Рассказы из журнала «Ghost Stories», 1929, сентябрь

ПРИЗРАЧНЫЕ ГУБЫ

Гарри Роджерс

— Приидите к Престолу Милосердия! Приидите к Престолу Милосердия и освободитесь от оков греха! Приидите, братья и сестры, и познайте благость Господа!

Когда проповедник закончил, в маленькой церкви на мгновение воцарилась напряженная, драматическая тишина. Затем, всхлипнув, какая-то женщина встала со своей скамьи и, пошатываясь, направилась по проходу к скамье для кающихся, где ее ждал священник.

Другая тоже всхлипнула и последовала за ней. За ними вышли старик, юноша и девушка.

Я видел, как они стояли там, на коленях, в то время как священник торжественно взирал на прихожан, которые хныкали, суетились, перешептывались, демонстрируя признаки сильного эмоционального подъема, до которого их довели его страстная молитва и проповедь. Едва ли там был хоть один мужчина или женщина, которые не испытывали волнения.

Но все дружно ахнули от изумления, когда старый Саймон Тейт, городской атеист, имевший обыкновение выступать против религии в «Бочке с крекерами» Билла Диринга, встал с задней скамьи и, присоединившись к процессии, упал перед скамьей с громким криком: «Да простит меня Господь!»

А потом — не знаю, как и что именно произошло, но какая-то могучая сила, казалось, овладела и мной. Это было настолько неожиданно, что я тогда даже не понял, — это была та же самая сила, которая заставила всех этих людей в едином порыве преклонить колени у ног седовласого священника.

Сначала мне показалось, что на мое плечо легла нежная рука, заставившая меня повернуться и посмотреть прямо на проповедника. Затем что-то внутри меня, что-то одновременно любящее и ужасное, открыло мне меня самого в ясном и поразительном свете.

Тогда мне исполнилось пятнадцать, я только закончил среднюю школу. Мои родители были одними из лучших в маленьком южном городке. Отец тридцать лет проработал кассиром в Торговом и фермерском банке, пока несколько месяцев назад не умер. Он обещал мне место там, когда я буду готов, но мама всегда хотела, чтобы я стал священником.

Она происходила из семьи священников, и была для меня самой хорошей женщиной на свете.

Я изучал теорию эволюции, согласно которой у человека и обезьяны тела были почти идентичны: даже кровь у них была одинаковой, как сказал нам учитель биологии. Он был тайным агностиком, и многие из нас, мальчиков, понимали, к чему он клонит, когда он вдалбливал нам в головы этот урок.

Я пошел на собрание сторонников возрождения из чувства насмешки. Я называл методы проповедника грубыми, примитивными. Я наслаждался чувством превосходства над теми бедными, сбитыми с толку людьми, которые кричали «аллилуйя» и верили, что Бог наблюдает за их жалкими жизнями — Бог, у которого миллионы миллионов звезд, чтобы заботиться о них.

И теперь этот свет — этот внезапный свет! Эта сила потрясла меня, овладела мной и заставила мои непослушные ноги идти по проходу к Престолу Господню.

«Слава Богу!» и «Аллилуйя!» — кричали некоторые прихожане, когда я проходил мимо.

Меня осторожно заставили опуститься на колени, и затем, в блаженных слезах, я обнаружил, что нахожусь среди «спасенных».

Когда я поднялся и занял свое место среди прихожан, — я знал это так же точно, как то, что я жив, — что какая-то Сила, не моя собственная, руководила мной в ту ночь. Я вернулся домой с чувством покоя и счастья, которого никогда раньше не испытывал.

Мать убедила меня пойти на пробуждение к мистеру Кастлману. Она долго горевала обо мне, хотя никогда не упрекала. Она была слишком нежной для этого. Я пришел к ней, воодушевленный своими новыми знаниями в области биологии, поговорил с ней об этом, надеясь поколебать ее простую веру, но все мои доводы возымели такой же эффект, как если бы человек ударил кулаком по воздуху.

— Бог — это величайший факт в жизни, Гарри, — отвечала она. — Те, кто приходит к Нему, знают Его — и в Нем невозможно ошибиться, ни одна книга, которая когда-либо была написана, не может этого опровергнуть.

Я знал, что она молилась за меня, потому что видел свет в ее комнате еще долго после того, как она легла спать, и мне было стыдно, но я был слишком упрям, чтобы сдаться. Казалось, ее вера воздвигла барьер между нами, но теперь этот барьер был разрушен.

Я пошел домой, горя желанием рассказать ей о своем приключении. Я обнаружил, что она уже знала об этом. Кто-то сообщил ей новость по телефону.

Она встретила меня в холле со слезами на глазах и распростертыми объятиями. Мы никогда еще не были так близки друг к другу, как в ту ночь.

Мы проговорили довольно долго. Она почти ничего не говорила о религии; казалось, она считала само собой разумеющимся, что мой собственный опыт был таким же, как у нее, как и у всех остальных. Но она попросила меня посвятить свою жизнь служению Богу, и я отправился спать с твердым намерением сделать это. Я получил «зов», и мне больше ничего не оставалось делать.

Мама получала небольшую пенсию от банка, при условии, что я приму решение о службе в банке, как только закончу среднюю школу. На следующий день она пошла к президенту и сообщила ему о моем решении. Она была слишком честна, чтобы взять хоть пенни под неписаное обещание, которое она не была готова выполнить.

Банкир улыбнулся, когда она предложила вернуть то, что она уже получила после смерти моего отца. Он сказал, что был бы рад поступить иначе, но, конечно, в сложившихся обстоятельствах… Что ж, ему было очень жаль, и он надеялся, что я передумаю, но… если я принял решение, выплата пенсии будет прекращена.

Мать заложила дом, чтобы я мог закончить среднюю школу, и я начал подрабатывать в теологической семинарии. Денег у нас было ровно столько, чтобы мы могли жить с максимальной экономией, пока я не смогу надеяться на получение пособия.

В тот день, когда окончил семинарию, я понял, что все жертвы были напрасны, и что я позволил своей матери растратить ее скромные средства на несбыточную мечту.

В тот день я встретил Селию Норт, и в тот день умерла мама.

Я полагал, что осознание, пришедшее ко мне в ту ночь в маленькой церкви, никогда не покинет меня. Однако не прошло и недели, как я снова оказался там, где был раньше. «Массовые эмоции» — так я назвал тот опыт, которым поделился с неким Тейтом и другими людьми. Саймон снова разглагольствовал в «Бочке с крекерами» и говорил своим дружкам, что он «обманул проповедника», хотя мы все знали, что это ложь.

Я обнаружил, что посвятил себя карьере, которую терпеть не мог. В теологической семинарии вместо толпы набожных молодых людей, преданных своему священному «призванию», я встретил таких же молодых людей, как и все остальные; большинство из них сетовали на то, что служение предоставляет так мало возможностей, и жалели, что не занялись чем-то другим.

Весь город смотрел на меня как на хорошего молодого человека, который когда-нибудь будет спасать души, но в настоящее время был неоперившимся юнцом, к которому относились с полупрезрительным покровительством. Старик Сондерс, банкир, зашел так далеко, что посоветовал мне прийти к нему: «На случай, если ты обнаружишь, что совершил ошибку, Гарри», — он видел меня насквозь, и я это знал.

Селия Норт была замужней женщиной, на восемь лет старше меня. Ее муж был биржевым маклером, и у них была городская квартира, а также большой дом напротив загородного клуба в Вэллифилде. Ходили слухи, что эта пара редко жила в одном и том же месте одновременно.

Я вышел из поезда в Вэллифилде, чтобы пройти пешком две мили до дома и поразмышлять о значении диплома, который держал в руках. Мой разум, казалось, свернулся, как этот пергамент, теперь я был обречен, всю жизнь был привязан к занятию, которое ненавидел, обречен учить других тому, во что сам верил с трудом.

Я с завистью оглядел богатые дома пригородного района, из здания клуба доносились взрывы смеха. На кортах играли в теннис мужчины — атлетически сложенные, беззаботные, которым были неведомы сомнения, терзавшие меня. Я завидовал им. Эта жизнь никогда не могла принадлежать мне. Я сделал роковой шаг, и назад уже не вернуться. Я ненавидел их, но еще больше ненавидел себя.

Внезапно я почувствовал сильный удар в висок. Я рухнул, и все потемнело. Я не совсем потерял сознание, поскольку смутно сознавал, что меня поднимают, и слышал голоса вокруг себя. Когда я открыл глаза, то увидел склонившуюся надо мной женщину в окружении небольшой группы людей.

— Вам лучше? — спросила она меня. — Мне очень жаль, это было ужасно, я отбросила мяч для гольфа по меньшей мере на сто пятьдесят ярдов. Попробуйте встать. Вы должны зайти ко мне домой и отдохнуть.

Я поднялся на ноги, все еще ощущая головокружение, но не слишком сильное после пережитого, и все еще сжимая в руке свой драгоценный пергамент. Женщина заботливо взяла меня за руку.

— Это всего лишь через дорогу, — сказала она. — Я позвоню доктору Саймонсу, если это необходимо, но, думаю, компресс с холодной водой будет лучше, чем компресс с доктором Саймонсом.

Она помогла мне перейти дорогу, остальные немного прошли за ней, затем постепенно отстали. К тому времени, как добрались до дома, мы остались одни.

Я уже знал, что это миссис Норт, и чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы прийти в восторг от этого приключения. Но когда мы вошли в дом, я в изумлении огляделся.

Я никогда не бывал в таком доме, как этот, с его богатыми коврами, написанными маслом картинами, массивной мебелью, каждый предмет которой стоил больше, чем все скудные пожитки матери.

Миссис Норт уложила меня на диван, а сама приложила к моему лбу компресс с холодной водой. Она спросила, как меня зовут, но, очевидно, никогда обо мне не слышала.

— А что это вы так крепко сжимаете в руках? — весело спросила она. — Все время, пока были без сознания, вы сжимали это так, словно от этого зависела ваша жизнь.

Краснея, заикаясь, пристыженный, я показал ей диплом об окончании семинарии. Она разразилась веселым смехом.

— Подумать только, я чуть не оборвала жизнь того, кто собирается стать светочем церкви! — воскликнула она.

Она оставила меня на минутку и вернулась с двумя бокалами, наполненными янтарной жидкостью, шипящей, искрящейся и полной маленьких пузырьков.

— За ваш успех, мистер Роджерс! — весело воскликнула она, поднимая свой бокал.

Я выпил, затем поставил бокал, отплевываясь. Я знал, что в нем содержится какое-то опьяняющее вещество, а я никогда не пробовал спиртного.

— Просто немного виски для вашего желудка, мистер Роджерс, я имею в виду для вашего лба, — сказала миссис Норт. — Это лучшее, что можно сделать после такого потрясения, какое вы пережили. Вы ведь еще не совсем пришли в себя, не так ли, мистер Роджерс? — продолжила она, лукаво взглянув на меня.

Я выпил, поскольку мне было стыдно, что меня считают хорошим. Когда я вышел из дома, то был полностью под ее влиянием.

Я вернулся домой и обнаружил, что мама умирает. Ей позвонили по поводу моего выпуска, и она была слишком взволнована. Она лежала на диване, белая как полотно, почти неживая.

Я вбежал и опустился рядом с ней на колени. Она открыла глаза и проникновенно заглянула мне в душу.

— Я всегда буду с тобой и буду помогать тебе…

Это были последние слова, которые она произнесла. Она умерла до приезда врача.

Испытывая горе и угрызения совести, я никак не ожидал снова увидеть Селию Норт. Но через несколько дней мне пришел конверт, надписанный незнакомой рукой. Внутри был чек на двести пятьдесят долларов, к которому прилагалась записка, подписанная «Селия Норт», в которой меня просили принять эту небольшую компенсацию за причиненный мне вред.

Возможно, не имелось причин, по которым я не мог ее принять. Без сомнения, суд присудил бы мне значительно больше. С другой стороны, я мог бы вернуть миссис Норт ее чек с заявлением о том, что не хочу извлекать денежную выгоду из этого несчастного случая.

Вместо этого я отправился к ней. Заикаясь, я вернул ей чек, и она рассмеялась, но взяла его. Затем она принесла виски.

— Что ж, давайте выпьем за это, — сказала она и подняла свой бокал.

Я встал.

— Я… я бы предпочел не пить, — сказал я ей. — Видите ли, мне не положено пить в моей профессии. Я… я…

Она смотрела на меня с любопытством и не сделала попытки помочь мне.

— Понимаю, — тихо ответила она. — Что ж, не позволяйте мне вводить вас в искушение, мистер Роджерс, я уверена, наш город можно поздравить с таким образцовым молодым человеком.

— Надеюсь, вы не обиделись?.. — Я запнулся.

Она сделала шаг вперед и положила руку мне на плечо.

— Я очень глубоко оскорблена, мистер Роджерс, — парировала она. — Я не привыкла, чтобы обо мне говорили, будто я соблазняю молодых людей.

Я был унижен до глубины души. Она обводила меня вокруг пальца. Я понимал это, но не мог ей сопротивляться.

— Если вы считаете, что ваша щепетильность предпочтительнее моей дружбы, — продолжала она, — пожалуйста, не позволяй мне вводить вас во искушение.

Я схватил бокал. Внезапно ее настроение изменилось. Она чокнулась со мной, и мы выпили. Виски разлилось по моим венам, как огонь. Я разговаривал и смеялся. Я пустил свою карьеру коту под хвост.

— Я не собираюсь становиться священником, — сказал я ей через некоторое время.

