнул стол.

— А вы поможете нашей подруге Тельме Джонсон?

— Да.

Внезапно стол опустился под нашими руками, и профессор, казалось, не мог сдвинуть его с места. После полудюжины тщетных вопросов «Дух, ты здесь?» и «Дэвид Томпкинс, ты все еще в этой комнате?» Чик откинулся на спинку стула.

— Он, очевидно, ушел. Но он сказал, что поможет нам!

Это был мой сигнал умолять «профессора» попробовать еще раз, но у меня не хватило духу.

— Если Дэвид говорил, что сделает что-то, он всегда это делал. — Голос его вдовы звенел гордостью и уверенностью. — Нам лучше просто подождать здесь. Я знаю, он вернется.

— Хорошо, — согласился Чик с явной неохотой.

Мы снова положили руки на стол и стали ждать, на этот раз молча. Затем поверхность под нашими руками, казалось, ожила. Она сильно задрожала, затем начала двигаться из стороны в сторону.

— Дэвид Томпкинс, ты здесь? — спросил Чик самым замогильным голосом.

Стол мгновенно отозвался глухим стуком.

— Дэвида Томпкинса здесь нет. В этой комнате есть еще один дух?

— Да, — стукнул стол.

— Эстер! — выдохнула миссис Томпкинс.

— Ты не мог бы произнести свое имя по буквам для нас?

Да, так и будет. Оно начало произноситься по буквам, и Чик озвучил буквы.

— М-а-г-в-а-м-п-у-м. Маг Вампум. Это твое имя?

— Да.

— Кто ты?

— З-н-а-х-а-р-ь. Знахарь? Ты индейский знахарь?

— Да.

— Это Дэвид Томпкинс прислал тебя к нам?

— Да.

— Ты можешь вылечить этих двух девочек?

— Да.

— Каким образом?

На этот раз стол действительно оторвался от пола и переместился к двери. Я ослабила хватку, но, когда Чик прошептал: «Держи его», остальные поднялись со своих стульев и двинулись с ним через комнату. Внезапно раздался грохот и сдавленный крик, когда стол разлетелся на куски, упав на пол.

— Не бойтесь, все в порядке, — успокоил их голос Чика. — Вернитесь на свои места — и сидите совершенно неподвижно!

Почти истеричные женщины повиновались, но «профессор» не последовал за ними. Несколько секунд он был странно спокоен.

— Профессор, — позвала я. — Профессор!

Ответа не последовало, кроме слабого звука, похожего на раскат грома — или барабанов.

— В чем дело? Что это? — прошептала одна из женщин, и почти сразу же до нас донесся голос Чика, в котором слышался ужас.

— Нет! Нет! Уходи! Нет, говорю я! — Он приближался к нам — звук его тяжелого дыхания был отчетливо слышен, и по мере того, как он приближался, барабанный бой звучал все громче и громче. К этому времени обе женщины были слишком напуганы, чтобы произнести хоть слово.

Когда он вошел в круг тусклого света, в котором мы трое сидели, прижавшись друг к другу, он больше всего на свете походил на старого индейца. Он завернулся в крышку стола, как в одеяло, и в полумраке его взъерошенные волосы и сутулая, шатающаяся походка довершали иллюзию.

Он направился прямо ко мне, бормоча отрывистые слова. Затем его голос стал громче, и он начал петь на резком гортанном языке индейцев. (Когда-то в нашем шоу участвовала труппа индейцев навахо, и Чик научился общаться с ними на их родном языке. Теперь это сослужило ему хорошую службу.) Он подошел прямо ко мне, все еще напевая, и положил руки мне на голову. Я вскрикнула. В этот момент барабаны зазвучали вокруг нас подобно грому, и его руки начали совершать гипнотические пассы над моим лицом…

Затем медленно, очень медленно он отодвинулся от меня, продолжая петь, и пока он это делал, я понемногу поднималась, пока не встала, пошатываясь, но прямо на ноги. Женщины рядом со мной ахнули, а барабаны забили быстрее. Затем «профессор», все еще гипнотически протягивая ко мне руки, мало-помалу отступил назад, и я последовала за ним, словно околдованная. Когда я была достаточно далеко от остальных, он внезапно присел и быстро начертил вокруг меня на полу круг — круг, который в следующее мгновение вспыхнул неземным зеленым светом.

Сначала медленно, словно все еще находясь под действием чар, я начала танцевать — старый восточный танец времен медицинских шоу. Затем, мало-помалу, я увеличила темп. Наконец, как одержимая, я затанцевала в ритме этих невидимых барабанов — внутри кольца зеленого пламени!

Пожилая леди и ее внучка были почти в истерике.

Чик отступил в тень и стоял, скрестив руки на груди по-индийски, под своей «шалью», глядя в пространство явно невидящими глазами. Круг зеленых огней, в котором я двигалась, постепенно угасал, и когда последний луч неземного свечения погас, «профессор» издал стон и бесформенной кучей рухнул на пол.

Мгновенно две женщины, которые все это время сидели, по-видимому, завороженные странными событиями, вскочили на ноги.

— Случилось что-то ужасное! — ахнула мисс Де Витт. — О Боже, если бы только мы могли включить побольше света!

— О Боже! О Боже! — простонала ее бабушка. — Что мы можем сделать?

Я стояла, покачиваясь, прижав руку к голове, как будто приходя в сознание:

— Что… что случилось? — ахнула я.

— Вы, вы вылечились — чудесным образом! — выдохнула мисс Де Витт. — Но профессор… с ним случилось что-то ужасное. Мы должны что-то сделать. О Боже! — воскликнула она, заламывая руки, — я не знаю, что делать…

— Он… он приходит в себя, — пропыхтела маленькая старушка, которая склонилась над ним, растирая ему руки. В следующий момент Чик издал слабый стон, открыл глаза и сел, держась за голову. Честно говоря, он почти напугал меня.

— О, моя голова! — простонал он. — Моя голова! — Затем, после долгой дрожи: — Скажите мне — что случилось? Что я сделал? Я… я почувствовал, как кто-то борется за контроль над моей волей — сразу после того, как стол рухнул — и после этого ничего, пока я не пришел в себя, здесь, на полу. Что это было? Это был контроль — со стороны какого-то духа? Пожалуйста, скажите мне.

— Это был индейский знахарь, — сказала я ему, стараясь, чтобы мой голос звучал взволнованно, — и он вылечил меня!

— О, разве это не было так чудесно! — миссис Томпкинс начала истерически всхлипывать. — Я никогда в жизни не была так потрясена, — воскликнула она. — Никогда!

— О, как чудесно! Я так рад за тебя, моя дорогая, — слабо пробормотала «профессор». — А мисс Де Витт — разве он не помог ей?

— Нет… нет, — миссис Томпкинс прекратила рыдать так же внезапно, как и начала. — Но, если он смог вылечить мисс Джонсон сегодня, он наверняка поможет Женевьеве в следующий раз. Разве его не послал мой Дэвид, и разве Дэвид не обещал помочь им обоим? Дэвид хотел, чтобы он сначала помог мисс Джонсон, как нашей гостье; у него было такое рыцарское чувство! О, мои дорогие, я не сомневаюсь, после того, что произошло в этой комнате сегодня вечером, наши беды позади. Женевьева практически вылечилась. Разве ты этого не чувствуешь, моя дорогая? — обратилась она к внучке.

— Да, о да! После того, что произошло с мисс Джонсон на наших глазах, я убеждена, что наконец-то мы на правильном пути, — торжественно ответила девушка своим странным голосом. — Когда мы сможем провести еще один сеанс, профессор?

— Боюсь, что не скоро. Я сообщу вам, — устало ответил он, словно был совершенно измотан. — Я бывал в таких трансах раньше — не очень часто, но достаточно, чтобы знать, какими будут последствия. Они ужасно изматывают. Только после того, как полностью восстановлюсь, я смогу снова подвергнуть себя такому напряжению. Вот почему, — заключил он, — я не могу в ближайшее время ничего сделать, как бы мне ни хотелось быть вам полезным.

— Я понимаю, профессор. И хочу еще раз сказать вам, как мы обе очень благодарны вам за это замечательное общение. — Маленькая миссис Томпкинс снова чуть не расплакалась, а голос Женевьевы, когда она добавила свое пылкое: «Да, действительно», звучал не слишком уверенно.

— А теперь, мои дорогие, мы должны уйти и дать профессору отдохнуть. Нам по пути, мисс Джонсон? Мы едем в центр города.

— Спасибо, нет. Мой друг должен заехать за мной, — сказала я маленькой женщине. — Я просто подожду в приемной, пока он не придет.

Чик с трудом поднялся и пошел с нами к двери. Ему действительно удалось выглядеть бледным и изможденным, когда он быстро пожелал нам спокойной ночи и прошел в соседнюю комнату, коротко бросив: «Вы извините меня, я знаю».

— Милый человек! Это прекрасно, что он соглашается тратить свои силы на такую благородную работу, — пробормотала миссис Томпкинс. — И вы, дорогая, — повернувшись ко мне, — я так за вас рада.

— Я… я с трудом могу поверить в то, что произошло, — ответила я.

— Профессор, конечно, объяснил вам, вы не должны рассказывать о том, что здесь происходит, — предостерегла она меня. — Это придало бы ему нежелательную огласку…

— Да, я понимаю, — сказала я ей, желая рассмеяться или заплакать — я не знала, что именно — от ее серьезности.

— Я хочу еще немного поговорить с вами, моя дорогая, — продолжила она. — Этот опыт очень сблизил нас. Не позволите ли вы нам угостить вас чаем через день или два, когда вы полностью оправитесь от всего этого и привыкнете снова быть самой собой?

— Это было бы чудесно, — сказала я ей.

— Тогда, скажем, в четверг днем?

— Четверг. Ваш адрес?

Она нащупала карточку, которую протянула мне, затем они исчезли.

По правде говоря, я не собиралась идти на эту встречу, но Чик настоял, и я пошла, просто чтобы сохранить мир. Чик все еще был зол на меня за то, что я ослабила его перед сеансом, и я не сильно винила его, то есть иногда я этого не делала. Эмоционально мне казалось, что я бегаю по кругу.

Были моменты, когда я испытывала ужасное отвращение к делу Томпкинс. Настолько сильное, что обдумывала все варианты, начиная от того, чтобы оставить Чика разбираться с этим делом самому, и заканчивая тем, чтобы пойти к двум женщинам и признаться во всем. Тогда появлялось чувство презрения к себе, и я ненавидела себя за то, что даже думала о том, чтобы предать своего партнера. В конце концов, обучение моего отца сказалось. Чик был моим приятелем; я согласилась заняться этим делом вместе с ним, и поэтому я должна довести его до конца. Кроме того, как он сказал, у старушки было много денег, которые можно было спустить, и, если их не получим мы, это наверняка сделает кто-нибудь другой.

Итак, в назначенное время я приехала в старый особняк Томпкинсов. Что это было за реликтовое место! Убогое, пыльное и обставленное, но скудно, в истинно средневикторианском стиле — красные плюшевые портьеры, обои в цветочек и все такое.

К моему удивлению, миссис Томпкинс сама открыла мне входную дверь и провела в то, что она назвала гостиной. Чай уже был накрыт перед слабым огнем, потрескивавшим в камине, и я обнаружила, что дрожу от сырого холода этого места. Наливая мне чай, маленькая старушка извинилась за отсутствие своей внучки, объяснив, что ее вызвали по делам, но она может вернуться до моего ухода. Затем мы перешли к обсуждению темы, которая была ей ближе всего — исцелению Женевьевы. Меня поразило, насколько она была уверена в том, что девочка вылечится на следующем сеансе, точно так же, как она верила, что я был вылечена на последнем.

— Кажется таким замечательным, — сказала она, — что судьба послала вас, двух девочек, к профессору в одно и то же время, поскольку ваши случаи так похожи. Я так понимаю, ваше будущее существование — я имею в виду финансовое — зависело от вашего выздоровления, точно так же, как наше зависит от того, вернет ли Женевьева свой голос.

— Со мной — да, — пробормотала я, внезапный холодный страх сжал мое сердце. — Но вы…

— Для нас это, пожалуй, даже важнее, потому что нас двое. Это долгая история. Видите ли, отец Женевьевы был тем, кого вы назвали бы бездельником. Он женился на моей дочери, матери Женевьевы, и… бросил ее до рождения ребенка. А я… ну, конечно, я заботилась о них. Денег осталось не так уж много, когда Дэвид умер, он, к сожалению, спекулировал — и все они ушли, а также те, что я смогла выручить, заложив дом, чтобы растить Женевьеву и оплачивать ее уроки музыки. У ребенка был божественный голос, и мы все трое надеялись и верили, что однажды это сделает ее богатой и знаменитой.

Все шло прекрасно. Нам удалось отправить ее учиться за границу, — это тоже потребовало усилий, но мы справились, — и ее преподаватели возлагали на нее те же надежды, что и мы. Когда она прошла прослушивание в Метрополитен, ее встретили с огромным энтузиазмом. Она должна была дебютировать в роли Маргариты в «Фаусте», а потом — это!

— Какой ужас! Расскажите мне, как это произошло.

— Ее мать погибла. Попала под машину. Женевьева обожала ее, и шок от ее смерти просто раздавил ребенка. С того дня и по сей день она так и не смогла спеть ни одной ноты. — На мгновение она печально замолчала. Затем яркая улыбка осветила ее милое личико. — Но теперь все кончено, — сказала она со спокойной уверенностью. — Еще один сеанс, и Женевьева снова запоет. Я знаю это. Все наши планы и надежды на нее осуществятся, как только она вылечится.

На мгновение мне пришлось прикусить губу, чтобы удержаться от крика, от вопля о том, что ее обманули, обвели вокруг пальца, сделали жертвой пары жадных шарлатанов. Но при мысли о том, что мои слова могут с ней сделать, я подавила их. Это было слишком ужасно, слишком отвратительно, то, что мы сделали! Я должна была что-то предпринять; но что? Заставить Чика отказаться от этого дела, не дать ей потерять еще больше денег, конечно. Но это не вернуло бы девушке голос — а это было единственное, что действительно имело значение. О, это было жестоко, после того, как ее надежды превратились в такую уверенность.

— Женевьева и я хотим попросить вас об одолжении, — говорила она. — Мы трое прошли через этот замечательный опыт вместе, до сих пор. Вы будете рядом с нами во время другого сеанса? Это так много значило бы для нас.

— Почему… почему… я бы с удовольствием, — запинаясь, пробормотал я, — но… видите ли, завтра я должна уехать из города…

— О, все в порядке, — перебила она. — Второй сеанс состоится сегодня вечером. Я получила телеграмму от профессора как раз перед вашим приходом.

Жалкий мошенник! Значит, он запланировал сеанс на сегодняшний вечер, не предупредив меня! Я пришла в ярость.

— Вот почему Женевьеве пришлось уйти, — поспешила продолжить миссис Томпкинс. — Сегодня вечером нам придется заплатить профессору…

— Я заплачу за ваш сеанс, — выпалила я. — В конце концов, это было мое лекарство; вам оно пользы не принесло.

— О, но оно принесло пользу, моя дорогая. Оно дало нам уверенность, что на этот раз Женевьева будет вылечена.

— Я не желаю об этом слышать, — настаивала я. — Прошлый сеанс был мой, и я заплачу за это.

Ее лицо заметно просветлело.

— Что ж, если вы настаиваете, и профессор не возражает…

— С профессором все будет в порядке.

— И вы придете сегодня вечером?

— Я… я… да. Я буду там.

Каким-то образом я выбралась из дома и вернулась в квартиру. У нас с Чиком состоялась королевская битва.

— Они небогаты, — сказала я ему. — Они почти умирают с голоду. Девушка продала кое-что из семейных реликвий, чтобы заплатить тебе сегодня вечером. Я сказала им, что оплачу другой сеанс. А теперь, молодой человек, вы отмените это мероприятие, прямо сейчас. Понятно?

Я никогда не видела Чика таким взбешенным. На мгновение мне показалось, что он собирается меня ударить. Вместо этого он прямо сказал мне, что обо мне думает; что, как мы оба знали, подумал бы мой отец о моем поведении; что подумали бы обо мне все участники игры — но мне было все равно. Я знала, что должна каким-то образом остановить Чика. И прямо в разгар ссоры, поскольку мы потеряли всякое представление о времени, прозвенел звонок.

— Это они, — рявкнул он. — И я не в лучшей форме, чтобы провести спиритический сеанс. Моя голова болит так, никогда не болела прежде, и я нервничаю, как кошка. Тебе лучше побыстрее покончить с этим.

— Чик, позволь мне сказать им, что ты болен и не можешь их видеть.

— Нет. Я устраиваю это шоу сегодня вечером, и тебе лучше уйти. Я справлюсь без тебя.

— Я не уйду! — твердо сказала я ему.

— Хорошо, тогда оставайся. Но предупреждаю тебя, одно движение, чтобы сорвать представление, и ты пожалеешь, что это сделала.

Он вылетел из комнаты, и в следующий момент ввел двух женщин.

Не знаю, почему я осталась. Я понятия не имела, что собираюсь делать. Я знала только, что каким-то образом собираюсь помешать Чику забрать их деньги, по крайней мере, больше ничего.

Мы все немедленно отправились в комнату для спиритических сеансов, и Чик начал стучать столом. Мои нервы были на пределе, и все происходящее казалось ужасно искусственным. Чик вообще плохо справлялся со своими обязанностями. Я надеялась, женщины почувствуют, что все это фальшивка, и уйдут; но они этого не сделали. Я быстро впадала в истерику от напряжения ситуации, когда начала замечать что-то странное в Чике. Он замолчал и больше не предпринимал никаких попыток двигать стол. Он просто сидел, как бы съежившись. Затем внезапно он начал храпеть самым странным образом. Сначала я подумала, что это какой-то новый трюк, который он собирается выкинуть. Затем храп прекратился, и он остался неподвижен.

— Чик! — Я закричала во внезапной панике. — О, случилось что-то ужасное! — Я вскочила, оттолкнув стол, и встряхнул его, но он совершенно обмяк.

— Пожалуйста, мисс Джонсон, — произнес мягкий голос у моего локтя. — Не вмешивайтесь. С ним все в порядке. Очевидно, он впал в очередной из своих трансов. — Это была Женевьева Де Витт.

— Вы не понимаете, — всхлипнула я.

— Все в порядке, дорогая, — прошептала миссис Томпкинс. — Все точно так же, как было в прошлый раз.

Вдвоем они заставили меня сесть, дрожащую, бьющуюся в истерике, напуганную почти до смерти. Затем произошло самое ужасное. Медленно, словно волны дыма, от тела Чика начала исходить белая дымка — дымка, которая постепенно обретала форму, пока не превратилась в прекрасную женщину, туманную, но реальную.

— Мама! — ахнула Женевьева Де Витт.

— Эстер! — всхлипнула бабушка.

Видение оставалось неподвижным, его милое личико сияло.

— Мама! Ты пришла, чтобы помочь мне — позволить мне снова петь! — Внезапно голос Женевьевы Де Витт перестал быть хриплым и низким, став чистым и звучным. — Мама, я могу петь… я могу… слушай…

И на короткое время комната огласилась звуками одного из самых красивых певческих голосов, какие мне когда-либо выпадала честь слышать. Тогда, словно удовлетворившись этим, фигура Эстер Де Витт начала таять, снова превращаясь в дымчатый туман, который медленно поплыл назад, обратно, к распростертому телу Чика О'Брайена. И в тот же миг я потеряла сознание.

Они привели меня в чувство очень быстро, но с Чиком все было по-другому. Мы втроем хлопотали над ним, казалось, целую вечность, но безуспешно. Затем, когда мы уже почти потеряли надежду и решили вызвать врача, он слабо застонал и открыл глаза. Следующие несколько мгновений он был похож на человека, очнувшегося от глубокого сна, все еще слишком измученного, чтобы двигаться или говорить. Как только он снова стал самим собой, я, не теряя времени, избавилась от двух женщин.

— Я позабочусь о нем, — сказал я им, когда они уходили. — Я свяжусь с другом, который привел меня к нему. Он знает, что делать.

— Вы проследите, чтобы он получил это? — миссис Томпкинс сунула мне в руку маленькую плотную пачку банкнот. — Какой хороший человек. На самом деле это кажется такой мелочью за такое чудесное лекарство.

Я взяла купюры и поцеловал их обоих на прощание.

Остальная часть истории будет рассказана мною вкратце. Несколько дней Чик был слаб, как котенок, и за это время у него было время все обдумать. Я рассказала ему, что произошло, — он вызвал духа, тело из эктоплазмы из Потустороннего Мира, — и я думаю, это напугало его до смерти.

— Эктоплазма! Я, эктоплазменный медиум! Боже правый! — простонал он. И чуть позже:

— Мы заканчиваем эту игру, малышка, раз и навсегда, — сказал он. — Когда дело доходит до этого, пора заканчивать. У нас получилась неплохая кучка. Давай разделим ее и покончим с этим.

Я все обдумала; я не осознавала, как много значил для меня Чик, до ночи сеанса, когда я увидела, что его жизнь в опасности. Этот опыт многому меня научил!

— Чик, ты… то есть, ты все еще хотел бы, чтобы я вышла за тебя замуж? — Я запнулась.

— Хотел бы я?

— После того, как я пыталась бросить тебя?

— Послушай, я тоже об этом думал, — сказал он мне, — и мне потребовалось мужество, малыш, чтобы признать то, что ты считала правильным. Конечно, я хочу жениться на тебе.

— Что ж, давай. Купим себе где-нибудь небольшое дело, и прекратим игры. Что скажешь?

Действия тогда сказали больше, чем слова. Маленькое дело — одна из самых милых крошечных киностудий, какие вы когда-либо видели. Мы с Чиком справляемся с ней сами и живем счастливее, чем кто-либо из нас когда-либо мечтал.

Ах, да! Чик отослал деньги обратно миссис Томпкинс. Не то чтобы она в них сильно нуждалась, — Женевьева Де Витт продолжила с того места, на котором остановилась, — но он сказал, что знает, я была бы счастливее без них, и так оно и есть.

ИСТОРИИ О ДУХАХ

Граф Калиостро

Джон Таунсенд Таубридж, известный автор рассказов для мальчиков, отправил следующий отчет об удивительном личном опыте одному из своих друзей, доктору Хислопу, после чего тот был напечатан в журнале Американского общества оккультных исследований за ноябрь 1909 года:

Одним из моих близких друзей тех лет был Бенджамин П. Шиллабер, который приобрел репутацию большого юмориста благодаря своим высказываниям о «миссис Партингтон». В то время он редактировал «Ковровую дорожку», еженедельную газету, слегка юмористическую, в которой я был соавтором. Он также интересовался таинственными сообщениями, и мы часто обсуждали их при встречах. Однажды в своем офисе он рассказал мне о друге, у жены которого развились некоторые экстраординарные медиумические черты. Этим другом был Алонзо Э. Ньютон, редактор «Железнодорожного справочника Патфайндера», чей офис находился в том же здании, что и «Ковровая дорожка». Я с радостью принял предложение представиться. Мы застали мистера Ньютона за корректурой материалов за его столом, и после небольшого разговора о проявлениях в его доме он пригласил меня зайти и лично засвидетельствовать их. Это было в октябре 1852 года.

Однажды вечером я зашел к миссис Ньютон и познакомился с ней в их скромном доме. Она была миниатюрной, на редкость доверчивой и отзывчивой натурой, великодушной и импульсивной и, как и ее муж, искренне религиозной. Они оба были членами конгрегационалистской церкви Эдвардса, хотя мистер Ньютон уже тогда писал свое замечательное письмо Церкви об «Осознанном служении ангелов», рассказывая о своем личном опыте и приводя библейский авторитет для новой, или, скорее, обновленной, веры — письмо, которое подписали оба и которое, будучи напечатанным, вызвало значительный ажиотаж среди верующих членов органа, которому оно было адресовано, и привело, в конечном счете, к выходу подписантов из комиссии, которая долгое время была привычкой их жизни и все еще была им дорога. Это была первая из длинной серии талантливых работ на те же и родственные темы, с помощью которых мистер Ньютон стал хорошо известен спиритуалистам Америки.

Медиумизм его жены настолько отличался, насколько это было возможно, от того, что вызывало стуки и другие более материальные проявления. В тот первый вечер, когда мы сидели вместе, на нее снизошло «влияние», как это называлось, ее глаза закрылись, черты лица приобрели восторженное выражение, она сделала два или три глубоких вдоха, что казалось состоянием полутранса (хотя в такие моменты она никогда теряла сознание) и начала говорить.

Темой были их непростые отношения с Церковью, по поводу которых какой-то невидимый друг давал им утешение и совет. Однако не невидимый для нее, поскольку для ее внутреннего взора комната была полна духовных существ; некоторые из них были для нее такими же реальными, как если бы явились во плоти. Первый участник общения уступил место другим, было произнесено несколько действительно красивых и вдохновляющих вещей на тему существования духов и веры в них — из всего этого я мало что помню, кроме легкости языка, совершенно отличающегося от обычной речи медиума. Наконец она повернулась ко мне и после паузы сказала изменившимся голосом:

— Ваш отец здесь.

Я задал несколько вопросов, надеясь удостовериться в этом, но не получил ни одного убедительного ответа, хотя они были такими, какие мог бы дать мой отец, и ее описание его соответствовало моим воспоминаниям о его фигуре и чертах лица по прошествии восьми или девяти лет. Имели ли эти видения какую-либо реальность или существовали в слишком странном воображении провидицы, у меня не было возможности узнать, но я был убежден в чистоте ее намерений и в абсолютной вере в нее ее мужа.

После этого мои визиты в дом стали частыми, и я имел удовольствие наблюдать и даже помогать в развитии новых фаз ее медиумизма. Она была первым человеком, которого я когда-либо знал, обладавшим психометрическими способностями. Я обнаружил, что она удивительно точно читает характеры совершенно незнакомых ей людей, если что-то принадлежащее им — прядь волос или записка, написанная ими — помещается между ее ладонями или на лбу. Это могло быть вложено в чистый конверт; ей не обязательно было его видеть или знать, что это такое.

Однажды я попробовал провести эксперимент: вложил письма от трех корреспондентов в отдельные чистые конверты, перемешал их вместе, чтобы самому не отличать одно от другого, и отдал их ей для «психометризации» — придуманное слово, в те дни вошедшее в обиход. От двух из них у нее сложилось лишь смутное впечатление, возможно, из-за того, что они лежали рядом в течение часа или больше в моем кармане; но о третьем она сказала:

— Магнетизм этого достаточно силен, чтобы преодолеть что угодно! Писавший — мужчина, а по силе и энергии — совершенный паровой двигатель! — Затем она с удивительной отчетливостью описала одного из моих близких друзей, Чарльза Грэма Хэлпайна, поэта и журналиста, позже широко известного как автора приключений и писем «Рядового Майлза О'Рейли» и генерал-адъютанта во время нашей гражданской войны. В конверте была записка от него.

Психометрия такого рода может быть всего лишь способностью разума и не обязательно иметь что-то общее с умершими духами, но в ее случае у меня было, как мне казалось, достаточно доказательств того, что это было не так. Часто при чтении подобным образом у нее возникали видения духов, которые передавали впечатления, а иногда описывали ушедших друзей или родственников авторов писем. Однажды я приложил к ее лбу письмо от моей сестры, миссис Фиделии Фелпс, из Локпорта, Нью-Йорк. Подержав его так мгновение, она спросила:

— Сколько у вас сестер?

— Четыре, — ответила я.

— Это письмо, — продолжала она, — было написано одной из них.

— Которой из них? — спросил я.

После некоторого колебания она ответила:

— Не той, которая написала письмо, которое вы мне дали на днях (это было письмо от моей старшей сестры, живущей в Иллинойсе), и не самой младшей. Кто-то говорит: «Вторая, вторая»; это ваша вторая сестра?

— Продолжайте и опишите ее, — сказал я, и она продолжила:

— У нее черные волосы… темные глаза… в них есть что-то особенное… у нее какие-то проблемы со зрением. — После гораздо большего, что было совершенно точным в отношении внешности и характера моей второй сестры, она сказала, что присутствовал ребенок, мальчик примерно двенадцати лет, который назвал автора письма «мамой». Это казалось единственной ошибкой, в то время как все остальное было правильным, а кое-что даже удивительно правильным. Я заметил:

— У моей сестры никогда не было ребенка.

Медиум казалась обеспокоенной в течение нескольких минут, затем ответила: «Он настаивает на том, что он сын сестры, написавшей это письмо, и что он уже несколько лет находится в мире духов. Ваш отец и другие родственники здесь, с ним».

Перед тем как лечь спать в ту ночь, я написал своей сестре, рассказав об обстоятельствах разговора, вплоть до последней очевидной ошибки. Через несколько дней я получил от нее следующее объяснение: около двенадцати лет назад у нее родился сын, умерший при рождении, событие, о котором я, отсутствующий младший брат, естественно, не был проинформирован.

То, что многие из видений миссис Ньютон были просто картинками, представленными ее разуму или созданными ее собственным воображением, было совершенно очевидно. Она сама осознавала это различие, но настаивала на том, что картины были «впечатлениями», полученными от посещавших ее духов, и что ее собственная сознательная воля не имела к ним никакого отношения. Как правило, они символизировали какую-то истину или какой-то урок, который нужно было донести, и часто были в высшей степени поэтичными, даже пророческими. Когда при написании романа «Мартин Меривейл» я наделил слепую девочку Алису способностью к изобразительному зрению, это была не фантазия, а психологическая реальность, приписанная вымышленному персонажу.

Во второй половине июня 1853 года я планировал поездку в Уайт-Маунтинс в компании с доктором Харрисом, дантистом из Вустера. Получив от него, как я предполагал, последнее письмо на эту тему, я вручил его миссис Ньютон. Она вошла в свое обычное состояние полутранса и вскоре сказала:

— Вы не отправитесь в это путешествие с доктором Харрисом.

На мое замечание, что договоренности были приняты и не могут быть изменены, она решительно ответила:

— Вы не поедете с ним в эту поездку. Они так говорят. Они не объясняют почему. Но, — она вздрогнула, — я вижу странную вещь. Прошло несколько секунд, прежде чем она добавила: — Ужасная вещь! Мужчина, подвешенный за шею.

Я спросил, что с этим делать.

— Я не знаю, — ответила она, — но это каким-то образом мешает вам отправиться в путешествие. — И она повторила очень уверенно: — Вы не поедете в горы с доктором Харрисом.

Поскольку некоторые из ее видений, казалось, не имели особого значения, я заключил, что это было одно из них, но оно произвело на меня впечатление, поскольку угрожало нарушить мои планы. Два или три дня спустя я увидел в «Бостон Пост» заметку:

«Доктор Пост, дантист из Виллимантика, штат Коннектикут, покончил с собой, повесившись на столбике кровати».

Совпадение слов «Бостон Пост», «Доктор Пост» и «столбик кровати» помогло мне зафиксировать этот предмет в моем сознании, хотя я был далек от того, чтобы связать его с видением миссис Ньютон. Дата самоубийства указана не была, и впоследствии я не потрудился установить ее, что теперь кажется необъяснимой небрежностью с моей стороны, поскольку от этого зависит вопрос, было ли видение полностью пророческим или просто, в обычном смысле, ясновидением.

У меня всегда складывалось впечатление, что видение было получено до того, как произошел инцидент; и я осознаю, насколько возрос бы интерес к этому инциденту, если бы этот момент можно было установить. Может показаться странным, что я не проводил тщательного изучения таких вопросов до мельчайших деталей; но в моем опыте они стали слишком распространенными, чтобы считаться заслуживающими внимания, у меня и в мыслях не было когда-либо ими воспользоваться.

Прошло еще несколько дней после того, как эта заметка появилась в «Пост», когда я получил письмо от доктора Харриса, в котором говорилось: «Я обнаружил, что не смогу поехать с вами в Уайт-Маунтинс по той причине, что мой ассистент, которого я рассчитывал оставить за главного в кабинете на время моего отсутствия, был вызван в Вилимантик, чтобы занять место доктора Поста, недавно покончившего с собой».

Мы не отправились в путешествие. Предшествовало ли самоубийство видению или нет, предсказание об одном обстоятельстве, касающемся меня, которое сбылось таким окольным путем, было достаточно любопытным.

Некоторые из лучших прозрений миссис Ньютон носили пророческий характер, если только мы не будем рассматривать их как необычные совпадения; и они нередко повторялись в течение многих лет. Теперь она стала публичным медиумом, но всегда была готова, даже слишком готова, «позировать» для своих друзей и для других людей, которых репутация ее мужа как писателя привела в дом; и я не раз присутствовал при том, как она проводила удивительные тесты для людей, которых она никогда раньше не видела.

Однажды вечером, когда она была «под воздействием», то увидела вокруг моей головы что-то вроде нимба святого. Я усомнился в уместности этого, когда она продолжила:

— Это не нимб. Это больше похоже на планетарное кольцо — одно из колец, отброшенных от солнца при формировании планет. — После паузы она продолжила: — Теперь это уже не кольцо, это распадается и собирается в единую массу; образуется еще одно кольцо. — И так она описала эволюцию четырех или пяти колец, одного за другим, каждое из которых, в свою очередь, сгущалось в планету.

На мой вопрос о смысле всего этого она ответила:

— Ваш разум — это солнце, и это серия книг, которые вам предстоит написать, все они связаны и принадлежат к одной системе. Первая будет написана очень скоро, за ней последуют другие.

В то время у меня и в мыслях не было писать подобные книги или вообще какую-либо другую книгу. Но очень скоро после этого меня совершенно неожиданно попросили написать многосерийный рассказ для «Нашей молодежи» (журнала, который я тогда редактировал), и он так понравился читателям и издателям, что за ним последовало продолжение, а за ним еще одно и так далее, пока я не написал для «Нашей молодежи» «Люди и святой Николай» — пять многосерийных историй, каждая из которых закончена сама по себе, но во всех главный герой — Джек Хаззард. Очевидное подтверждение пророчества, конечно, могло быть простым совпадением; но было приятно думать, что кольцо в каждом случае соответствовало серийному изданию, выходившему в течение года, и что «планета» была тем томом, в конце которого были должным образом собраны двенадцать номеров.

Существует ли в таком случае видение духа, или нас окружают и подсказывают невидимые существа, которые «могут заглянуть в зерна времени и сказать, какое зерно хорошее?» Или все это иллюзия?..

Кто может сказать?

Картины, отражающие трагедию

Картины умершего художника представляют серьезную проблему для представителей Королевской академии в Лондоне. Это последние шесть картин Чарльза Симса, выдающегося британского живописца, который покончил с собой в Шотландии, утонув.

Перед своей трагической кончиной сам мистер Симс дважды обращался с письмами к руководству Академии, настоятельно призывая показать именно эти полотна. Его просьба вскоре была удовлетворена, поскольку картины обладали необычными достоинствами. Однако после смерти художника они приобрели странный, неземной и экстрасенсорный характер, совершенно не похожий на его ранние работы.

Что может означать этот сон?

Мы приводим без комментариев следующий рассказ о сне, который мистер Кромвель Ф. Варли, известный англичанин, сообщил Лондонскому диалектическому обществу.

«У моей невестки была болезнь сердца. Мы с миссис Варли поехали в ее загородный дом, чтобы повидаться с ней, как мы опасались, в последний раз. Через несколько часов после того, как мы легли спать, мне приснился кошмар, и я не мог пошевелиться. Находясь в таком состоянии, я увидел в комнате дух своей невестки, хотя и знал, что она прикована к постели… Она сказала:

— Если ты не будешь двигаться, ты умрешь.

Я все еще не мог пошевелиться, и она сказала:

— Если ты подчинишься мне, я напугаю тебя, и тогда ты сможешь двигаться.

Сначала я возражал, желая побольше узнать о ее духовном присутствии. Когда я наконец согласился, мое сердце, казалось, перестало биться. Думаю, сначала ее попытки напугать меня не увенчались успехом, но потом она вдруг воскликнула: «О, Кромвель, я умираю!»

Это чрезвычайно напугало меня и вывело из состояния оцепенения, в котором я находился, так что я проснулся обычным способом.

Мой крик разбудил миссис Варли. Мы встали и осмотрели дверь, но она по-прежнему была заперта на засов. Я рассказал своей жене о том, что произошло, предварительно отметив время — 3:45 ночи, и предупредил ее, чтобы она никому не рассказывала об этом, а выслушала версию своей сестры, если она заговорит на эту тему.

Утром больная женщина рассказала нам, что провела ужасную ночь. Она сказала, что вошла в нашу комнату, будучи очень обеспокоенной из-за меня, и что я был при смерти.

Было между половиной четвертого и четырьмя, когда она увидела, что я в опасности. Ей удалось разбудить меня только восклицанием:

— О, Кромвель, я умираю!

Ей показалось, что я находился в таком состоянии, которое, останься я лежать, закончилось бы фатально.

Это случай, в котором было больше свидетелей, чем один, и, я думаю, его можно считать имеющим надежные доказательства. Кроме того, есть еще одна особенность: никто из нас не был мертв».

ТАЙНА СМЕРТИ

Роберт У. Снеддон

Правдивая история

Действительно ли мертвые, неподвижно лежащие в своих гробах, мирно покоятся в склепах, где их хоронят близкие?

Во всех случаях, за исключением нескольких, так оно и есть. Но хранители кладбищ время от времени сталкиваются со странными вещами, которые из уважения к своим подопечным они предпочитают не предавать огласке.

Я говорю не об осквернении гробниц омерзительными пришельцами, а о необъяснимых событиях в склепах, запечатанных и защищенных от любого вторжения.

Гробы, положенные на пол, были найдены стоящими дыбом или сдвинутыми с места каким-то иным образом, о чем никто не мог догадаться. Крышки были сняты, разбиты, вскрыты. Рассказ об ужасах можно было бы продолжить, упомянув ужасающие и ошеломляющие подробности. Но те, кто узнал об ужасах, не говорят о них. Они благоговейно устраняют ущерб и стирают эту историю из памяти. Зацикливаться на таких вещах — значит впадать в безумие.

Если кто-то считает, что я говорю безосновательно, пусть этот человек прочитает следующие хорошо проверенные истории именно о таких, казалось бы, невероятных событиях.

Первое произошло на острове Барбадос, где оно было зафиксировано преподобным Томасом Ордерсоном, настоятелем Крайст-Черч, и засвидетельствовано.

На кладбище Крайст-Черч до сих пор стоит небольшой, но массивный склеп. Им не пользовались уже сто лет и никогда больше не будут пользоваться, потому что умершие, преданные ему, не покоятся с миром.

Склеп был построен где-то в восемнадцатом веке. Его стены, как и многие другие на этом тропическом острове, сложены из больших коралловых блоков, скрепленных цементом, чтобы выдержать течение столетий. Он частично находится над землей, а частично вмурован в известняковую скалу, так что, чтобы попасть в него, нужно спуститься на несколько ступенек. Затем вы оказываетесь в камере двенадцати футов в длину и шести с половиной в ширину, ее крыша слегка выгнута, а пол выложен ровным камнем.

Ни в полу, ни в стенах, ни в потолке нет ни единой щели. Единственное отверстие — это дверь. Когда ее закрыли огромной мраморной плитой, которая сейчас стоит у внешней стены хранилища, доступ был перекрыт.

Хотя гробница была построена для достопочтенного Томаса Эллиота, который умер в 1724 году, нет никаких сведений о том, что его тело было помещено туда. Действительно, когда в 1807 году склеп был открыт, не имелось ни малейшего намека на то, что им когда-либо пользовались.

31 июля 1807 года в нем было похоронено тело миссис Томасины Годдард. Ее гроб был сделан из дерева и не защищен обычной свинцовой обшивкой. Из всех гробов, помещенных в хранилище позднее, это был единственный, который не был заключен в металлическую оболочку, и, как мы увидим, оказался более подвержен разложению, чем другие.

В следующем году склеп перешел во владение известной барбадосской семьи по фамилии Чейз и впервые был использован ими после смерти малолетней дочери, Мэри Энн Марии. Когда 22 февраля 1808 года ее крошечный гроб поместили в склеп, гроб миссис Годдард стоял точно так, как его поставили.

Оба этих гроба все еще оставались нетронутыми, когда четыре года спустя Доркас Чейз, молодая девушка, покончившая с собой, чтобы избежать жестокого обращения со стороны своего отца Томаса Чейза, была помещена в склеп.

Но когда 9 августа 1812 года тело самого Томаса Чейза, также совершившего самоубийство, собирались поместить в гробницу, глазам рабочих, трудившихся над вскрытием склепа, предстало странное зрелище. Когда мраморную плиту убрали, оба гроба Чейз лежали в совершенно разных положениях, отличных от тех, в которых они были установлены!

Гроб с телом ребенка стоял у стены головой вниз! По всем признакам, его перекинули из северо-восточного угла склепа в противоположный угол.

Местные рабочие в ужасе забормотали, и их пришлось силой заставить закончить работу. Затем гробы были расставлены в определенном порядке, и склеп был закрыт сразу после похорон Чейза. Плита была зацементирована.

Четыре года спустя цемент был удален, а плита сдвинута с места, чтобы можно было похоронить младенца Сэмюэля Эймса.

И снова какая-то странная зловещая сила потревожила покойных, хотя гроб, в котором лежала миссис Годдард, остался нетронутым. Сэр Артур Конан Дойл, который когда-то изучал этот вопрос, предположил, что ее гроб оставили в покое, потому что он не был закрыт, и что тот, кто двигал другие гробы, испытывал сильное отвращение к свинцу, которым они были прикрыты.

На данный момент, возможно, найдется кто-то, кто возложит вину на некие человеческие силы, занимающиеся бессмысленными розыгрышами. О таком объяснении не может быть и речи. Помимо сложности вскрытия гробницы, сами гробы представляли собой непреодолимое препятствие для неправильного обращения.

Рассмотрим, например, гроб с телом Томаса Чейза. Покойник был необычайно большим и тяжелым, а его гроб обит свинцом. На самом деле, чтобы поднять его, потребовались усилия восьми человек. И все же этот гроб был брошен поперек склепа!

17 ноября того же 1816 года хранилище было вновь открыто, чтобы принять тело Сэмюэля Брюстера, убитого во время восстания рабов. И снова было обнаружено, что четыре гроба были передвинуты, и снова они были аккуратно расставлены по порядку.

Те же люди, которые присутствовали при закрытии склепа после предыдущего захоронения, помогали при его повторном открытии. Они оставили гробы в полном порядке и теперь видели, что их передвигали. В свидетельстве их собственных ощущений сомневаться не приходилось.

Когда в июле 1819 года те, кто хоронил тело Томасины Кларк, обнаружили подобную неразбериху, власти взялись за расследование. Сообщения об этих неупокоенных мертвецах вызвали волнения среди негритянского населения — ситуация действительно была опасной.

На похоронах присутствовал губернатор Барбадоса лорд Комбермер — солдат, служивший в Испании вместе с Веллингтоном. Также присутствовали преподобный Томас Орчардсон, сэр Роберт Баучер Кларк, достопочтенный Натан Лукас и другие заслуживающие доверия очевидцы. У нас есть их свидетельства о том, что последовало за этим.

Внутреннее и внешнее убранство склепа было самым тщательным образом осмотрено, исследовано на ощупь, но не было обнаружено никаких признаков потайного входа. Затем пол был посыпан песком и выровнен граблями.

Деревянный гроб миссис Годдард рассыпался. Фрагменты гроба вместе с костями были связаны в узел и прислонены к стене.

Три больших гроба установили бок о бок на посыпанном песком полу, их узкие торцы были обращены ко входу. На них, по одному на каждый гроб, были поставлены гробы поменьше, всего их было шесть.

Затем хранилище было закрыто. Мраморная плита была прочно зацементирована в дверной проем. Лорд Комбермер поставил свою печать на цемент, а другие свидетели поставили свои собственные отметки.

Прошло восемь месяцев. Правда ли, что кто-то услышал шум в склепе, или нет, мы не знаем. Но что-то побудило губернатора распорядиться вскрыть гробницу. Его приказ был выполнен 18 апреля 1820 года.

Те же свидетели, которые видели, как склеп был опечатан, присутствовали при его открытии. Под наблюдением губернатора они убедились, что цемент и печати не были повреждены; ни одна живая душа не проникла во мрак гробницы.

Затем шестеро рослых туземцев, нанятых для этой цели, тщательно удалили цемент и вынесли плиту.

На мгновение зрители замерли в нерешительности, затем спустились по ступенькам.

На посыпанном песком полу не было никаких следов ног, но, как обычно, единственной вещью, оставшейся нетронутой, был сверток с останками миссис Годдард!

Гроб маленькой Мэри Энн Чейз, который лежал поверх гроба Доркас, стоял на полу. Гроб Доркас, который до этого стоял головой к задней стенке склепа, теперь стоял под углом, почти поперек входа. В изножье гроба лежал перевернутый гроб Сэмюэля Брюстера.

Гроб с телом Томаса Чейза был повернут так, что его днище теперь указывало на дверь. Гроб Сэмюэля Эймса, который лежал на нем, был опрокинут на песок вверх дном. Портрет Томасины Кларк, оставленный на гробу Сэмюэля Брюстера, теперь был под ним и полностью перевернут.

Для родственников умерших это было уже слишком, и фантастические танцующие гробы были извлечены и преданы земле. Похоже, это перемещение успокоило какие-то силы, поскольку у нас нет данных о том, что тела подвергались дальнейшему надругательству.

Гробница была расчищена и с тех пор не использовалось.

В то время предлагались различные объяснения тому, что и по сей день остается совершенно сверхъестественным явлением. Было высказано предположение, что смещение произошло из-за подземных толчков. Однако в период с 1812 по 1820 год подобных подземных толчков отмечено не было.

Другие говорили, что склеп был затоплен и что гробы переместила вода. «Как?»- может спросить кто-то, ведь хранилище было вырублено в цельной скале и простиралось всего на два фута под землей? На глубине двух футов вода, конечно, не будет поднимать такие тяжелые предметы, как гробы в свинцовой оболочке.

Третьи, намеренно игнорируя невероятный подвиг вскрытия хранилища, не говоря уже о невозможности воспроизвести печати и другие личные знаки, приписывают все это местным жителям, которые мстят семье Чейз за какую-то тайную провинность.

Если бы это было так, разве гробы не были бы повреждены, а с телами, находившимися в них, не обращались бы жестоко?

Таким образом, мы приходим к неопровержимому ошеломляющему выводу. Действие, совершенное в этой гробнице, не было ни человеческим, ни естественным. Что бы это могло быть, лучше всего оставить на волю воображения. Однако у нас есть одна слабая зацепка. Говорят, что дух самоубийцы не может найти упокоения, а в этой кладбищенской камере их было двое.

Из нескольких других зарегистрированных случаев таинственного общения с умершими следующим по степени достоверности является случай, произошедший в часовне на острове Озель, в российской провинции на Балтийском море. Настоящий отчет можно найти в отчете того времени, датированном 1844 годом.

В непосредственной близости от Аренсбурга, единственного города на острове, находится общественное кладбище, место, настолько ухоженное и благоустроенное, что оно является излюбленным местом прогулок местных жителей.

Помимо всевозможных гробниц, в нем есть несколько частных часовен, каждая из которых является местом захоронения какой-нибудь знатной семьи. Из каждой часовни лестница ведет вниз, в подземный склеп, вымощенный деревом. Гробы, установленные бок о бок на железных решетках, сделаны из массивного дуба, очень тяжелые и прочно сколоченные.

Перед кладбищем проходит шоссе общего пользования, и любой путешественник, который бросит взгляд в ту сторону, может увидеть перед собой три часовни. Самая просторная из них принадлежит семье Буксхевден, которая на протяжении многих поколений считала ее своим местом погребения.

У деревенских жителей, приезжавших на кладбище в повозках или верхом, было принято привязывать своих лошадей непосредственно перед Буксхевденской часовней, рядом с колоннами, которые ее украшали. Эту практику было нелегко пресечь, хотя в течение примерно десяти лет, предшествовавших событиям, о которых пойдет речь, время от времени ходили смутные слухи о том, что в часовне водятся привидения, хотя никто не мог сказать, как и почему.

В понедельник, 22 июня 1844 года, жена аренсбургского портного Дальмана вместе с детьми приехала на своей повозке навестить могилу своей матери, которая находилась за часовней Буксхевдена. Как обычно, она привязала лошадь неподалеку.

Когда она стояла на коленях у могилы в безмолвной молитве, у нее возникло смутное ощущение, будто она слышит какие-то звуки, доносящиеся со стороны часовни, но, поглощенная своими мыслями, не обратила на них внимания.

Однако, когда добрая женщина вернулась к своей лошади, тихому и послушному животному, то обнаружила, что оно находится в необъяснимом возбуждении. Покрытое потом и пеной, оно, казалось, было смертельно напугано. Когда она отвела его в сторону, оказалось, что оно едва может идти. Она отказалась от мысли ехать и вернулась в город пешком. Ветеринар, к которому она отвела лошадь, заявил, что животное, должно быть, по той или иной причине было сильно напугано, и обращался с ним соответственно.

Через день или два после этого женщина, находясь в замке одного из старейших семейств острова, баронов Гюльденштуббе, где она занималась шитьем, рассказала барону о случившемся. Он посмеялся и посоветовал ей забыть об этом.

Но это было только начало…

В следующее воскресенье несколько горожан, которые привязали своих лошадей у часовни, обнаружили их покрытыми потом, дрожащими от ужаса. Они также утверждали, что слышали странные звуки, доносившиеся из часовни. Все это можно было бы вообразить, но в состоянии лошадей не было ничего воображаемого.

Однажды, в течение следующего месяца, в июле, случилось так, что одиннадцать лошадей были привязаны возле часовни, пока их владельцы ходили на кладбище. Несколько человек, проходивших мимо, услышали ужасные крики и подняли тревогу. Когда владельцы добрались до места, то обнаружили бедных животных в плачевном состоянии.

Некоторые из них в своих отчаянных попытках спастись бросились на землю и лежали там, борясь с собой. Другие едва могли ходить или стоять, и все они были сильно травмированы. Всем одиннадцати оказали медицинскую помощь, но четверо из них умерли через день или два.

Это было серьезно и привело к тому, что пострадавшие подали официальную жалобу в консисторию — суд, занимавшийся церковными делами.

Примерно в это же время умер один из членов семьи Буксхевден. На его похоронах, во время богослужения в часовне, в подземном склепе были слышны странные звуки. И когда гроб был опущен в хранилище, присутствующие на похоронах, к своему удивлению, обнаружили, что из многочисленных гробов, которые были помещены туда в надлежащем порядке, почти все были сдвинуты с места и лежали беспорядочной кучей. Они тщетно пытались найти какую-либо причину, которая могла бы это объяснить. Двери всегда были надежно заперты, а на замках не было никаких следов взлома.

Гробы были переставлены на место, а хранилище снова заперто.

Об этом деле все еще ходило так много разговоров, что барон Гюльденштуббе, президент консистории, уговорил двух членов семьи встретиться с ним наедине и самым тщательным образом осмотреть склеп. Гробы снова были сдвинуты с места! На этот раз родственники были так расстроены, что сразу же согласились на официальное расследование.

Расследованием занимались барон, епископ, врач, бургомистр, один из членов гильдии и секретарь. Они проследовали в хранилище и обнаружили, что все гробы, кроме трех, были перемещены. Нетронутыми остались три — бабушки нынешнего главы семьи и двух маленьких детей.

Первая мысль, которая пришла в голову, заключалась в том, что грабители могли вломиться в склеп с целью грабежа. Некоторое время назад был взломан свод соседней часовни, и богатая бархатная и золотая бахрома, украшавшая гробы, срезана.

Но в этом склепе не было никаких следов подобных разрушений. Затем комиссия распорядилась вскрыть несколько гробов, чтобы выяснить, были ли изъяты кольца или другие ювелирные изделия, которые по обычаю хоронили вместе с умершими.

Никаких следов этого святотатства обнаружено не было. Одно или два тела почти истлели, но их безделушки все еще лежали на дне гробов.

Затем комиссии пришло в голову, что, возможно, шум и преднамеренное перемещение гробов были делом рук какого-то врага семьи Буксхевден, который хотел создать им дурную славу. Возможно, был прорыт подземный ход, вход в который искусно замаскирован на некотором расстоянии, а выход — где-то в подземелье.

Чтобы выяснить это, рабочие разобрали покрытие подземелья и тщательно исследовали фундамент и стены. Самый тщательный осмотр не выявил ни потайного входа, ни туннеля.

Оставалось только расставить все по порядку, точно помня о расположении гробов, и принять особые меры предосторожности на случай обнаружения любого вторжения в будущем.

Мелкая древесная зола была рассыпана по полу склепа, по ступеням, ведущим вниз, и по брусчатке самой часовни. Обе двери — склепа и часовни — после тщательного запирания были опечатаны дважды: во-первых, печатью комиссии, а во-вторых, гербом города.

Наконец, часовые из городского гарнизона, сменявшиеся через короткие промежутки времени, были приставлены на три дня наблюдать за зданием днем и ночью и не допускать к нему никого.

По истечении трех дней комиссия обследовала часовню.

Наружная дверь была обнаружена надежно запертой. Печати были целы. Прихожане вошли. На ровном слое пепла не было ни следа. Ни на полу часовни, ни на лестнице, ведущей в склеп, не было видно следов человеческих или звериных ног.

Они спустились вниз, взломали дверь в хранилище — и потрясенными и испуганными глазами уставились на открывшееся перед ними ужасное зрелище.

Мало того, что все гробы были сдвинуты с места, за исключением тех же трех, что и раньше, но многие из них, какими бы тяжелыми они ни были, были установлены так, что голова покойника оказалась опущена вниз.

И это было не все. Их глазам предстало еще более ужасное зрелище. Крышка одного гроба была взломана, и из-под нее торчала правая рука лежавшего в нем трупа, выглядывая выше локтя, причем нижняя часть руки была обращена к потолку склепа.

Оправившись от первого шока, комиссия приступила к тщательному и подробному изучению состояния найденных вещей.

В склепе не было обнаружено следов человеческих ног, как и на лестнице или в часовне. Из гробов ничего не было извлечено.

С естественной неохотой они приблизились к гробу, из которого торчала костлявая рука, и с содроганием узнали в нем останки члена семьи Буксхевден, совершившего самоубийство. Его нашли с перерезанным горлом, и окровавленная бритва все еще была зажата в его правой руке — той самой руке, которая была выставлена на всеобщее обозрение из-под крышки гроба.

Барон как председатель немедленно составил официальный отчет, подписанный всеми остальными в качестве свидетелей. В нем описывалось состояние склепа и часовни на тот момент, когда комиссия устанавливала печати на двери; подтверждался тот факт, что впоследствии печати были найдены целыми, а слой пепла нетронутым, и, наконец, подробно описывалось состояние вещей в том виде, в каком они были, когда комиссия вновь посетила часовню в конце этих трех дней.

Этот документ, приобщенный к другим материалам Консистории, можно найти в ее архивах, и с ним могут ознакомиться любые путешественники, имеющие соответствующие рекомендации, обратившись с заявлением к ее секретарю.

Поскольку беспорядки продолжались в течение нескольких месяцев после этого расследования, семья, чтобы избавиться от беспокойства, решила попробовать закопать гробы. Так и сделали, засыпав их землей на значительной глубине. Лечение оказалось эффективным. С тех пор из часовни не доносилось ни звука, и лошадей можно было безопасно оставить у старой коновязи неподалеку.

В данном случае также учитывалась возможность того, что гробы могли быть сдвинуты в результате затопления склепа водой. Однако следов влаги обнаружено не было, как не было никаких следов того, что вода поднималась и спадала в течение трех дней. Гробы и их атрибуты были сухими, как и стены и пол.

Этих двух примеров достаточно, чтобы убедить даже самого сомневающегося Фому. Если какой-нибудь скептик осмелится усомниться, было бы интересно услышать, какое объяснение этому феномену может быть предложено, если таковое вообще имеется.

Не подкреплены таким существенным подтверждением два других сообщения о подобных событиях в Великобритании.

Одно из них было напечатано в одном из ранних периодических изданий — «Европейском журнале» за сентябрь 1815 года. Статья озаглавлена:

Любопытная гробница в Стэнтоне, Саффолк.

При вскрытии склепа несколько лет назад было обнаружено, что несколько свинцовых гробов в деревянных футлярах, закрепленные на носилках, были сдвинуты с места, к великому изумлению многих жителей деревни. Гробы были расставлены по-прежнему, а склеп должным образом закрыт. Когда некоторое время спустя умер еще один член семьи, все они были найдены не только снятыми с носилок, но и один гроб, такой тяжелый, что потребовалось восемь человек, чтобы поднять его, был найден на четвертой ступеньке, ведущей в склеп.

В своей книге своеобразного хранилища фольклора, обычаев и странных происшествий — «Заметки и вопросы» мистер Ф. А. Пейли, уважаемый ученый из Кембриджа, Англия, описал еще один подобный случай в 1867 году.

Вот его история:

«Поскольку внимание было привлечено к этой довольно любопытной теме, — перемещению гробов в склепах, — я позволю себе добавить случай, который произошел, насколько мне известно, в приходе Гретфорд, недалеко от Стэмфорда, деревни, настоятелем которой был мой отец.

Дважды, если не трижды, при повторном вскрытии гробов в склепе обнаруживалось, что они находятся в беспорядке.

Я прилагаю выдержку из письма женщины, которой написал, не доверяя своей памяти, относительно деталей этого дела».

Вот ответ этой леди мистеру Пейли:

«Я очень хорошо помню, как открывали Большое хранилище, когда мы были там. Это было в приходской церкви… Церковный староста пришел сообщить об этом настоятелю, который вошел в склеп и увидел, что гробы стоят в беспорядке: один маленький на большом, а некоторые прислонены к стене. Все они были свинцовые, но, конечно, в деревянных футлярах. Тот же самый склеп уже открывался однажды и был найден в таком же беспорядке церковным старостой, так что его смятение было велико, когда он снова обнаружил, что они перемещены.

Склеп был замурован, так что никто не смог бы проникнуть в него».

Это история о таинственных танцующих гробах — история, которая не знает ни времени, ни страны, но разворачивается с каждым поколением в разных странах.

И если бы они только заговорили, хранители мертвых могли бы рассказать еще больше фантастических историй о неупокоенных.

ВИДЕНИЕ[2]

Ги де Мопассан

Под конец дружеской вечеринки в старинном особняке на улице Гренель разговор зашел о наложении секвестра на имущество в связи с одним недавним процессом. У каждого нашлась своя история, и каждый уверял, что она вполне правдива.