Селия Норт была мне очень близка.

— Гарри, я все-таки не верю, что вы так уж сильно отличаетесь от других мужчин, — пробормотала она, и наши губы встретились.

За ее спиной висела небольшая картина Гейнсборо. Это была жемчужина ее коллекции, и, по ее словам, она стоила больше, чем дом и все остальные картины, вместе взятые. На ней была изображена молодая девушка, сидящая у окна с вязаньем на коленях. Когда я заглянул через плечо Селии, с моих губ внезапно сорвался крик.

— Что с вами? — спросила Селия.

— Эта… картина, — пробормотал я.

Она быстро повернулась и посмотрела на нее.

— Что такое, Гарри, что не так с этой картиной? — спросила она. — Вы меня почти напугали. Вы хотите сказать, что она криво висит?

Я не это имел в виду, но кивнул, и она подошла и осмотрела ее. Она сняла ее со стены и положила на стол.

— Как вам удалось заметить, что рама прогибается? — спросила она, очень удивленная. — У вас, должно быть, зоркое зрение, Гарри. Огромное вам спасибо, мой дорогой мальчик.

Я не мог вымолвить ни слова. Я все еще смотрел на картину. Я видел молодую девушку, задумчиво сидящую за вязаньем, и все же… было ли это игрой воображения или последствие выпитого виски, — то, что сделало это лицо похожим на лицо моей матери?

Да, я мог бы поклясться, что эти глаза принадлежали моей матери, смотревшей на меня таким же любящим и в то же время проницательным взглядом, каким она смотрела на меня в ту ночь, когда умерла!

Я вспомнил ее последние слова. Но Селия снова была рядом со мной, и я… забыл.

Последующие дни стали для меня настоящей пыткой. Хотя я уже начал думать, что стал жертвой своего воображения, воспоминание об этих глазах на картине не покидало меня. Мое душевное состояние трудно описать словами.

С одной стороны, меня день и ночь терзали угрызения совести, с другой — пьянило чувство свободы. Селия сказала мне, что подает на развод со своим мужем; она даже намекала на то, что собирается уехать со мной, говорила, что достаточно богата, чтобы обеспечить роскошную жизнь любому, кто ей дорог.

Пребывая в таком душевном смятении, я встретил банкира Сондерса на улице возле банка. Он пожал мне руку и попросил зайти в его кабинет. Там он предложил мне кресло.

— Гарри, — сказал он, — я был другом твоего отца и собираюсь воспользоваться этим обстоятельством. Ты уверен, мой мальчик, что правильно выбрал свой путь? Еще не поздно изменить его, если ты еще этого не сделал. Я имею в виду, для тебя сейчас есть вакансия в банке.

Я напустил на себя обиженный вид.

— Почему вы думаете, что я допустил ошибку? — спросил я.

— Я слышал, — рассеянно сказал он, — жители Бэмборо подумывают о том, чтобы призвать вас в новую церковь.

Я, конечно, тоже это слышал, но призыв, который когда-то наполнил бы меня ликованием, сейчас оставил меня равнодушным. Я пристально посмотрел на него и ждал, что он скажет еще.

— Учитывая обстоятельства, — продолжил он, — …что ж, Гарри, откровенно говоря, я видел, как ты на днях выходил из дома миссис Норт. Подождите, молодой человек! Только не говори мне, что это не мое дело. Мое. В таком маленьком городке, как этот, дела каждого — это дела всех остальных, особенно в случае с будущим священником соседней деревни.

— Никто не хочет создавать проблемы, особенно когда это касается священника, Гарри; Селия Норт в определенном отношении очень хорошая женщина. В другом отношении это не так. Может, мне кажется, что с ней все в порядке, но тебе она совершенно не подходит.

Я возмутился, но он оборвал меня с хитрой улыбкой.

— Хорошо, хорошо, Гарри! Твое знакомство с очаровательной Селией Норт останется твоим личным делом, — ответил он. — Я просто дал тебе совет старого друга семьи. — Он кивнул и повернулся к бумагам на своем столе, как бы давая понять, что беседа окончена.

Я повернулся и открыл дверь его кабинета. Внезапно я застыл на месте, как вкопанный.

У окошка кассы стояла толпа вкладчиков, и среди них я увидел свою мать!

Да, свою мать — в старомодном черном платье, с накинутой на плечи шалью, робко ожидающую своей очереди.

Пока я смотрел на нее, она повернулась и, казалось, выскользнула из толпы в мою сторону. Я снова увидел этот взгляд в ее глазах, на этот раз умоляющий и печальный, какого никогда не видел прежде.

Затем она внезапно исчезла, а я, спотыкаясь, вышел из банка на залитую солнцем улицу.

Приглашение из Бэмборо следовало принять или отклонить. Если бы я его отклонил, — для меня больше не было места в этом маленьком городке. Я написал, что принимаю его, в приступе раскаяния. Приглашение, конечно, было предварительным. В следующее воскресенье вечером я должен был проповедовать в церкви, после чего попечители должны были собраться и подтвердить свое решение.

Если я их сильно не разочарую, результатом будет мое назначение.

Я согласился, а затем отправился к Селии Норт, испытывая мучительное отвращение. Я, который очень сомневался в существовании Бога и в том, что у меня вообще есть бессмертная душа, должен был проповедовать эти истины другим.

Миссис Норт была дома. Она улыбнулась, приветствуя меня.

— Здравствуй, Гарри. Скажи мне, это правда, что ты собираешься стать священником в Бэмборо?

— Я дал согласие; я буду проповедовать там в следующее воскресенье вечером, — ответил я.

Она залилась веселым смехом.

— О, ты такой удивительный, мой дорогой Гарри! — воскликнула она. — Ты просто восхитителен! Хотела бы я быть там и послушать тебя. Но так получилось, что я уезжаю из Вэллифилда тем вечером. Разве ты не знал? Что ж, это твоя вина, что ты так долго отсутствовал! Дело в том, что мой иск против мужа отложен из-за некоторых непредвиденных обстоятельств, на которые я не рассчитала, и я решила… В общем, он предложил мне компенсацию, чтобы я не подавала на него в суд. Понимаешь?

Мне казалось, я понял. Она продолжала.

— Итак, в воскресенье вечером я уезжаю в Мехико. Я поеду на машине в Филадельфию, сяду там на поезд до Техаса и к утру буду уже в пути. Все, что здесь есть, продано, включая картину Гейнсборо.

Я со страхом взглянул на картину, но она была такой же, как всегда, за исключением того единственного случая. Селия Норт подошла ближе и положила руку мне на плечо.

— Поедем со мной, Гарри, — прошептала она. — Тебе ничего не нужно делать, кроме как бросить все и ждать меня здесь с чемоданом. У меня достаточно денег для нас обоих. Если мы устанем друг от друга, что, вероятно, случится позже, клянусь, я позабочусь о том, чтобы ты был обеспечен до конца своих дней. Я очень богатая женщина. Пойдем со мной, Гарри!

Она протянула ко мне руки, а затем, с одним из своих удивительных перепадов настроения, отступила назад и громко рассмеялась.

— Но, если подумать, Гарри, не стоит разочаровывать добрых жителей Бэмборо. Ты должен прочитать свою проповедь, Гарри. Мне не терпится узнать, какой проповедник из тебя получился бы. Ты прочтешь им проповедь, которую они запомнят на всю оставшуюся жизнь. Твоей темой будет «Лицемерие».

Казалось, эта идея захватила ее. Она с жаром продолжила.

— Всю свою жизнь в Вэллифилде, Гарри, я была притчей во языцех среди тех хороших людей, которые придерживаются того, что они называют моральным законом, — воскликнула она. — Женщина, которая живет более или менее в одиночестве, которая любит хорошо проводить время, время от времени выпивать, является прокаженной и отверженной для людей такого типа. Ты должен показать им их самих такими, какие они есть, прочесть проповедь, какую они никогда не забудут, Гарри.

А ты — что они сделают с тобой? Тебе было суждено стать их священником, человеком более святым, чем они сами, человеком, посвятившим свою жизнь добрым делам. Но они смотрят на тебя сверху вниз, покровительствуют тебе, относятся к тебе с добродушным презрением и предлагают королевское жалование — сколько, Гарри? Полторы тысячи долларов в год! Примерно столько я трачу в месяц на автомобиль! Это меньше, чем половина зарплаты каменщика или штукатура!

Ты будешь проповедовать им, Гарри, я буду рядом, чтобы послушать тебя, а потом мы уедем вместе. О, это будет отличное развлечение, Гарри! Что скажешь?

— Я согласен! — воскликнул я, заключая ее в объятия. И я не шутил. Это была восхитительная месть за все, что я выстрадал в прошлом.

Прекрасная месть! На добрых людей из Бэмборо, которые оказали мне честь своим приглашением, я решил излить все свое долго сдерживаемое унижение и чувство неполноценности. Я долго трудился над этой проповедью, хотя, конечно, это был труд не из любви. Дьявол, должно быть, посмеивался, наблюдая, как я, сидя за своим столом, готовлю ее.

Все презрение, которое внушила мне Селия, я вложил в эти несколько убористо исписанных страниц. Я зачитал ей отрывки из них, она захлопала в ладоши и рассмеялась.

— Отлично, Гарри! Просто замечательно! — воскликнула она. — Это их разбудит! И сразу после этого священник уезжает с замужней женщиной! Боже, какой скандал! Мы должны позаботиться, чтобы нам прислали нам местную газету! Прочти последний абзац еще раз, Гарри, — яростно потребовала она.

Я прочел со всем чувством, на какое был способен: «То же лицемерие, которое Он обличал в книжниках и фарисеях, я обличаю в вас, самодовольных, респектабельных горожанах, измеряющих пути Господни своей двенадцатидюймовой линейкой праведности. Самый смиренный грешник, который ходит по земле и знает, что он грешник, женщина на тротуаре, которая иногда испытывает потребность в чем-то более возвышенном, чего никогда не было в ее запятнанной грехом жизни, лучше вас!»

— Гарри, ты великолепен! — в восторге воскликнула Селия. — Мы должны еще раз выпить за это!

Я вернулся домой пьяным, пошатываясь. Я не оправдываюсь. Я пытаюсь изложить черным по белому, что именно произошло, поскольку теперь знаю, — человек может подняться из самых глубин с помощью той Высшей Силы, которая всегда в его распоряжении, стоит только воззвать к ней.

Этот день настал. Я не изменил своего решения. Я ликовал из-за несправедливости, которую собирался совершить тем вечером. Я пожимал руки прихожанам церкви Бэмборо; я смотрел в их добрые лица, не испытывая ни малейшей боли.

Тем не менее, я почувствовал отрезвление, когда, наконец, занял свое место рядом с добрым старым проповедником в маленькой новой церкви и посмотрел на прихожан. Казалось, весь Бэмборо собрался, чтобы послушать меня, и все мои знакомые из Вэллифилда тоже пришли. На заднем сиденье сидел старый Симеон Тейт с ухмылкой на лице, а рядом был Сондерс, банкир! Он оказал мне честь, отказавшись от своего обычного воскресного вечера в клубе, чтобы послушать меня. Там были старые друзья моей матери, они ободряюще смотрели на меня.

А дальше, в глубине, в одиночестве сидела Селия Норт; я поймал ее взгляд, и дьявольщина в ее сердце проникла в мое и поддержала меня.

Проповедник, старый мистер Уизерспун, молился, и мы все преклонили колени. Он молился о том, чтобы дух Божий наполнил мое сердце; он благодарил Его за то, что Он направлял меня, и просил, чтобы я оказался достоин великого доверия и привилегии, которые должны были выпасть на мою долю.

И все это время я думал о словах Селии: «Полторы тысячи долларов в год! Примерно столько, сколько я трачу в месяц на автомобиль! Меньше половины зарплаты каменщика или штукатура!»

Я заерзал на своем месте. Молитва закончилась. Взгляды собравшихся были устремлены на меня. Старый мистер Уизерспун ласково улыбался мне. Я поднялся и направился к пустой кафедре.

Боже милостивый! Пустой? Но она вовсе не была пустой! Там стояла моя мать в своем причудливом черном платье и шляпке, стояла, не сводя с меня глаз, — не любящая мать, но грозный судия!

Я остановился как вкопанный. Я не мог пошевелиться, не мог закричать. Я посмотрел на собравшихся. Неужели они не видели ее? Нет, никто из них не видел ее, хотя, на мой взгляд, она была почти такой же, какой была при жизни!

Призрачная фигура поманила меня к себе, и я неуверенно двинулся к ней. Старый мистер Уизерспун, решив, что я испугался кафедры, положил руку мне на плечо и что-то прошептал на ухо. Я кивнул и поднялся на три ступеньки кафедры. Моя мать все еще была там, но, когда я взошел, она исчезла.

Она исчезла из поля моего зрения, но она была там. Она была реальностью, а я был всего лишь марионеткой. Я снова был ребенком, повторяющим за ней свои молитвы. Я не понимал, какие слова слетают с моих губ. Я не замечал собравшихся. Но я говорил, проповедовал, взывал так, как будто дух Господень говорил моим языком.

Не знаю, как долго я там простоял. Внезапно я пришел в себя. Я осознал, что передо мной сидит восхищенная аудитория. Я наклонился вперед, глядя в лица прихожан. Там был старый Саймон Тейт, стоявший на коленях и выкрикивавший «аллилуйя», как и в ту ночь. Там был банкир Сондерс, смотревший на меня изумленными глазами. Но место Селии было пусто.