Старый маркиз де ла Тур-Самюэль, восьмидесяти двух лет, встал, подошел к камину, облокотился на него и начал своим несколько дребезжащим голосом:

— Я тоже знаю одно странное происшествие, до такой степени странное, что оно преследует меня всю жизнь. Тому минуло уже пятьдесят шесть лет, но не проходит и месяца, чтобы я не видел его во сне. С того дня во мне остался какой-то след, какой-то отпечаток страха. Поймете ли вы меня? Да, в течение десяти минут я пережил смертельный ужас, оставшийся в моей душе навсегда. При неожиданном шуме дрожь проникает мне в самое сердце; если в темноте сумерек я неясно различаю предметы, меня охватывает безумное желание бежать. И, наконец, я боюсь ночи.

О, я никогда бы не сознался в этом, если бы не был в таком возрасте! Теперь же я во всем могу признаться. В восемьдесят два года позволительно не быть храбрым перед воображаемыми опасностями. Перед реальной опасностью я никогда не отступал, сударыни.

Эта история до такой степени все во мне перевернула, вселила в меня такую глубокую, такую необычайную и таинственную тревогу, что я никогда о ней даже не говорил. Я хранил ее в тайниках моего существа, там, где прячут все мучительные позорные тайны, все слабости, в которых мы не смеем признаться.

Я расскажу вам это приключение так, как оно случилось, не пытаясь объяснить его. Конечно, объяснение существует, если только я попросту не сошел на время с ума. Но нет, сумасшедшим я не был и докажу вам это. Думайте, что хотите. Вот голые факты.

Это было в июле 1827 года. Я служил в руанском гарнизоне. Однажды, гуляя по набережной, я встретил, как мне показалось, своего знакомого, но не мог вспомнить, кто он. Инстинктивно я сделал движение, чтобы остановиться. Незнакомец, заметив это, посмотрел на меня и кинулся мне в объятия.

Это был друг моей юности, которого я очень любил. В течение пяти лет, что мы не виделись, он словно постарел на пятьдесят лет. Волосы у него были совершенно седые, он шел сгорбившись, как больной. Увидев, как я удивлен, он рассказал мне свою жизнь. Его сломило страшное несчастье.

Влюбившись до безумия в одну девушку, он женился на ней в каком-то экстазе счастья. После года сверхчеловеческого блаженства и неугасающей страсти она вдруг умерла от болезни сердца, убитая, несомненно, такой любовью.

Он покинул свой замок в самый день похорон и переехал в руанский особняк. Здесь он жил в одиночестве, в отчаянии, снедаемый горем и чувствуя себя таким несчастным, что думал только о самоубийстве.

— Так как я встретил тебя, — сказал он, — то попрошу оказать мне большую услугу. Съезди в замок и возьми из секретера в моей спальне, в нашей спальне, кое-какие бумаги, крайне мне необходимые. Я не могу поручить это какому-нибудь подчиненному или поверенному, потому что мне необходимо полное молчание и непроницаемая тайна. Сам же я ни за что на свете не войду в этот дом.

Я дам тебе ключ от этой комнаты — я сам запер ее, уезжая, — и ключ от секретера. Ты передашь от меня записку садовнику, и он пропустит тебя в замок…

Приезжай ко мне завтра утром, и мы поговорим об этом.

Я обещал оказать ему эту небольшую услугу. Для меня она была простой прогулкой, потому что имение его находилось от Руана приблизительно в пяти лье. Верхом я потратил бы на это не больше часа.

На другой день в десять часов утра я был у него. Мы завтракали вдвоем, но он не произнес и двадцати слов. Он извинился передо мной; по его словам, он был необычайно взволнован мыслью, что я попаду в ту комнату, где погибло его счастье. В самом деле, он казался необыкновенно возбужденным, чем-то озабоченным, как будто в душе его происходила тайная борьба.

Наконец он подробно объяснил, что я должен сделать. Все было очень просто. Мне предстояло взять две пачки писем и связку бумаг, запертых в верхнем правом ящике стола, от которого он дал ключ.

— Мне нечего просить тебя не читать их, — прибавил он.

Я почти оскорбился этими словами и ответил немного резко.

— Прости меня, я так страдаю! — пробормотал он и заплакал.

Я расстался с ним около часа дня и отправился исполнять поручение.

Погода была великолепная, и я поехал крупной рысью через луга, прислушиваясь к пению жаворонков и ритмичному постукиванию моей сабли о сапог.

Затем я въехал в лес и пустил лошадь шагом. Молодые ветви ласково касались моего лица. Иногда я ловил зубами зеленый листок и жадно жевал его в порыве той радости жизни, которая беспричинно наполняет нас шумным и непонятным счастьем, каким-то упоением жизненной силой.

Приблизившись к замку, я вытащил из кармана письмо к садовнику и с удивлением увидел, что оно запечатано. Я был так изумлен и рассержен, что готов был вернуться, не исполнив поручения. Но решил, что проявлять подобную обидчивость было бы дурным тоном. К тому же мой друг был так расстроен, что мог запечатать письмо машинально.

Имение казалось брошенным уже лет двадцать. Развалившийся и сгнивший забор держался неизвестно как. Аллеи поросли травой; цветочных клумб и грядок совсем не было видно.

На шум, который я поднял, стуча ногой в ставень, из боковой двери вышел старик и, казалось, удивился, увидев меня. Я соскочил на землю и передал письмо. Он его прочел, вновь перечитал, перевернул на оборотную сторону, посмотрел на меня снизу вверх и, положив письмо в карман, спросил:

— Ну, так чего же вы желаете?

Я резко ответил:

— Вы должны это знать, если получили приказания от вашего хозяина. Я хочу войти в замок.

Казалось, он был сильно смущен. Он спросил:

— Значит, вы пойдете в ее… в ее спальню?

Я начинал терять терпение.

— Черт возьми! Уж не собираетесь ли вы учинить мне допрос?

— Нет… сударь… — пробормотал он. — Но… но комнату не открывали с тех пор… с тех пор… с самой смерти. Если вам угодно подождать меня пять минут, я… я пойду… посмотрю…

Я гневно прервал его:

— Что? Вы, кажется, смеетесь надо мной? Ведь вы не можете туда войти, если ключ у меня.

Он не знал, что еще сказать.

— В таком случае я покажу вам дорогу, сударь.

— Укажите мне лестницу и оставьте меня одного. Я найду дорогу и без вашей помощи.

— Но… однако… сударь…

На этот раз я окончательно взбесился.

— Вы замолчите или нет? Не то вам придется иметь дело со мной.

Я оттолкнул его и вошел в дом.

Сначала я миновал кухню, потом две маленькие комнатки, где жил этот человек с женой. Затем очутился в огромном вестибюле, поднялся по лестницу и увидел дверь, описанную моим другом.

Я без труда отпер ее и вошел.

В комнате было так темно, что в первую минуту я ничего не мог различить. Я остановился, охваченный запахом гнили и плесени, какой бывает в нежилых, покинутых помещениях, в мертвых покоях. Потом мало-помалу глаза мои освоились с темнотой, и я довольно ясно увидел огромную комнату, находившуюся в полном беспорядке, с кроватью без простынь, но с матрацами и подушками, причем на одной из подушек осталась глубокая впадина, как будто от локтя или головы, словно недавно еще лежавшей на ней.

Кресла казались сдвинутыми с мест. Я заметил, что одна дверь, должно быть, от стенного шкафа, была полуоткрыта.

Первым делом я подошел к окну и хотел отворить его, чтобы дать доступ свету. Но болты на ставнях до такой степени заржавели, что никак не поддавались.

Я попытался даже сбить их саблей, но безуспешно. Так как меня раздражали эти бесполезные усилия, а глаза мои в конце концов привыкли к полумраку, я отказался от попытки осветить комнату и направился к секретеру.

Я уселся в кресло, откинул крышку и открыл указанный мне ящик. Он был набит до краев. Нужны были только три пакета, и, зная их по описанию, я принялся за поиски.

Я напрягал зрение, стараясь разобрать надписи, как вдруг мне показалось, что я слышу или, вернее, чувствую за собой шорох. Сначала я не обратил на него внимания, думая, что это сквозной ветер шелестит какой-нибудь занавеской. Но через минуту новое, почти неуловимое движение вызвало во мне странное и неприятное чувство; легкая дрожь пробежала у меня по коже.

Было до того глупо волноваться, хотя бы и чуть-чуть, что я не стал даже оборачиваться, стыдясь самого себя. В это время я отыскал вторую нужную мне пачку и нашел уже третью, как вдруг глубокий и тяжкий вздох за моим плечом заставил меня в ужасе отскочить метра на два от кресла. Я порывисто обернулся, схватившись рукою за эфес сабли, и, право, если бы я не нащупал ее сбоку, то бросился бы бежать, как трус.

Высокая женщина, вся в белом, неподвижно стояла за креслом, где я видел за секунду перед тем, и смотрела на меня.

Я был так потрясен, что чуть не грохнулся навзничь! О! Никто не может понять этого ужасающего и тупого испуга, не испытав его на себе. Сердце замирает, тело становится мягким, как губка, и все внутри будто обрывается.

Я не верил в привидения, что же? Я чуть не упал в обморок от мучительной суеверной боязни мертвецов; я перестрадал за эти несколько минут больше, чем за всю остальную жизнь, да, перестрадал в неодолимой тоске сверхъестественного ужаса.

Если бы она не заговорила, я, быть может, умер бы! Но она заговорила; она заговорила кротким и страдальческим голосом, вызывавшим трепет. Не посмею сказать, что я овладел собой и вновь получил способность рассуждать. Нет. Я был совершенно ошеломлен и не сознавал, что я делаю. Но моя внутренняя гордость — а также отчасти и гордость военная — заставила меня, почти, помимо воли, сохранять достоинство. Я позировал перед самим собою и, вероятно, перед нею, кто бы она ни была — женщина или призрак. Во всем этом я отдал себе отчет уже позже, потому что, уверяю вас, в ту минуту я ни о чем не думал. Мне было только страшно.

Она сказала:

— O, сударь, вы можете оказать мне большую услугу.

Я хотел ответить, но не в силах был произнести ни слова. Из горла моего вырвался какой-то неопределенный звук.

Она продолжала:

— Вы согласны? Вы можете спасти, исцелить меня. Я ужасно страдаю! Я страдаю все время, о, как я страдаю!

И она тихо опустилась в мое кресло. Она смотрела на меня.

— Вы согласны?

Я утвердительно кивнул головой, так как голос все еще не повиновался мне.

Тогда она протянула мне черепаховый гребень и прошептала:

— Причешите меня, о, причешите меня! Это меня излечит. Надо, чтобы меня причесали. Посмотрите на мою голову… Как я страдаю! Мои волосы причиняют мне такую боль!

Ее распущенные волосы, очень длинные и, как мне показалось, черные, свешивались через спинку кресла и касались земли.

Зачем я это сделал? Почему, весь дрожа, я схватил гребень и взял в руки ее длинные волосы, вызвавшие во мне ощущение отвратительного холода, как будто я прикоснулся к змеям? Не могу объяснить.

Это ощущение так и осталось у меня в пальцах, и я вздрагиваю при одном воспоминании о нем.

Я ее причесал. Не знаю, как я убрал эти ледяные пряди волос. Я скручивал их, связывал в узел и снова развязывал, заплетал, как заплетаю лошадиную гриву. Она вздыхала, наклоняла голову, казалось счастливой.

Вдруг она сказала мне: «Благодарю», — и, вырвав гребень из моих рук, убежала через ту полуоткрытую дверь, которую я заметил, войдя в комнату.

Оставшись один, я пробыл несколько секунд в оцепенении, будто проснулся от кошмарного сна. Наконец я пришел в себя. Я бросился к окну и бешеным ударом разбил ставню.

Волна света хлынула в комнату. Я подбежал к двери, за которой исчезло это существо, и увидел, что она заперта и не поддается.

Тогда меня охватила потребность бежать, тот панический страх, который бывает на войне. Я быстро схватил из открытого секретера три пачки писем, промчался через весь дом, прыгая по лестницу через несколько ступенек, и, не помню, как, очутившись на воздухе, увидел в десяти шагах от себя свою лошадь. Одним прыжком я вскочил на нее и поскакал галопом.

Я остановился только в Руане, перед своей квартирой. Бросив повод денщику, я вбежал в свою комнату и заперся в ней, чтобы прийти в себя.

Целый час с душевной тревогой я спрашивал себя, не был ли я жертвой галлюцинации. Конечно, со мной случилось то непонятное нервное потрясение, то помрачение рассудка, какими порождаются чудеса и сверхъестественные явления.

Я готов был уже поверить, что это была галлюцинация, обман чувств, но когда подошел к окну, взгляд мой случайно упал на грудь. Мой мундир весь был в длинных женских волосах, зацепившихся за пуговицы.

Один за другим я снял их и дрожащими пальцами выбросил за окно.

Потом я позвал денщика. Я чувствовал себя слишком взволнованным, слишком потрясенным, чтобы сразу отправиться к приятелю. Мне хотелось, к тому же, хорошенько обдумать, что ему сказать.

Я отослал ему письма, а он передал мне с солдатом расписку в их получении. Мой друг расспрашивал обо мне. Ему сказали, что я болен, что у меня солнечный удар и уж не знаю, что еще. Он, казалось, был обеспокоен.

Я отправился к нему на другой день рано утром, чуть рассвело, решив рассказать правду. Оказалось, что накануне вечером он ушел и не возвращался.

Днем я вновь заходил к нему, но его все еще не было. Я прождал неделю. Он не появлялся. Тогда я заявил в полицию. Его искали всюду, но не могли найти никаких следов; нигде он не проезжал, нигде не появлялся.

В заброшенном замке был произведен тщательный обыск. Ничего подозрительного там не нашли.

Ничто не указывало, что там скрывалась какая-то женщина.

Так как следствие ни к чему не привело, все поиски были прекращены.

И в течение пятидесяти шести лет я так ничего больше и не узнал. Ничего!

ЧЕЛОВЕК С САБЕЛЬНЫМ ШРАМОМ

Алан Шульц

Если бы не неприязнь моего собеседника к шуму нью-йоркской жизни, я бы никогда не оказался замешан в злодеяниях Рауля Мурты. Странные события, связавшие мою жизнь с его, даже сейчас не совсем понятны. Но лучше всего мне рассказать свою историю так, как она происходила. Если я не перестану думать об этом ужасе, я запутаюсь.

Ранней весной 1926 года мы переехали в «Корону», в нескольких минутах ходьбы от конечной станции метро. В доме не было ничего примечательного. На самом деле, в нем было полно недостатков. Канализация находилась в плохом состоянии, полы скрипели при малейшем шаге. Но район был тихий, и это устраивало мою маму.

В доме не было ничего примечательного? Мне следует рассказать об этом подробнее. На первый взгляд, дом казался совершенно обычным, но для меня в нем присутствовало что-то необъяснимое. С самого начала я почувствовал, что за мной наблюдают. Как будто невидимые глаза смотрели на меня со штукатурки и дубовых панелей старого дома.

Тем не менее, я не обращал особого внимания на свои фантазии. Я списал свое беспокойство на расстройство желудка и легкую депрессию, вызванные тем фактом, что я оставался без работы в течение трех месяцев.

Возможно, если бы я не открыл для себя удобства нашего чердака и замечательного старого верстака, стоявшего там, ничего бы не произошло. Я простой человек и вовсе не склонен к поискам мистических явлений.

На чердаке имелось хорошее окно, и там было уютно. Верстак был великолепен. Он был сделан в те времена, когда еще использовались железные гвозди ручной ковки, а замочные скважины двух длинных выдвижных ящиков были украшены бронзовой фурнитурой. Однажды, внимательно осмотрев эти ящики, я обнаружил, что они выполнены весьма искусно. По углам, как верхним, так и нижним, были расположены треугольные крепления, — инженерное решение, какого я никогда раньше не видел в применении к деревянной мебели.

Меня тянуло на этот чердак. Я и не подозревал, что источником притяжения были не только его просторные рабочие помещения. Но я начал проводить там много времени, постепенно обустраивая что-то вроде экспериментального цеха, центральным элементом которого был старый верстак. Во второй половине дня я обычно возился с радио, которое пытался усовершенствовать. Не потому, что сильно верил в себя как в изобретателя, но, как уже сказал, я не мог найти работу по своей специальности, то есть по инженерному делу, и поэтому у меня оставалось много свободного времени.

Кстати сказать, я намерен, в частности, сообщать только голые факты. Но даже при этом условии люди будут склонны считать мою историю выдумкой. Смею заверить таких людей, что я самый трезвомыслящий молодой человек, какого они, вероятно, встретят в моей профессии, как известно, отличающейся практичностью.

Я садился за свой верстак и начинал возиться с инструментами. Все было спокойно. В это время дня мама обычно отдыхала. В открытое окно доносился соленый запах, издалека, с Флашинг-Бей, и я проводил час или около того, что-то прибивая к доске, что-то вырезая, рисуя маленькие фигурки в блокноте.

Затем, по мере того как я все больше погружался в работу, у меня возникало странное ощущение. Будто бы что-то пропитывало воздух серой. Как будто глаза, которые я чувствовал в старом доме, следили за мной пристальнее, чем когда-либо.

Я никогда бы не подумал, что это присутствие человека. Я бы первым посмеялся над таким предположением. Это больше походило на силу — что-то бестелесное и странное. Мой разум естественным образом обратился к поискам научного объяснения, я даже задался вопросом, не солнечные ли лучи воздействуют на инструменты и материалы, загромождающие чердак.

К началу лета любопытная ситуация повторялась каждый день, когда я выбирал для работы чердак. Хотя я и не был склонен поддаваться каким-либо нервным реакциям, происходящее мешало моей работе и расстраивало меня. Сила, чем бы она ни была, завладела чердаком и подчинила меня так, что мне было трудно контролировать себя, и все же она оставалась невидимой и необъяснимой. Как я узнал, что там что-то есть? Скорее по моим собственным реакциям, чем по каким-либо внешним признакам.

Меня охватило странное беспокойство. Я не мог держаться подальше от чердака, и все же я боялся того, что там происходило. Что-то притягивало меня, и все же определенная осторожность меня удерживала.

Примерно через две недели после того, как мои наблюдения начали нарушать мое душевное равновесие, произошло следующее:

Я правил молотком края медной пластины, прислушиваясь к эху ударов, доносящемуся из дома внизу, и задаваясь вопросом, не беспокоит ли этот шум мою маму, когда почувствовал, что молоток становится все тяжелее и тяжелее. Как будто он увеличивался в размерах или слабел я!

Я вложил больше энергии в свои удары. Это не помогло. Вес увеличивался. Молоток давил на мои мышцы. Он был тяжелым, как кувалда! В моей голове проносились пугающие мысли. Я вообразил, что у меня паралич или что-то еще более ужасное. Я дрожал под тяжестью молотка. Он стал почти неподвижным, и моя рука была похожа на замороженный элемент, отдаленно связанный с моим телом. А затем, легким рывком, как раз в тот момент, когда мои пальцы начали неметь от давления, которое я оказывал, молоток был вырван у меня из руки и отлетел через всю комнату.

Он врезался в большой портрет моего дяди, выполненный цветными карандашами, который мои сестры, будучи слишком современными, не разрешили моей матери повесить внизу. Я упоминаю об этом факте, потому что, как ни странно, в тот самый момент подумал о гневе моей матери, когда она обнаружит порванный холст.

Только через несколько секунд страх охватил меня. Ошеломленный, я вжался в спинку стула. Моя рука неподвижно лежала на верстаке, и от нее исходила череда неприятных ощущений. Они начинались у меня под лопаткой и спускались к кончикам пальцев. Боли не было. Ничего неприятного. Но, как ни странно, я чувствовал эти ощущения, или как бы я их ни называл, словно бы электрические искры пробегали по кончикам моих пальцев.

Какая-то сила, помимо моей воли, овладела мной. Я сделал попытку подняться. Что-то удерживало меня. Казалось, воздух стал похож на сеть. Я почувствовал симптомы приближающегося обморока. Я терял контроль над собой, определенно, я это понимал; я пришел в отчаяние. Я топнул ногой по полу. К своему удивлению, я все еще мог передвигать ноги. Моей идеей было привлечь внимание снизу. Но мои каблуки глухо ударились об пол, и я откинулся на спинку стула, уставившись на серию крутящихся тепловых волн, которые вращались передо мной в виде высокого эллиптического вихря, стоявшего на одном конце и дюйм за дюймом приближавшегося ко мне!

— Джеймс! О, Джеймс! — донесся снизу приглушенный голос моей матери, как будто она звала меня из другого мира.

Внезапно напряжение исчезло. На чердак вернулась тишина. Я пошевелился, поднялся со стула, чувствуя легкую сонливость, — в остальном все было нормально, — и спустился вниз. У моей матери было какое-то поручение, я забыл какое, но знаю, что она не задавала вопросов, очевидно, не заметив ничего необычного в моей внешности.

Если бы я не стеснялся воздействовать на сознание любого, кто слушает мою историю, то сейчас ясно дал бы понять, до какой степени чувствовал себя под чарами невидимого. Мне будет достаточно сказать, что с того момента, как произошло это странное происшествие, я был убежден, — невидимые глаза, наблюдающие за мной, не были иллюзией.

В ту самую ночь произошло мое приключение с Эллой Биксби. В то время я не связывал это с событием на чердаке.

После ужина, все еще озадаченный своим странным контактом с неизвестным, я отправился на прогулку. Наш дом находился в центре старого колониального поселения, и в нем имелось много интересных реликвий ушедшей эпохи. Здесь сохранились остатки древних изгородей, дымоходов, которым было, по меньшей мере, сто пятьдесят лет, и деревьев возрастом более двухсот. Компании, занимающиеся недвижимостью, строили все больше и больше новых домов, но пока в этом районе было приятно гулять.

Я кружил по деловой улице, которая вела от железной дороги, как вдруг что-то поразило меня. Несмотря на то, что я был взвинчен, мое сердце едва не выскочило из груди. Я свернул в сторону и на меня налетела девушка, которая слабо пыталась схватить меня за руку и медленно оседала на тротуар. Я обхватил ее за талию и поддержал. Мой контакт, казалось, вернул ее к жизни, и я услышал, как она прерывисто прошептала мне на ухо:

— О, я так боюсь, так боюсь!

— Что случилось? — спросил я.

Девушка выпрямилась, мягко отстраняясь от меня. Я увидел, что она потрясающе красива, и каким-то образом один взгляд на нее помог мне обрести самообладание. Теперь она всхлипывала, пытаясь сдержать слезы.

— Не бойтесь, — попросил я. — Скажите мне.

И затем услышал, как она произнесла сдавленным, тихим голосом:

— О, это ужасно, на минуту я потеряла себя. Это было похоже на смерть. О, пожалуйста, проводите меня домой. Пожалуйста!

Не знаю, был ли я больше озадачен или обрадован. На девушку было приятно смотреть, но ее поведение было необычным.

Разговаривая со мной, она пристально и напряженно смотрела через левое плечо.

Внезапно она прошептала: «Это он». В ее голосе был ужас, и мои глаза устремились сквозь темноту в том направлении, куда смотрела она. Через несколько секунд я смог разглядеть высокую темную фигуру, застывшую в гротескной позе.

— Кто это? — спросил я.

Голос девушки дрогнул, когда она ответила:

— Я не знаю. Проводите меня домой. Мне лучше здесь больше не оставаться.

У меня возникло желание подойти к мужчине и расспросить его, но, когда я снова поднял глаза, он уже ушел. Тем не менее, я все еще чувствовал его присутствие рядом с нами. Вы знаете, как это бывает, — когда вы входите в темную комнату и чувствуете, что рядом с вами кто-то есть, хотя вы ничего не видите? Что ж, именно это я и чувствовал, и, когда посмотрел в глаза девушке, то увидел, она тоже встревожена, и встревожена не на шутку.

Она уговаривала меня идти, и, осторожно оглядевшись по сторонам, я позволил ей взять меня за руку и повести за собой. Я почувствовал легкую дрожь ее руки и сказал что-то о том, что теперь ей нечего бояться, добавив, почти не задумываясь:

— Не лучше ли вам рассказать мне, что все это значит?

Девушка продолжала молчать. Но когда я повернулся, чтобы увидеть ее лицо, она ласково улыбнулась. Я почувствовал, что она извиняется за свое молчание. Но мне этого было недостаточно; непреодолимое предчувствие заставило меня быть более настойчивым. Я объяснил, — что бы это ни было, для нее было бы лучше поговорить с кем-нибудь об этом, тем более что я был готов помочь. В тот момент я действительно почувствовал, что сделаю для нее все на свете.

Каждый раз, задавая вопрос, я боялся, что она обидится на мое любопытство и прогонит меня. Но я настаивал на своем. И, наконец, она сказала:

— О, я не могу вам сказать, поскольку не знаю. Это было странно, ужасно, все так перемешалось. Как будто кто-то посторонний пытался проникнуть в мое тело. Именно так! Вы, наверное, думаете, что я дура!

Я заверил ее в своем сочувствии, хотя на самом деле был совершенно сбит с толку. Что она имела в виду?

Но я никак не мог получить дополнительную информацию. За исключением того, что в какой-то момент по дороге к ее дому она назвала мне свое имя, Элла Биксби, она больше ничего не сказала. Я был очарован ее утонченной красотой, и через некоторое время мне уже не хотелось больше ее беспокоить. Мне было достаточно просто смотреть на нее, и, кроме того, что также представился, я больше ничего не сказал.

У своей двери она коротко пожелала мне спокойной ночи и ушла, прежде чем я успел попросить о встрече. Я неохотно направился домой.

На следующий день после обеда я с нетерпением отправился в свою мастерскую на чердаке. Моя прежняя нерешительность прошла, у меня словно бы появилась какая-то цель.

Некоторое время ничего не происходило. Я возился со своим реостатом. Я стучал молотком по медной пластине, которую намеревался использовать в качестве подставки для нового типа защитного устройства.

Затем, внезапно, как и в прошлый раз, молоток повел себя как заколдованный. Как будто кто-то опустил ему на головку свинцовую гирю! Он сопротивлялся моим усилиям. Дуга его взмаха стала короче. Мои мышцы дрожали от усталости, но я не сдавался и надавливал сильнее. Но молоток не поддавался, словно обладал собственной волей!

На лбу у меня выступил пот. Силы начали покидать меня. И снова, внезапно, молоток вылетел у меня из руки, пролетел через всю комнату, точно так же, как в прошлый раз!

К моему изумлению, медная пластина, по которой я стучал молотком, начала подпрыгивать на верстаке короткими ритмичными скачками! Я смотрел на это, ошеломленный, ничего не понимая. И тут меня осенило: пластина выстукивала буквенный ряд из точек и тире! Азбука Морзе! Я сосредоточился, поскольку когда-то выучил этот код в детском телеграфном клубе.

Медная пластинка казалась одержимой. Я потянулся за карандашом и блокнотом, записывая буквы по мере их появления:

Х-Р-У-С

Мой разум попытался перескочить к какому-нибудь слову, но ХРУС ничего для меня не значило.

Т-А-Л-Ь-Н-А-Я-Т-У-Ф-Е-Л-Ь-К-А

После этих букв на мгновение воцарилась тишина, затем медная пластина снова заплясала в своем тире-точечном ритме, и я записал буквы:

Э-Л-Л-А-Б-Р-И-С-Б-И

Потом все прекратилось. Я подождал. Ничего больше. Медная пластинка лежала неподвижно. Никаких танцев. Ни звука.

Я переводил взгляд с нее на блокнот, пытаясь разглядеть смысл в буквах или увидеть дальнейшее движение медной пластинки. Затем начал изучать сообщение. Судя по всему, это были слова «Хрустальная туфелька» и «Элла Биксби»! Элла Биксби — имя девушки, с которой я познакомился во время вчерашнего таинственного приключения! Но «Хрустальная туфелька»? Для меня это ничего не значило.

Я попытался разделить «Хрустальную туфельку» на другие части, но не смог составить из этого ни одного осмысленного слова. Я ни на секунду не усомнился, что в этом послании заключен какой-то глубокий смысл. Эта девушка так сильно запечатлелась в моем сознании, что я был готов лелеять все, что напоминало о ней. Но первые два слова призрачного телеграфного сообщения никак не вязались с тем, что я мог придумать.

Целый час, а может, и больше, я сидел, ломая голову над этими словами. В чем их значение? Я был уверен, что они важны. Все это время в кончиках моих пальцев ощущалась изнуряющая пульсация, но я старался не обращать на это внимания, и только время от времени сжимал ладони, чтобы избавиться от этого ощущения. Внезапно, сосредоточенно читая сообщение, я осознал, что на чердаке произошли изменения. Сама атмосфера стала насыщенной. По крайней мере, в одном месте. Я посмотрел туда и увидел серию волн, напоминавших тепловые, закручивавшихся вокруг оси. По крайней мере, так мне показалось. Это было похоже на движение быстро вращающихся спиц и странно похоже на жаркое марево, которое человек может видеть над тротуарами в жаркий день.

Мое сердце забилось быстрее, переходя на галоп. Дыхание вырвалось у меня из легких. Казалось, туман медленно сгущался! Он обретал форму! Размытую и неясную, но все же форму. Человека! Пожилой, седой человек, казалось, сотканный из тумана, на мгновение сфокусировался, а затем исчез. Форма — и затем дымка; форма — и затем дымка. Подобно нити электрического света, это существо то вспыхивало, то угасало, пока внезапно не приняло форму старого человека! То есть, больше походило на изображение старого человека…

Я вцепился в спинку стула с такой силой, что у меня защипало под ногтями кожу.

Видение быстро переместилось к моему рабочему столу, указало туманным пальцем на мой блокнот и через мгновение исчезло.

Не знаю, сколько времени мне потребовалось, чтобы прийти в себя. Несомненно, я был потрясен до глубины души. Неужели я видел привидение? Я с трудом мог поверить собственным глазам. Даже тогда я был склонен списать это на какую-то шутку, которую сыграли со мной мой разум или глаза. Но я с большим уважением посмотрел на блокнот, на который указывал призрак. Теперь он, казалось, приобрел особое значение. И когда я присмотрелся, то понял, что блокнот лежит на телефонной книге Нью-Йорка, в которой я искал названия двух фирм, с которыми собирался провести собеседование по поводу работы. Возможно, призрак хотел указать на телефонную книгу, а не на блокнот? Может ли быть какая-то связь между его таинственным визитом и работой, которую я искал?

Я мысленно гонял эту мысль взад и вперед по лабиринтам своего сознания. Казалось нелогичным полагать, что моя работа может понадобиться духу из другого мира. Одновременно с этим выводом мне пришло в голову заглянуть в телефонную книгу, чтобы узнать, есть ли там «Хрустальная туфелька»!

Мои пальцы быстро перелистывали страницы; наконец — вот оно! «Хрустальная туфелька»! Ночной клуб, расположенный в центральной части Манхэттена!

Так вот в чем дело! Элла Биксби и «Хрустальная туфелька», очевидно, были как-то связаны. Эта мысль привлекла меня. Это давало возможность снова встретиться с девушкой. Как только я это увидел, думаю, ничто не могло бы удержать меня от поездки в Нью-Йорк в тот вечер. Я загорелся этой идеей. Что втягивало меня в самое странное приключение в моей жизни, было мне далеко не ясно, но я знал, что должен воспользоваться этой возможностью, чтобы снова увидеть Эллу Биксби. Я не мог забыть ни нашей странной встречи, ни ее красоты, ни музыки ее голоса.

В восемь часов вечера я вышел из своего дома, сказав семье, что иду в кино. Я доехал на метро до Сорок Второй улицы, а затем пошел пешком по Бродвею. «Хрустальная туфелька» и ее адрес запечатлелись в моей памяти, и в моем сердце поселилось желание увидеть таинственную девушку, чья красота очаровала меня.

Я пошел вверх по Бродвею, натыкаясь на прохожих, как это обычно бывает в поздний театральный час, и все время медлил, несмотря на лихорадку. Как понимаю теперь, я немного боялся. Ночная жизнь Нью-Йорка не была для меня открытой книгой. Осторожность держала меня в узде.

Медленно продвигаясь по улице тысячи огней, я разглядывал витрины магазинов, читал цветные театральные вывески, останавливался, чтобы осмотреть галерею дерзких фотографий обнаженной натуры, выставленных перед входом в ревю. Мне не терпелось добраться до «Хрустальной туфельки», и все же я еле волочил ноги.

Я даже забрел в одну из автоматических фотостудий и, плюхнувшись на сиденье, подождал, пока меня сфотографируют в восьми разных позах. У меня до сих пор хранятся те снимки, и на них запечатлено лицо, изо всех сил старающееся выглядеть веселым и спокойным. Но совершенно очевидно, что под этой позой скрывался очень встревоженный молодой человек.

Когда я стоял у лотка, из которого по истечении положенных нескольких минут вываливается готовая полоса фотографий, толпа ринулась к выходу, выкрикивая что-то в адрес газетчиков. Я слышал, как мимо пробегали продавцы, услышал беспорядочный гомон:

— Экстренный выпуск! Экстренный выпуск! Таинственное убийство! Застрелена хозяйка ночного клуба! Экстренный выпуск!

Моим первым порывом было броситься и купить экземпляр. Но, поразмыслив, я сдержался, поняв, что поддаюсь беспочвенной нервозности. В конце концов, каждый час в Нью-Йорке выходит новая газетная сенсация, и с моей стороны было глупо предполагать, будто она имеет какое-то отношение к тому предприятию, которое я задумал.

Я взял себя в руки, но к тому времени, как вышел из фотостудии, во рту у меня пересохло. Я зашел в аптеку выпить, а затем снова двинулся в путь, вверх по Бродвею, быстрым шагом, чтобы разогнать кровь.

Полчаса спустя я сидел в шумном, прокуренном кабаре. Возникла небольшая потасовка из-за того, чтобы меня впустили. Все посетители должны были предъявлять пропускные карточки. Однако мое лицо спасло положение. Грубоватый на вид парень, полагаю, управляющий, подошел, прищурился на меня и презрительно сказал:

— Впустите его. Если он коп, то я настройщик пианино.

И меня сразу впустили. Очевидно, я выглядел слишком безобидно, или слишком ухоженно, или что-то в этом роде, чтобы быть агентом «сухого закона» или детективом.

Официантка с золотистыми волосами, украшенными сверкающими стразами и серебром, проводила меня к столу, сказав, что, если мне нужна компания, я могу ее получить. Я извинился и ответил, что сейчас предпочел бы побыть один. Мои мысли были заняты разгадкой, которую я искал. Какое отношение Элла Биксби имела к этому месту? Когда я огляделся, мне не поверилось, что такое лучезарное создание, как она, имеет какое-то отношение к «Хрустальной туфельке».

Здесь была разношерстная толпа хорошо одетых людей, в основном в вечерних костюмах, которые пили, ели, болтали и танцевали. В центре был натертый воском пол, отделенный от окружающих столиков канатом, на котором пары танцевали под звуки оркестра, занимавшего возвышение в конце большого зала, где мы находились.

Подошел официант, и я сделал заказ. В остальном, казалось, никто меня не замечал. Шел оркестровый номер, музыканты вели себя так, словно у них был приступ Святого Витта. Это была искаженная музыка, в которой саксофоны боролись с двумя отважными пикколо.

Пока пары танцевали, я жадно вглядывался в их лица в поисках Эллы Биксби. Вы можете сказать, у меня отсутствовали доказательства, на которых могла бы основываться уверенность в том, что она была в «Хрустальной туфельке». Но когда вы действительно оказываетесь в гуще захватывающих событий, то не останавливаетесь, чтобы хладнокровно проанализировать улики. Я слышал сообщение танцующей медной пластины и был твердо уверен, что найду Эллу Биксби в «Хрустальной туфельке», — для меня это было чрезвычайно важно.

Танец закончился. Позже музыка заиграла снова, и двое артистов выбежали на середину натертого воском зала. Я вытянул шею, чтобы получше их разглядеть. К тому времени я был уверен, что Элла Биксби была одной из участниц шоу «Хрустальная туфелька». Я изучил каждое лицо за столиками и на танцполе. Ни одна из женщин не имела ни малейшего сходства с красавицей, которую я искал.

Двое артистов на сцене были мужчинами. Они были одеты в русские блузы, высокие кожаные сапоги, меховые шапки и яркие штаны. Они поклонились в ответ на сдержанные аплодисменты и исполнили несколько русских песен, чередуя их с отрывками диких танцев, которые, как предполагалось, были крестьянскими плясками в дни до падения царской власти. Мужчины громко кричали: «Хэй!» после каждого сложного коленца, и пот градом катился из-под их меховых шапок.

У меня заслезились глаза, они стали тяжелыми и горячими. Я отвернулся от шоу и заметил высокого, безукоризненно одетого мужчину с сабельным порезом на левой щеке, стоявшим рядом со мной и пристально смотревшим на меня своими черными глазами. До меня сразу дошло, что он пристально смотрел на меня в течение нескольких минут и что каким-то образом он был причиной того, что меня клонило в сон.

— Вы один? — спросил мужчина со шрамом.

— Да.

— Могу я сесть с вами за столик?

— Конечно, — ответил я, чувствуя, что ко мне возвращается прежняя бодрость, хотя на мгновение он совершенно выбил меня из колеи. — Но, боюсь, этот столик не слишком хорош. Танцоры, похоже, предпочитают устраивать свои представления в самом дальнем углу танцпола.

— Спасибо. Не имеет значения, вижу ли я, как эти русские танцоры пытаются петь, или это русские певцы пытаются танцевать. Они меня почти не интересуют.

Мужчина занял другое место за моим столиком с видом джентльмена, которому легко наскучить, но который вежлив, несмотря на усталость. Но я чувствовал, что он изучает мое лицо из-под густых ресниц. У него было худощавое лицо с высоким лбом и коротко подстриженными черными волосами. В целом, в этом человеке чувствовалась властность.

— Вы думаете обо мне, вместо того чтобы наслаждаться предложениями этого кабаре? — Он произнес это неожиданно, словно констатировал факт и в то же время отчитывал меня за то, что я осмелился так пристально его разглядывать.

— Прошу прощения, — ответил я и, чтобы разрядить обстановку, добавил: — У вас интересное лицо, но я вижу, вы можете читать мои мысли.

Я рассмеялся, намереваясь смягчить слегка оскорбительную нотку в своем замечании и продолжить разговор. Я подумал, это хорошая возможность навести справки об Элле Биксби. И совершенно не был готов к его ответу.

— Конечно, я могу читать ваши мысли! Это пустяк. У индусов все продумано до мелочей.

Легко понять, что я совершенно не был готов к подобному разговору. Мужчина, казалось, тоже это понимал; он повернул голову, лениво оглядывая гостей, и заметил:

— На самом деле я жду следующего номера. Он довольно красивый. Очаровательная девушка, которая действительно умеет танцевать и у которой серебристый голос.

Я сказал себе, что этот необычный человек, несомненно, мог бы помочь мне найти Эллу. Очевидно, он был знаком с распорядком в «Хрустальной туфельке», и уже собирался спросить его, когда высокий парень со шрамом от сабли добавил:

— Вам лучше поберечь свое внимание для нее. Говорю вам, она просто прелесть. Только представьте — маленькая девочка, выросшая на Лонг-Айленде, и может танцевать индуистские ритуальные па с грацией туземки! Что за девочка!

Мне пришла в голову безумная мысль, что он говорит о той самой девушке, которую я искал. Лонг-Айленд — на этой единственной подсказке я и основывал свое предположение.

— Кажется, я о ней слышал. Вы имеете в виду Эллу Биксби? — спросил я как можно небрежнее.

— Ах! Так вы с ней знакомы? Что ж, когда-нибудь она станет знаменитой. — Он задумчиво посмотрел на меня. — Мне кажется, ваше лицо мне чем-то знакомо. Я не видел вас с мисс Биксби?

— Нет, конечно, нет.

Мое сердце ушло в пятки. Я напряженно наблюдал за этим странным человеком. Теперь он отвернулся от меня, и я имел возможность рассмотреть его лицо. Знакомое? Именно это чувство я и испытывал! Я был уверен, что видел его раньше!

Он начал говорить, и в его черных глазах застыло восхищенное выражение, словно он был погружен в какой-то мистический экстаз. Он произносил слова медленно, как будто его мысли витали где-то далеко, и он едва мог вернуться, чтобы заговорить со мной. Это меня несколько расстроило.

— Я знаком с восточными танцами, — говорил мужчина со шрамом. — Видите ли, я изучаю оккультизм.

Необъяснимое чувство тревоги охватило меня. Мне захотелось немедленно встать и уйти от зловещего присутствия этого человека. Казалось, от него исходила нездоровая аура.

— Я много лет посещал оккультную школу в Германии, — продолжил он. — Мало кто слышал об этой школе. Тем не менее, это замечательное учебное заведение. Там происходят явления, которые могут перевернуть мир.

Он пристально посмотрел на меня, и у меня возникло ощущение, будто чьи-то руки незаметно сжимаются на моем горле. В голосе мужчины звучали странные гнусавые нотки, которые одновременно были полны мрачной угрозы и приглушали мое бодрствование, словно его голос убаюкивал меня. От его монотонной речи у меня слипались веки, и мне пришлось встряхнуться, чтобы привлечь к себе внимание. Я почувствовал, что мне лучше поговорить о чем-нибудь практическом.

— Меня зовут Джеймс Хаскелл, — сказал я, и учтивый мужчина грозного вида с короткой стрижкой кивнул.

— Я Рауль Мурта, — ответил он. — Моя мать была француженкой. Это во многом повлияло на мой характер, но, ах, вот мой любимый номер.

Он указал на танцпол. Я быстро поднял глаза, и на мгновение замер, зачарованный тем, что впервые в жизни увидела Эллу Биксби в ее сценическом наряде. Это было захватывающее зрелище.

Стройная, грациозная фигура сияющей красоты, кружащаяся в первых шагах восточного танца в быстром темпе. Ее волосы были цвета полированного золота с оттенком огня на кончиках, а глаза казались то голубыми, то серыми, когда она кружилась, развевая тончайшую вуаль. Она была одета в костюм индусской танцовщицы.

Только благодаря напряжению моего воображения я смог увидеть в небесном видении девушку, которую спас от обморока всего лишь прошлой ночью возле метро в Короне, Лонг-Айленд. Я заметил это, несмотря на мое признание, что, когда впервые увидел ее прошлой ночью, она показалась мне потрясающе красивой. Но танцующее видение, которое я увидел в «Хрустальной туфельке», было чем-то неземным в своей бесконечной соблазнительности и грации.

Я услышал голос Рауля Мурты рядом со мной.

— Разве она не восхитительна? — спросил он голосом влюбленного мужчины.

— Самая прекрасная девушка в семи мирах, — ответил я, сразу почувствовав безумную ревность к этому человеку, который видел танец Эллы Биксби еще до того, как я увидел ее. Казалось несправедливым, чудовищно жестоким, что кто-то узнал ее раньше меня.

— Я без ума от этой девушки, — произнес он хриплым шепотом. Теперь он сидел, не сводя глаз с выставочного павильона, где разноцветные огни сливались в движущийся круг ослепительного блеска. Я недоумевал, почему этот незнакомец говорит со мной так откровенно, и, наблюдая за ним краем глаза, понял, что он был человеком, который никого не боялся и не признавал никаких ограничений. В нем была какая-то странная сила, и он не скрывал ее.

Между номерами был двухминутный перерыв; мы с Раулем Муртой снова тихо сидели рядом. Теперь он полностью игнорировал меня.

— Элла Биксби — ваша подруга? — спросил я.

— Не совсем.

— Понимаю, — сказал я. — Новая знакомая?

— Скорее. Она немного застенчива. Я был у нее дома. Вы должны быть вежливы с такими, как она; она из тех, кого называют хорошей девочкой. — Он рассмеялся коротким, скрипучим смехом, от которого меня пробрало до костей.

— Любому видно, что она леди, — ответил я.

— Да, да, именно это меня и интригует. Я старый друг девушки, с которой она вместе живет, мисс Дикси Ли.

Под тихую музыку, теперь уже приглушенную оркестром, Элла Биксби плавно двигалась в экстатическом танце, и каждое ее движение опутывало мое сердце сетью. Судя по всем признакам, я был по уши влюблен. Должно быть, я влюбился в нее сразу же, как только впервые увидел ее прошлой ночью, и в этот вечер я едва мог сдерживать охвативший меня необузданный пыл. Такое иногда случается, и я знаю, что именно это случилось со мной. Что-то во мне рвалось обнять ее каждый раз, когда она двигалась мимо меня.

И все же я не испытывал полного счастья. Я испытывал восторг от Эллы, ее танца, ее красоты — и в то же время меня раздражала близость Рауля Мурты. Человек с сабельным шрамом угнетал меня. Его прожорливый взгляд, устремленный на Эллу, оскорблял меня. Я чувствовал, что от этого человека исходит что-то нездоровое, и возненавидел его.

По окончании танца Эллы Биксби раздались аплодисменты. Люди с энтузиазмом повернулись друг к другу.

— Она принадлежит к избранным, — услышал я чьи-то слова, и помню комментарий мужчины, который клялся, что она танцует лучше, чем танцовщицы лучших европейских школ.

Со всех сторон доносились одобрительные возгласы. «Прирожденная танцовщица». «Грациозна, как мечта». «Великолепно!»

Я слушал с гордостью, будто эти замечания относились ко мне. Оглянувшись, я встретился взглядом с Раулем Муртой, который теперь сидел, улыбаясь, как сфинкс, и был погружен в свои мысли. Он жестом попросил меня наклониться над столом и прошептал мне на ухо:

— Послушайте их! Они все сумасшедшие. И никто из них не может к ней приблизиться. Я держу барьер.

В то время эти слова не поразили меня своим грандиозным значением. Я просто ошеломленно уставился на него, словно ожидая дальнейших разъяснений. Он больше ничего не сказал на эту тему, но добавил: «Пусть они беснуются! У меня назначена встреча с ней на сегодняшний вечер».

В его голосе звучало безмерное высокомерие, а глаза сузились до поросячьих щелочек.

— Собираетесь сегодня вечером на Лонг-Айленд? — предположил я.

— Что?

— Возможно, вы не помните, сэр, но вы говорили мне, что молодая леди живет на Лонг-Айленде.

— Да, конечно. Но сегодня вечером у нас будет вечеринка. Не на Лонг-Айленде. Нет, сэр. Это устроила наша с ней подруга, Дикси Ли.

— А Дикси Ли тоже называют хорошей девочкой?

На мгновение я подумал, что он проигнорирует мой вопрос. Это прозвучало слишком нагло. Но он сказал: «Вы можете судить сами. Она играет в ансамбле девушек-солдат «General Darling». Я покажу ее».

— Спасибо.

— Но Элла Биксби лидирует по этому показателю, — добавил он, подмигнув мне, но в его глазах не было веселья. Скорее, это был пронзительный взгляд человека, который говорил мне, что я начинаю надоедать.

Взрыв аплодисментов! Элла Биксби снова была в центре внимания. На ней был элегантный костюм в стиле милитари, выгодно подчеркивавший ее привлекательную фигуру. Она спокойно оглядывалась по сторонам, и сразу становилось ясно, что ее манера держаться — это не нарочитое спокойствие актрисы, а скорее простая невинность молодой девушки, которая делает то, что умеет лучше всего, и воспринимает это так же естественно, как если бы варила картошку в кастрюле.

Без сомнения, отчасти ее влияние на искушенную публику в ночном клубе объяснялось ее простотой. При виде ее невинной красоты все они полюбили ее, а что касается меня, то мое сердце совершало сальто каждый раз, когда она оказывалась на одной линии с моим зрением и я мог видеть ее лицо.

Мужчина со шрамом на лице в волнении поднялся на ноги. Внезапно он отошел в сторону, чтобы поговорить с японцем, одетым в форму шофера. Они стояли близко друг к другу, и Мурта, казалось, что-то требовал. Ответ японца разозлил его. На его шраме от сабли выступила красная струйка, а рука поднялась, словно для удара. Мурта вовремя сдержался, и на его лице появилась ироническая улыбка. Японец, быстро отступивший назад, раболепно поклонился и, пошарив рукой под пальто, достал конверт из плотной бумаги, который протянул Мурте.

Мужчина со шрамом отпустил японца и вернулся к нашему столику. Он взглянул в мою сторону, но я притворился, что поглощен просмотром программы.

В следующий раз, когда я украдкой взглянул на него, он высыпал что-то из конверта в стакан с водой и выпил его залпом.

Элла Биксби вела ансамбль девушек-солдат через ряд полувоенных построений под зажигательную мелодию, и это было смелое зрелище. Мы с Муртой внимательно наблюдали за происходящим. Построение закончилось, и Элла Биксби оказалась почти прямо перед нами.

Внезапно я заметил тревогу в глазах Эллы. Я быстро перевел взгляд с нее на своего спутника. Рауль Мурта странно улыбался. Затем я увидел, как его голова дернулась назад странным, скованным движением, словно он падал. И все же он сохранил свою позу. Я видел, как его руки судорожно дернулись, а затем застыли, пальцы его рук были растопырены веером, в склеротической неподвижности… С ним произошла удивительная трансформация. Бледность покрыла его восковые черты; плечи дважды поднялись и опустились, и, наконец, опустились дальше, чем это, казалось, было возможно для человеческих плеч. Все его тело застыло в неподвижности…

Раздался крик! Скрежет отодвигаемых стульев. Приглушенные голоса. Неразборчивый гул нарастающей паники! А Элла неподвижно лежала на полу! Тело девушки было неподвижным, как неодушевленный предмет!

Люди вскочили. Группа артистов и официантов собралась вокруг распростертого тела Эллы Биксби… Они склонились над ней. Кто-то попросил принести воды. И тут чей-то голос спросил, есть ли в доме врач.

Почти инстинктивно я побежал вперед. Когда я попытался вклиниться в толпу, собравшуюся вокруг Эллы, сильные руки швейцара удержали меня, сказав, чтобы я сохранял хладнокровие. Менеджер метался от столика к столику, советуя всем держаться спокойно, что на самом деле все в порядке, а потом я увидел, как официанты подхватили бесчувственное тело Эллы и понесли его в раздевалку.

Гости поддерживали видимость порядка, но со всех сторон я слышал возбужденные голоса:

— Именно это и произошло на прошлой неделе!

— Это не было игрой, не так ли?

— Вы могли бы поклясться, что она была загипнотизирована, не так ли?

— Бедное дитя, она больна?

Я последовал за официантами, которые несли Эллу. Группа прошла мимо моего столика, и когда я поравнялся с ним, то, к своему ужасу, увидел, что Мурта все еще стоит в той же застывшей позе, в какой я его оставил! Похожий на каменную статую, но полный отвращения и ненависти…

Никто, казалось, не обращал на него никакого внимания. Все взгляды были прикованы к официантам, которые несли Эллу. Как ни странно, мне показалось, я был единственным, кто осознал нелепость положения человека со шрамом. Я остановился. Мне пришло в голову, что у Мурты был странный каталептический припадок. Я слышал о таких своеобразных трансах — припадках, которые приводят своих жертв в состояние психического контроля.

Я тут же решил проверить свою догадку. Вместо того чтобы последовать за официантами, я поспешил к неподвижному Мурте, намереваясь ткнуть его булавкой или хотя бы ущипнуть, чтобы проверить, действительно ли он впал в каталептический припадок…

Но прежде чем я успел подойти к нему, он встряхнулся, как собака, вылезающая из пруда, и всякое подобие транса исчезло с его лица. Он пригладил волосы и, когда я подошел, поприветствовал меня беспечной улыбкой.

— Вы видели, что произошло? — воскликнул я.

Внезапность моего вопроса, должно быть, застала его врасплох. К моему удивлению, я услышал его ответ:

— Я не смог удержаться и сделал это…

— Что?

На его лице появилась настороженность. Он вытащил сигарету, неторопливо раскурил ее и заговорил снова:

— Я говорю, это было красивое зрелище; грация девушки была неотразима. Она упала в обморок, как цветок, склоняющийся под натиском бури.

Он пристально смотрел на меня. Я решился на смелый шаг. Говоря тихо и с язвительной прямотой, я сказал:

— Это больше походило на девушку, поддавшуюся чарам.

— Не фантазируйте, мой юный друг, вы не должны позволять таким вещам одурачивать свой разум.

Его улыбка была омерзительной, а уголки губ вызывающе приподняты.

— Такое случалось и раньше, — сказал я.

— Наверное, она переутомилась. Элла, знаете ли, хрупкая.

В моей голове вихрем проносились смутные впечатления. Временами мне казалось, что я напал на какой-то след, но потом я снова понимал, что с моей стороны было глупо волноваться из-за таких незначительных подозрений. Вполне возможно, я находился на совершенно ложном пути, тем не менее, теория формировалась сама собой.

С эстрады оркестра донесся голос. Распорядитель извинился за вынужденный перерыв, и сообщил, — мисс Элла Биксби сожалеет о случившемся, она чувствует себя лучше и вернется к своей работе следующим вечером, как обычно.

Гости бурно зааплодировали. Танец Эллы Биксби очаровал их, и они были готовы поддержать ее в сложившихся обстоятельствах. Группа молодых людей из колледжа, сидевших за угловым столиком, встала и с большим воодушевлением трижды хрипло прокричала ей «ура».

Мы с Раулем Муртой сидели за нашим столиком. Он то пил, то поглядывал на часы. Я был погружен в свои мысли. «Я не мог удержаться и сделал это» — что он имел в виду? В этой ситуации скрывалось нечто большее, чем казалось на первый взгляд. В этом я был уверен.

К нам подошел смуглый круглолицый мужчина с низким лбом и слегка раскосыми глазами. Он был в смокинге, но его белье было грязным.

— Это Слинк Мастапой, владелец «Хрустальной туфельки», — сказал мне Мурта.

Я пожал ему руку и снова сел.

— Положил это в мою машину? — спросил мужчина со шрамом от сабли.

— Конечно. Вы платите, я делаю. Что еще? — Акцент Слинка Мастапоя вызывал сомнения. Он напоминал китайский, но все же не был китайским. Это не прибавило мне симпатии к нему.

— Хороший мальчик! Ничто не должно помешать моей вечеринке сегодня вечером. Она должна быть незабываемой, — сказал Мурта.

— Очень мило. Но не забывай, что она моя.

Рауль Мурта рассмеялся своим неприятным смешком и посмотрел в мою сторону. Я видел, что он снова разозлился из-за того, что я подслушал, но довольно учтиво сказал:

— Полегче, Слинк, посторонний может неправильно понять, что ты имеешь в виду.

Слинк понял, что я не дружу с Муртой, и быстро сказал: «Нет, нет. Я имею в виду, скажем, Эллу Биксби, шикарную танцовщицу. Ослепляет людей. Это мой хлеб с маслом. Знаешь?»

— Конечно, знаю. Я сам пришел сюда, чтобы повидаться с ней, — ответил человек со шрамом, и они оба рассмеялись, словно над какой-то шуткой.

Слинк замолчал первым. С видом человека, пытающегося быть вежливым в трудную минуту, он сказал: «Вы не забыли, что завтра мне нужна очаровательная танцовщица?»

Что могли означать такие слова? В них слышалась угроза. Я видел, как Рауль Мурта хмуро посмотрел на Слинка и отмахнулся от него, сказав: «Не смей морщить свою уродливую физиономию из-за того, что я делаю. Я возмещаю любой ущерб!»

Их разговор мог означать только одно. Элле угрожала серьезная опасность. Каждое слово указывало на это. И все же я чувствовал себя беспомощным. Я не видел, как действовать конкретно мне. И едва только подумал об этом, меня охватил ужас, когда я почувствовал, как черные глаза Рауля Мурты впиваются в мой мозг. Он действительно читал мои мысли? В то время мне казалось, он знает о каждой моей тайной мысли. Сидеть перед ним и дальше было невыносимой пыткой. Я встал и быстро направился к двери.

Я оказался в длинном коридоре, огибающем все комнаты «Хрустальной туфельки». Он был темным и узким и вел от главного входа мимо главного зала для развлечений обратно к ряду гримерных, кухонь, складов с алкоголем, гардеробных и туалетных комнат. Большая часть коридора была совершенно темной, и казалось, что дверей здесь бесконечное множество.

Прислонившись к стене, под фонарем, я предпринял отчаянную попытку привести свои мысли в порядок. Ясно было одно: у Рауля Мурты на тот самый вечер была назначена встреча с Эллой Биксби, и это угрожало ее безопасности! Если я хотел быть ей полезным, необходимо действовать немедленно, а я очень хотел не подвести ее в этот критический момент.

Я достал карточку и торопливо написал на ней:

Дорогая мисс Биксби,

Возможно, вы уже забыли Джеймса Хаскелла, который провожал вас домой вчера вечером, но не могли бы вы уделить ему несколько минут? Немедленно?

Мое сердце бешено колотилось, я испытывал странное ощущение тяжести в голове. В главном зале было довольно сильно накурено. Я подождал, пока пройдет один из официантов, и вручил ему карточку, сказав, чтобы он отнес ее мисс Биксби. Я сунул ему в ладонь несколько монет.

Он взял карточку, нагло прочитал ее, выглядя очень понимающим. Очевидно, он думал, что стал свидетелем пикантного флирта, и от его ухмылки мне захотелось ударить его по лицу.

— Отнеси это немедленно, — добавил я с оттенком гнева, и он ушел.

Теперь, сделав решительный шаг, я стоял, нервно дрожа, ожидая, что произойдет. Что угодно! Я знал только одно: я не должен поворачивать назад. Я видел Эллу Биксби, пышный золотистый огонь в ее волосах, небесную грацию ее движений, слышал сладость ее голоса, и не было ничего на свете, чего бы я не сделал, чтобы спасти ее от опасности.

Мое воображение заиграло при слове «опасность». В голову пришли тревожные мысли. Я почувствовал, что иду по коридору в темноту. Я знал, что делаю, но не мог остановиться. Меня словно пронзил электрический разряд. Странное притяжение, похожее на непреодолимый магнетизм! Моя рука повернула дверную ручку. Я оказался в полуосвещенной комнате, вдоль стен которой были расставлены бутылки. Я неуверенно двинулся вперед, в глубине души сожалея, что совершаю такую глупость. И вдруг я увидел, что в углу комнаты, скорчившись, сидит японец в шоферской форме, который разговаривал с человеком со шрамом! В руке у него был длинный блестящий нож…

Холодный страх парализовал меня, потому что я знал, что собираюсь атаковать этого подкрадывающегося японца, и что он неизбежно вонзит в меня свой длинный нож. Я знал это и все же не мог удержаться. Дверь, которую я только что открыл, находилась всего в нескольких футах позади меня, но бежать назад было совершенно не в моих силах.