В тот момент пробуждения я понял, что вовсе не иллюзия привела меня к служению. Я понял, что был ведомым с самого начала. И еще я знал, что моя покойная мать пришла мне на помощь, чтобы спасти мою душу в минуту смертельной опасности, и что благодаря ее святой доброте ей было позволено прийти ко мне.

Я, пошатываясь, сошел с кафедры. Я упал на колени и помолился. И снова дух Господень заговорил через меня, ибо, хотя я и слышал эти слова, казалось, я не произносил их своими собственными устами.

Я молился о силе, чтобы преодолеть зло лицемерия и грех осуждения других. Я молился за всех, кого судили, и за их судей. Я молился за всех грешников и благодарил Бога за то, что Его милосердие достаточно сильно, чтобы благословлять самых отъявленных из них, которые обращаются к Нему, и прощать их грехи.

— Иначе, — сказал я, — я бы не осмелился предстать перед вами сегодня вечером.

Затем я оказался среди прихожан, и они окружили меня, сжимая мне руки, и у многих из них по щекам текли слезы.

— Вы прочитали нам замечательную проповедь, — сказал мистер Саттерли, раздражительный пожилой попечитель, один из тех троих, кто был против моего приглашения. — Нам повезло, что вы являетесь членом нашей церкви.

Банкир Сондерс взял меня за руку и, когда первый энтузиазм угас, отвел в сторону.

— Гарри, — сказал он, — я хочу выразить тебе признательность. Я был глупцом. Я никогда раньше не разбирался в религии. Конечно, в какой-то степени я верил, но, послушав тебя сегодня вечером, я понял, это значит гораздо больше, чем я когда-либо представлял. Я всегда пытался перевести веру в плоскость экономических ценностей, но для этого она слишком велика. И мне потребовалось сорок лет, чтобы понять это.

Но я был глупцом в другом смысле, Гарри. Я довольно хорошо разбираюсь в людях, — по крайней мере, я всегда так думал, — но неправильно оценил тебя. Честно говоря, Гарри, я думал, ты будешь неуместен в церкви. Я и представить себе не мог, что в тебе есть такой огонь и вдохновение, какие ты продемонстрировал нам сегодня вечером. Это была самая удивительно вдохновенная проповедь, какую я когда-либо слышал, Гарри, и ты далеко пойдешь в своей карьере. Жаль, что твоя мать не дожила до этого дня, чтобы услышать тебя; она бы гордилась тобой.

Но я знал, что моя мать слышала меня, она была здесь! По сей день я не знаю, что именно сказал в той проповеди. Говорил не я, а некая высшая сила, превосходящая меня. Но в том, что это была моя мать, вступившая в контакт со мной, я уверен так же, как в том, что я жив.

Что бы я ни сказал, Селия Норт, должно быть, все поняла, поскольку, когда я подошел к дверям церкви, ее машины уже не было. Больше я ее никогда не видел.

Свою мать после той ночи я тоже больше не видел. Но иногда я чувствовал ее руководство, когда был священником в большой городской общине. Я верю, что она все еще присматривает за мной, как в ту ночь, когда спасла мою душу, и что она будет рядом, чтобы поприветствовать меня, когда я уйду из жизни.

«Я ВЕРНУСЬ, ЧТОБЫ ПРЕСЛЕДОВАТЬ ТЕБЯ!»

Ллойд Грир

Я химик на фабрике в одном городе на Среднем Западе. Моя работа очень важна, требует полной концентрации, и вскоре после начала экспериментов я обнаружил, что могу с большей отдачей работать по ночам, когда меня не отвлекают обычные шумы на фабрике.

Моим единственным спутником в долгие тихие часы был старый сторож-немец по имени Эмиль Круг. Ему было семьдесят шесть лет, он проработал в компании так долго, что его оставили на работе после выхода на пенсию. За ночь он трижды обходил фабрику, чтобы убедиться, что на ней не вспыхнул пожар и не вломились грабители. Остальное время он сидел в моей лаборатории и либо наблюдал за моей работой, либо дремал, до тех пор, пока я не будил его, чтобы он совершил обход.

Круг был молчаливым стариком, лишь изредка ворчавшим. Кроме приветствия, когда я заходил в лабораторию вечером, он почти ничего не говорил. Он часами просиживал в лаборатории, наблюдая за каждым моим движением, но, если я пытался завести разговор, он отвечал только ворчанием или фырканьем, что меня обескураживало. Однако я нисколько не возражал, поскольку ничто так не выбивает из колеи, как попытки сосредоточиться на работе, разговаривая с другим человеком. Кроме того, он был неграмотным, так что у нас не было тем, представлявших обоюдный интерес.

Человек, который никогда не бывал на фабрике в час или два ночи, вряд ли может себе представить, какое это мрачное, жутковатое, наводящее ужас место. Крошечные ночные фонари, разбросанные тут и там, освещают все вокруг тусклым светом. Бездействующие станки, грузовики, скамейки и ящики в полутьме принимают различные фантастические и призрачные формы. Тишина нависает над каждым предметом, словно пелена, за исключением тех случаев, когда ее нарушает какой-нибудь внезапный жуткий звук.

В такое время в таком месте, несомненно, можно услышать странные звуки. Звуки, едва слышные днем, в ночной тишине усиливаются до подобных грому.

Старый Круг не мог понять, что это за звуки, поэтому решил, что они относятся к сверхъестественному или духовному миру. Он твердо верил в привидения, духов, ведьм или «проклятых», как он их называл. Любое неприятное происшествие, которое не мог удовлетворительно объяснить, он немедленно относил к сверхъестественному.

Я часто пытался объяснить ему, что необычные шумы в цехе по ночам вызваны воздействием жары и холода, а также сыростью или сухостью воздуха, который воздействует на доски и стальной каркас здания. Расширение и сжатие, естественно, вызывают скрипы и другие шумы.

Но он отрицательно качал головой. Это были «проклятые», настаивал он. «Проклятые» и другие злые духи были повсюду, и разубедить его было невозможно.

Я не был склонен к таким бессмысленным фантазиям. Всякий раз, когда мне приходилось покидать ярко освещенный интерьер моей лаборатории и отправляться в мастерскую, неясные тени и странные звуки нисколько не волновали меня. Я всегда считал призраков или духов выдумкой неискушенных умов. Кроме того, обычно я был слишком занят, чтобы беспокоиться о подобных глупостях. По крайней мере, я думал, что это глупость, пока не случился тот ужас, о котором я собираюсь рассказать.

Однажды ночью случилась ужасная буря, и здание наполнилось жутким грохотом. По крыше катались незакрепленные предметы, доски и жесть взлетали вверх и с грохотом падали вниз. В здании постоянно раздавался скрип и стоны, когда конструкция изгибалась от давления ветра. Это, в сочетании с завываниями и свистом бури, создавало поистине жуткий эффект. Днем, при работающем оборудовании, это, вероятно, осталось бы незамеченным, но ночью было очень шумно и тревожно.

Круг пришел в ужас. На этот раз он стал разговорчив, снова и снова настаивая на том, что духи и привидения бродят повсюду. Ничто из того, что я мог сказать, не убедило его в обратном. Ближе к утру ветер стих, и в здании снова стало тихо. Тем не менее, Круг продолжал благоговейным шепотом рассказывать о привидениях и «проклятых». Это действовало мне на нервы и отвлекало от работы.

В мои намерения не входило обидеть старика или сказать что-то, что могло бы задеть его чувства. Позже я готов был откусить себе язык за то, что сказал то, что сказал. Я был поглощен проверкой показаний в одном тонком эксперименте, который проводил, и по рассеянности высказал свои мысли вслух.

— Только невежественные люди, которые не знают ничего лучшего, верят в привидения или духов. Любой разумный человек счел бы подобные разговоры чепухой, — сказал я бездумно, мое внимание было приковано к приборам.

Круг издал яростное фырканье, заставившее меня вздрогнуть. Я выпрямился и огляделся.

— Так вот как ты думаешь? Может, тебе не стоит так умничать. Я — тупица, вот как? Послушай, глупец, говорю тебе, пусть я и не такой умник, как ты, но я тебе докажу. Когда я умру, то вернусь и буду преследовать тебя. Я заставлю тебя пожалеть о том, что ты только что сказал.

Его глаза сверкали, а немощное старое тело дрожало от ярости. Он развернулся и выбежал за дверь. При жизни он больше никогда не заходил в лабораторию.

Я глубоко раскаялся, когда понял, что сказал. Я не представлял, как это, должно быть, прозвучало для него. Я попытался извиниться и выразить свои сожаления, но он держался подальше от меня и лишь награждал ядовитым взглядом.

Он так и не смягчился. Со временем он, казалось, стал еще более озлобленным по отношению ко мне. Хотя у нас никогда не было ничего общего, такая ситуация мне не нравилась. Было неприятно думать, что мы двое, проводившие вместе ночи наедине, должны были поссориться.

Но он отверг все мои попытки примирения. Я не мог понять, почему мои слова, произнесенные столь необдуманно, так глубоко задели его; можно было подумать, я причинил ему тяжкую боль. И все же, он больше никогда не заходил в лабораторию, оставаясь снаружи, в холодном цеху. Я мог видеть его через окно, скорчившегося на ящике, наполовину в луче света, наполовину вне его. Его глаза всегда были прикованы ко мне, и от убийственной ненависти в них мне становилось не по себе. Я мог видеть, как это чувство росло, пока он сидел там и лелеял его.

Но однажды вечером он не появился на работе. На следующий день я узнал, что он слег с сильной простудой. Без сомнения, он подхватил ее, когда сидел в холодном помещении.

Через неделю его простуда переросла в пневмонию, от которой он умер. Для меня это было настоящим потрясением, и я не мог избавиться от ощущения, что косвенно виноват в этом. Если бы я не произнес бездумно те слова в лаборатории, он бы не проводил все это время в холодном цехе, где развилась его болезнь.

Руководство решило не заменять его, и с тех пор я работал каждую ночь один. В течение года все шло гладко. Затем наступил день, — позже я отметил, что прошел ровно год с того дня, как умер Круг, — когда я проснулся со странным чувством меланхолии. Весь день я слонялся по дому, не в силах избавиться от этого чувства подавленности. Это было зловещее предчувствие, что что-то должно произойти — ощущение столь же знакомое, сколь и необъяснимое.

Это ощущение усиливалось из-за мрачной атмосферы, царившей в лаборатории в тот вечер. Насколько я помню, в помещении стояла необычайно жуткая тишина. Оборудование и другие предметы выглядели еще более странными и призрачными, чем когда-либо прежде, а тусклый свет, казалось, придавал всему зловещий оттенок бледности.

Весь день меня так переполняли дурные предчувствия, что, когда я шел на работу, мне было не по себе. Здравый смысл, наконец, возобладал, и я понял, как глупо себя вел. Я с головой погрузился в работу, пытаясь подавить беспокойство в своем сердце, и вскоре перестал замечать все вокруг себя.

Однако вскоре кое-что произошло. Я стоял на цыпочках и тянулся левой рукой к бутылке на полке. Краем глаза и поверх руки я увидела нечто, что заставило меня застыть на месте от ужаса.

В кресле, которое привык занимать, сидел Круг. В его глазах было все то же выражение горькой ненависти, и он выглядел точно так же, как и во плоти, за исключением того, что я мог видеть спинку кресла сквозь его тело. Я чуть не заговорил, настолько реальным он выглядел. Затем ужасная мысль подсказала мне, что это не мог быть Круг, поскольку я знал, что он мертв. Я медленно опустил руку и повернулся, чтобы рассмотреть получше. И снова испытал шок. Кресло было пусто!

Я закрыл глаза и потряс головой. Затем посмотрел еще раз, но сомнений не было — кресло было пусто. Я долго стоял, не веря своим глазам.

Чтобы устранить все сомнения и полностью убедиться в этом, я осмотрел кресло под всеми мыслимыми углами, даже поверх левой руки, как вначале. Но кресло оставалось пустым.

Затем последовала реакция. Я издал истерический смешок, отозвавшийся странным эхом, и снова принялся за работу. Я обозвал себя полным идиотом, раз позволил чему-то так меня расстроить. Без сомнения, это мой пессимистический настрой сыграл со мной злую шутку. Удивительно, однако, насколько ярким было впечатление от Круга, сидящего в кресле!

Не прошло и двадцати минут, как я наклонился, пытаясь удержать равновесие на хрупких весах, как три громких, оглушительно громких удара в дверь заставили меня поспешно выпрямиться; я резко обернулся и посмотрел на дверь, оцепенев от страха.

Стук был таким внезапным и неожиданным, что я был поражен до глубины души. Шум все еще стоял у меня в ушах, но руки и ноги отказывались двигаться. Я весь дрожал, сердце болезненно колотилось где-то в горле. Должно быть, я простоял так довольно долго, прежде чем ко мне вернулся контроль над моим разумом и конечностями.

Я подумал, что сегодня вечером излишне нервничал и тревожился. Если бы я услышал стук в дверь в любую другую ночь, то не придал бы этому значения. Без сомнения, это был один из сотрудников фабрики, который хотел зайти и немного поболтать, прежде чем отправиться домой. Смешно, что я так испугался простого стука в дверь.

— Входите, дверь открыта! — крикнул я.

Я внимательно прислушался, но не услышал ни звука, ни каких-либо других признаков того, что тот, кто стучал, намеревался войти. Я взглянул на часы на стене и увидел, что было половина третьего. Определенно, необычное время для того, чтобы кто-то пришел навестить меня.