В отчаянии я двинулся вперед, к этой скорчившейся зловещей фигуре, державшей в руке мою смерть. Меня влекло течением, или, скорее, казалось, какая-то безжалостная сила гонит меня прочь из коридора. Меня охватила агония ужаса, похожая на бесконечную тошноту. Десять футов, семь футов — я был в пяти футах от сверкающего острия ножа!

Я увидел, как вспыхнули глаза японца; он слегка приподнялся, и у меня сердце ушло в пятки.

Японца скрутило судорогой. Его подтянутая фигура превратилась в скорчившееся, деформированное чудовище, и когда он медленно двинулся ко мне, занеся нож для смертельного удара, в его глазах светилась жажда убийства, а движения напоминали движения обезьяны из джунглей…

Внезапно он застыл на месте. Он вздрогнул, а его рука, занесенная для удара, опустилась, и по его лицу пробежала тень страха. В следующий момент я понял причину. Позади меня раздался гул голосов. Снаружи приближались люди — и дверь в винный склад была открыта!

Человек, стоявший передо мной, трясся, как в лихорадке. Удивительно, но с ним произошла перемена. Его перекошенный вид исчез. На моих глазах, словно по волшебству, японец, казалось, вновь обрел ту подтянутую фигуру шофера, с которой я был знаком. Это зрелище ошеломило меня.

Голоса зазвучали громче. Японец развернулся. Чуть ли не быстрее, чем я мог уследить взглядом, он скользнул в дальний конец винного склада. Он поднял что-то, возможно, крышку люка, и исчез в полу.

Я был слишком измотан, чтобы испытать облегчение. Эти последние несколько мгновений были парализующими. Воля покинула меня до последней капли. Некоторое время я молча стоял, прислушиваясь к голосам.

Когда я пришел в себя, то понял: первое, что нужно сделать, — это сбежать из винного склада. Непреодолимая сила, притягивавшая меня сюда, казалось, ослабла. Я начал пятиться к коридору, не отрывая взгляда от пола, опасаясь, как бы чертов япошка не выскочил из люка, в который выскользнул. Только приблизившись к порогу, я набрался смелости обернуться.

В дверях винного склада в нерешительности стояли два человека: официант, которого я несколькими минутами ранее отправил с запиской Элле Биксби, и высокая девушка в ярком вечернем платье.

— Какого черта ты здесь делаешь? — сказал официант. В его глазах была угроза. Мне пришлось сдержать порыв ударить его по наглой физиономии, потому что теперь я был зол. Что-то обмануло, заставило меня действовать против моей воли, и теперь я испытывал вполне объяснимое желание расквитаться.

— Гостям не разрешается здесь разгуливать. Черт возьми, это не музей, мистер! — продолжал ворчать официант. Высокая девушка что-то прошептала ему.

Я вышел в коридор и закрыл за собой дверь винного склада. Сделав это, я почувствовал себя в большей безопасности. Девушка снова что-то шепнула официанту; на этот раз он кивнул и ушел.

— Вы — Джимми?

Это поразило меня. Кокетливый голос высокой девушки совершенно не соответствовал моим расшатанным нервам. Однако через мгновение я понял, что ни она, ни официант и понятия не имели о том нелепом, леденящем кровь приключении, через которое я только что прошел. То ли японец опередил их, то ли было слишком темно, чтобы они могли разглядеть, что происходит на винном складе. И все же она напугала меня.

— Отвечайте! Почему вы молчите? Мне обязательно разговаривать с вами на языке глухонемых?

— Прошу прощения, — нерешительно начал я.

— Оставим французский! Лучше расскажите мне свою историю, и побыстрее.

Без сомнения, мое лицо выглядело глупо. Отчасти мое замешательство было вызвано тем, что голос и манеры девушки привели меня в замешательство.

— Мне очень жаль, — сказал я. — Это, должно быть, ошибка. Я хотел поговорить с мисс Биксби.

— О, ошибки пока нет. Послушайте, большой мальчик, не тяните время. Что у вас в шляпе?

— Я ищу мисс Биксби.

— Я это поняла. Но зачем? Я Дикси Ли, ее подружка. Я встречаю всех, кто пытается приударить за ребенком, и отшиваю всяких бездельников.

Так это она жила с Эллой Биксби! Я сразу понял, что мне лучше завоевать ее доверие.

— Честное слово, мисс Ли, — сказал я, — все, чего я хочу, это побыть несколько минут наедине с мисс Биксби.

— И это все? Всего несколько минут наедине! — саркастически повторила она.

— Я серьезно, мисс Ли. У меня для нее сообщение.

— О, разумеется! Но у нас с Эллой сегодня вечеринка. У меня нет времени смотреть, как вы играете роль галантного кавалера.

— Я не знаю, как выразиться яснее… — смущенно сказал я.

В висках у меня странно пульсировало, я чувствовал, что голова у меня мокрая, словно я обильно вспотел. Я невольно отвел взгляд от лица мисс Ли и перевел его на узкую полоску света, падавшую из приоткрытой двери в главный зал кабаре. Вспышка света заворожила меня. Я почувствовала, что меня тянет к ней. Я не мог отвести от нее взгляда — и вдруг, когда у меня перехватило дыхание, я понял, что смотрю в два черных глаза!

У меня в голове промелькнул образ Рауля Мурты, человека со шрамом, и я с трудом заставил себя вернуться к своей проблеме. Дикси Ли улыбалась мне, возможно, извиняя мое замешательство.

— Вы странный! — сказала она.

Возможно, если бы у меня хватило ловкости использовать свое преимущество, я бы заработал очко. Но стратегия — это не по моей части. Выпалить то, что я подозревал о Рауле Мурте, или, что еще хуже, рассказать ей о жутком послании, которое я получил от медной пластины, лежавшей на моем рабочем столе на чердаке, о призраке, который заставил меня искать «Хрустальную туфельку», — как я мог рассказать эту странную историю Дикси Ли? Она сочтет меня сумасшедшим и, конечно же, запретит мне видеться с Эллой Биксби.

Звук открывающейся двери заставил меня вздрогнуть. Нервы мои все еще были на пределе. Я еще не забыл японца и его нож…

В темном конце длинного коридора на мгновение вспыхнул свет. Затем дверь закрылась, и свет погас. Я стоял, ожидая, что кто-нибудь выйдет; Дикси обернулась.

— Это Элла, — сказала она, и доверительные нотки в ее голосе вселили в меня надежду.

Я знал, что сейчас или никогда. В ближайшие несколько минут я должен был завоевать доверие этих девушек — или проиграть битву. Я уже думал об этом как о битве. Поскольку понимал, что столкнулся со сверхъестественными уловками грозного врага.

Тем не менее, следует понимать, в то время у меня было лишь самое слабое подозрение о том, что в моем приключении задействованы оккультные или неземные силы. Даже телеграфное шифрованное сообщение, полученное мной от чердачного призрака, не убедило меня в том, что я попал в сети явлений иного мира.

К нам подошла Элла Биксби в элегантном костюме, с шикарной фетровой шляпкой на голове, ее лицо излучало мягкую, женственную нежность, какая бывает только у молодых, неиспорченных девушек.

— С ним все в порядке, дорогая Дикси? — из полумрака донесся приятный голос Эллы.

Я на секунду замер в напряжении. Дикси могла сказать что угодно. К моему удивлению, она ответила:

— Да, он выглядит безобидно. Его манера держаться нежна, как мыльная пена. Та-та-та… собираюсь упаковать свои вещи. Вернусь через мгновение.

— Мы правда уходим, Дикси? — услышал я голос Эллы.

— Конечно! Рауль приготовил для нас свою «Изотту Фраскини». Мы будем грандиознее, чем Пегги Хопкинс Джойс.

Дикси Ли побежала по коридору. Это был мой шанс. У меня было несколько минут, чтобы объяснить свою миссию. Ласковый взгляд Эллы вселил в меня надежду. Поговорить с ней было бы приятнее, чем с циничной Дикси.

— Послушайте, мисс Биксби, — быстро сказал я, — пожалуйста, поверьте мне. То, что я услышал, заставляет меня предупредить вас, чтобы вы отказались от своей сегодняшней вечеринки!

— Что?

В голосе Эллы слышалось беспокойство.

— Это небезопасно.

— О, не говорите таких вещей! Вы пугаете меня.

Ее серо-голубые глаза смотрели умоляюще, и меня осенило. Девушка догадалась, что у меня на уме! В ее глазах был какой-то намек — то, о чем я только догадывался, она уже знала!

— Вы так говорите, потому что сами подозреваете об опасности? — спросил я.

— Нет! Нет! Как вы узнали, что будет вечеринка?

— Я знаю Рауля Мурту, — медленно ответил я.

Эллу охватил страх.

— Он ваш друг? — воскликнула она.

Я отрицательно покачал головой. В ней было что-то трогательное, глубоко тронувшее меня; она была такой красивой. Я хотел помочь ей, даже пожертвовав своей жизнью…

Элла больше не была ослепительно веселым созданием в кораллово-сером военном костюме, выделывающим замысловатые па в танце; в ней присутствовало что-то трагическое, делавшее ее похожей на потерявшегося ребенка.

Меня охватило ощущение чего-то угрожающего в коридоре, но, хотя внимательно осмотрел его, я не заметил никакой опасности. Я взял Эллу за руку и спросил:

— Вы откажетесь от встречи с Раулем Муртой сегодня вечером?

Она подняла глаза, как мне показалось, призывая меня служить ей. Что касается меня, я уже был полностью готов сделать все, что в моих силах.

— Это ужасно, — сказала она. — В последнее время все так жутко. Кое-что проглядывает из темноты, и я так беспокоюсь о Дикси.

— В одном вы можете быть уверены: если вы сегодня не пойдете на вечеринку к Мурте, то пожалеете меньше. Даю вам слово!

— Но Дикси твердо решила пойти. Она уговаривала меня целую неделю. Я не могу отказать, она пойдет одна.

— Позвольте ей сделать это! — быстро сказал я.

На милом лице Эллы Биксби отразился испуг.

— Нет, мы не должны отпускать ее одну. Это было бы ужасно. Мы не должны! — воскликнула она.

Мое сердце затрепетало, когда я услышал, что мы не должны этого делать. Ее рука коснулась моей руки. Я был почти счастлив. Тогда, как часто бывало во время моих недавних мучительных переживаний, я перестал беспокоиться о неисчислимых силах, окружавших нас, об опасном поединке, в который я уже ввязался. Очарование Эллы полностью завладело мной. Невидимые ужасы отступили.

Элла говорила с мягкой нежностью:

— Я действительно завишу от вас. Прошлой ночью, когда вы провожали меня домой из метро, не знаю, что бы я делала без вас.

Мы стояли в полутемном коридоре, между входом в главный зал кабаре и дверью в винный склад. Не было никакого необычного движения, и все же казалось, будто в темноте таится что-то ужасное.

Элла говорила:

— Вчера вечером вы подоспели как раз вовремя. Я думала, моя жизнь подходит к концу. Странно, но так оно и было, — и пока она говорила, на нее опустилась тень. Ее глаза помрачнели.

— Чего вы боитесь? Почему вы мне не говорите? — воскликнул я. До меня дошло, я ни о чем не мог предупредить Эллу, — она знала больше, чем я. Ее глаза красноречиво свидетельствовали о подавленном страхе.

— Я не знаю! — воскликнула она. — Хотела бы я знать, но мне ничего не ясно. Дикси ведет себя странно. Наш дом кажется заколдованным. О, все в таком беспорядке, и это ужасно.

— Не бойтесь, Элла! — взмолился я. — Я собираюсь присмотреть за вами, если вы мне позволите.

Не успел я договорить, как у меня пересохло в горле; я почувствовал, как по ногам пробежал холодок, словно стоял в воде, поднимавшейся все выше и выше. Дверь винного склада открылась! Медленно, странно, беззвучно, из похожей на пещеру черноты стало исходить ощущение холода. Света не было. На пороге винного склада я ничего не мог разглядеть. Но дверь продолжала открываться, и холод охватил меня с ног до головы.

Я сделал шаг вперед, подняв руку. Охваченный отчаянной решимостью, я решил бороться со всем, что могло выйти из этого винного склада. Был ли у него наготове длинный сверкающий нож? В своем возбуждении я мог думать только о японце.

Моя голова и плечи были мокрыми от нервного напряжения, охватившего меня. Я попытался заговорить, предупредить Эллу. Мой голос сорвался. Я попытался пошевелиться. Мое тело было в тисках невидимых сил.

Затем в темном конце коридора послышался шум. Одна из скрипучих дверей гримерной хлопнула слишком сильно. Почти сразу же дверь винного склада захлопнулась, как будто спустили пружину.

Я стоял, напрягшись всем телом, и ждал. Кто-то шел по коридору. Я слышал, как бьется мое сердце. Шаги приближались. Когда человек прошел через полосу света, падавшего из приоткрытой входной двери, я увидел, что это Дикси возвращается к нам. До нас донесся ее веселый голос: «Ну что, детки, закончили играть в лютики?»

— Дикси, дорогая, не сделаешь ли ты мне одолжение? — услышал я голос Эллы.

— Спокойной ночи! — воскликнула Дикси. — Когда она заводит эту мелодию, я понимаю, что нас ждут неприятности.

Элла звонко рассмеялась.

— Нет, милая, я просто хочу, чтобы ты была милой и пригласила Джима Хаскелла на вечеринку к нам сегодня вечером.

В этот момент я понял уловку Эллы. Она не верила, что сможет отговорить Дикси от похода на вечеринку к Мурте, поэтому вместо этого решила взять меня с собой в качестве специального сопровождающего.

Дикси скорчила гримасу.

— Черт возьми, — сказала она, — как же Рауль Мурта обрадуется! Он приглашает тебя на свидание, и я не только играю роль твоей няни, но ты еще хочешь привести с собой свою подружку по играм!

Хотя улыбка Дикси была циничной, я догадался, что она вот-вот уступит просьбе Эллы. Элле, должно быть, пришла в голову та же мысль, потому что я увидел, как она подошла к своей подруге и потянулась, чтобы поцеловать ее в губы.

Но Дикси удержалась.

— К черту все это! — воскликнула она. — Так получилось, что вечеринка все равно откладывается.

Отложена! Я вздохнул с облегчением.

Элла счастливо улыбнулась. Но я видел, что Дикси не понравилось наше веселье.

— Вместо этого мы идем на вечеринку завтра, — добавила она. — Рауль только что видел меня в моей гримерке. Он сказал, что кто-то испортил ему настроение из-за сегодняшней вечеринки.

Кого имел в виду человек со шрамом? Неужели… У меня возникло тревожное предчувствие. Перспектива его враждебности ужасала. Это был не какой-то смутный страх перед призрачными силами. Мурта был вполне конкретной фигурой, внушающей ужас. Ничто из происходившего в течение вечера не нервировало меня так сильно, как мысль о том, что Рауль Мурта отложил вечеринку из-за меня. Догадался ли он о моих чувствах к танцовщице?

В тот вечер я отвез обеих девушек домой, взяв с Эллы обещание, что она встретится со мной завтра вечером, если я приду в «Хрустальную туфельку». Когда я спросил ее, собирается ли она пойти на вечеринку к Мурте завтра, она загадочно ответила: «Кто знает?»

Оставил девушек, я поспешил вернуться к себе домой. Уверен, у меня не было осознанного желания делать что-либо еще в ту ночь, поскольку я был измотан. И все же, не колеблясь, я тихонько поднялся на чердак и сел за верстак.

Слабый лунный свет проникал в окно, и я рассеянно смотрел на него, повторяя про себя бесконечный припев: «Если бы только у меня был знак… Если бы только у меня был знак…»

Без сомнения, на самом деле я лелеял надежду, что призрак, которого я видел накануне, появится снова и укажет мне более определенный курс, которому следует следовать.

Как раз в тот момент, когда я почувствовал, что погружаюсь в дремоту, продолжая повторять эту фразу, лунный свет, падавший через окно, на мгновение, казалось, стал менее прозрачным, и все вокруг окутала фосфоресцирующая дымка. Затем, словно пройдя сквозь занавес, в комнату вошло видение! Это был тот самый древний призрак, который я видел накануне. На этот раз он был более материальным, и я мог ясно разглядеть его общий облик.

Призрак быстро двинулся ко мне, и мне показалось, будто он положил руку мне на плечо. Но сейчас я не уверен, так ли это было на самом деле; возможно, он просто поднял руку. По мне пробежала странная вибрация, и я испытал странное ощущение. Мое правое колено продолжало судорожно дергаться, ударяясь о край верстака. Позже мое впечатление подтвердилось, когда я обнаружил большой синяк над правой коленной чашечкой.

Но самым поразительным явлением было быстрое движение губ призрака. Я не слышал слов. Воздух на чердаке был спертый. Мои глаза пытались что-то прочесть по губам, а затем призрак исчез, словно дым, унесенный холодным ветром. Но в тот момент, когда он исчез, я понял, что сказали эти губы: «Сделай все, чтобы Элла не пошла завтра на вечеринку к Мурте».

С тех пор я удивлялся, как получилось, что я не слышал слов и видел только шевелящиеся губы, и все же ясно воспринял послание, как только призрак исчез. Возможно, в этом есть важный аспект оккультного знания, но я не могу вдаваться в подробности здесь. Я должен поторопиться с дальнейшими событиями.

Первым важным событием был эпизод в «Хрустальной туфельке» на следующий вечер. Я делал все возможное, чтобы убедить Эллу, что ей не следует идти на вечеринку к Мурте. Она, в свою очередь, поссорилась с Дикси. В конце концов, последняя подошла ко мне в коридоре и пригласила в свою гримерку, для «самого главного разговора в своей жизни».

Я покорно последовал за ней в похожую на коробку комнату, обставленную вешалкой для костюмов, сосновым кухонным столом, тремя стульями и зеркалом. В углу негритянка стирала чулки в мраморном тазу. Элла Биксби сидела, скрестив колени, и выглядела очень обеспокоенной. Дикси велела негритянке выйти на некоторое время, а затем повернулась ко мне.

— Джеймс, ты начинаешь надоедать, — сказала она. — Для Эллы важно присутствовать на этой вечеринке у Мурты.

— Это не к добру, — ответил я. — У меня предчувствие, которое никогда не подводит, и говорю вам, идти туда — плохая примета.

Большинство артистов суеверны, и я рассчитывал на это. В любом случае, я видел, что Дикси была ошеломлена силой моей убежденности. Видя свое преимущество, я привел дополнительные аргументы: Элла немного простудилась; она устала; еще одна отсрочка была бы кстати для Мурты, поскольку он добровольно отменил вечеринку накануне. Я бросился умолять, сознавая, что дух приказывает мне.

Дикси, казалось, была готова уступить. Затем, внезапно, она изменилась. Ее рука метнулась ко мне, едва не задев мой подбородок. На ее лице появилась судорожная гримаса. Она дико и беспомощно озиралась по сторонам. Элла подскочила к ней и бросилась к ногам подруги.

— Элла, спаси меня! — закричала Дикси со странной хрипотцой — и больше ничего.

Казалось, она больше не узнавала Эллу. Ее глаза менялись — будто пелена скрывала их естественный цвет. Ее нижняя челюсть судорожно двигалась, как будто ее выворачивало из сустава… Это было устрашающее зрелище.

Элла обняла Дикси и пыталась успокоить ее, приговаривая мягким, напевным голосом:

— Ты в безопасности, дорогая, не волнуйся. Мы с Джимом позаботимся о тебе.

При этих словах Дикси Ли пришла в ярость! Она вырывалась из рук Эллы, словно отбиваясь от невидимого врага. Я отступил в сторону, не зная, вмешиваться или нет. Но теперь гнев Дикси превратился в бурю. Ее движения стали яростными. Я испугался, что она покалечит Эллу. Стул был опрокинут, Дикси рычала, как разъяренная кошка. Наконец, Дикси Ли резким рывком вырвалась из объятий Эллы и в мгновение ока вцепилась мне в горло! Впившись ногтями в плоть, ее пальцы сжались, словно железные обручи, она вцепилась в меня мертвой хваткой.

В какой-то момент я уже боролся за свою жизнь, там, полупустой гримерке «Хрустальной туфельки».

Мы с Дикси двигались вперед и назад, покачиваясь, как тени в безумном танце. У девушки была сила пятерых мужчин. Это было удивительно. Я почувствовал, что слабею. Мне пришлось призвать на помощь все свои силы. Дикси, несомненно, была одержима. Элла ошеломленно наблюдала за нами. Либо она не могла закричать, либо не осмеливалась.

Откуда-то издалека доносился смех гуляк и веселые звуки музыки. Но мы трое, Элла, Дикси и я, были словно обитателями отдельного мира. Окруженные мрачными стенами гримерной, мы казались забытыми человечеством. У меня было неприятное ощущение, что вмешалась какая-то оккультная сила.

Постепенно, по мере того как я пытался противостоять демонической ярости Дикси Ли, ее ярость ослабевала. Если бы она продержалась еще немного, не знаю, что бы произошло. В какой-то момент ее пальцы определенно перекрыли мне дыхание.

Хотя в пылу нашей борьбы я этого не осознавал, позже я вспомнил, что лицо Дикси было неузнаваемо искажено.

Когда она ослабла, это произошло с такой внезапностью, что у меня перехватило дыхание. Еще мгновение, и она безвольно лежала в моих объятиях, ярость в ней угасла, и она безутешно рыдала.

— Как ты себя чувствуешь сейчас? — спросил я.

— Лучше бы я умерла!

Я посмотрел на Эллу.

— Может, вызовем врача?

— Нет, нет! Ни один врач не сможет мне помочь, — и от безнадежности в голосе Дикси у меня защемило сердце.

В глазах Эллы не было ничего ободряющего. Она пребывала в паническом состоянии. «Нам лучше поскорее убраться отсюда», — подумал я про себя.

Скрип заставил меня обернуться к двери, и я успел увидеть, как она захлопнулась! Я подбежал к ней, распахнул и, выглянув в коридор, увидел, как черная тень, напоминающая Рауля Мурту, исчезла в винном складе!

Его ли глаза стали свидетелями той безумной сцены, которую мы только что пережили с Дикси? Что это был за человек?

Я повернулся к девушкам.

— Я провожу вас домой, — сказал я, — поскольку я действительно ваш сосед.

Дикси упрямо повторила:

— Но Рауль ждет нас.

У меня так и вертелось на языке высказать все, что я думаю о Рауле, но я понял, это делу не поможет. Тем не менее, я был абсолютно уверен, — ни за что на свете я не позволю Элле отправиться на вечеринку с этим странным человеком со шрамом на лице. Я слишком много видел и слышал, и упрямство Дикси мне не понравилось.

— Глупо встречаться с этим мужчиной после того, что случилось, — решительно заявил я, надеясь внушить им обеим страх своей уверенностью.

— Но мы же обещали! — В голосе Дикси слышалась мука. Никто бы и не подумал, что менее получаса назад она была такой бойкой и жизнерадостной девушкой.

Элла вопросительно перевела взгляд с Дикси на меня. Затем сказала шепотом:

— Это правда. Мурта не сразу бы простил…

Для меня это было уже слишком. Девушки, очевидно, были на грани истерики. Я должен был начать действовать как обычно. Я почти силой заставил их надеть верхнюю одежду и убедил немедленно покинуть «Хрустальную туфельку».

— Вам нужно сменить обстановку, — заявил я.

Мы были на полпути по коридору, когда Дикси резко остановилась.

— Это бесполезно, — сказала она. — Он бы отправился за нами.

На этот раз я был осторожен в формулировках своих просьб. Теперь я знал, что имею дело с человеком, не всегда полностью контролирующим свои мысли. Но Дикси покачала головой и не сдвинулась с места. Я заметил, что она смотрит не на меня, а когда проследил за направлением ее взгляда, то увидел самого Мурту!

Он внезапно появился в самом дальнем конце коридора, как мне показалось, из кухни. При вспышке света, возможно, от открытой жаровни, я увидел его лицо, когда он проходил через дверь. В тот момент мне показалось, что языки пламени охватили его голову…

Он неторопливо подошел, двигаясь очень грациозно, в его походке чувствовалась непринужденная веселость. В коридоре повисло напряжение от его враждебного присутствия.

Дикси задрожала. На мгновение я подумал, что с ней снова случится припадок. Элла испуганно шагнула ко мне. Казалось, она изо всех сил старалась не смотреть в сторону Мурты.

— Спокойно, — тихо сказал я, чтобы успокоить как себя, так и девушек.

Рауль Мурта остановился перед Дикси Ли. Он впился в нее взглядом и, к моему изумлению, очень бойко произнес:

— С вашей стороны очень невежливо обсуждать возможность отказа от моей вечеринки.

— Мне очень жаль, — услышал я ответ Дикси, произнесенный послушным голосом побитого ребенка. Элла умоляюще смотрела на меня. Я понял, она хочет, чтобы я вмешался. Я не был уверен, что делать.

Я встал между Дикси и Муртой и сказал:

— Юные леди попросили меня отвезти их домой.

Мурта пристально посмотрел на меня, его черные, как смоль, глаза впились в мое лицо. Мне показалось, их яркость усиливалась — как это бывает с газовыми лампами, когда постепенно открывают кран. Мне было трудно держать себя в руках, так как я был очарован странным блеском его глаз. Мне пришлось стиснуть зубы, чтобы сохранить самообладание.

Именно вид слез в глазах Эллы окончательно вернул мне его. И на гребне этого прилива чувств я снова обрел уверенность в себе. Я улыбнулся Мурте. Потому что теперь я чувствовал себя уверенно. Я верил, что этот человек со шрамом не имеет надо мной власти. Я почувствовал в себе силу противостоять ему и ответил таким пристальным взглядом, на какой был способен. Он слегка кивнул головой и сказал:

— Вы мне не нравитесь, Джеймс Хаскелл.

Это ни в коем случае не было просто заявлением. В его словах звучала угроза. Но я стоял на своем, ответив:

— Тем не менее, молодые леди идут со мной.

— Они могут поступать, как им заблагорассудится — пока, — это был намек. Напевая какую-то мелодию, он быстро пошел прочь. Я заметил, что вместо того, чтобы вернуться в главный зал, где стены сотрясались от джазовых ритмов, он повернул направо и исчез на винном складе.

Я уже был готов последовать за ним, потому что мне тоже было любопытно заглянуть в ту комнату, но Элла удержала меня.

— Что у него там за дела? — спросил я.

— О, не спрашивайте меня о том, о чем я ничего не знаю. Нам лучше уйти немедленно! — В голосе Эллы звучала паника. Не оставалось никаких сомнений в том, что она хочет уйти.

На этот раз Дикси Ли поддалась на уговоры с большей готовностью. Не прошло и трех минут, как мы были в пути. Когда мы пересекали Пятьдесят шестую улицу, направляясь к станции метро, мимо нас пронеслась огромная «Изотта Фраскини».

— Это машина Мурты, — прошептала мне Элла.

У меня перехватило горло, и я от души пожалел, что не увидел его и его полный ненависти взгляд, когда он проносился мимо.

Оказавшись в метро, мы все почувствовали себя в большей безопасности. Дикси прислонилась к плечу Эллы и проспала большую часть поездки.

Мы с Эллой разговаривали. Я не мог отвести глаз от ее лица. Ее красота очаровывала меня все сильнее и сильнее. В ней была такая мягкость, что она больше походила на отражение души, чем на бесстыдную физическую красоту, которую так часто можно увидеть на Бродвее. Я мог бы сидеть часами, слушая ее, и все это время мои глаза были бы заворожены ее великолепием.

И все же, несмотря на очарование Эллы, я жадно впитывал ее слова. Из ее рассказов о ее прадедушке, Джеймсе Стивенсе Биксби, возникала захватывающая дух история. Странная история. Чем больше она говорила, тем больше я удивлялся некоторым поразительным совпадениям.

Я узнал, что дом, в котором я жил, стоял на земле, когда-то принадлежавшей ее семье! Биксби владели им более восьмидесяти лет. В 1917 году земля и старый особняк Биксби были проданы моему домовладельцу, который снес особняк и построил дом, арендованный мной. Но моему удивлению не было границ, когда я услышал от Эллы, что вся мебель Биксби была продана на антикварном аукционе — за исключением старого верстака, который позже был перенесен на чердак нового дома!

— Это просто волшебная сказка! — воскликнул я. — Я, наверное, пользуюсь сейчас этим самым рабочим столом.

Я был глубоко взволнован. В моей голове проносились невыразимые мысли. Призрачные послания, медная табличка с шифром, сам призрак — я чувствовал, что нахожусь на грани открытия.

Я осторожно описал верстак Элле, сдерживая, насколько это было возможно, охвативший меня восторг.

— Тот самый! О, это так волнующе. Подумать только, вы живете в доме, где я родилась и выросла!

Лицо Эллы светилось от волнения, но она не могла даже предположить, насколько сильны были мои эмоции. Я начал замечать закономерность, пронизывающую все мои переживания…

— Чем занимался ваш прадедушка? — спросил я.

— Трудно сказать, он был в некотором роде изобретателем.

— Изобретателем?

— Он проводил большую часть времени за своим старым верстаком, собирая разные вещи.

— Вы больше ничего не помните? Какие-нибудь подробности?

Элла на мгновение задумалась; на ее красивом белом лбу появились морщинки, когда она пыталась вспомнить.

— Теперь, когда я думаю об этом, — сказала она наконец, — однажды в разговоре он сказал мне, что на самом деле изобрел телеграф.