Я подошел к двери и распахнул ее настежь. Там никого не было. Я прошел несколько шагов в каждую сторону от двери, заглядывая то туда, то сюда за оборудование, не увижу ли кого-нибудь, но был разочарован. Когда я снова подошел к двери, то был совершенно сбит с толку. У меня не было никаких сомнений в том, что я слышал эти удары. Они все еще звучали у меня в ушах. Но в цеху, кроме меня, никого не было. Прежде чем войти в лабораторию, я остановился в дверях и громко крикнул:

— Кто здесь?

Ответа я не получил. Когда эхо моего голоса стихло, в мрачном здании воцарилась тишина, еще более суровая и ужасная, по сравнению с моим криком.

Едва закрыв за собой дверь, я услышал, как по зданию разнесся пронзительный, дьявольский смех. Это было похоже на хихиканье старика в припадке истерии и это было ужасно. Меня бросало то в жар, то в холод, и, резко обернувшись, я снова распахнул дверь и выглянул в цех. И снова этот пронзительный смех эхом разнесся по похожему на пещеру помещению, и на этот раз в нем звучали мстительные нотки. Казалось, он доносился одновременно отовсюду, но, в какую бы сторону я ни поворачивался, мне казалось, я смотрю на то самое место, откуда он исходил.

Это был самый жуткий звук, какой я когда-либо слышал. Я вернулся в лабораторию и закрыл дверь. Мои зубы стучали, я дрожал всем телом, как от смертельного озноба. В тот вечер я был слишком взвинчен, чтобы продолжать какую-либо работу, поэтому обессиленно опустился в кресло и попытался собраться с мыслями.

Я бил себя кулаками по вискам, пытаясь навести порядок в хаосе, царившем в моей голове. Всему этому должно быть какое-то объяснение. У происходившего имелись все признаки сверхъестественного, но для всего этого должна была существовать конкретная причина. Долгие годы насмешек над идеей привидений или духов мешали мне принять тот факт, что они существуют. У меня было множество доказательств того, что я находился в присутствии чего-то неземного, но я не хотел принимать эти доказательства.

Пока я сидел там, пытаясь найти какое-нибудь логичное объяснение, в цеху раздался грохот, который поднял меня с кресла и наполнил трепещущим ужасом.

Это стало последней каплей; мои расшатанные нервы больше не выдержали. Я сорвал с крючка пальто и шляпу и направился к двери. Все, что мной сейчас владело, — это желание как можно быстрее убраться с фабрики. Я не мог заставить себя остаться.

Не успел я отойти и двадцати футов от двери лаборатории, как услышал звук, от которого у меня по спине побежали мурашки. Это был долгий, дрожащий стон, который становился все громче, пока не перешел в вопль. Ах, какой это был страшный крик!

Затем я услышал шепот — шепот, который материализовался из самого воздуха вокруг меня. Над головой и со всех сторон, он исходил даже от самого пола. Безумная паника охватила меня, на моих ногах словно бы выросли крылья. Я бежал вслепую, спотыкаясь и падая на воображаемые предметы.

Когда я завернул за угол и увидел входную дверь всего в пятнадцати футах впереди, меня внезапно охватила странная вялость. Мои руки и ноги отяжелели настолько, что я едва мог их поднять. Казалось, какая-то магнетическая сила притягивала меня, задерживая мое продвижение к двери.

Охваченный безумным страхом, я напряг все свои силы, чтобы преодолеть это сопротивление, и когда, наконец, добрался до двери, то был весь мокрый от усилий. Если бы не маниакальная сила, порожденная страхом перед неизвестным, я остановился бы как вкопанный.

Как только я переступил порог, притяжение исчезло. Я почувствовал странную легкость и раскрепощенность, словно, изо всех сил сопротивляясь врагу, я внезапно обнаружил, что противостоящая сила отступила.

Оказавшись в безопасности в своей комнате, я сел на край кровати, обхватив голову руками, пытаясь разобраться в странных событиях этой ночи. В конце концов, я так запутался, что откинул одеяло и забрался под него. Но сон не шел. Я ворочался с боку на бок и оглядывал комнату широко раскрытыми глазами. В голове у меня царил сумбур веры и неверия. Я внезапно вспомнил угрозу Круга: «Когда я умру, то вернусь, чтобы преследовать тебя». Возможно ли такое? — спросил я себя. Мог ли он вернуться?

В восемь часов я встал и, увидев искаженное лицо, смотревшее на меня из зеркала, был поражен. Это было лицо человека, находящегося на грани помешательства.

Я начал задаваться вопросом, не сдал ли мой разум от переутомления; не было ли то, что я увидел и услышал прошлой ночью, плодом моего неуравновешенного мозга. В последнее время я довольно часто отключался и был полностью погружен в свою работу. И все же я не чувствовал никаких предупреждающих болей или каких-либо провалов в памяти.

Я решил пройтись по фабрике и посмотреть, не случилось ли чего-нибудь необычного. Насколько я мог судить, все шло как обычно, но, когда я встретился с управляющим, он рассказал мне об огромном мостовом кране, который рухнул ночью. Я сообщил о громком треске, который слышал, но не упомянул о других необычных событиях.

Он был совершенно сбит с толку, и, признаюсь, я тоже, когда услышал, что всего за день до этого они подняли тонны оборудования с помощью этого самого крана, а теперь он рухнул, не подняв ни унции. Это навело меня на мысли об ужасах прошлой ночи, и я подумал о том, чтобы вернуться в лабораторию и поработать в одиночестве.

У меня на уме были кое-какие эксперименты, для которых требовался помощник, и хотя они были запланированы на две недели позже, я решил приступить к ним немедленно. Я попросил менеджера по трудоустройству нанять для меня человека и попросить его явиться в тот же вечер.

Когда я пришел в лабораторию, меня уже ждал молодой человек по имени Ричард Фишер. Он продолжал работать со мной в течение двух недель, и за все это время не произошло ничего необычного. Я начал сомневаться, происходили ли ужасы, которые я пережил, на самом деле, или они существовали только в моем воображении. Опасаясь насмешек, я молчал о своих переживаниях.

Но однажды миссис Фишер позвонила мне и сообщила, что ее муж заболел и не сможет прийти на работу в тот вечер. Выразив свое сочувствие, я больше не думал об этом и начал работать один.

Едва я переступил порог цеха, мне показалось, будто волны уныния нахлынули на меня подобно потопу. Тоскливое настроение охватило меня так быстро, что я остановился и долго размышлял, идти ли мне дальше или вернуться домой.

Однако, в конце концов, я преодолел свою депрессию и продолжил путь в лабораторию. Но я не был полностью спокоен. Меня охватили мысли о пережитой ужасной ночи, и я невольно нервно вздрагивал при каждом незначительном звуке.

Примерно до часа дня не происходило ничего примечательного. Затем я заметил, что кресло Круга повернуто к стене. Я помнил, что, когда вошел в лабораторию, оно было повернуто наружу, и ломал голову, пытаясь вспомнить, поворачивал ли я его в течение вечера. Когда я не смог вспомнить, прикасался ли к нему, то почувствовал странный спазм в горле.

Не прошло и пятнадцати минут, как я снова обратил на него внимание. На этот раз кресло снова было повернуто наружу и прислонено к стене. Я был уверен, что этого не делал. Оно стояло, прислоненное к стене, как будто на нем кто-то сидел. Мои колени задрожали от растущего ужаса, когда я уставился на него.

Вы, читающие это, удивитесь, что такой простой инцидент мог кого-то встревожить, но для меня, оставшегося в одиночестве в лаборатории, это было настолько странно, что я весь похолодел. Я стоял там, дрожа, и молился, чтобы меня избавили от еще одной ужасной ночи.

Внезапно я услышал, как в цеху хлопнули двери. Жаль, что я не могу передать словами ужас, охвативший меня, когда я услышал этот звук, и другой, сразу же последовавший за ним.

Я знал, что на фабрике нет ни единой живой души. Я был один, и лицом к лицу столкнулся с чем-то неземным, с чем-то, что было выше моих человеческих сил. И все же я слышал, как хлопали одна дверь за другой, словно кто-то спешно переходил из помещения в помещение. Затем я услышал, как кто-то бежит. Сначала звук едва доносился, но становился все громче по мере того, как чье-то быстрое приближение приковывало меня к месту. Это «топ-топ-топ», словно надвигающийся рок, эхом разносилось в глубокой тишине цеха.

Внезапно шаги стихли. После короткой паузы я услышал, как кто-то крадучись приближается к моей двери. Ужас сдавил мне горло. Страх перед неизвестным и невидимым чудовищем, угрожавшим мне, сковал каждую клеточку моего тела, дыхание перехватило. Мои глаза были неподвижны, я не мог отвести взгляда от двери. Я каждую минуту ожидал, что она распахнется и впустит какого-нибудь нечестивого демона.

Внезапно все снова смолкло; я оказался окутан глубокой, пульсирующей тишиной, всегда предвещающей какую-то ужасную катастрофу. Тиканье часов отдавалось в моих ушах, как удары по наковальне. Я хотел закричать, но мой язык прилип к нёбу. Я был бессилен бороться с этим существом из другого мира — существом, которое нельзя было увидеть или почувствовать.

Я стоял, как вкопанный, казалось, целую вечность. Не в силах больше выносить ужасающую неизвестность, я сделал несколько неуверенных шагов к двери. Все, что угодно, даже смерть, было предпочтительнее этого бесконечного ожидания в ужасе. Я протянул дрожащую руку и открыл дверь.

Поблизости никого не было видно. Я внимательно прислушался и оглядел цех, но не увидел и не услышал ничего, что могло бы указывать на присутствие человека или духа. Абсолютная тишина была страшнее любого мыслимого зрелища.

После недолгих раздумий ко мне вернулась часть мужества. Я прошел немного влево от двери и, привстав на цыпочки, вытянул шею, чтобы посмотреть, не увижу ли чего-нибудь в другом конце цеха. Когда я это сделал, мое внимание привлекло какое-то движение у пола в нескольких футах передо мной.

Я увидел присевшее на корточки возле станка, словно готовящееся прыгнуть на меня… Существо. Его глаза были похожи на два раскаленных угля. Губы растянуты в оскале. Длинный черный клык в верхней челюсти придавал существу отвратительный, колдовской вид. Но… это был Круг!

Что спасло меня в тот момент от превращения в безумца, — это больше, чем я могу выразить словами. Ужас от этого зрелища оставил на мне следы, которые никогда не сотрутся. Он вызвал химическую реакцию в моей крови, отравившую ее. Мои волосы выпадали пучками и с тех пор так и не отросли снова.

Пока я стоял, окаменев, и наблюдал за нечестивым духом старого Круга, он медленно протянул ко мне две когтеподобные лапы. Судорожно разжимая и разжимая пальцы, чудовище подкралось ко мне. Оно, казалось, что-то говорило, хотя и не издавало ни звука, и дьявольски ухмылялось. Глаза были похожи на два начищенных до блеска ножа и впивались в мои, как раскаленное железо. Было что-то угрожающее и неотвратимое в этом медленном — бесконечно медленном — приближении.

Я попытался закричать, но смог издать только булькающий, хрипящий звук. Как раз в тот момент, когда цепкие пальцы были готовы сомкнуться на моем горле, напряжение спало, я повернулся и бросился в лабораторию. Я почувствовал это дьявольское присутствие у себя за спиной, когда захлопнул дверь и рухнул в кресло.

Я изо всех сил старался сохранить последние остатки здравомыслия. Я боролся с желанием броситься туда, крича и смеясь. Мне хотелось схватить этого старика и танцевать с ним. Почему я должен его бояться? Зачем и дальше терпеть эту агонию, когда я мог бы просто сдаться и забыться? Почему бы не приветствовать этот ужас снаружи и не умереть, если придется? Что теперь имело значение для меня?

Я напряг каждый нерв в своем теле, чтобы подавить те безумные импульсы, которые пульсировали в моей голове. Я не должен позволить себе оступиться! Внезапно свет начал меркнуть, и я упал в глубоком обмороке.

Когда сознание вернулось ко мне, я почувствовал себя так, словно очнулся от ужасного ночного кошмара. Но ужасы последних нескольких часов вернулись в тысячекратном размере, когда я открыл глаза. Комната была наполнена странной сыростью и паром, которые я сначала не мог понять. Когда меня, наконец, осенило, я вскочил с кресла.

В одном из углов лаборатории у меня имелся небольшой резервуар, наполненный смесью тринитрофенола, мощного взрывчатого вещества. Резервуар был облицован змеевиками для охлаждения аммиака, и в смеси также плавали куски льда. Необходимо было поддерживать низкую температуру, иначе раствор взорвался бы. Вся фабрика и значительная часть города превратились бы в руины, если бы эта смесь когда-нибудь достигла температуры горения.

Что меня чуть не лишило чувств, так это состояние этой жидкости. Я бросился к чану и обнаружил, что насос с аммиаком остановился. Кусочки льда растаяли. Еще три минуты, и эта история никогда бы не была написана.

Я заметил, что выключатель насоса повернут, поэтому изо всех сил дернул за ремень, и, к моему удивлению, насос легко завелся. По сей день я не могу объяснить, почему он остановился. Это было похоже на то, как если бы какой-то великан протянул руку и остановил его на полпути. Мой рывок заставил его продолжить движение.