— Телеграф! — Я больше не мог сдерживать свой голос. Мое сердце бешено колотилось. В моем сознании все складывалось воедино. Я видел прыгающую медную пластинку… Прадедушка Эллы… Телеграф… «Хрустальная туфелька»…

— Он часто говорил, что если бы не проявил халатность и не задержал на три месяца отправку своих патентных документов в Вашингтон, то получил бы патент раньше мистера Морзе.

— Это самое удивительное. Для меня это почти ясно… Но скажите мне, Элла, он когда-нибудь учил азбуку Морзе?

Элла рассмеялась. Ее серебристый голос обрадовал меня, и, несмотря на то, что мне не терпелось услышать ее ответ, я молчал, чтобы насладиться нотками ее голоса.

— Я смеюсь, Джим, — сказала она, — поскольку забавно, что вы меня об этом спрашиваете.

— Это не так смешно, как вы думаете.

— В любом случае, я могу сказать, что он это сделал. Когда мне было девять лет, он заставил меня выучить азбуку Морзе. Он даже соорудил телеграфную систему между чердаком, где работал, и старым сараем, который у нас был; мне приходилось оставаться в сарае, принимать и отправлять ему сообщения.

И снова она рассмеялась, счастливая, как ребенок, от своих старых воспоминаний. Но хотя я смеялся вместе с ней, в моей голове настойчиво билась новая идея. Ее прадедушка, его любовь к Элле, азбука Морзе, верстак, призрак — какая тут связь?

На нашей станции мы разбудили Дикси. Почти сразу же она снова стала самой собой.

— Ух ты! Вы двое держались за руки над моим храпящим телом? — воскликнула она.

Мы шутили с Дикси, когда выходили из метро. На первом же переходе Дикси уронила сумочку. Мы прошли несколько шагов, прежде чем я осознал, что она пропала, и, оглянувшись, увидел сумку, лежащую посреди дороги. Не раздумывая, я кинулся за ней. Не успел я поднять сумочку, как услышал крик Эллы. Как подстреленный, я бросился к тротуару, как раз вовремя, чтобы не быть раздавленной огромным черным автомобилем, который пронесся мимо. И хотя у меня едва ли было время рассмотреть машину, я мысленно представил себе японца в форме за рулем, а сзади — человека с шрамом.

На другой стороне улицы я увидел, что Дикси закрывает лицо рукой и стонет, а Элла, белая, как воск, стоит рядом с ней, настолько оцепенев от страха, что не может пошевелиться. Я внимательно оглядел дорогу, а затем перевел взгляд на девушек.

— Все в порядке, Дикси, — сказал я. — Я еще не умер.

Она медленно отняла руку от глаз.

— Это был он! — в ужасе выдохнула она, когда мы двинулись дальше.

Я не задавал ей никаких вопросов. Сейчас было не время для обсуждения. Элла выглядела больной, на грани обморока.

Мы остановились у белого коттеджа с зеленой отделкой на Честнат-лейн. Элла потянулась за ключами, но дверь открыла пожилая дама, которую мне представили, как тетю Эллы.

— Я ожидала, что вы придете позже, — удивленно сказала она.

— Наши планы изменились, — ответила Элла.

— Я рада, я так беспокоилась, — сказала пожилая леди, и я уловил даже в ее голосе этот особый страх перед ним.

К тому времени, когда я вернулся к себе домой, мне хотелось разобраться в событиях этого вечера. То, что Элла рассказала в метро, дало мне определенный ключ к разгадке.

Я был полон решимости довести дело до конца в ту же ночь. Я знал, что все равно не смогу заснуть. Необходимо было действовать немедленно. Было ясно, что по какой-то неизвестной причине я оказался вовлечен в борьбу со зловещей силой. Она угрожала не только девушке, которую я любил, но и моей собственной безопасности, и я должен был уничтожить ее.

Времени было в обрез. Скорость и эффективность действия силы Рауля Мурты больше не вызывали сомнений. Он предоставил достаточно доказательств. Для этого человека не было ничего невозможного. А в том, что он был моим врагом, я не сомневался.

У меня был важный ключ к разгадке трех взаимосвязанных фактов:

Во-первых, верстак и его история.

Во-вторых, призрак, которого я дважды видел на своем чердаке.

В-третьих, постукивающая медная пластинка и ее телеграфный код.

Где-то в этом кроется истина, если только я сумею правильно все совместить.

Едва войдя в свой дом, я положил ключ в карман и на цыпочках поднялся на чердак. Помещение напоминало пещеру, и в пляшущем свете раскачивающейся электрической лампочки по стенам метались причудливые тени.

Выключив электрический свет, я сел за верстак. Я потрогал медную пластинку, все еще лежавшую там, где она лежала в тот первый раз, когда я получил сообщение.

Примерно полчаса я сидел и ждал. Ничего не происходило. Я не решался постучать по пластине, как делал это раньше. Любой шум наверняка разбудил бы мою семью.

Было очень тихо. Через некоторое время я задремал. Я уронил голову на руку и, должно быть, заснул. Странные, беспорядочные сны навалились на меня. Ужасные видения высоких темноволосых мужчин со шрамами на лицах; проворных японцев со сверкающими ножами; огромных мчащихся автомобилей — и все это время отчаянные крики о помощи, издаваемые голосом Эллы, мучительно терзали мое сердце, в то время как я все это время сидел как прикованный, не в силах ответить.

Тяжело дыша и обливаясь потом, я стряхнул с себя сон и проснулся от яростного металлического стука. Медная пластина снова начала постукивать. Сообщение! В лунном свете я потянулся за карандашом и блокнотом. Наступила минутная пауза; затем медная пластинка отбарабанила свое скачущее стаккато. Я разобрал:

Э-Л-Л-А-В-О-П-А-С-Н-О-С-Т-И-С-Е-Й-Ч-А-С.

Элла в опасности! Сейчас! Я не медлил ни секунды. Мое сердце догадалось об остальном. Я вскочил на ноги и поспешил в свою комнату, на этот раз не обращая внимания на производимый мною шум. В ящике письменного стола у меня лежал старый армейский револьвер. Я осмотрел его. Он был заряжен. Сунув его в карман, я выскочил из дома в лунную ночь.

Я мчался по нашей улице, молясь, чтобы успеть вовремя. Вокруг царила мертвая тишина. Я представлял себе самые разные вещи.

Добравшись до Честнат-лейн, я обогнул изгородь. Каждый шаг казался мне вдвое медленнее, чем хотелось бы. Только оказавшись в сотне футов от коттеджа Эллы, я замедлил шаг. Но едва я начал контролировать свою скорость, как начал терять уверенность. Чем больше я думал о том, что мне предстояло сделать, тем больше замедлялся. Что ждало меня впереди? Учитывая все обстоятельства, я не был уверен, что действую разумно. В лунном свете коттедж Эллы Биксби выглядел довольно спокойно.

Я перешел на шаг и обогнул дом. Внезапно мое сердце бешено заколотилось. К дальней стене коттеджа была приставлена лестница, а на ней виднелась тень. Нет, больше, чем тень. Сгорбленная фигура!

Медленно, крадучись, сгорбленная фигура поднималась вверх, ступенька за ступенькой, своеобразной походкой орангутанга. Медленно, останавливаясь на каждом шагу, она поднималась. Как охотящийся в джунглях зверь.

Я скорчился в тени живой изгороди, в нервном возбуждении колотя себя по телу руками. Наклоненная голова фигуры поднялась вверх, в поток лунного света. Это была гротескная голова, и в то же время странно напоминающая что-то. Я чувствовал, что знаю ее. В самой отталкивающей внешности было что-то знакомое.

Моя рука потянулась к револьверу. Я вытащил его. И когда я поднял, собираясь выстрелить в ужасную фигуру, то увидел в окне Эллу Биксби, ее золотистые волосы казались небесным ореолом в мягком лунном свете.

На ней была белая ночная рубашка, глаза закрыты. Я увидел, как фигура подняла руки, увидел, как Элла наклонила к ней голову, перегнулась через подоконник — наклонилась так, что ее блестящие волосы упали прямо на лицо. Руки сгорбленной фигуры сомкнулись на ее плече — а я стоял там в ужасе, беспомощный, застывший, боясь выстрелить, чтобы не попасть в Эллу Биксби!

От дьявольского, обезьяноподобного покачивания чудовища у меня кровь застыла в жилах. Обезьяноподобного! Внезапно я понял! Это он похищал мою возлюбленную! Этот ненавистный япошка! Теперь я ясно видел его силуэт в лунном свете, заливавшем белую стену коттеджа. Это, без сомнения, был он, и моя бедная беспомощная Элла, закрыв глаза, оказалась полностью в его власти…

Руки японца были прижаты к ее плечам, она повисла на нем, как сломанная кукла, в то время как он оттеснял ее тело в сторону, как будто перебрасывал через забор нагруженный ящик.

Я вздрогнул и почувствовал, как меня охватывает странное оцепенение. За мгновение до этого я воздержался от стрельбы, опасаясь ранить Эллу, теперь это было выше моих сил. Я не мог вмешаться, хотя отдал бы за это жизнь. Мои руки беспомощно повисли.

Неподвижная фигура Эллы теперь виднелась за окном. Мучительная мысль о том, что японец может позволить ей упасть и разбиться насмерть, пронзила меня. Но я был словно заколдован. В следующую секунду японец перенес вес ее тела на свое плечо и продолжил вытаскивать ее из окна головой вперед! Ее ночная рубашка соскользнула с одного плеча. Японец не остановился.

Я был буквально ошеломлен. Я не мог сделать ни шагу. Я стоял в тени живой изгороди с бесполезным револьвером в руке, парализованный, словно оглушенный ударом, не в силах преодолеть таинственный барьер, отделявший меня от японца. И это ужасное, обезьяноподобное чудовище уносило самого дорогого для меня человека!

Прежнее чувство бессилия, которое в двух других случаях одолевало меня, теперь овладело мной. Я уже чувствовал это однажды в «Хрустальной туфельке», когда скрытая сила чуть не толкнула меня на нож японца в винном складе; и во второй раз, когда слезы Эллы вывели меня из-под чар, наложенных на меня черными глазами Рауля Мурты.

Напряженное каждой клеточкой своего существа, мое тело боролось само с собой. Мои мышцы напряглись, а глаза наполнились горячей влагой. Это была агония!

Еще минута, и будет слишком поздно! Эти слова звучали у меня в ушах, словно кто-то невидимый говорил со мной. Еще минута, и будет слишком поздно! Внезапно я почувствовал, как меня охватывает прилив энергии, ощущение возвращения силы. Я испытывал чувство триумфа, преодолев почти непреодолимое препятствие!

Японец почти вытащил тело Эллы в окно, держа ее головой вниз, в тонкой ночной рубашке. Теперь одна его рука обнимала ее за талию, как будто тело было жестким и безжизненным…

Из моего горла вырвался крик. Звук прозвучал, как звук выстрела, эхом разнесшийся в призрачной тишине.

Японец замер. Он сделал шаг вверх по лестнице, вместо того чтобы спуститься. Я выскочил из тени живой изгороди, охваченный пламенем, намереваясь добраться до лестницы и, если понадобится, отдать свою жизнь, чтобы спасти Эллу Биксби.

Японец заколебался, покрутил головой, словно ожидая приказаний, затем столкнул тело Эллы с подоконника обратно в комнату. Даже когда бежал, я услышал тошнотворно отчетливый глухой стук, с которым ее тело упало на пол в комнате.

Я был всего в нескольких футах от лестницы, когда японец, как испуганная обезьяна, ухватился ногами за наружные стойки и соскользнул вниз. Через секунду он коснулся земли — почти в тот же момент, когда я достиг лестницы!

Он сделал движение, как будто хотел убежать, но затем отскочил назад — как мне показалось, неохотно — и его руки схватили меня за горло. У меня перехватило дыхание, колени подогнулись. У меня не было ни единого шанса. Я вовремя вспомнил о своем револьвере и в отчаянии нажал на спусковой крючок. Раздался громкий хлопок, но выстрела не последовало. А затем, прежде чем успел собраться с мыслями, я почувствовал, что меня подбросило высоко в воздух!

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что японец, должно быть, использовал какой-то прием из джиу-джитсу. Потому что, положив одну руку мне на затылок, а другую подложив под правое плечо, он быстро перенес вес тела, и я полетел по воздуху, приземлившись в зарослях колючего кустарника.

Изрезанный и истекающий кровью, но с ясной головой, я раздвинул кусты как раз вовремя, чтобы увидеть, как японец бежит к дороге. Я вскинул револьвер, который все еще держал в руке, выстрелил — и снова промахнулся!

Отчаянно цепляясь за ветки, я поднялся на ноги. На мгновение в моей голове раздалось странное жужжание, а затем я понял, что мурлыканье, которое я слышал, на самом деле было шумом мотора, заводившегося на улице позади коттеджа Эллы. Снова «Изотта Фраскини». Человек со шрамом!.. Рауль Мурта тоже был здесь?

Но времени на умозаключения не оставалось. У меня было одно неотложное дело.

Я бросился через двор к двери белого коттеджа. Элла? Элла? Она ранена?

К этому времени в доме уже горел свет. Я позвонил в дверь. Миссис Уильямс, тетя Эллы, с бледным и расстроенным видом впустила меня, осторожно расспросив через боковое окно.

Когда я вошел, она не произнесла ни слова, и у меня сложилось странное впечатление, что она знала о случившемся столько же, сколько и я.

В ее поведении я также почувствовал облегчение человека, который приветствует возможного защитника. Мы сразу же поднялись наверх.

Спальня Эллы была залита светом. Дикси Ли стояла в дверях, казалось, совсем не удивленная моим появлением, хотя я был поражен ее деловитым спокойствием. На ее лице не отражалось ни паники, ни ужаса.

Элла лежала на кровати и прерывисто стонала. Я склонился над ней, но ее глаза были закрыты. Ее щеки пылали, а губы приоткрылись, она была похожа на прекрасного ребенка, страдающего от боли.

Я стоял у кровати Эллы, наблюдая, как Дикси шепчется с миссис Уильямс. Мне показалось, она возражает против моего присутствия. Когда я снова посмотрел на Эллу, та, по-видимому, пришла в себя, но ее широко раскрытые глаза безучастно смотрели в потолок.

Я дотронулся рукой до ее лба, она на секунду закрыла глаза, вздрогнула и снова открыла их. Воспоминание о чем-то, казалось, вернуло ее к жизни. Она попыталась приподняться на локте и заговорить.

— Не сейчас, дорогая, — прошептал я, и она откинулась на подушку, жалобно шевеля губами.

Дикси и миссис Уильямс стояли позади меня. Я повернулся к ним, вопросительно глядя на Дикси. Девушка отвела взгляд, и выражение ее лица омрачилось. Я не мог отделаться от мысли, что между ней и мужчиной со шрамом имелась какая-то странная связь, хотя в чем она заключалась, я не мог понять. Казалось, она всегда боялась, что я могу чем-то разозлить Рауля Мурту.

— Случалось ли что-нибудь подобное раньше? — спросил я.

Пожилая леди пробормотала что-то о том, что не знает, а Дикси Ли осторожно посмотрела в сторону окна; у меня создалось впечатление, будто она настороже. Я также заметил, — никто из них ничего не делал для Эллы, как будто они знали о том, что с ней случилось, и знали, что врачи и лекарства бесполезны.

Дыхание Эллы стало более ровным, она погрузилась в легкий сон, время от времени приоткрывая веки. Я подошел к окну, за которым несколько минут назад разыгралась драма. К внутренней стене в нескольких футах от окна была прислонена решетка, до которой невозможно было дотянуться снаружи. Возможно ли, что Элла сама сняла и поставила ее там? Но глаза девушки были закрыты, когда японец вытаскивал ее из окна!

К подоконнику был прислонен верхний конец лестницы. Я обдумывал возможность снятия отпечатков пальцев, когда услышал, как Дикси Ли сказала:

— Нам следовало пойти на вечеринку к Раулю Мурте.

Ее голос был тихим, как будто она разговаривала сама с собой.

— Есть ли какая-то связь между тем, что вы не пошли на вечеринку к Мурте, и этим нападением? — яростно выпалил я.

— Откуда я знаю? — ответила Дикси с раздражающим упрямством.

— Тогда что вы имели в виду?

— О, отстаньте! Пожалуйста, не беспокойте меня. Я хочу спать, — и она посмотрела на меня таким взглядом, который означал, что я должен уйти. Я повернулся к кровати.

Элла крепко спала. У меня не хватило духу оставить ее; воспоминание о том, как этот обезьяноподобный япошка карабкался по лестнице, все еще преследовало меня.

— Я буду спать на лестничной площадке перед дверью Эллы, — сказал я.

— Здесь вам не отель, — угрюмо пробормотала Дикси.

— Послушайте, что с вами такое? Вы хотите, чтобы я вызвал полицию?

По ее лицу пробежала судорога ужаса. Мне было жаль ее, но я чувствовал, что должен быть безжалостным.

— Подумайте сами, — продолжил я. — Сегодня вечером я увидел достаточно, чтобы вызвать полицию. И не собираюсь оставлять ее одну до конца этой ночи.

В конце концов было решено, что Дикси проведет ночь с Эллой в ее спальне, а я займу свой пост на лестничной площадке снаружи.

Я лег, прислонившись головой к стене и держа руку рядом с револьвером. Прислушиваясь к каждому звуку, хотя и сомневался, что этой ночью произойдет что-нибудь еще, я заступил на дежурство.

Из-за новизны ситуации и ее волнующей прелюдии я не сомкнул глаз. Я лежал на лестничной площадке, размышляя о таинственном ходе событий, которые за последние несколько дней привели меня на вершину этого захватывающего приключения. Меня, который до сих пор был всего лишь одним из шести миллионов нью-йоркцев, ничем не выделявшимся в толпе. Я столкнулся с чем-то невероятным. Я не знал, чем это может обернуться. Однако был уверен, что силы, с которыми я связался, не были человеческими!

Совершенно очевидно, что прекрасная Элла Биксби была призом, за который боролись две безжалостные силы. Зло не остановилось бы ни перед чем, чтобы убрать меня с дороги; добро использовало все средства, чтобы защитить Эллу через меня.

Я никогда не уделял серьезного внимания какому-либо другому миру, кроме очевидного, будничного, в котором мы живем. И вот столкнулся с неопровержимым доказательством существования духов. Дважды я получал определенные послания через медную пластину на моем рабочем столе, и дважды видел туманные очертания чего-то сверхъестественного — призрака или духа, называйте это, как хотите.

Оказалось, что, если только меня не разыграли, мой призрачный посетитель был в сговоре со мной и девушкой, которую я любил. Ибо как еще объяснить послания духов, особенно самое своевременное из тех, которое я получил в ту ночь?

Что же касается сил, действовавших против Эллы, то я пребывал в полном недоумении. Я не мог представить себе никакого мотива причинять Элле вред. Мне казалось, все должны любить ее. Что касается человека со шрамом, которого они называли Раулем Муртой, и его японца — я не мог их понять или объяснить.

Элла пролежала в постели два дня. Я, конечно, был у нее частым гостем, хотя большую часть времени мне приходилось сидеть на кухне и болтать с миссис Уильямс. Однако ее запас сплетен был компенсацией. Со временем она дала мне дополнительное подтверждение тому, что Элла уже рассказывала мне о своем прадедушке Джеймсе Стивенсе Биксби. Он действительно жил в доме, расположенном по соседству с моим, и когда-то был любящим владельцем того самого верстака, которым я пользовался у себя на чердаке. Я также собрал другие важные доказательства. Путем тщательных расспросов я заставил старушку дать мне описание изобретателя Джеймса Стивенса Биксби, и это в точности совпало с моими воспоминаниями о призраке, которого я видел у себя на чердаке!

Я также немного поговорил с Дикси Ли, хотя в целом она избегала меня. Я пытался провожать ее до метро, когда она уходила на работу в «Хрустальную туфельку». Но она стала незаметно ускользать из дома. Очевидно, ей не хотелось обсуждать те ужасные события, свидетелями которых мы были.

С Эллой все было по-другому. Я полностью доверял ей. Между нами с самого начала возникла мгновенная симпатия. Хотя у меня так и не хватило смелости сказать ей об этом, она, казалось, знала, что я отдам за нее жизнь, и, в свою очередь, пообещала безоговорочно доверять мне.

Те короткие промежутки времени, которые мы проводили вместе, были мне очень дороги. Я стал ближе к пониманию того, каким восхитительным человеком она была; как дороги были мне те райские минуты, когда я сидел рядом с ней, держа ее за руки, забыв обо всем, кроме своей любви. И как скоро это блаженство было разрушено!

Вечером третьего дня после ужасного приключения с японцем и лестницей у меня возникло тревожное переживание, хотя в то время я не смог его истолковать.

С шести утра я сидел за верстаком на чердаке и собирал радиоприемник, который мастерил для Эллы. Примерно в обед ко мне подошла мама и предложила мне перекусить. Я отказался и упорно продолжал работать. Позже, около четырех часов, мама поднялась снова. Взглянув на часы, я вспомнил, что обещал встретиться с Эллой в пять, и отложил работу, сказав: «Хорошо, ма, я сейчас спущусь. На сегодня я заканчиваю».

Я только что поднялся на ноги, чтобы присоединиться к маме, как с удивлением увидел движущуюся тень на стене позади нее! Ошибки быть не могло. Древний призрак снова был там — призрак, который, как я теперь был уверен, был духом прадеда Эллы. Но в предвечернем свете призрак был едва различим; он походил на отражение кружевной занавески на белой стене.

— Я приду через минуту, — сказал я, желая поскорее выпроводить маму из комнаты. Но она настояла на том, чтобы подождать. Краем глаза я продолжал наблюдать за призрачной тенью, надеясь, что она станет более отчетливой. Почему она появилась на этот раз? Несомненно, у нее было какое-то послание для меня!

В конце концов, я был вынужден последовать за матерью из комнаты. Едва переступив порог, я увидел, как слабое привидение предостерегающе подняло руку перед своим лицом. Я тут же остановился и обернулся, но призрак уже исчез.

— Поторопись, Джеймс! — позвала меня мама.

Я спустился вниз, наскоро поел и при первой же возможности бросился обратно на чердак. Но призрака там уже не было. Я сел за верстак. Я держал медную пластинку, постукивая по ней, и страстно концентрировался на духе Джеймса Стивенса Биксби. Но мне ни на мгновение не удалось вернуть его обратно.

Что означала эта предупреждающе поднятая рука?

Без четверти пять я вышел из дома. Когда я пересекал наш задний двор, чтобы срезать путь, то увидел, как кто-то пробежал мимо кустов на обочине дороги. Без колебаний, я бросился в погоню. Я внимательно вгляделся в заросли кустарника, а затем, взобравшись на утыканный шипами телефонный столб, стоявший неподалеку, осмотрел дорогу и соседнюю улицу. Никого не было видно, и все же я был почти уверен, что фигура, которую я заметил, принадлежала самому Раулю Мурте!

Что он здесь делал? Неужели он следил за моим домом своим зловещим взором? От этой мысли я похолодел. Но затем меня поразило другое. Неужели его присутствие помешало призраку Джеймса Стивенса Биксби проявиться более определенно? Даже помешало его появлению, когда я так хотел узнать его послание?

Полный дурных предчувствий, я добрался до коттеджа Биксби. Я узнал, что Элла намеревалась вернуться к своей работе в «Хрустальной туфельке» в тот вечер. У нее не осталось и следа болезни, и она пребывала в прекрасном настроении. Дикси тоже.

Их веселье подбадривало, и я подавил в себе инстинктивное ощущение надвигающейся опасности. Девушки были просто уморительны.

Позже я поехал с ними на Манхэттен. Слинк Мастапой, отвратительный владелец «Хрустальной туфельки», радостно приветствовал возвращение Эллы. Тем не менее, он бросал на меня косые взгляды. Элла объяснила, что я собираюсь подождать поблизости и отвезти ее домой. На его лице появилось недовольное выражение.

— И это значит, что так будет каждую ночь, — огрызнулся я.

Слинк угрюмо ответил: «Черта с два! Это не благотворительный дом». Но я проигнорировал его, зная, что ни при каких условиях не оставлю Эллу без защиты в «Хрустальной туфельке».

Это доставляло мне массу хлопот. По вечерам я скучал в ожидании. Большую часть времени я тихо проводил в длинном темном коридоре, не сводя глаз с основной части кабаре и винного склада. Естественно, эти два помещения привлекали мое внимание.

Мы с Эллой договорились, что при малейших признаках неприятностей она позовет меня. Итак, после первых нескольких вечеров, когда мне наскучили развлечения, я появлялся в кабаре только тогда, когда Элла танцевала. В перерывах я сидел на раскладном стуле в коридоре, наблюдая, как мелькающие пары приходят и уходят, смеются и болтают, совершенно не обращая внимания на меня и ничего не зная о той странной драме, в которой я участвовал.

Этот винный склад зачаровал меня. Я испытывал к нему тревожащее любопытство. Те безумные мгновения, когда меня, словно человека в трансе, втягивали в эту комнату против моей воли, чтобы я встретился лицом к лицу со смертоносным ножом японца, никогда не выходили у меня из головы.

Этот японец! Если бы я только мог навести полицию на его след! Я подумал, что сомнительные подробности, которые знал относительно него и его хозяина, Рауля Мурты, стоили полицейского расследования.

Дикси, однако, была категорически против того, чтобы я предпринимал какие-либо подобные шаги. «Это будет означать неприятности, большой мальчик», — говорила она, и я видел, что она не шутит.

Она настаивала на том, что любое мое публичное вмешательство означало бы немедленную потерю работы для нее и Эллы. Но, оглядываясь назад, я понимаю, что откладывал обращение в полицию еще по одной причине: я не был уверен, что полиция не сочтет меня немного неуравновешенным. Я представил, как пытаюсь рассказать полицейским о привидениях, посланиях, таинственных японцах с длинными ножами и тайных побуждениях!

Однако шли дни, Элла и Дикси вновь стали проявлять опасную беспечность по отношению к мужчине со шрамом. Они заверили меня, что я старый пройдоха, а Мурта — джентльмен и ученый, а также благодетель Дикси. Он дал ей ее первую работу на Бродвее, а также и нынешнюю. Обе девушки признали, что иногда он бывал властен в своих манерах, но в целом оставался приятным парнем.

Приятный парень! Я не мог смириться с их радушием по отношению к нему. Мне всегда казалось, что это очень опрометчиво и неразумно. Правда, у него были очень приятные манеры. Он был большим поклонником «Хрустальной туфельки», и все относились к нему с большим почтением. Он неизменно мило болтал с девушками, прежде чем они уходили из кабаре в утренние часы.

Со временем даже мое негодование улеглось; дошло до того, что я засомневался в собственных суждениях. Трудно было поверить, что такой заискивающий парень может быть чем-то плохим. И все же — так много нужно было объяснить, как в его действиях, так и в действиях его шофера-японца.

Последний оставался такой же загадкой, как и его хозяин. Когда я впервые увидел его после ужасного приключения на лестнице в доме Эллы, я содрогнулся. Но по мере того, как я продолжал встречаться с ним в «Хрустальной туфельке», мой острый антагонизм притупился. Становилось все труднее связывать его с той ужасной обезьяноподобной фигурой, которую я видел карабкающейся по лестнице в комнату Эллы. И все же мое фундаментальное недоверие нисколько не ослабло.

Дикси снова стала такой, как прежде. Она пребывала в приподнятом настроении и снова начала доминировать над Эллой, несмотря на мое влияние.

— Джимми, — сказала она как-то вечером, когда мы возвращались домой, — если вы и дальше будете возражать против нашей встречи с Раулем, мы купим вам красное кимоно и турецкое полотенце.

— Зачем? — спросил я.

— Ну, мы представим вас как Свами или обычного американского медиума и будем брать плату за вход. Из-за вашего взгляда на вещи!

Я больше не мог сдерживаться.

— Как насчет лестницы у вашего коттеджа? — воскликнул я. — А разве Эллу чуть не похитил тот японец? Как вам такое?

— О, Джимми, в тот вечер мы все ели лобстеров и мороженое.

— Ваши шутки вам не помогут. Было бы неплохо, если бы вы сами обратились к надежному медиуму, Дикси.

Я внимательно наблюдал за ее реакцией.

— Упс! Зачем?

— Меня поражает, что вы не всегда бываете собой, — сказал я, впервые выдав свое тайное убеждение, что она, по крайней мере, частично, находится под чьим-то влиянием.

Она проигнорировала меня и с юмором продолжила:

— Однажды во Фриско я пошла к цыганке, и она сказала мне, что я выйду замуж за итальянского графа и стану знаменитой оперной певицей. Ну, я вышла замуж за шотландского торговца шерстью, а на моем первом вокальном прослушивании меня умоляли стать танцовщицей!

У меня так и вертелось на языке рассказать о том, что я пережил с призраком на моем чердаке. Ни одна из девушек даже не подозревала об этих фактах. Они все еще были под впечатлением, что моя случайная встреча с Эллой возле метро в Короне и случайное посещение «Хрустальной туфельки» — вот и все, что стояло за нашей дружбой.

Но я сдержал свой порыв. В последнее время они стали слишком скептичными и проявляли склонность слишком часто задирать меня из-за моих подозрений. Кроме того, я был очень неуверен в себе. Для меня это была новая роль — исследователя-экстрасенса, и я боялся говорить слишком много.