Я увеличил скорость и с удовлетворением увидел, что термометр стал опускаться. Тем не менее, тот небольшой промежуток времени, благодаря которому удалось предотвратить трагедию, потряс меня. Прежде чем я понял, что делаю, я подсыпал в резервуар средство, которое сделало взрывчатое вещество безвредным. Несмотря на то, что неделя тяжелой работы была потрачена впустую, я почувствовал облегчение. У меня не было сомнений в том, что за остановку насоса отвечал сверхъестественный дух Круга. Я больше не мог рисковать с этим демоном, стремившимся меня уничтожить.

Я оглядел лабораторию, чтобы убедиться, что все остальное в порядке. Затем снял с крючка свое пальто и шляпу, решив как можно быстрее убраться из цеха. Я поклялся, что больше никогда не буду проводить там ночь в одиночестве. Все сомнения относительно того, существуют ли такие вещи, как призраки или духи, теперь исчезли у меня полностью.

Когда я повернул ручку и потянул на себя, дверь не поддалась. Я взялся за нее обеими руками и сильно дернул, но она застряла намертво. Потом я заметил, что ключа в замочной скважине нет. Я взял фонарик и заглянул в щель возле двери. Она была заперта.

Я знал, что не вынимал ключ из двери и никогда ее не запирал. Несмотря на это, я тщательно обыскал свои карманы по меньшей мере дюжину раз, но ключа не нашел. Я был крайне озадачен. Затем я начал систематический осмотр каждого сантиметра лаборатории — безрезультатно. Ключа нигде не было.

Потом я подумал, что мог положить его в карман, когда выходил из лаборатории. В моем безумном стремлении убежать от этого ужасного призрака это могло легко остаться незамеченным. Но тогда как дверь могла быть заперта, если я оставил ключ снаружи?

В спешке, чтобы избежать этого ужаса, я, возможно, так сильно хлопнул дверью, что замок сам собой защелкнулся. Это было бы логичным заключением, но я и по сей день убежден, что дверь не была заперта никаким естественным способом.

Я подошел к окну в одной из перегородок и выглянул в цех. Первое, что привлекло мое внимание, заставило меня вздрогнуть. Я увидел какой-то черный предмет в капюшоне, который подпрыгивал вверх-вниз и лавировал между станками. Он метался, как пробка на волнах. Он раскачивался из стороны в сторону, все ближе подбираясь к окну, пока, когда я рассмотрел его получше, не стал похож на старика, ковыляющего с тростью. Я стоял как зачарованный, и прежний ужас снова сжимал мое сердце.

Внезапно фигура появилась в луче света, падавшем из окна. Фигура в капюшоне исчезла, и я увидел отвратительную ухмыляющуюся физиономию Круга, смотревшего на меня с вожделением. Он устремил на меня свои сверкающие глаза так, что у меня по коже побежали мурашки. Затем присел на корточки возле станка, стоявшего за пределами лаборатории. Наблюдая за ним, я вдруг заметил ключ у него под ногой на полу. Самым поразительным было то, что я мог видеть ключ прямо сквозь его ногу! Остальные предметы были видны сквозь его тело, словно он был сделан из прозрачного желеобразного вещества.

Наконец он отвел взгляд от моего лица и злорадно посмотрел на ключ, лежавший на полу. Затем он начал медленно выпрямляться, и я увидел, что его лицо искажено в приступе ярости. Казалось, он поплыл прямо к окну, где я стоял. Я в ужасе отпрянул.

Пока я смотрел на него расширившимися от ужаса глазами, я увидел, как он вплыл прямо через закрытое окно. Я забился в угол, слишком напуганный, чтобы отвести взгляд от этого жуткого видения.

Некоторое время он расхаживал взад-вперед по лаборатории, а затем, словно только что заметив меня, повернулся и вперил в меня злобный взгляд. Его губы зашевелились, но я не услышал ни звука. Порыв ледяного, зловонного воздуха ударил мне в щеки; казалось, он вырвался из какой-то сырой норы мертвых.

Я вздрогнул от дурного предчувствия, когда Круг вытянул длинную костлявую руку и указал на бутылку с концентрированной синильной кислотой на полке, — это дьявольский яд, одна капля которого убивает за десять секунд.

Мои волосы встали дыбом, когда я пробормотала молитву, чтобы он не выплеснул содержимое бутылки мне в лицо. Это был такой мучительный момент, который, я надеюсь, никогда не выпадет на долю другого смертного.

С убийственным блеском в глазах старик схватил бутылку и швырнул ее на пол, разбив на тысячу осколков. Я знал, что это значит; я знал о действии цианогена, ядовитого пара, который образуется при распылении цианистоводородной кислоты. Еще мгновение или около того, и эта лаборатория превратилась бы в камеру смертников. Один запах, одно слабое дуновение цианогена, и мне было бы уже не помочь.

Миллион мыслей пронеслись в моей голове со скоростью молнии. На потолке лаборатории был установлен огромный всасывающий вентилятор, предназначенный для удаления любых ядовитых паров, какие могли возникнуть в результате экспериментов, но выключатель находился на стене снаружи комнаты, а я был заперт, отрезанный от всех путей к отступлению!

Видения ужасной, удушающей смерти, которую уготовил мне этот призрак, вспыхнули в моем сознании. Вслед за ними пришло непреодолимое желание жить. Я не мог умереть таким образом. Я не должен сдаваться без борьбы. Я задержал дыхание, чтобы не вдыхать ядовитые пары. Отчаявшись, я схватил стул и изо всех сил ударил по двери. Но странная магнетическая сила снова задержала мои руки в воздухе, и, несмотря на всю силу, которую приложил, я лишь слегка коснулся двери.

Я отшвырнул от себя стул. Едва я это сделал, как услышал позади себя истерическое хихиканье, торжествующий смех. У меня вырвался крик, но я решительно подавил его. Я бы ни за что не открыл рот, чтобы вдохнуть эти ядовитые пары! Я бы погиб, сражаясь — сражаясь с этим мстительным демоном до последнего.

Я бросился к окну. Мои вены вздулись, а легкие почти разрывались от нехватки воздуха. Из-за эмоционального напряжения и нервозности мне было вдвойне трудно задерживать дыхание. Мои глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит, на шее все туже сжималось железное кольцо.

Я ударил кулаком по оконному стеклу, но снова парализующая сила сковала мои мышцы, и я не смог ее преодолеть. Я крепче стиснул зубы и подавил желание сделать хотя бы один крошечный вдох. Если бы я хотя бы приоткрыл рот, вдыхая этот отравленный воздух, я бы упал.

Я с трудом взобрался на стол. Изощренная пытка, которую я испытывал, теперь казалась невыносимой. Почему бы мне не открыть рот и не покончить с этим? Несомненно, смерть не может быть более мучительной, чем это!

Я приподнялся на одно колено. Затем подтянул другое под себя и, прежде чем злой, подпрыгивающий дух в этой камере смерти понял, что я делаю, выпрямил ноги. Как раз в тот момент, когда я открыл рот, чтобы вдохнуть воздух, в котором больше нельзя было находиться, я пробил стекло и упал на пол снаружи. Ужасный крик ярости раздался позади меня.

Я сильно порезался, кровь обильно текла из дюжины глубоких ран. Я сделал два или три глубоких вдоха и пополз к двери в лабораторию. Пошатываясь, добрался до выключателя вентилятора и включил его.

К жужжанию вентилятора, который всасывал яд из комнаты, примешивался странный свист, похожий на свист привидения.

Я, шатаясь, вернулся к окну и с безопасного расстояния заглянул внутрь. Наблюдая, я увидел струйки пара, поднимающиеся к лопастям вентилятора. Затем это всасывание, казалось, охватило Круга и тоже потянуло его вверх. Лицо его вытянулось, словно сделанное из дыма, и в горящих глазах появилось страдальческое выражение.

Казалось, он боролся с чудовищным всасыванием воздуха от вентилятора, потому что, наблюдая за ним, я увидел сначала голову, затем плечи и туловище и, наконец, ноги, вытянутые в тонкую ниточку, когда они взмыли вверх, к вращающимся лопастям.

Мне хотелось кричать и прыгать от радости. Невозможно описать словами тот триумф и облегчение, которые я испытал. Я знал, что победил этого призрака навсегда.

Тем не менее, я никогда больше не окажусь настолько глуп, чтобы утверждать, что призраков не существует!

ПРИЗРАЧНЫЙ ИМПЕРАТОР КИТАЯ

Новая националистическая партия Китая прилагает усилия, чтобы избавить эту страну от имперского призрака, призрака Чун Чжэня, последнего из императоров династии Мин. Согласно сообщениям, призрак появлялся в Пекине на протяжении веков. Его любимым местом был королевский парк, расположенный к северу от «Запретного города», который на протяжении сотен лет был открыт только для обладателей драконьего трона и членов их семей. Чтобы загнать призрака обратно в его могилу, власти попросили общественность свободно пользоваться парком днем и ночью. Однако китайцы неохотно выполняют эту просьбу, — вероятно, опасаясь ужасных последствий, — поскольку, как сообщается, в последние месяцы действительно видели, как призрак передвигался по этому месту.

В центре парка находится Угольный холм, насыпь высотой 210 футов, украшенная храмами, возведенными императором Чин Сингом в шестнадцатом веке. На самой высокой точке находится обветренное дерево, на котором, как гласит история, в 1682 году в отчаянии повесился Чун Чжень, потому что его армия не смогла остановить вторгшихся маньчжуров. К основанию дерева прикреплена железная цепь, которую поместили туда вскоре после трагедии в знак осуждения дерева за то, что оно участвовало в «убийстве» императора. Говорят, что призрак время от времени расхаживает вокруг этого дерева, встряхивая цепь так, что она издает громкий звук всякий раз, когда какой-нибудь отважный туземец останавливается перед воротами, пытаясь понаблюдать за призраком.

НЕВЕСТА НЕИЗВЕСТНОГО

Истинная история

Рассказ, представленный ниже, был прислан в «Истории о призраках» женщиной, пережившей все горести и ужасы, описанные в этом трогательном человеческом документе. Ни один факт в ее удивительном повествовании не был изменен.

В горах Кентукки появление незнакомца все еще является редким событием. Но во времена моего детства это было еще более необычно, когда за чужаком наблюдали со смешанным чувством страха и любопытства.

С тех пор, полагаю, я многому научилась, и вместе с этим знанием ко мне пришли страдания. Мне всего сорок, годы идут, но мои волосы поседели, и все горцы знают меня как «Старую тетушку Салли». Однако история, которую я собираюсь рассказать, начинается с того, что в нашу хижину, когда мне было семь лет, пришел незнакомец.

Мы жили в глуши, и в то время я никогда не покидала холмов. Единственной музыкой, которую я слышала, были напевы моей матери, щебет птиц и шепот сосен.

А потом появился незнакомец. Это было воскресным вечером, когда солнце коснулось вершины горы напротив нас, но оставило нашу хижину погруженной в полумрак под деревьями. Он шел пешком, а под мышкой нес длинную плоскую коробку.

Мой отец увидел, как он поднимается по тропе, и спустился, чтобы встретить его. Папа всегда шел навстречу чужакам.

— Я рассчитывал пройти дальше до наступления темноты, — сказал путешественник. — Но подумал, не могли бы вы меня приютить?

Папа внимательно посмотрел на него.

— Если, незнакомец, ты захочешь переночевать на чердаке, то добро пожаловать.

Он провел мужчину в дом. Мы с моим младшим братом зашли за хижину, чтобы обсудить ту странную коробку, которая была у незнакомца. Помню, как мы спорили о ее содержимом. Мой брат думал, что в ней мертвый ребенок. Наверное, это потому, что здесь, в горах, умирает много младенцев. Но я была совершенно уверена, что в коробке деньги.

Мама позвала нас, когда ужин был готов. На мой взгляд, в приготовлении не было ничего особенного, но гость похвалил кукурузные лепешки и даже картофель. Он разговаривал с мамой и папой, пока мы с братом ели в тишине.

— Вы играете на скрипке, незнакомец? — спросила его моя мать.

— Немного, мэм.

Мы с братом затаили дыхание, поскольку не знали, что такое скрипка. Мы знали только, что это, должно быть, то, что лежало в странной коробке. Итак, после ужина, когда папа накормил и напоил скот и подоил корову, а мы с мамой вымыли посуду, мы все собрались у камина.

Незнакомец открыл маленькую застежку на своей коробке и достал скрипку. Он начал играть, наблюдая, как языки пламени танцуют среди веток кизила. Мама и папа отошли в тень. Сначала мы с Бадом стояли рядом, но, услышав первые звуки, отступили.

Я не помню мелодию, которую он играл. Но до сих пор помню ту боль, которая пронзила мое тело, словно незнакомец вынул из меня сердце и сжал его в тисках. Я не могла дышать. Это было восхитительное мучение — все равно что смотреть ночью на звезды и гадать, что скрывается за ними; или как однажды весной найти бутон, а на следующий день обнаружить, что он превратился в цветок.

Мелодия наконец закончилась, чары рассеялись. Мои колени подогнулись, и я с глухим стуком упала на дощатый пол. Мама мгновенно оказалась надо мной.

— Что с тобой, малышка? Посмотри на нее, Фред. Она бледная, как привидение!

Силы вернулись ко мне так же внезапно, как и покинули; я с трудом поднялась на ноги. Не говоря ни слова, я побежала наверх и бросилась на кровать, рыдая так, словно мое сердце вот-вот разорвется. Я слышала, как мама говорила незнакомцу, что не может объяснить, что со мной случилось.

— Но не играй больше, незнакомец, — умоляла она, — иначе у нее случится припадок.