Примерно на второй неделе после возвращения Эллы на работу в «Хрустальную туфельку» я начал понимать, что Рауль Мурта привязался к ней крепче, чем когда-либо прежде. Пару раз они с Дикси отправлялись куда-нибудь повеселиться. Он даже не пытался пригласить Эллу. Но потом Дикси всегда восхищалась его богатством и щедростью, и я видел, что Элла была впечатлена.

Я постоянно опасался, что наша дружба примет такой оборот. Дикси всегда отвергала мои возражения и настраивала Эллу против меня. В конце концов, даже моя милая Элла начала думать, что я немного сглупил в своем беспокойстве.

Если не считать наших поездок в «Хрустальную туфельку» и обратно, в воскресенье мы виделись всего несколько часов. Большую часть времени я проводил в поисках работы или за работой на чердаке своего дома.

Как легко догадаться, у меня была цель проводить там много времени за верстаком. Я искал дальнейшие подсказки, либо по поводу обнаруженной мною таинственной телеграфной связи, либо непосредственно от призрака, который дважды проявлял себя.

Но у меня постоянно что-то не получалось. Иногда я замечал необычные воздействия на чердаке, но никаких сообщений не приходило, и призрак не появлялся. Я пытался шаг за шагом воспроизводить те же условия, которые ранее приводили к появлению сообщений, но никаких результатов не последовало.

Однажды днем мое ожидание оказалось не совсем бесплодным. Чердак был, — я не знаю, как это лучше описать, — заколдован. Мои инструменты, стулья и верстак, разные мелочи, которые хранила моя мать, казались живыми, словно заряженными электричеством. Я не сводил глаз с медной пластины, на которую уже получил два призрачных послания. Она двигалась странными рывками. Я чувствовал силу, проходящую через нее. Но ее постукивания невозможно было расшифровать ни одним известным мне кодом.

Мне пришло в голову задаться вопросом, не может ли моя неспособность восстановить реальный контакт с призраком быть вызвана противоположным влиянием, которое Рауль Мурта направлял против моего дома! Это казалось неразумным, и все же меня поддерживало подозрение, что я заметил, как человек со шрамом пробежал мимо моего дома в тот день, когда мне было так трудно установить контакт с миром духов, и лишь мельком увидел предостерегающий жест призрака.

В разгар этих новых размышлений меня позвали вниз к телефону. Это была Элла, ее голос дрожал от беспокойства. Мурта был у них в гостях!

От этой новости у меня заныли нервы. Значит, человек со шрамом действительно находился по соседству, когда я стал свидетелем неприятного и бесполезного хаоса оккультной активности на чердаке!

— Я сойду с ума, — сказал я себе, — если поверю, что его сила распространяется так далеко.

И все же — во что еще мне было верить, когда я был так взвинчен?

Я вернулся на чердак и, не имея в голове никакого четкого плана, взял с верстака медную пластинку и сунул ее в карман.

Полчаса спустя, когда я зашел за девушками в коттедж Биксби на Честнат-лейн, Элла встретила меня с нежностью. Дикси держалась несколько скованно. Ни одна из них не чувствовала себя в своей тарелке. Я заподозрил неладное.

Они не проронили ни слова, пока мы не оказались в метро по пути в «Хрустальную туфельку». Тогда я узнал, в чем дело. Они приняли еще одно приглашение от Рауля Мурты!

Они избегали смотреть на меня и неловко болтали, стараясь не вдаваться в подробности. Вечеринка должна была быть частным мероприятием, которое устраивал Мурта.

Элла все время повторяла: «Джим, дорогой, не ругайся», а Дикси тем временем давала понять, — ее совершенно не волнует, что я думаю. Было очевидно, что на этот раз у меня не было шансов отговорить их от приглашения.

Я ухватился за последнюю соломинку.

— Я тоже приглашен? — спросил я.

— Послушай, Джимми, — начала Дикси, — если бы это была моя вечеринка, ты бы сидел во главе стола, но я не могу выбирать гостей для Рауля.

Я посмотрел на Эллу. Ее лицо было бесстрастным.

— Ты не хочешь, чтобы я пошел с тобой? — сказал я.

Элла оглянулась на Дикси, потом на меня.

— Честное слово, Джим, со мной ничего не случится, — пробормотала она. — Дикси позаботится обо мне.

— Я видел, как много пользы это может принести.

— Мурта — очень влиятельный человек на Бродвее, — продолжила Элла. — У него такое большое влияние. Я должна сохранить его расположение.

— Чепуха! Никакая работа того не стоит.

— Джим, дорогой, моя карьера важна для меня, — в голосе Эллы послышались нотки нетерпения.

— Но вы для меня дороже всего на свете! Я буду до смерти взволнован, если вы пойдете туда.

— Вы просто старая дева, — вставила Дикси.

— Это опасно, и вы знаете это лучше, чем кто-либо другой, Дикси Ли! Нет! — воскликнул я, на этот раз намекая яснее, чем когда-либо, что я действительно верю — она находится под влиянием Рауля Мурты. Как обычно, Дикси отмела мои намеки в сторону.

— Я? — спросила она. — Вы фантазер, Джимми!

— Более того, если Элла не может удержаться на работе, не угождая этому сальному мошеннику, ей следует выйти из игры!

— Ну-ну, Джеймс! Вы предлагаете позаботиться об Элле?

Я посмотрел на свою возлюбленную. Ее глаза были затуманены страданием. Она была раздражена, разрываясь между преданностью Дикси и привязанностью ко мне; ее смущали дерзкие высказывания первой. Если бы я думал, что это поможет в сложившейся ситуации, я бы сделал Элле предложение прямо здесь и сейчас.

Наши разговоры по дороге на Манхэттен ни к чему не привели. Дикси явно хотела, чтобы я оставил их в покое. Она постоянно намекала, что им не нужна компаньонка. Однажды она даже сказала:

— Ждать нас бесполезно. После выступления мы пойдем с Раулем посмотреть его дом.

— О, мне больше нечего делать, кроме как ждать, — ответил я и мысленно взвесил все возможности. Посмотреть на его квартиру — мне не понравилось, как это прозвучало; это было похоже на наглость Мурты.

Мои мысли жужжали, словно рассерженные пчелы, пытаясь найти решение. Я сидел в «Хрустальной туфельке» на своем походном стуле в коридоре, беспокоясь о девушках. Я должен был либо сопровождать Эллу, либо помешать ей уйти.

Время от времени я заглядывал в главный зал кабаре, просто чтобы высмотреть Рауля Мурту, но его нигде не было видно. В остальном в «Хрустальной туфельке» все было как обычно, и все же я не смел расслабиться.

Однажды я увидел, как Слинк Мастапой в сопровождении человека в полицейской форме, как мне показалось, зашел в винный склад. Но, хотя наблюдал за ним до конца своего дежурства, я не видел, как они выходили.

Шофер Мурты, японец, дважды проходил мимо меня, но не выказывал того дружелюбия, которое проявлял в последнее время. Его лицо было мрачным, а походка — крадущейся.

В перерыве между номерами Дикси вышла в коридор в своем вельветовом халате и велела мне не валять дурака и идти домой. Но я не сдавался.

Однажды мне показалось, будто я увидел человека со шрамом в темном конце коридора, но когда протер глаза, чтобы прогнать временную сонливость, там никого не оказалось.

В полночь я встрепенулся, как человек, ожидающий великого испытания. Каждый нерв был напряжен…

У дверей гримерной послышался шум, и в коридор вышли Элла и Дикси; я встал, держа шляпу в руке, и пошел им навстречу.

— Так, так, так! Сенбернар все еще присматривает за маленькими девочками! Разве вам не пора домой? — В голосе Дикси послышались враждебные нотки.

Я вышел из «Хрустальной туфельки» вместе с ними и, хотя у меня все еще не было никакого плана, взял Эллу за руку, втиснувшись между ней и Дикси.

— Рауль ждет нас на 57-й улице, — сказала та. — Мы знаем дорогу, Джимми.

Я ничего не ответил и пошел дальше. На улицах по-прежнему было многолюдно, и мне показалось странным, что никто не обращал внимания на нашу маленькую группу. Мне казалось, трагедия преследует нас по пятам. Я слышал, как у меня в ушах стучит кровь. И все же у меня не было никакого плана.

Рука Эллы покоилась в моей, в глубине души я ласкал ее и нежно целовал. Она обратилась ко мне с несколькими замечаниями, пытаясь прояснить ситуацию. Но как только наступила тишина, мое тревожное настроение вернулось.

Когда мы приблизились к углу 57-й улицы, я увидел впечатляющую «Изотту Фраскини». Дикси замедлила шаг, очевидно, ожидая, когда я пожелаю ей спокойной ночи. Я упрямо продолжал свой путь. Я разглядел шофера-японца за рулем, а на заднем сиденье огромной машины сидел мужчина со шрамом. Мы медленно приближались. Мои мысли метались.

Японец заметил меня первым. Его глаза заблестели, когда он понял, что я сопровождаю девушек. Рауль Мурта выскочил из машины и придержал дверцу. Я заметил, как он вопросительно посмотрел на меня, а затем обменялся взглядами с японцем за рулем.

У меня сразу же возник план! Я принял решение!

— Привет Лонг-Айленду, — сказала Дикси не совсем в своей веселой манере. Она опасалась того, что я мог сделать. Элла неуверенно кивнула, и обе девушки, наклонившись вперед, сели в машину. Прежде чем Рауль успел последовать за ними, я быстро заскочил вслед за девушками в «Изотту Фраскини»!

— Немного ночного воздуха пойдет мне на пользу, — беззаботно заметил я.

Дикси была явно озадачена. К моему удивлению, на лице Рауля Мурты не отразилось никаких признаков того, что он был застигнут врасплох. Он вел себя так, словно ожидал этого шага, на который я решился всего за мгновение до этого. Что касается Эллы, то она взяла меня за руку, как только я сел. Казалось, она была рада, что я принял решение не по ее просьбе. По крайней мере, она приветствовала мой поступок, и поэтому я был готов бросить вызов всему миру.

Японец за рулем не ждал никаких указаний. Машина рванулась вперед, в салоне воцарилось напряженное молчание, мимо нас проносились пейзажи.

Дикси Ли оживилась и начала подшучивать над Муртой, хотя и немного робко. Постепенно завязался разговор. Я понял, что мы направляемся в Пелхэм, где человек со шрамом собирался показать нам свой дом, «Палаццо».

Элла теперь держала меня за руку, а я гладил ее. Раз или два Мурта пытался вовлечь ее в разговор, но она почти ничего не говорила. Либо это раздражало его, либо он искал неприятностей. Ибо неожиданно он повернулся ко мне и сказал самым наглым образом:

— Я не привык, чтобы на мои вечеринки приходили посторонние.

Дикси Ли оценила ситуацию прежде, чем я успел сформулировать ответ.

— Ну-ну, Рауль, — сказала она, — скандал нам не нужен! Я собираюсь весь вечер играть с Джимми в прятки. Он не будет никому мешать.

Элла без улыбки смотрела прямо перед собой. Она была похожа на человека, ожидающего худшего.

Я решил не отвечать Раулю Мурте, пока не сориентируюсь получше. На самом деле, он не ожидал ответа. Высказав это оскорбление, он продолжал непринужденно беседовать с Дикси, ставшей серьезной.

В машине стоял странный сырой запах. Казалось, он просачивался сквозь стеклянную перегородку, отделявшую нас от шофера. Сначала я подумал, что это из-за свежего раскопа в подземке, мимо которого мы проезжали. Но запах не исчез. В машине ощущалась сырость, как от свежевскопанной земли, и даже когда мы оказались далеко в северной части города, она не исчезла.

Я услышал тихий смешок, который произвел странное впечатление, будто проник в машину извне. Я с трудом осознал, что это фыркнул Рауль Мурта. После этого воцарилось молчание.

— Неужели я единственный счастливый человек? — воскликнул он. В его голосе слышался вызов.

— Я вся сияю от счастья, Рауль, и мы все так счастливы, что боимся, как бы с нас не взяли налог, — тут же ответила Дикси, но это, похоже, не помогло.

Поначалу я смотрел в сторону Рауля Мурты всякий раз, когда он говорил, в его глазах присутствовала какая-то странная напряженность, настораживавшая меня. Они были ярче, чем я когда-либо видел прежде. Честно говоря, я старался не встречаться с ним взглядом, насколько это было возможно. В них было что-то такое, чего я боялся. Непреодолимая сила, пугающая, притягательная — что-то похожее на те странные ощущения, которые я испытал на винном складе, когда чуть не погиб от руки японца.

Этот японец! Внезапно я обозвал себя безмозглым идиотом. Потому что был здесь и позволил возить себя по пустынным дорогам тому самому шоферу-японцу, который всего несколько недель назад чуть не убил меня в таинственной темноте винного склада «Хрустальной туфельки»! Безумие! Мне не следовало садиться в «Изотту Фраскини» и так рисковать.

И снова раздался странный смешок.

— Очень мило с вашей стороны, что вы согласились провести со мной ночь.

Пораженный, я понял, Рауль Мурта только что сказал эти слова моей Элле!

— Рауль! Ведите себя прилично! — вмешалась Дикси. — Я думаю, нам лучше остановиться в придорожном кафе и поужинать. Мы можем заехать к вам как-нибудь в другой раз.

— Гостю не подобает строить планы. Сегодня вечером роль хозяина принадлежит мне, — сказал Рауль и снова засмеялся тем неземным смехом, который был похож на звук, исходящий из воздуха. Он повернулся к моей возлюбленной и спросил:

— Элла, я вам нравлюсь?

— Да, мистер Мурта.

— Для вас Рауль, Элла. А теперь повторите это еще раз.

— Да, Рауль.

Элла была похожа на ребенка, которого муштрует строгий учитель.

Я вжался в обивку, безуспешно пытаясь собраться с мыслями. Я заметил одну вещь. Мурта имел обыкновение напевать в перерывах между разговорами, и в его напевах слышалось протяжное электрическое жужжание, убаюкивавшее чувства. Я ловил себя на том, что внимательно прислушиваюсь, почти засыпая.

В разгар этого жужжания я услышал, как Дикси вскрикнула, ее голос звучал глухо и принужденно:

— Как насчет глоточка? На улице холодно, и мне нужно немного согреться.

Мурта, не прекращая напевать соло, наклонился вперед и из-за откидной створки в обивке двери извлек кожаный футляр, из которого достал четыре серебряных стаканчика и фляжку. Он умело разлил ликер и протянул каждому из нас по стаканчику, все время что-то напевая себе под нос.

— Выпьем за то, чтобы пыль попала тебе на гланды, — провозгласила Дикси.

— К вящему замешательству наших врагов, — ответил Рауль и подтолкнул меня локтем. Дрожь пробежала по моему телу. Этот человек был слишком самоуверенным, чтобы мне понравиться. В какой-то момент я решил не пить и, взглянув краем глаза, заметил, что Элла тоже не притронулась к своему стаканчику.

Жужжание прекратилось. Раздалось сердитое рычание Рауля Мурты.

— Это еще что? — воскликнул он.

Я знал, что он обращается ко мне, и что он оскорблен моим отказом выпить. Но я держал свой серебряный стаканчик нетронутым. Снова послышалось рычание, и Мурта выкрикнул: «Тот, кто отказывается выпить со мной, не должен пользоваться моим гостеприимством!»

Он постучал по стеклянной перегородке, отделявшей нас от шофера. Японец не обернулся. Но машина сразу же замедлила ход, хотя, казалось, прошло несколько минут, прежде чем она остановилась. Между Муртой и японцем не было произнесено ни слова. Первый снова что-то напевал, и на его губах играла довольная улыбка.

— Я никогда не пью ликер, мистер Мурта, — сказал я, пытаясь в то же время угадать, что он собирается сделать. Я взглянул на Дикси Ли, почти ожидая, что ее острый язычок вступится за меня. К своему ужасу, я увидел, как ее глаза остекленели! Мышцы ее лица напряглись в безумной, ужасной гримасе. Она стала похожа на себя в ту ночь в «Хрустальной туфельке», когда сошла с ума и, как дьявол, боролась со мной и Эллой!

Это зрелище поразило меня до глубины души. Всякая надежда покинула меня. Я чувствовал себя полностью во власти этого отъявленного негодяя. Элла в панике сжимала мою руку.

И человек со шрамом нанес удар! Он энергично напевал. Его глаза были устремлены на меня, их взгляд обжигал мою кожу! Я не преувеличиваю, его глаза буквально прожигали меня. «Вы мне не нравитесь, мистер Хаскелл», — медленно произнес он, пристально глядя на меня и четко выговаривая каждое слово.

— Вы уже говорили мне это раньше, — ответил я. Элла крепче сжала мою руку. Ее поступок придал мне смелости.

— Вы меня оскорбляете, мистер Хаскелл.

— Извините, — сказал я.

— Сделайте одолжение, выйдите из моей машины, мистер Хаскелл, — твердым голосом произнес он.

Я положил ноги на подножку и демонстративно откинулся назад.

— Немедленно, мистер Хаскелл!

— Нет, если только эти девушки не пойдут со мной, — ответил я.

— Они мои гости.

— Они мои друзья!

— Вы просто нищий прихлебатель.

— Они находят, что я их устраиваю.

— Я нахожу вас негодяем!

Моя правая рука сжалась в кулак, еще мгновение — и я бы замахнулся. Но Элла схватила меня за руку, словно предупреждая. Кроме того, здравый смысл подсказывал мне, что для наведения порядка потребуется нечто большее, чем кулачный бой.

Машина стояла неподвижно. Японец покинул свое место за рулем и застыл в фантастической позе, пригнувшись, у открытой дверцы.

— У вас есть пять секунд, чтобы решить, как вы выйдете, — насмешливо сказал Мурта.

Лицо японца было морщинистым и искаженным, почти неузнаваемым. Но кое-что я все-таки узнал! Его странные обезьяноподобные движения! На мгновение я увидел его таким, каким он был в ту лунную ночь, когда пытался похитить Эллу! Моя кровь жаждала мести.

Внезапно я услышал тихий стон и почувствовал какое-то движение в углу, где сидела Дикси. Я увидел, как Рауль протянул к ней руку и прошептал: «Не сейчас», — и она сразу же снова затихла.

Вокруг нас царила тишина. Я слышал дыхание каждого из нас; дыхание Эллы было коротким, похожим на испуганный всхлип.

— Вы не вышли из моей машины, а я никогда не отдаю приказов дважды, — отчетливо прозвучало из уст человека со шрамом, и я обругал себя за то, что не захватил с собой револьвер.

Японец, ссутулившись, сделал короткий шаг в мою сторону. Я был настороже, но не мог больше следить за Муртой. Думаю, от него к японцу поступил какой-то сигнал, или, возможно, это была просто странная сила взгляда Мурты. Японец наклонился вперед, я поднял руки, готовый к драке. Рука японца метнулась в машину. Он схватил меня за коленную чашечку. Хватка парализовала меня. Ощущение было такое, будто по кости водят циркулярной пилой. Я закричал от боли и прыгнул вперед, намереваясь вцепиться ему в горло. Но получил сильный удар в живот, и согнулся пополам от боли. Японец ловко орудовал руками. Я смялся, как старая шляпа, и рухнул на пол. Но на этом все не закончилось. Чья-то рука схватила меня за воротник. В следующее мгновение я уже лежал на земле рядом с машиной, голова у меня кружилась, в глазах все плыло.

Я попытался подняться на ноги. Каким-то образом, сквозь туман головокружения, я осознал, что Мурта быстро пересел на водительское сиденье «Изотты Фраскини» и что Элла была рядом с ним, пытаясь помешать ему завести машину и бросить меня. Надо мной возвышалась сгорбленная фигура японца. Он был похож на зверя из джунглей, готового убить.

Крик разорвал ночь. Элла вырывалась и стонала в объятиях Мурты. Ее крики ужаса пронзили меня насквозь. Осознание грозящей ей опасности вызвало во мне бурю ярости. Краем глаза я увидел, как Рауль Мурта зажал ей рот рукой! Это зрелище свело меня с ума. Я бросился на японца, но он уклонился, и я врезался головой в стальную раму машины. Этот японец был сущим дьяволом…

Пошатываясь, я поднялся на ноги и услышал низкий мучительный стон. Элла! Меня снова охватила ярость. Этот негодяй со шрамом! Я разорву его на части!

Я вскочил на подножку машины и рывком распахнул дверцу. На этот раз я был слишком быстр для японца. В тот же миг я увидел, что Элла лишилась чувств, а Рауль Мурта, словно окаменев, откинулся на спинку кресла, странно растопырив пальцы веером…

— Я вырву твое сердце! — закричал я, бросаясь к нему.

Я бросился на Мурту, яростно молотя его кулаками и наваливаясь всем своим весом на его лежащее тело. Он перестал сопротивляться, и на мгновение мне показалось, что я убил его. Но уже в следующее мгновение я понял, что не бью по человеческой плоти — или, по крайней мере, по чему-то, что реагировало бы как человеческая плоть. С таким же успехом я мог бы бить по набитому соломой манекену! Человек со шрамом был без сознания, абсолютно лишен человеческих реакций. Он лежал неподвижно, словно в каталептическом припадке.

Слишком поздно для того, чтобы даже поднять руку, я осознал реальную опасность своего положения, — я забыл о японце! Я увидел, как он несется на меня, словно ракета, рассекающая воздух. И тут — острая, пронзительная боль пронзила меня в середине тела! Я рухнул, потеряв всякую способность сопротивляться. Руки японца схватили меня за бедра. Затем меня подняли, наклонили вперед, последовал мощный толчок — и меня швырнуло на землю, далеко от «Изотты Фраскини»!

Мир потемнел у меня перед глазами, и пока лежал, слишком ошеломленный, чтобы двигаться или даже думать, я услышал урчание огромной машины, которая тронулась с места и умчалась в ночь. Я попытался крикнуть «Элла!», хотя у меня не было ни малейшей надежды на то, что это поможет. Кроме того, к этому времени машина была уже вне пределов слышимости, и Элла лишена даже той слабой защиты, которую я мог бы ей обеспечить.

Некоторое время я лежал неподвижно. Чтобы пошевелиться, потребовалось больше сил, чем я мог собрать. Все было тихо, домов почти не было видно. Передо мной тянулось что-то вроде бульвара. Тени огромных деревьев окружали меня, как тюремная стена.

Когда мне удалось подняться на ноги, каждое движение причиняло невыносимую боль. Но постепенно боль исчезла, и я неуверенно двинулся в том направлении, в каком исчезла «Изотта Фраскини».

— Ты настоящий идиот! Во что ты все превратил! — твердил я себе, продолжая тащиться дальше. Картина того, как машина мчится в ночь с моей Эллой, беззащитной, в руках злобного Мурты и безумного японца, преследовала меня, как дурной сон. Я прекрасно понимал, что присутствие Дикси в машине не поможет.

Ночь тянулась бесконечно, я стонал при каждом шаге. Конечно, у меня не было никакого плана, я просто продолжал идти. Но ходьба облегчила мое чувство поражения. И тут я услышал…

Да, звук автомобиля!

Он доносился откуда-то с соседнего перекрестка. Я поспешил обогнуть заросли кустарника, навстречу ослепительным огням. Я побежал к ним, выскочив на середину дороги, отчаянно размахивая руками.

Машина оказалась такси, направлявшимся домой. Водитель оказался угрюмым парнем и отказался возвращаться на Манхэттен. Я сказал ему, что это вопрос жизни и смерти. В конце концов, за дополнительную плату, он согласился повернуть обратно.

Я запрыгнул в кабину, и мы направились к «Хрустальной туфельке». Это было единственное место, куда я мог направиться сейчас. У меня не было ни малейшего представления о том, как выследить человека со шрамом, а пытаться найти «Изотту Фраскини» было бы безумием. В «Хрустальной туфельке» я мог бы, по крайней мере, попытаться расспросить Слинка Мастапоя, владельца.

Поездка в «Хрустальную туфельку» оказалась настоящим кошмаром. Такси, казалось, ползло, я все время уговаривал водителя ехать быстрее. Но он только рычал в ответ, в то время как я представлял себе все возможные ужасы, подстерегающие Эллу Биксби. В конце концов, когда мне стало казаться, что еще немного — и я не выдержу, мы все-таки остановились у дверей «Хрустальной туфельки».

Было очень тихо. Казалось, внутри никого нет. Встревоженный тем, что заведение, возможно, закрыто, я поспешил ко входу. Из тени вынырнула рука и схватила меня за плечо! Это был полицейский.

— Что вам нужно? — раздался грубый голос.

Я объяснил, что мне нужно поговорить с владельцем «Хрустальной туфельки», и тот же голос прорычал что-то вроде:

— Ну, разве это не мило?

Рука на моем плече сжалась сильнее. Подошли еще двое полицейских. Они встали по обе стороны от меня. Я был ошеломлен.

— Отведите его к сержанту, — сказал грубый голос.

— Полегче, парни, — предложил я самым дипломатичным тоном, на какой был способен. — Я ужасно спешу. Мне нужно узнать адрес. У Слинка, например…

— О, он друг Слинка! Приятно познакомиться. Сержант очень захочет вас видеть, — сказал высокий полицейский с суровым лицом.

Несколько озадаченный, я позволил дородным полицейским сопроводить меня в «Хрустальную туфельку». Мы прошли по знакомому коридору к боковой двери, которая вела в личный кабинет Слинка. Сержант полиции сидел за богато украшенным столом в стиле Людовика XIV, за которым Слинк обычно сидел, когда «заводил шашни». Напротив сержанта сидел сам хозяин, выглядевший так, словно в его заведении не было с полдюжины полицейских.

Полицейский с грубым голосом объяснил сержанту, что он задержал подозрительного человека, и подтолкнул меня вперед. Из-за волнения и озабоченности я, вероятно, действительно выглядел подозрительно. И все же приятное ирландское лицо сержанта вселило в меня надежду. Он был похож на человека, с которым можно поговорить.

Внезапно, повернувшись ко мне, он сказал:

— Ну что там такое? Выкладывай.

Холодная прямота вопроса сразила меня наповал. Могу ли я рассказать этому ирландскому сержанту об Элле и Дикси и о наших поразительных таинственных приключениях с Раулем Муртой и его японцем? Он бы подумал, что я его разыгрываю. И вот, — боюсь, довольно бессвязно, — я вкратце рассказал о том, что беспокоюсь о местонахождении своей возлюбленной, Эллы Биксби, которая работала в «Хрустальной туфельке», и о том, что я пришел за подсказкой к Слинку.

Сержант-ирландец довольно резко сказал: «Хватит шутить, парень». Он пристально посмотрел на Слинка и добавил: — Этот автор сказок на ночь имеет к тебе какое-нибудь отношение?

К моему изумлению, презренный полукровка утвердительно кивнул, как бы намекая на обширные и грязные связи между ним и мной. Сержант покачал головой.

— Так вот оно что! — прорычал он. — Выведите парня в коридор и дайте ему отдохнуть, пока я не буду готов, — сказал он, и меня выпроводили, не дав возможности вымолвить больше ни слова.

Полицейский нашел для меня складной стул. Я улыбнулся про себя, узнав тот самый табурет, на котором столько раз сидел по вечерам, ожидая, когда можно будет забрать Эллу домой.

— Сиди смирно, — сказал один из них, и они оставили меня в покое. Полагаю, это место хорошо охранялось, потому что они, казалось, не беспокоились о том, могу ли я сбежать.

Я сидел как на иголках, как никогда в жизни. В голову мне не пришло ни единой идеи. Я просто сидел и ждал, подавленный и встревоженный, время от времени потирая медную пластинку, которую сунул в карман, выходя из дома. Не знаю, почему я ожидал от этого помощи, и все же я это делал. Это привело меня к Элле раньше…

Время летело незаметно — время, в течение которого моя Элла была полностью во власти человека со шрамом. Были моменты, когда, сидя на стуле, я испытывал непреодолимое желание броситься обратно в кабинет Слинка и рассказать правду сержанту. Однако безнадежность такой процедуры каждый раз заставляла меня отступать.

Я сидел, подперев подбородок рукой, и по давней привычке не сводил глаз с дверей главного зала и винного склада. Мои мысли беспорядочно метались. Я витал в ночи, катаясь в «Изотте Фраскини», пытаясь представить себе эту разношерстную компанию. Полицейские патрулировали вход; я слышал их случайные разговоры. Из кабинета Слинка не доносилось ни звука. Мои собственные веки отяжелели. Ожидание вызова сержанта действовало мне на нервы.

Я уже собирался постучать в дверь кабинета, когда в коридоре послышалось какое-то движение. Скрип. Я почувствовал сквозняк. Дверь винного склада двигалась! Была ли это тень? Я напряженно всматривался. Дверь продолжала открываться. Я наполовину приподнялся со своего места, прежде чем понял, что делаю. Это была тень или человек? Нет, дверь, казалось, двигалась сама по себе!

Я подошел. Дверь широко распахнулась. Внутри царила кромешная тьма. И что-то тянуло меня туда, против моей воли — словно подводное течение невидимого океана. У меня не было сил сопротивляться. Как и в тот первый раз, я оказался во власти невидимой силы. Она заставляла меня двигаться вперед медленными размеренными шагами.

Мой язык прилип к нёбу, а на барабанные перепонки, казалось, сыпался мелкий сухой песок. Я знал, что не должен идти, и все же был вынужден это делать. Возможно, в темноте винного склада притаилась смерть, но я не мог остановиться. Там, несомненно, была опасность, но никакое осознание этого не могло противостоять силе того, что влекло меня вперед.

Я остановился перед открытой дверью. Кровь стучала у меня в висках. Все во мне взбунтовалось. Мои ноги касались порога. Я переступил его. Когда я оказался на винном складе, дверь за мной бесшумно закрылась.

Внезапная уверенность овладела мной. Темнота, казалось, не имела значения. Я шел вперед, не колеблясь ни на секунду. Страх покинул меня. После первых нескольких шагов на винном складе я, казалось, снова овладел собой.

Чья-то рука хлопнула меня по плечу! Но даже это не испугало меня. Скорее, я ожидал этого, хотя и не мог объяснить причину такого предчувствия. Я услышал, открылась дверь; меня подтолкнули вперед и вниз, по неровной поверхности, все глубже в кромешную тьму. Двери, казалось, открывались передо мной и закрывались позади меня, но я шел вперед, а эта рука хлопала меня по плечу. Я не оборачивался, чтобы посмотреть, кто меня направляет, в этом не было необходимости. Я знал, что это японец!

Вспыхнул яркий свет. Я стоял в комнате, казалось, бесконечно простиравшейся во все стороны, но на самом деле была всего лишь большой, красиво оформленной комнатой с наклонными стенами, увешанными зеркалами. Когда мои глаза привыкли к свету, я смог различить отдельные предметы изысканной мебели. Во всем чувствовалась роскошь, подобранная со вкусом.

Насколько мог судить, я был в этой комнате один. Тот, кто проделал со мной весь этот долгий и таинственный путь, исчез, оставив меня в изумлении от того, что я прошел через потайную дверь на винном складе бродвейского кабаре, а оказался в роскошно обставленном помещении с впечатляющим, почти восточным великолепием.

— Разве это не мило, Джимми?

Я вздрогнул, услышав звук голоса Дикси Ли. Она все еще была в своем ярком вечернем платье, но в ее позе не было и следа того безумного припадка, который она пережила в «Изотте Фраскини». Она курила сигарету в длинном мундштуке из слоновой кости, и тени от дыма скрывали ее лицо, словно маска. Она ждала, когда я заговорю.

— Вы здесь? — это все, что я смог выдавить из себя.

— Конечно. Взгляните повнимательнее, и вы убедитесь, что это я!

— Где Элла?

— Тоже здесь.

— Я хочу увидеть ее. Немедленно!

— Послушайте, Джеймс! Не будьте дураком.

— Что вы имеете в виду? Как вы можешь стоять так спокойно, когда я сгораю от желания узнать, где Элла, узнать, что случилось…

— В том-то и дело, что вы злитесь из-за того, что не можете изменить.

Должно быть, я бросил на Дикси сердитый взгляд, потому что она нерешительно отступила назад.

— Не нужно меня бояться! Где этот грязный пес? — требовательно спросил я. — Я просто хочу на минутку схватить его за горло.

Дикси предостерегающе подняла руку.

— Будьте осторожны! Вы только навредите себе.

— Я убью этого желтого обманщика…

Дикси прижала руку к губам, словно умоляя меня замолчать.

— Обманщика? — Она говорила медленно, словно оценивая это слово. — Нет, Джеймс. Но кем бы он ни был, он слишком силен, чтобы вы могли ему сопротивляться. Этот человек контролирует больше, чем может увидеть глаз.

Я был сбит с толку этим благоговением со стороны Дикси; я и раньше предполагал, что она восхищается Муртой, но говорить о нем с благоговением!..

— Где он? Где он? — в отчаянии повторил я.

— Я честно предупреждаю вас, Джеймс. Вам лучше сохранять хладнокровие. Мурта не любит противодействия, — сказала она.

Дикси говорила с необычной для себя серьезностью. В тот момент я почувствовал, что она искренне беспокоится о моем благополучии. Ее лицо было бледным и осунувшимся, как у человека, страдающего от боли, и каждый раз, когда я начинал прямо спрашивать ее об Элле, что-то в ее взгляде заставляло меня замолчать. А потом, неожиданно, Дикси начала весело подшучивать в неформальной бродвейской манере, и у меня возникло четкое убеждение, что теперь она уже не в себе. Меня поразило, как кто-то воздействовал на ее сознание, подсказывал ей ее слова. В ней чувствовалась какая-то растерянность, что-то незнакомое.

— Замолчите! Ради Бога, замолчите! — закричал я.

В мгновение ока ее лицо посерьезнело.

— Вы должны подчиниться ему, — прошептала она.

— Подчиниться! — Я усмехнулся. — А как же Элла?

— Она тоже. Все должны подчиняться ему. Он слишком силен. Бороться бесполезно. Я пыталась достаточно долго. Он сверхъестественный, он делает все, что хочет…

— Сядьте, Джеймс Хаскелл!

Я резко обернулся и встретился с пронзительным взглядом Рауля Мурты, который снова был обходителен и выглядел представительно, потягивая янтарный бокал с ликером. Он указал на столик с мраморной столешницей.

— Выпейте, — сказал он, широко улыбаясь, и я понял, что он думает о моем недавнем отказе выпить с ним. Я также понял, что его улыбка означала, я больше не посмею отказаться.

Что бы ни было в этом ликере, я выпил его. У меня просто не было сил сопротивляться.

Я сел в обитое зеленым дамасским сукном кресло, а мужчина со шрамом занял место напротив меня. Дикси уже вышла из комнаты.

— Вы меня заинтересовали. Я не понимаю, из какого источника вы черпаете силы, чтобы противостоять мне, — сказал Мурта тоном человека, обсуждающего политические новости. Наглость и самообладание его были невероятно впечатляющими. Он продолжил. — Мне даже начинает нравиться ваша выдержка — ваша психическая выдержка. Сначала я думал, что вы просто тупой, холодный человек, нечувствительный к моему тонкому влиянию, но теперь убежден, что вы человек не без достоинств.

Казалось, он ждал ответа.

— Спасибо, — сказал я, — но я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Вы намерены бросить мне вызов? Я его не принимаю. Просто сейчас я хочу чувствовать себя комфортно. Вы, конечно, понимаете, что я обладаю оккультной силой?

Я пожал плечами, и ответил ничего не значащей улыбкой. Ситуация была нереальной, провокационной. Два джентльмена, беседующих в клубе. Предположим, один из джентльменов заявил бы, что обладает сверхъестественной силой; что мог бы ответить другой, кроме как пожать плечами?

Мурта пристально посмотрел на меня, возможно, пытаясь угадать мои мысли. На самом деле в голове у меня было пусто.

— Вы, кажется, не впечатлены, — сказал он.

— Возможно, я не совсем понимаю, — ответил я.

— Или, возможно, слишком уверены в своих союзниках?

Его вопрос прозвучал странно. Я сразу насторожился. Союзники! На что он намекал?

— Ни один человек на земле, ни одна земная сила не сможет противостоять мне, — продолжил он, и мне показалось, в его голосе прозвучала легкая тревога.

— Но есть и другие силы. — Меня осенило, и я ухватился за эту возможность. Лицо Мурты стало бесстрастным.

— Никто не может сравниться со мной, — сказал он довольно веско. — Я родился с оккультным даром и развил его благодаря учебе.

— Все знания человеческого разума подобны песчинке в пустыне по сравнению с их знаниями, — сказал я.

Он продолжал, словно я ничего не говорил. Я видел, что он намеренно игнорирует мои замечания, и обрел уверенность.

Это была странная игра, в которую мы играли вдвоем.

Он сказал:

— Пятнадцать лет учебы в Индии и пять лет в специальной секретной школе в Германии дали мне ключ к разгадке. Моя гипнотическая сила — это природный дар, за исключением того, что во мне она достигла более высокого уровня развития. Но мой контроль над сознанием на расстоянии, моя способность к тому, что в просторечии называется чтением мыслей, мой дар общения с миром духов и мои научные достижения — все это вместе взятое сделало меня сильнейшей живой силой в мире!

Теперь в его голосе звучала бравада, и это каким-то образом принизило его в моих глазах. Он откинулся назад, как актер, ожидающий аплодисментов. Я покачал головой в притворном восхищении. Я счел за лучшее подыграть ему, хотя не мог не удивляться тому, что такой могущественный человек стремится похвалить себя, добиться лести от такого обычного человека, каким был я. Да ведь Рауль Мурта демонстрировал человеческую слабость!

— Без сомнения, вы тот, за кого себя выдаете, — ответил я. — Вы более чем убедили меня. Но у меня есть только одна просьба. Не будете ли вы так любезны…

— Не уходите от темы. Вы не должны спрашивать об Элле.

Уверенность, которую я испытывал, мгновенно испарилась. Его способность читать мои мысли и злобный тон, которым он оспаривал мое право говорить об Элле, вызвали у меня отвращение.

Но подчиниться было невозможно. Меня было не так-то просто заставить замолчать! Ему пришлось бы рассказать мне больше, или позволить мне увидеть Эллу; я встал и сделал несколько шагов по комнате, пытаясь успокоиться и привести в порядок свои мысли.

— Вам не нужно отчаиваться, — сказал он. — Она мне слишком нравится, чтобы причинять ей боль. На самом деле я завидую вам, мистер Хаскелл.

— Значит, она не пострадала?

— Конечно… и учится принимать свое положение.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Разве я не говорил, что вы не должны говорить об Элле? — Его взгляд пронзил меня, и я лишился всякой смелости возразить ему. Я снова сел лицом к нему. — Должен признаться, — продолжил он, — вы мне чертовски любопытны. В вас есть психическая устойчивость и твердость характера. Откуда это в вас?

Его вопрос напомнил мне о моем единственном преимуществе. Я воспользовался им. Его беспокойство могло оказаться решающим фактором для атаки. И хотя мой разум вяло блуждал в этой комнате с зеркальными стенами, я смутно составил план. Я сунул руку в карман и коснулся медной пластинки. Если бы было возможно внушить Раулю Мурте благоговейный трепет, я бы это сделал.

— Я не такой, как вы, сэр, — сказал я. — Я не полагаюсь на свои силы.

— Да, вам нужны союзники.

— В Невидимом мире есть силы…

Раздался смешок, но я почувствовал, что Мурта лишь притворяется веселым.

— Вы шутите, — сказал он. — Я не вижу в вас никаких оккультных признаков, и все же вы меня озадачиваете. Вокруг вас какая-то защита… Не могу понять, что именно…

Человек со шрамом говорил скорее сам с собой, чем со мной. Но теперь я ясно видел свой путь; видел также, что времени у меня в обрез; я знал, что он воспользуется любой задержкой. Он был настроен на недоброе. В его глазах читалась напряженная злоба. Это беспокоило Эллу, и это беспокоило меня.

— Моя защита неподвластна даже вашему вмешательству, — сказал я.

— Это неправда! Ничего подобного!

— Вы не можете бросить вызов Невидимому миру, — сказал я, удивляясь собственным словам. Никогда прежде подобные мысли не приходили мне в голову, не говоря уже о том, чтобы сорваться с моих губ, и сейчас я верю, что в тот момент они были подсказаны мне самым необычным образом. Более того, я уверен, что Рауль Мурта знал это! Тот, кто мог видеть за пределами реальности повседневного мира, увидел, и его лицо побледнело.

— Нет, — повторил я, — даже вы не можете бросить вызов Невидимому Миру!

— У меня было такое раньше, и я сделаю это снова! — Шрам на его правой щеке стал тускло-красным, а глаза, казалось, забегали по комнате.

— Вы и раньше потерпели неудачу, — сказал я, потому что больше всего на свете хотел разговорить его и, по возможности, досадить ему.

— Будьте вы прокляты! — воскликнул он. — За вами кто-то стоит!

Я решил не отступать. В своей новой аргументации я увидел единственный шанс. Если слов о сотрудничестве со стороны Невидимого мира было достаточно, чтобы вывести Мурту из равновесия, то, очевидно, это был правильный путь. На самом деле, я и сам начинал убеждаться, что призрак прадедушки Эллы принял мою сторону и не позволит мне потерпеть поражение.

Не пытаясь скрыть своей уверенности, я вежливо улыбнулся, в то время как Мурта с каждой минутой становился все более разъяренным. Он вскочил со стула и принялся расхаживать взад-вперед по комнате.

— Ваше сопротивление оскорбляет меня! — прогремел он, и я почувствовал, что внутренне содрогаюсь.

— Вы забываете, — продолжал Мурта, — что здесь, в моей собственной квартире, ваши шансы призвать на помощь какой-либо другой мир более чем невелики.

Я решительно встретил его взгляд. Я не мог выбросить из головы призрак Джеймса Стивенса Биксби. Если бы только я мог сделать так, чтобы Рауль Мурта встретился с древним призраком лицом к лицу! Я был уверен, что дух старого изобретателя вступится за свою правнучку. У нас был бы шанс на победу. Вкрадчиво, я произнес:

— Вы не должны сетовать на неудачу. Духи Потустороннего мира непобедимы.

— Я отрицаю это! — В этом человеке пылала ярость. Казалось, что его глаза прожигают комнату. — Есть способы управлять и развоплощенными Духами из Другого Мира. Я уже владею частью секрета!

Это прекрасно вписывалось в мой план! Если бы только я мог подтолкнуть его к дальнейшему развитию событий! Я сказал:

— Дух, который охраняет меня, вам не подвластен.

Суровость исчезла с его лица. Он задумался. Довольно мягко он сказал:

— Посмотрим. А пока вы можете считать себя моим пленником, и я буду поступать с вами так, как мне заблагорассудится.

Я не оказал никакого сопротивления, даже на словах; было ясно, что в сложившейся ситуации против человека со шрамом я беспомощен. Он закурил, погруженный в свои мысли. Мои глаза обшаривали углы комнаты, а уши прислушивались к звукам. Куда он заточил Эллу? Появится ли Дикси снова? Охранял ли японец их обеих?

— А как насчет полиции? — внезапно спросил я. — Когда они обнаружат, что я пропал, они проведут тщательные поиски.

— Не волнуйтесь, — ответил Мурта. — Это место неприступно. Ни одна полиция в мире не смогла бы проникнуть сюда.

Я непонимающе уставился на него. У меня появилось ощущение, что я порвал все связи с нормальным и живу в каком-то странном мире.

— Я построил это помещение, — продолжил он, — когда занялся торговлей спиртным. Я испытываю сладостный трепет, бросая вызов полиции. Вот почему я связался с «Хрустальной туфелькой».

Он рассмеялся над моим замешательством. С каждой минутой все это дело становилось все более окутанным тайной. Я подумал, не посоветоваться ли мне еще раз с Муртой насчет Эллы, и так же быстро передумал. Его лицо было похоже на мертвую маску, неподвижное и мрачное, без намека на милосердие.

Саркастически посоветовав мне беречь себя, Мурта вышел из комнаты. Но даже тогда у меня осталось неприятное ощущение, что за мной наблюдают.

Оставаться бездеятельным стало невозможно. Я встал и осторожно прошелся по комнате, осматривая ее. Из нее вело несколько дверей. Они выглядели как часть стеклянной панели. Я попробовал одну из них. Она легко поддалась. За ней тянулся коридор, выкрашенный в розовые тона. Я прошел по нему до поворота и увидел несколько комнат; в некоторых сквозь открытые двери виднелась роскошная мебель. Я шел тихо, прислушиваясь к каждому шагу. Наконец-то я услышал то, что искал!

Я быстро повернул ручку высокой, обшитой панелями двери. За ней оказался маленький будуар, детали которого я едва мог различить в мягком янтарном свете. Я сделал несколько шагов вперед и увидел ее!

Она больше походила на статую самой себя, чем на ту Эллу, которую я знал. Она неподвижно сидела перед низким столиком, уставленным кофейным сервизом, и смотрела в пустоту. Даже узнав меня, она не пошевелилась. У меня защемило сердце при виде этих знаков; они слишком ясно говорили о том, чего я боялся.

Я подошел поближе. Она ужасно изменилась. В ее глазах было грустное, покорное выражение, когда она протянула руку с серьезным, безнадежным видом и сказала:

— Джим, это бесполезно.

И только! Как будто мы обсуждали это часами.

— Бесполезно? Но ведь мы только начали, Элла, — сказал я.

— Тише, тише! — предостерегла она. — Он услышит.

— Он не причинит вам вреда. Он заверил меня в этом, дорогая Элла.

— Не имеет значения, что он скажет. Мы пропали.

— Не говорите так, Элла, милая, это не так! Вы должны быть храброй.

Она лишь слабо улыбнулась. В выражении ее лица была трогательная грусть. Я бы отдал свою жизнь за то, чтобы вернуть ее глазам пляшущие огоньки, а щекам — свежесть. Ее покорность судьбе была пугающей.

Мне показалось, она совершенно не помнила, что произошло на самом деле. Каким-то образом Раулю Мурте удалось внушить ей благоговейный трепет и подавить в ней всякое сопротивление.

Вернуть ее к мыслям о своей безопасности и возможному побегу из роскошной тюрьмы, в которой мы находились, казалось задачей безнадежной, в ней чувствовалось тупое безразличие. Я решил дать ей время прийти в себя, и все это время меня мучила мысль, что, возможно, уже слишком поздно, что, возможно, Рауль Мурта уже совершил свою дьявольскую работу и завладел еще одной жертвой.

Перед туалетным столиком стоял низкий табурет. Я сел и попытался привлечь внимание Эллы разговором. Но она почти не слушала. Через некоторое время мы просто сидели лицом друг к другу, ничего не говоря.

Японец появился в будуаре, словно материализовавшись из воздуха. Я сразу насторожился. Но в его лице не было и намека на наши прежние встречи. Он вежливо обратился ко мне на чистом английском и сказал, что проводит меня в мою комнату.

— Не обращайте на меня внимания, — сказал я ему. — Я не собираюсь оставлять мисс Биксби, пока…

Японец ждал, как будто мой ответ не был ответом, и едва я закончил свое заявление, как в дверном проеме возникла высокая фигура, и я услышал знакомый голос.

— Итак, мистер Хаскелл, вы снова бросаете мне вызов! — Это был Рауль Мурта, и глаза его сверкали. — Вы немедленно отправитесь в свою комнату, — сказал он.

Я почувствовал, как моя воля дрогнула и сломалась под его взглядом. Элла не подняла головы. Я поднялся на ноги, сделал вид, что собираюсь возразить, а затем молча последовал за японцем к выходу.

О той ночи, которую я провел в красиво обставленной спальне в квартире под кабаре в центре города, я помню на удивление мало подробностей. Я знаю, что лег на покрытую шелком кровать прямо в одежде. Я был уверен, что не смогу сомкнуть глаз. И все же в мгновение ока погрузился в глубокий сон.

Это был кошмарный сон, в котором суматоха из звона, лязга и жужжания превратилась в лабиринт ужасов, через который мне пришлось пробираться. Я резко сел на кровати, а отвратительные звуки эхом отдавались в моих ушах. Я прислушивался, но стояла мертвая тишина. Разрушительный кошмар не оставил и следа.

— Боже милостивый! — пробормотал я. — Мне это снилось.

Я включил настольную лампу и посмотрел на часы. Было пять часов. Мои веки отяжелели, и я снова лег, зарывшись головой в подушку. Что бы ни ждало меня впереди, мне нужно было выспаться, чтобы справиться с этим.

Я снова начал засыпать, когда мне на голову опустилось что-то, что, как мне показалось, было джутовым мешком. Я вскочил, отчаянно пытаясь стряхнуть с себя простыню, которой обмотал голову в моем ночном кошмаре. Тем не менее, на этот раз у меня было ощущение, что я не совсем сплю. В любом случае, я знал, что больше не смогу этого выносить. Мой рассудок пошатнулся. В моей комнате что-то было.

А потом, так быстро, что опрокинул настольную лампу, я вскочил с кровати, подбежал к двери ванной и распахнул ее. Там стоял Рауль Мурта!

Его голова была откинута назад, пальцы растопырены веером, и казалось, его тело сковывает ужасающая неподвижность. В своем крайнем замешательстве я вспомнил другие его приступы каталепсии, особенно тот, в кабаре, когда он довел Эллу до обморока; очевидно, существовала связь между его приступами и гипнотическими способностями…

Минута моего замешательства дала ему время прийти в себя. Не успел я сделать и шага, как человек со шрамом на лице снова стал самим собой, кивнул и спросил, как мне спалось.

Я не мог ответить ему столь же вежливо, потому что мне ужасно хотелось назвать его негодяем, когда, словно угадав мои мысли, он сказал:

— Я как раз собирался пригласить вас позавтракать со мной.

Во мне что-то вскипело.

— Разве, — воскликнул я, — это не вы были в каталептическом трансе, пытаясь подавить мою волю?

Я ожидал с его стороны каких-то признаков смущения, но если он что-то и почувствовал, то не подал виду.

— Вы слишком много знаете, мистер Хаскелл, — сказал он. — Пойдемте, завтрак поднимет нам настроение.

— Я вижу, вы уделяете пристальное внимание своим гостям.

— Могу я дать вам несколько минут на то, чтобы привести себя в порядок? Чистое белье вы найдете в комоде.

Он поклонился и вышел через вторую дверь, которая, как я теперь видел, вела из другой спальни в мою ванную. Возможно, вторая была его комнатой, но я в этом сомневался.

Любопытно, но я почувствовал, что у меня было бы больше преимуществ, если бы я освежился. Поэтому я последовал его совету и принялся рыться в комоде, пока не нашел рубашку и нижнее белье моего размера. После холодного душа и обтирания я тщательно оделся и вышел из спальни.

Японец, теперь уже в домашней куртке, ждал меня за дверью. Я сделал вид, что ожидал именно этого, и последовал за ним в большую, мрачную столовую, отделанную ореховым деревом.

Мурта, уже потягивавший кофе, поднялся и жестом пригласил меня сесть в мягкое кожаное кресло напротив него. Я сел, словно предвкушая приятное времяпрепровождение за едой. Потому что, одеваясь, я решил, что бы ни случилось, я буду играть в свою игру. Если, как сказал Мурта, я заслужил его уважение, то был один шанс из миллиона добиться большего, если я не растеряюсь.

Рауль Мурта играл роль элегантного хозяина, и я изо всех сил старался подыгрывать ему. Японец обслуживал нас, разнося подносы и тарелки с вкусной едой.

Внезапно Мурта откинулся назад и спросил:

— Когда вы впервые вступили в контакт с Развоплощенным Разумом, который является вашим союзником?

Я был застигнут врасплох, потеряв нить нашего разговора, состоявшегося несколько часов назад. Но я видел, что Мурта принял мои колебания за преднамеренное упрямство.

— Хорошо, — крикнул он, — держите язык за зубами! Но что бы ни скрывалось за вашей спиной, у вас никогда не будет возможности позвать это на помощь.

Я продолжал спокойно есть, стараясь взять себя в руки. Я решил продолжать игру, в которую играл прошлой ночью. Для меня было очевидно, что Мурта боялся только тех людей, которые не боялись его.

— Вам также следует знать, — сказал он, и его слова прозвучали как удары хлыста. — Я удаляю Эллу Биксби и Дикси Ли, чтобы вы никогда больше их не увидели. И чтобы быть уверенным, что вы больше не доставите мне хлопот, я оставляю вас в одиночной камере в этой квартире до тех пор, пока… пока я не придумаю более эффективный метод уничтожения вашего влияния.

Я внутренне содрогнулся, хотя продолжал делать вид, будто спокойно завтракаю. Но когда человек со шрамом на лице продолжил язвительное объяснение того, какие ужасы он намеревался наслать на Эллу и Дикси, а в конечном итоге и на меня, у меня кровь застыла в венах. Его лицо побагровело, казалось, сама душа этого человека пылает ненавистью.

Я отложил нож и вилку, наблюдая за его глазами, словно ужасы, которые он мне рисовал, были проиллюстрированы им во всей своей красочности.

— И за свое сопротивление в прошлом вы понесете полное наказание, — мрачно процедил он сквозь зубы.

Я откинулся на спинку кресла, инстинктивно засунув руки в карманы. Пальцы одной руки сомкнулись на медной пластинке, которую я захватил с собой с чердака. Это прикосновение придало мне уверенности. Я крепче сжал ее, пока Рауль Мурта продолжал сыпать угрозами.

— Вы действительно заслуживаете смерти! — закричал он.

У меня вырвался странный, саркастический смешок. Мне показалось, я схожу с ума. По-другому я это объяснить не могу.

Но смех произвел странное впечатление на человека со шрамом. Он вскочил с кресла и бросил на меня уничтожающий гневный взгляд, в то же время медленно, шаг за шагом, отступая назад.

В тот же миг я почувствовал, как дрожь пробежала по моей руке, в которой я все еще держал медную пластинку. Затем последовал удар током. Когда он пронзил мою руку и лопатку, я заметил, что в одном из углов комнаты появилось облачко.

Почти с маниакальным ликованием я указал на него.

— Смотрите! — воскликнул я.

Рауль Мурта поднес руку к глазам и быстро опустил ее.

— Уберите это! — произнес он сдавленным голосом.

И пока смотрел на облако, я заметил, как оно слегка задрожало, и увидел, что оно стало похоже на призрак Джеймса Стивенса Биксби!

— Смотрите! — снова закричал я, указывая на призрака и угрожающе обращаясь к Мурте.

— Прочь… Прогоните это… — выдохнул он.

Меня охватило возбуждение. Как и в предыдущих случаях, у меня не было четкого понимания того, что происходит, но ощущение важности и значения происходящего, казалось, овладело мной.

Я стоял неподвижно, ожидая, что призрак заговорит. В последние несколько мгновений он становился все яснее, и теперь его рука поднялась и потянулась к Мурте.

Он опустился на одно колено, и я услышал его дыхание, как будто он всхлипывал. Но призрак по-прежнему не произносил ни слова. В мгновение ока я понял, что должен заговорить; я взглянул на призрака; он кивнул.

Я немедленно повернулся и обратился к Мурте:

— Вы увидели достаточно?

В ответ его плечи затряслись.

— Тогда освободите двух девушек, — продолжил я, — и выведите нас из этого нечестивого места.

Мои собственные слова звучали непривычно; я стоял молча, ожидая. Еще одна вспышка, и путь для меня стал ясен; я должен был сделать первый шаг к свободе.

Охваченный лихорадочным беспокойством, я выбежал из комнаты, нашел Эллу, а затем и Дикси, прикрыл их накидками, а затем повел девушек по лабиринту коридоров, лестниц и раздвижных дверей сквозь непроглядную тьму, которая, казалось, освещалась слабым фосфоресцирующим мерцанием, все время двигавшемся позади нас и придававшем мне уверенности в себе.

Мы снова были на улице! Мы были свободны! Мое сердце переполнилось благодарностью. Но девушки молчали. Они все еще пребывали в оцепенении.

Я поймал такси, и вскоре мы уже ехали домой.

Менее чем за три недели Элла поправилась и снова стала прежней. С Дикси у нас возникли некоторые проблемы в течение первого полугодия, было нелегко освободить ее от оков, в которых Рауль Мурта держал ее так долго.

Каким бы любопытным ни был, я не стал больше расспрашивать о «Хрустальной туфельке», но обнаружил, что она заперта на висячий замок. Но то, что окончательно избавило меня от беспокойства, — это сообщение о трагическом конце Мурты, которое я прочитал. Призрак оказался не по зубам человеку со шрамом — он умер в припадке ужаса. И когда японец обнаружил его мертвым, он бросился наверх, прямо в объятия полиции. Таинственный уход объяснили «неизвестными причинами», но проскользнул намек на то, что это связь Рауля Мурты с бутлегерством каким-то образом привела к его гибели. Хотя мы никогда не упоминали об этом позже, полагаю, что ни у Эллы, ни у Дикси нет четких представлений о том, что произошло той ночью в экзотической квартире Мурты. Иногда я не уверен, что они есть у меня, хотя в меру своих возможностей подробно описал свои реальные переживания.

Когда я женился на Элле Биксби, Дикси и старая миссис Уильямс переехали жить к нам, и в последующие счастливые дни «Хрустальная туфелька» превратилась в воспоминание; никто никогда не упоминал о ней в нашем доме. На самом деле, кажется, никто никогда не задумывается об этом, кроме меня самого; меня же упорно преследует сбивающее с толку осознание того, что я еще не до конца понимаю те странные приключения, через которые недавно прошел.

Примечания

1

Перевод: А. В. Туфанов (1924).

2

Перевод С. Иванчиной-Писаревой.

Content

Рассказы из журнала «Ghost Stories», 1929, август

МОЙ ПРИЗРАЧНЫЙ ПРИЯТЕЛЬ Ник Сэнфорд

ЖЕНЩИНА В СЕМИ БРАТЬЯХ Уилбур Дэниел Стил

ПОХИЩЕННАЯ ПРИЗРАКОМ Гилберт Дрейпер

ПРИЗРАК В НОВОМ ОТЕЛЕ Стюарт Палмер

МЕСТЬ МЕРТВЫХ Хью Уоллес

МОЕ СТРАННОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ С ВАМПИРОМ У. Адольф Робертс

НЕОПЫТНОЕ ПРИВИДЕНИЕ Герберт Уэллс

СВИДЕТЕЛИ Фрэнсис Гилберт

ВСАДНИК-НЕВИДИМКА

ДЭВИД ДЕРЖИТ СВОЕ СЛОВО Тельма Джонсон

ИСТОРИИ О ДУХАХ Граф Калиостро

ТАЙНА СМЕРТИ Роберт У. Снеддон

ВИДЕНИЕ Ги де Мопассан

ЧЕЛОВЕК С САБЕЛЬНЫМ ШРАМОМ Алан Шульц

Примечания