Прошло тринадцать лет, прежде чем я снова услышала музыку. Оглядываясь назад, я не могу объяснить, почему она подействовала на меня тогда так же, как и в тот первый раз в хижине.

Мне шел двадцать первый год. За тринадцать лет даже в горах наметился прогресс. В глухомани проложили новые дороги, поселились новые люди.

Нашими ближайшими соседями была семья Роллинсов. У них имелся единственный сын Гилберт, высокий темноволосый мальчик, который редко улыбался. Папа говорил, что он мечтатель, но Гилберт был хорошим работником и таким же сильным, как любой другой парень. Он приходил к нам в тихие сумерки и обсуждал с моими родителями урожай. Я почти ничего не говорила. Наверное, я была застенчива.

Однажды вечером, когда воздух был таким душным, что мы поняли: за горами собирается буря, Гилберт случайно заговорил о музыке. Мама рассмеялась и рассказала ему о том, что случилось со мной в детстве. Гилберт выпрямился.

— У меня есть скрипка, — сказал он. — Я не очень хороший скрипач, но завтра вечером обязательно сыграю.

Я умоляла его не делать этого.

— Я не люблю музыку, Гилберт. Пожалуйста, не надо.

Но он только улыбнулся, а когда пришел на следующий вечер, то, конечно же, принес свою скрипку. Я сказала маме, что собираюсь прогуляться к роднику, где мне не будет слышно. Она посмеялась надо мной.

— Ну же, милая, ты уже взрослая девочка! Не будь дурочкой.

Итак, я села на крыльцо, за кусты жимолости, и Гилберт заиграл старую приятную мелодию «В мае я заберу тебя на небеса». Я подумала, что никогда не слышала ничего прекраснее, и в этот раз снова почувствовала тот восторг, смешанный с болью, но это было как-то по-другому. Огромная печаль наполнила мою душу. Почувствовала ли я тяжелую тень грядущей трагедии? Я тихо плакала про себя, пытаясь скрыть свои слезы от Гилберта. Но когда мама и папа вошли в хижину, он подошел и встал рядом со мной.

— Я знаю, почему музыка возбуждает тебя, Салли, — тихо сказал Гилберт. — В твоем сердце есть любовь, совсем как у меня. Салли, ты создашь для меня рай?

Я с трудом поняла, что он имел в виду. Но в следующее мгновение он оказался рядом со мной и заключил меня в объятия. Он неистово целовал меня и шептал снова и снова, что я принадлежу ему. Я так и не узнала, пока он не сказал мне, что его вечерние визиты были ради меня. Он снова заиграл, и меня унесло течением его ухаживаний, как лист горным ручьем.

— Я твоя, Гилберт, — сказала я наконец, — на жизнь и на смерть — навсегда.

Когда мы рассказали об этом моим и его родственникам, они одобрили наш союз. Нам ничто не мешало. Все это сонное лето и осень мы были, наверное, самыми счастливыми людьми в горах. Мы поженились в канун Рождества, и, вспомнив ту песню, которую Гилберт впервые сыграл для меня, я подумала, что, несомненно, попала с ним на небеса.

Но такое счастье, я полагаю, слишком хрупко, чтобы длиться вечно.

Гилберт был человеком старого горного склада. Возможно, это была не его вина, что он так смотрел на вещи. Мы были женаты совсем недолго, когда он начал воплощать в слова мечты всей своей жизни. Он хотел сына. Старший сын, по его словам, присматривал бы за двумя младшими сестрами, а потом еще один сын, чтобы создать семью, способную самостоятельно противостоять скалистым холмам.

Он планировал их учебу в школе, даже обсуждал одежду, которую они будут носить, и то, что они будут делать. Это стало его навязчивой идеей, о которой он говорил бесконечно, и не всегда в хорошем настроении.

Мы были женаты год, когда родился сын. Гилберт поехал в поселок за доктором, и они вернулись вместе, мчась как ветер. Смутно, спустя вечность, я услышала, как доктор что-то говорит.

— Прости, Гилберт, но другого выхода не было.

Когда, наконец, я пришла в сознание, то узнала, что ребенок родился мертвым. Перед врачом стоял выбор: моя жизнь или его, и врач решил спасти меня.

Мы похоронили малыша под тополем неподалеку от дома, и я обычно клала цветы на могилу. Гилберт сделал крест и установил его. Его лицо было таким бледным, что я испугалась, а глаза были похожи на грозовые тучи над горами. Я понимала его горе и делала все возможное, чтобы утешить его. Моя мать приехала, чтобы побыть со мной некоторое время, но Гилберту становилось все хуже. Доктор дал ему снотворное, и он пролежал под действием лекарств целый день и ночь.

Когда Гилберт пришел в себя, он набросился на меня. Он сказал, что я виновата в смерти нашего ребенка. Я была ошеломлена, не в силах понять его жестокость. С этого момента мы с Гилбертом уже никогда не были прежними.

Он соорудил скамью под тополем рядом с могилой нашего малыша, каждый вечер сидел там со своей скрипкой и играл. Он импровизировал. Это была самая печальная музыка в мире. Старая скрипка завывала на всю долину, пока даже птицы не прекращали свое вечернее пение. Я умоляла его прекратить и забыть.

— Гилберт, ты глубоко скорбишь, — сказал я ему. — Зайди в дом и постарайся быть веселым. Ничего не поделаешь, Гилберт. Ты бросаешь вызов самому Богу, не нужно вести себя так.

— Когда у меня будет ребенок в доме, я отложу скрипку, — ответил он.

И эти ужасные рыдания продолжались иногда до поздней ночи.

Я лежала без сна. Временами мне казалось, что я схожу с ума. Я возненавидела хижину; горы утратили свою красоту, сама жизнь стала невыносимым бременем.

В наших горах годы идут неумолимо. Вы едва замечаете, как они проходят. Каждый год я рожала мертвого ребенка, пока пятеро не остались лежать вон там, под тополем. Старый доктор качал головой и ничего не говорил. Именно тогда я взбунтовалась.

— Гилберт, — сказала я своему мужу, — это конец. У меня больше никогда не будет детей.

Ночь была очень холодной. В нашей хижине было достаточно уютно, горели поленья и лампа. Но Гилберт взял свою скрипку и вышел. Я была измучена, понимая тщетность попыток заставить его понять. Я упала на кровать, не раздеваясь, и погрузилась в глубокий сон. Я резко проснулась. Из тени под тополем донеслись звуки популярной песни.

Я умоляюще позвала его, во мне проснулась прежняя нежность.

— Иди сюда, Гилберт. Пожалуйста, на улице слишком холодно, чтобы играть.

Но он не ответил, и над безмолвием снега продолжала разноситься эта душераздирающая музыка. Я снова заснула в полном изнеможении, душевном и физическом.

Когда я проснулась, на холмах все еще виднелись тени. Гилберта в доме не было. Я поспешила выйти. Он сидел на скамейке под тополем, все еще сжимая в руках скрипку. Улыбка застыла на его белом лице, и он… был мертв!

Меня нашли блуждающей по глубокому снегу на склоне горы.

Я лежала в доме соседа во время похорон Гилберта и вернулась в хижину, только когда его могилу занесло снегом. Я в одиночку пережила ту зиму с мужеством, которому удивляюсь сегодня. Годы страданий, должно быть, привили мне стоицизм, о котором я и не подозревала.

На холмы пришла весна, ручьи вырвались из своих ледяных пут. Большой Дон Флинн, живший со своей матерью в долине, как обычно, пришел помочь мне по хозяйству. В тот день он был странно робок.

— Что с тобой такое, Дон? — спросила я. — Ты плохо себя чувствуешь?

Я никогда не видел, чтобы он так себя вел.

Он прервал свою работу и повернулся ко мне.

— Дело не в этом, Салли, — сказал он хриплым голосом. — Просто… я одинокий человек, Салли, и ты сейчас тоже одна. Я вот думаю, не могли бы мы… не могли бы мы прогуляться вместе…

Он был похож на неуклюжего мальчишку. Я никогда не думала о Доне Флинне в таком свете. Он не давал опрометчивых обещаний и не требовал моей любви. Я попросила его немного подождать, чтобы мы оба могли все обдумать. Он согласился довольно охотно. Дон был похож на огромную твердую скалу, за которую можно было с радостью ухватиться. Я пообещал ему, что тщательно все обдумаю.

В ту ночь, когда я сидела одна в своей хижине, звуки скрипки подняли меня на ноги. Я направилась к тополю и ничего не увидела. В тени виднелись только холмы. Я вышла и постояла на поляне под звездами. Музыка зазвучала снова — тихо, ниоткуда. Я подавила крик и побежала обратно в хижину. Я заперла дверь на засов и вжалась в кресло. Музыка оборвалась так же внезапно, как и началась.

Я вспомнила о своем обещании Гилберту.

— Гилберт, я принадлежу тебе при жизни и после смерти — навечно.

Сдержал ли он свое обещание? Была ли я связана с ним навеки — жена призрака, невеста неизвестного?

Странная, печальная музыка зазвучала снова в сумерках следующего вечера, и меня снова охватил ужас. Безумными глазами я вглядывалась в тени и туман, поднимавшиеся из дальней долины. Ничто не двигалось. И все же воздух, казалось, вибрировал от завывающей мелодии призрачной скрипки.

Когда Дон пришел за ответом, я была измучена и больна. Я больше не могла хранить эту ужасную тайну. Я рассказала ему об этом, заливаясь слезами. Дон не засмеялся. Вместо этого он заключил меня в свои объятия.

— Я понимаю, Салли. Я немного опасался чего-то подобного. Но этого больше не повторится, милая. Позволь мне позаботиться о тебе — тебе нечего будет бояться.

Я прижалась к его широкому плечу, стремясь к утешению, которое оно давало. Я была измучена и напугана, почти обезумела от ужаса перед этой пыткой.

— Мы поженимся завтра, — успокоил меня Дон. — Мы все продадим и уедем в Калифорнию. Мы начнем новую жизнь, ты и я.

Утром, когда птицы пели свои лучшие песни, а солнечный свет разливал свое тепло по горам, мы с Доном поженились в поселении. На этот раз веселья не было, потому что жизнь была другой. Мы были двумя серьезными людьми, которым предстояло все изменить. Мы вернулись ко мне и провели день, бродя по дому и строя планы относительно предстоящей продажи и путешествия. Уверенная в своем новом блестящем будущем, я впервые за несколько месяцев выспалась, но ненадолго.

Как только старинные часы над камином пробили двенадцать, я села в постели, совершенно проснувшись и похолодев от страха. Мне показалось, что ледяная рука коснулась моей щеки. Я позвала мужа, но он не ответил, поэтому я встала и зажгла лампу. Затем я вернулась к кровати, где лежал Дон. Но он не спал…

Его глаза были широко открыты — остекленевшие и уставившиеся в одну точку!

— Дон!

Я снова и снова выкрикивала его имя, а потом встряхнула его. Я дотронулась до его лица, — оно застыло, как у Гилберта в то ужасное утро! Мое сердце перестало биться — на его горле остались четыре синих следа от пальцев! Я закричала, и в этот момент из-под навеса донеслись чистые высокие звуки скрипки, и я безошибочно услышала смех Гилберта, ликующий, торжествующий…

Думаю, я сошла с ума. Я выбежала из хижины, бежала все дальше и дальше, подальше от этого призрачного скрипача…

На рассвете соседи нашли меня, когда я бродила вдоль ручья на пастбище. Они подумали, что я сошла с ума. В течение нескольких недель врач сомневался даже в моей жизни. Но постепенно ко мне начали возвращаться силы. Именно тогда соседка ласково заговорила со мной, когда я лежала в постели.

— Салли, — сказал он, — мы можем немного поговорить? Не могли бы вы ответить на несколько вопросов о… о Доне?

Я почувствовала, что могу.

— Знаете, Салли, когда мы… нашли его, — продолжала моя пожилая соседка, — на горле Дона были следы пальцев. Он был… задушен. — Добрый голос сорвался.

Я вспомнила странные синие отметины, которые видела у него на шее той ночью, и содрогнулась от ужаса. Но я не мог объяснить их причину. Я также не мог объяснить своей собеседнице, что слышала, — ту призрачную скрипку под тополем.

Никто не поверил моей истории. Меня арестовали, и все долгое жаркое лето тянулся судебный процесс. Я рассказала им все, что знала, и, наконец, когда были заслушаны все доказательства, присяжные вынесли свой вердикт. Меня освободили. Они согласились, что я не могла оставить эти отпечатки пальцев. Я маленькая женщина и не слишком сильная, а это были отпечатки сильных пальцев.

Теперь я старая тетя Салли, и я никогда больше не слышала эту скрипку.

НЕЗВАНАЯ ГОСТЬЯ НА МАСКАРАДЕ

Арчи Биннс

Пожалуйста, не приглашайте меня на маскарад. Сказать, что я скорее умру, чем пойду на него, — значит не выразить моих чувств в полной мере. Долгое время я сознательно искал смерти, но не находил ее; даже сейчас она не внушала бы мне столь сильного страха. Но маскарад! Само это слово наполняет меня невыразимым ужасом!

Вам никогда не приходило в голову, что в маскараде есть что-то меланхоличное? Жизнь в лучшем случае — это одиночество; мы все одиноки, мы делимся своими радостями и печалями — с тревогой, нежностью, гневом — с теми, кого любим, и теми, кого ненавидим, и незнакомцами, которые подобны череде тусклых портретов, проходящих мимо и не оживающих. Насколько же более одинок маскарад, где танцоры в масках и костюмах на время становятся призраками других людей или причудливыми существами, которые никогда не существовали иначе, кроме как в мечтах рассказчиков?

Но это еще только предыстория того, что может произойти, когда какой-нибудь незваный гость, какой-нибудь величественный и непостижимый пришелец из Другого мира присоединится к веселью ничего не подозревающих смертных.

Я в недоумении, почему из всех мест это должно было произойти именно у Стивенсов — разве что, возможно, потому, что их особняк изначально был одним из первых и в то же время последним, стоявшим на Ноб Хилл. Не то чтобы в этом или в самих девушках Стивенс было что-то зловещее. Из всех сестер, которых я когда-либо знал, они были самыми веселыми; и, несмотря на все свое богатство, они были вдохновительницами самого счастливого и демократичного общества в Сан-Франциско.

Я до сих пор вижу, как эти девушки катаются по городу в своих невероятных старых электрических колесницах — смеются, болтают, подшучивают друг над другом и, по-видимому, не обращают внимания на то, куда они направляются. Насколько я помню, они всегда смотрели в противоположную сторону от того места, откуда двигались. Но, возможно, это была только моя иллюзия. Во всяком случае, с ними никогда не случалось никаких несчастий; они были баловнями судьбы.

В начале зимы 1917 года сестры Стивенс устроили свой знаменитый маскарад — последний, который был дан в старом особняке, и, конечно же, последний, на котором я когда-либо присутствовал. Приглашение пришло по почте, и на следующий день Бетти Стивенс создала пробку на Маркет-стрит, остановив мой родстер и старую электрическую колесницу посреди проезжей части, чтобы выдать второе приглашение; каждая из девушек считала правила дорожного движения условностью.

Конечно, я согласился, как письменно, так и лично. Мне и в голову не пришло бы отказываться, как и не пришло бы в голову отказаться от празднования Рождества. Решив этот вопрос, я немедленно начал придумывать костюм. Ведь когда трио Стивенсов планировало маскарад, считалось само собой разумеющимся, что все костюмы должны быть оригинальными и самодельными.

В вечер маскарада я остановился по пути, чтобы забрать Тома Гринфилда, представшего в образе кровожадного пирата. Мой собственный костюм был менее эффектным, но в то же время и менее откровенным. Торжественная черная мантия, позаимствованная у моего дяди, который был судьей, белый парик и очки в роговой оправе поверх домино делали меня похожим на кого угодно, только не на себя.

Мы немного опоздали, и когда добрались до приемной на третьем этаже дома Стивенсов, там собралось около двадцати пар — все, кто был приглашен, я полагаю. Оркестр за пальмами в горшках уже играл.

Костюмы были яркими и разнообразными, особенно у девушек, хотя не многие из них служили эффективной маскировкой. Мне не составило труда сразу узнать Бетти Стивенс в костюме французской крестьянки, Луизу в образе Коломбины, Мари в образе Питера Пэна, Дороти Уэллс в роли Пьеретты и полдюжины других в их нарядах. Что касается остальных, я не сомневался, что смогу опознать их всех задолго до того, как наступит время снять маски.

Моя собственная маскировка оказалась довольно эффективной. Изменив свой голос, я смог заставить моих первых трех партнерш поверить, что я доктор Филлипс, маскирующийся под испанского тореадора. Бетти Стивенс была первой, кто узнал меня, и она сразу же начала подшучивать надо мной из-за Энн, австралийской девушки, с которой я обручился месяцем ранее, говоря, что я, должно быть, ужасно разборчив, раз мне пришлось зайти так далеко, чтобы найти подходящую мне девушку. Мой ответ выдал меня с головой, но я знал, что Бетти сохранит тайну моей личности. Чуть позже, догадавшись, что доктор Филлипс, возможно, раскрыт, я начал имитировать английский акцент Джека Роджера и преуспел в этом.

На любой вечеринке, которую устраивали девушки Стивенс, всегда было весело, а в этот раз костюмы, музыка, разговоры, пунш — все было даже лучше, чем обычно. В этом вечере присутствовало что-то такое, что делало его настолько близким к совершенству, насколько это вообще возможно в этом мире, — настолько удивительно гармоничным, что его невозможно было повторить.

Именно тогда, когда я наиболее остро ощутил эту атмосферу совершенства, мне показалось, будто я почувствовал едва уловимую перемену — не более, чем если бы в музыке появился новый мотив или где-то позади меня бесшумно открылась дверь. Я с любопытством оглядел уютную старую комнату и яркие костюмы, в которых переплетались изысканные, случайные сочетания цветов. Насколько я мог видеть, ничего не изменилось, но я не мог избавиться от этого ощущения. Не знаю, почувствовала ли перемену Луиза Стивенс, с которой я тогда танцевал, но думаю, что почувствовала. Как бы то ни было, ее очаровательная, игривая болтовня сменилась молчанием.

Примерно через минуту мое внимание внезапно привлекла партнерша Роберта Холта по вальсу. Это была девушка, которую я не мог узнать, одетая в костюм, которого, насколько помнил, я раньше не видел. По тому, как она двигалась среди других танцовщиц, я понял, что ее высокую фигуру с прекрасными пропорциями можно назвать классической. Это слово также подходило для описания ее костюма. Изящно струящиеся белые драпировки, пышные волосы, уложенные на манер древнегреческих богинь, с лентой вокруг лба, и босые ноги в прекрасно сидящих сандалиях. Костюм дополнялся поясом, к которому крепилось какое-то тяжелое украшение или оружие. Сначала я не мог его разглядеть, но, приблизившись, увидел пару бронзовых ножниц.

Однако, что больше всего привлекло мое внимание, так это грациозность, с которой она танцевала, словно для нее было невозможно сделать ни одного неверного движения. Я предположил, что она обучалась классическим танцам с детства.

Вскоре, когда статная фигура снова исчезла среди других танцоров, я не смог сдержать любопытства.

— Луиза, — обратился я к своей партнерше, — что за классическая «язычница» танцует с молодым Холтом?

— Где? — удивленно спросила она. — Я не обратила на нее внимания.

Но чуть позже, когда Роберт Холт и его величественная партнерша снова появились в поле зрения, у Луизы перехватило дыхание.

— О, — воскликнула она, — какой идеальный костюм и какая совершенная, изумительная фигура! Дик, вы когда-нибудь видели, чтобы кто-нибудь так танцевал?

— Никогда, — признался я. — Вы не будете ревновать, если я спрошу, кто она?

Луиза притворилась оскорбленной.

— Ах, Дик, — сказала она, — разве вы не знаете, как я ревновала, когда вы обручились с маленькой мисс Австралией? Разве вы не знали все это время, что мы с Бетти и Мэри любим вас?

— Я знаю, что никто из вас не ответил бы мне взаимностью, — запротестовала я. — А теперь, будьте любезной хозяйкой и скажите мне, кто эта незнакомка.

Вместо того, чтобы ответить одной из своих обычных колкостей, девушка молча изучала гордую белую фигуру. Через минуту она подняла на меня глаза и покачала головой.

— Я не знаю, кто это, — тихо сказала она. — Мы не приглашали никого, кроме обычной компании. Вы их всех знаете.

— Вы думаете, сюда смог проскользнуть кто-то посторонний, чтобы подшутить? — спросил я.

Как раз в этот момент вальс подошел к концу, и мы отправились на поиски пунша.

— Иши, входил ли кто-нибудь несколько минут назад? — спросила моя партнерша мальчика-японца, который нас обслуживал.

— Нет, мисс Луиза, — ответил он. — Мистер Уорт и мистер Гринфилд были последними. Я наблюдал за лестницей, глядя в зеркало; после них никто не приходил.

Это, казалось, решило все; конечно, ничто не могло ускользнуть от бесстрастного маленького азиата, который опознал участников маскарада так легко, как если бы на них висели таблички с их собственными именами.

— Сколько всего гостей сегодня вечером? — спросила Луиза.

— Двадцать два мужчины и двадцать две женщины, — быстро ответил Иши.

— Это то количество, которое мы пригласили, — прошептала мне Луиза. — Кто-нибудь мог прислать себе замену? — снова повернулась она к японцу. — Ты уверен, Иши, что их всего сорок четыре?

— Мисс Луиза, — ответил он, — я посчитаю еще раз.

С этими словами он исчез за пальмами в кадках, чтобы занять выгодное место, откуда он мог наблюдать, оставаясь незамеченным.

Наши взгляды невольно обратились в другой конец зала, где загадочная греческая красавица стояла и разговаривала с Бобом Холтом и Томом Гринфилдом.

— Даже если она и пришла на нашу вечеринку, мы должны воздать ей должное, — заявила Луиза. — Она само совершенство. Но, Дик, у какой богини были ножницы? Я не могу вспомнить.

— Я и сам задавался этим вопросом, — признался я. — Мифология — не моя сильная сторона, но у нее, должно быть, есть для этого какие-то основания, поскольку все остальное в ее костюме продумано идеально. Однако, эти ножницы не дают мне почувствовать себя комфортно.

Луиза тихо рассмеялась.

— Может быть, она собирается отрезать кусочки от костюмов своих партнеров на память, — предположила она.

Мы все еще смеялись, когда рядом с нами появился Иши.

— Мисс Луиза, — торжественно объявил он, — сейчас здесь двадцать два мужчины и двадцать три женщины.

— Значит, ты ошибся, — сказала она.

— Нет, мисс Луиза, — спокойно ответил он, — я не ошибся, если только здесь нет того, кто не отражается в зеркале.

И, невозмутимый, как всегда, японец вернулся к подаче пунша.

— Не могу понять Иши, — заявила девушка. — Тем не менее, вы можете кое-что сделать, — добавила она. — Станцуйте первый танец, который у вас получится, с этой классической исполнительницей и попытайтесь выяснить, кто она.

Прежде чем я успел пересечь комнату, музыка заиграла снова, и прекрасная незнакомка ускользнула с пиратом Томом Гринфилдом. Лучшее, что я мог сделать, это поговорить с молодым Холтом, бывшим ее предыдущим партнером.

— Привет, Боб, — небрежно сказал я. — Где вы нашли богиню, которую Гринфилд только что отнял у вас?

— В этом не было ничего замечательного, — кисло ответил он. — Я пробовал пунш, когда начался вальс; я огляделся в поисках своей партнерши, но она танцевала с кем-то другим. Затем я увидел высокую женщину в белом, стоявшую рядом со мной, и пригласил на танец ее.

— Кто она такая? — спросил я.

— Я так и не выяснил, — признался он. — Она, должно быть, одна из приглашенных, поскольку знала, кто я такой, — это точно.

Боб, казалось, нервничал и не желал обсуждать этот вопрос дальше, поэтому я вернулся, чтобы потанцевать с Луизой. Немного позже, когда мы проходили мимо Тома и его статной партнерши, я сделал ему знак, чтобы он позволил мне потанцевать с ней следующий танец. Он кивнул в знак согласия, но с загадочным видом, который, казалось, говорил: «Ты можешь попробовать на свой страх и риск».

Когда танец закончился, я подошел к странной паре — свирепого вида маленькому пирату и холодной, прекрасной белой богине. Том церемонно приветствовал меня.

— Афинская дева, — обратился он к своей партнерше, — позвольте представить вам танцующего доктора юридических наук.

Статная девушка грациозно склонила голову в ответ на мой низкий поклон.

— Вы действительно доктор юридических наук? — спросила она удивительно звучным и ясным голосом. — Вы, кажется, слишком молоды для такой профессии.

Вопрос и тон, каким он был задан, расстроили меня. Будучи в маске, я не думал, что мое развевающееся черное платье и белый парик так подчеркивают мою молодость. Но Боб Холт предупредил меня, что, хотя я могу и не узнать девушку, из этого не следует, что она не узнает меня. Поэтому, когда мне наконец удалось ответить, я изменил свой голос, имитируя мягкие, неуверенные интонации доктора Филлипса.

— Это чистая правда, — скромно заверил я ее. — Я вундеркинд в своей профессии. Мне всего четырнадцать лет, и я судья Верховного суда в парке Золотые ворота.

На афинскую деву, казалось, это не произвело ни впечатления, ни удивления.

— Вы обманываете меня насчет своего возраста, — любезно ответила она. — Вам почти двадцать шесть.

То, что на следующей неделе мне должно было исполниться двадцать шесть, было фактом, и я нашел что-то потрясающее в сочетании невинности и всезнания в разговоре этой девушки. Вскоре Том извинился, бросив на меня шутливый предостерегающий взгляд, и отправился на поиски другой партнерши. Мгновение спустя оркестр заиграл фокстрот, и моя царственная спутница приняла мое приглашение потанцевать.

— Только… вам придется научить меня этому танцу, — добавила она, вложив одну прохладную, изящную руку в мою, а другую положив мне на плечо. На несколько мгновений мне действительно показалось, что фокстрот для нее в новинку, но вскоре я решил, что она надо мной подшучивала; она танцевала несравнимо лучше всех, с кем мне доводилось танцевать, а ее легкая, плавная грация заставляла меня чувствовать себя неуклюжим новичком.

— Вы узнали своего последнего партнера в его пиратской экипировке? — поинтересовался я через минуту, намереваясь перейти к вопросу о ее личности.

— Вы имеете в виду Томаса Гринфилда? — спросила она. — Разве он не всегда так одевается?

Озадаченный и заинтригованный больше, чем когда-либо, я предпринял еще одну попытку.

— Кто-нибудь узнал вас сегодня вечером? — спросил я небрежно.

— Думаю, что нет, — ответила она.

— Моя маскировка тоже была довольно удачной, — признался я. — В связи с этим, не думаете ли вы, что мы могли бы сказать друг другу, кто мы такие?

— В этом нет необходимости, — ответила она своим спокойным, мелодичным голосом. — Я знаю, что вы Ричард Уорт.

Отбросив бесполезную маскировку в голосе, я спросил:

— Что еще вы обо мне знаете?

— Много чего, — любезно ответила она.

— Вы знаете, где я родился? — спросил я. Большинство моих друзей предполагали, что я родился в Сан-Франциско, и я никогда не разубеждал их в этом.

— Конечно, — ответил холодный голос. — Вы родились в доме своего деда в Огдене, штат Юта, четырнадцатого октября тысяча восемьсот девяносто первого года.

Не в силах отрицать этот факт или скрыть свое удивление, я спросил:

— Вы знаете, в честь кого меня назвали?

Я был уверен, что никто из моих друзей этого не знал.

— Вас назвали в честь вашего дяди по материнской линии, покойного Ричарда Кларка.

Это было правдой, за исключением того, что у меня имелись все основания полагать, дядя Ричард вполне жив и наслаждается охотой на крупную дичь в Африке. Но ее очевидная ошибка дала мне ключ к разгадке. Классическая красавица, должно быть, когда-то очень хорошо знала мою семью, и, поскольку дяди много лет не было в стране, она предположила, что он умер.

— Вы правы, — согласился я, чтобы проверить ее. — Вы, случайно, не помните, в каком году умер мой дядя?

— Неужели это было так давно? — спросил холодный голос. — Я, наверное, подумала о другом Ричарде Кларке — охотнике, который умер от тропической лихорадки в верховьях реки Конго в прошлую пятницу.

От этих слов у меня на лбу выступил холодный пот. Дядя Ричард намеревался отправиться именно в этот регион Восточной Африки. Но мог ли он быть мертв? И если да, то как эта таинственная женщина могла узнать об этом первой? Однако мне стало так не по себе, что вместо того, чтобы продолжать расспросы, я сменил тему.

— Знаете, — начал я, — с тех пор, как впервые увидел вас, я пытался вспомнить, у какой из греческих богинь были ножницы. Не могли бы вы сказать мне, кого вы представляете?

Моя партнерша взглянула на бронзовый предмет, висевший у нее на поясе.

— Ну, — ответила она, — это моя собственная идея. Я считаю, что они полезны для обрезания нитей.

В ее тоне была такая ужасная многозначительность, что я не почувствовал бы себя более неловко, если бы она объяснила, что ножницы предназначены для того, чтобы отрезать людям головы. Я был искренне благодарен, когда оркестр, наконец, умолк и я повел «богиню беспокойства» к столику с закусками, где Дейл Уэллс уже ждал, чтобы пригласить ее на следующий танец.

Том Гринфилд окликнул меня, когда я уже уходил.

— Ну, — спросил он меня, — как вам понравился танец с афинской девой?

— Лучше не спрашивайте, — ответил я, когда мы отошли в другой конец комнаты.

— Она узнала вас? — нетерпеливо спросил он.

— Она знает обо мне слишком многое, — ответил я. — Никогда в жизни я не испытывал большей неловкости.

Том рассмеялся.

— Она, безусловно, поставила меня в тупик — так подробно рассказав о моей личной и семейной истории, что мне не в чем ее упрекнуть.

— Вы хоть представляете, кто она такая?

— Даже предположить не могу, — заявил он. — Она — одна из загадок этого вечера.

— По крайней мере, до тех пор, пока все не снимут маски, — предположил я.

— Это вряд ли, — возразил он. — Эту часть ее игры я разгадал. Незадолго до полуночи она ускользнет и оставит нас гадать всю оставшуюся жизнь. Говорю вам, она просто бессердечная красавица.

— Вы хотите сказать, что мы никогда не узнаем, кто она такая?

Эта мысль ошеломила меня.

— О, мы это узнаем, — заявил Том с уверенностью, заставившей меня почувствовать, что он немного перебрал с выпивкой. — Все очень просто. Вы еще раз пригласите ее на танец…

— Никогда! — запротестовал я.

— Ради блага человечества, — взмолился он.

— И что тогда? — спросил я.

— Прежде чем танец закончится, вы должны отойти и завязать с ней разговор в нише перед третьим окном, вон там.

— Хорошо. И что потом?

— Ничего, насколько это касается вас, — беззаботно ответил он.

— Что за дьявольщину вы задумали? — с подозрением спросил я.

— Ничего особенного, — настаивал он. — Разве вы не готовы отказаться от части танца, который вам не нужен, ради того, чтобы узнать, кто она?

— Это зависит от того, что вы намереваетесь сделать, — напомнил я ему. — Что-то подсказывает мне, у этой белой богини такой характер, что я бы не хотел вызвать ее неудовольствие.

— Вы не можете отказаться! — взмолился Том. — Что бы ни случилось, я буду рядом, и это единственный шанс прояснить тайну.

В конце концов, я согласился, испытывая дурное предчувствие, и стал ждать возможности выполнить его указания. К этому времени я заметил, что приятная атмосфера вечера сменилась напряженностью и ожиданием. Все в большом зале, казалось, либо наблюдали за августейшей незнакомкой с каким-то благоговейным восхищением, либо шепотом задавали вопросы тем из нас, кто был ее партнерами, на которые не было ответов. Мужчины ревниво ждали возможности потанцевать с ней, но я заметил, что те, кто сделал это один раз, второй попытки не предпринимали.

Дедушкины часы пробили половину двенадцатого, когда мне представилась возможность сыграть обещанную роль в плане Гринфилда. Греческая красавица любезно приняла мое приглашение на танец. Оркестр заиграл «Голубой Дунай», и мы заскользили по роскошному старинному полированному полу.

Я был молчалив и плохо соображал, мечтая оказаться где-нибудь в другом месте; и все же не мог не восхищаться чудесными движениями моей партнерши, красотой ее белого плеча и вытянутой руки — холодным, строгим совершенством белого мрамора. В прекрасной руке, которая покоилась в моей, была та же спокойная гладкость, и вскоре я поймал себя на том, что повторяю строчку из «Сада Прозерпины»:

Которая все смертное сбирает

Холодными бессмертными руками.

Мой взгляд на мгновение задержался на треугольном белом шраме на тыльной стороне моей ладони, и я подумал о вопросе, на который, — я был уверен, — моя партнерша не сможет дать ответ.

— Вы не возражаете, если я задам вам еще один вопрос, афинская дева? — спросил я.

— Один или сотня, — ответила она тем же ровным, сочным голосом. — Только будьте осторожны, ради собственного спокойствия.

В ее словах безошибочно прозвучало предупреждение, и я начал жалеть о своих словах. Но, в конце концов, вопрос был достаточно тривиальным, и из него не могло выйти ничего плохого.

— Не могли бы вы сказать мне, — спросил я, — откуда у меня на руке этот шрам?

— Два года назад, когда вы были в высокогорье Сьерры, — ответила она, — вы сбежали из лагеря и отправились на восхождение в одиночку. Вы поскользнулись на краю обрыва и упали бы с высоты в тысячу футов, если бы ваша рука не зацепилась за расщелину. Шрам остался от острого куска камня. — Помолчав, она добавила: — В тот день ваша жизнь висела на волоске.

Невозможно описать то чувство, которое вызвали у меня эти слова. Все произошло именно так, как она сказала, но в то время этот инцидент так напугал меня, что я придумал другое объяснение своей ране, и правда осталась в секрете от всех.

— Извините, — пробормотал я, — но, думаю, мне придется пропустить остаток танца. Не понимаю, что со мной происходит.

Мы направились в конец комнаты. Моим единственным желанием было убежать — как можно дальше — от этой холодной, прекрасной незнакомки, который, казалось, знала все тайны моего сердца. Казалось невероятным, что я вообще прислушался к предложению Гринфилда. К этому времени я был готов отказаться от него сам и, конечно, предостерег бы Тома от осуществления его смелого плана.

Именно тогда, с замиранием сердца, я заметил, что по какому-то совпадению мы остановились в той самой нише, которую указал Том. Без сомнения, он подумал бы, что я намеренно выполнил свою часть маленького заговора. Нельзя было терять ни минуты.

— По-моему, здесь сквозняк, — поспешно заметил я. — Может, пойдем куда-нибудь в другое место?

Но было уже слишком поздно! Прежде чем моя спутница успела ответить, озорная рука Тома появилась из-за занавески прямо за ее спиной и ловко ухватила ленту, которой было скреплено ее домино. На мгновение мне показалось, что прикосновение будет достаточно легким, чтобы незаметно развязать бант; но потом понял, что с узлом, должно быть, связана какая-то хитрость, потому что он немного ослаб, а затем снова крепко затянулся. Том отбросил осторожность и дернул. Лента по-прежнему не поддавалась, но зло свершилось.

Статная афинская дева стремительно повернулась, и ее ножницы упали с громким, медным звоном, который, казалось, разнесся по всему дому! Все танцоры замерли на месте, и даже музыканты на мгновение перестали играть.

В мгновение ока оскорбленная богиня схватила ножницы и выпрямилась так, что, казалось, возвысилась над нами, как статуя белого гнева.

— Итак, вы двое сговорились разоблачить меня! — произнесла она холодным, звенящим голосом. — Вы, должно быть, храбрые люди — или сумасшедшие, — если хотите увидеть мое лицо! — Ее глаза сверкали сквозь прорези в домино, когда она переводила взгляд с одного из нас на другого.

Том попытался объяснить, но ее голос заглушил его, как роковая музыка трубы.

— Если бы вам это удалось, — продолжала она, — никакое возмездие не могло бы быть страшнее. У меня нет власти наказать вас за святотатство; я не смогла бы сократить ваши жизни ни на секунду. Но раз уж вы попытались сорвать маску с моего лица, я исполню часть вашего желания; я дам вам возможность заглянуть в будущее, которое милосердно скрыто от смертных, достаточно мудрых, чтобы не вмешиваться в то, что их не касается.

Она слегка коснулась ножниц, висевших у нее на поясе, своими прекрасными, мраморно-белыми пальцами; затем продолжила.

— Вы слышите? Один из вас умрет до наступления утра. Не пройдет и года, как другой собственноручно убьет женщину, которую любит!

После паузы она спросила.

— Не хотите ли услышать больше?

Не знаю, попытался ли кто-нибудь из нас что-то ответить; помню только, что мгновение спустя вальс закончился, и мы были рады возможности скрыться в общей суматохе и пройти в дальний конец комнаты, где опустились в два удобных кресла.

— Вот это я называю перегнуть палку! — пробормотал Том, вытирая лоб. — Вы думаете, эта женщина сумасшедшая?

— Очень может быть, — согласился я. — По крайней мере, маскарад вскружил ей голову. Видно, она действительно считает себя кем-то вроде богини или оракула.

Мой собеседник беспокойно заерзал.

— А что, если бы оно так и есть? — пробормотал он. — В конце концов, мы ничего не знаем наверняка. Вспомните, как она безошибочно отвечала на любой вопрос, который мы ей задавали.

— Чепуха, — попытался успокоить его я. — Сумасшедшие люди иногда обладают необычными способностями. Кроме того, вы знаете, она не была непогрешимой. Она сказала мне, что мой дядя Ричард умер, и когда я поймал ее на этом, она ответила, что, должно быть, думала о ком-то другом. Так что, видите ли…

— Мистер Уорт, кто-то хочет поговорить с вами по телефону, — объявил Иши, стоявший у моего локтя. Его внезапное появление и его слова беспричинно напугали меня.

Через несколько минут, когда я вернулся, Том Гринфилд с опаской посмотрел на меня.

— Что-то не так? — спросил он.

— Пустяки, — ответил я, надеясь, что он не заметит лжи и то, насколько я обеспокоен. Звонила моя мать: она только что получила телеграмму, в которой сообщалось о смерти моего дяди в тот день и при тех обстоятельствах, о которых упоминала таинственная незнакомка!

Бой часов, возвестивших полночь, вывел меня из невеселой задумчивости; я машинально снял свое домино и напомнил Тому сделать то же самое. Вокруг нас появлялись знакомые веселые лица. Было приятно снова их увидеть. Кто-то крикнул, — я не расслышал отчетливо, — потому что его повторили множество голосов. Затем я увидел, что все столпились вокруг странной богини, на которой все еще было надето домино, и почувствовал, что меня тянет в том же направлении.

— Снимите маску, богиня ножниц! — крикнул кто-то, и Бетти Стивенс бросилась к ней, чтобы сорвать маску.

Незнакомка надменно отшатнулась.

— Берегитесь! — воскликнула она. — Это безумие — смотреть мне в глаза!

Толпа ахнула. В следующее мгновение все подались вперед, и я уже не мог разглядеть афинскую деву. Затем раздались возгласы, закончившиеся разочарованным гулом.

— Она пошла в ту сторону!

— Нет, я стоял там, чтобы остановить ее. Она пошла в ту сторону!

— Она проскользнула между вами и направилась к лестнице — я видел ее!

— Вы ошибаетесь. Я видел, как она отступила в нишу.

— Нет. Я наблюдал за ней. Она пошла в другую сторону…

У каждого имелась своя версия случившегося. Ясно было только одно: величественная незваная гостья исчезла так же таинственно, как и появилась. Вскоре в комнату через нишу прокрался туман. Кто-то поспешно закрыл окно.

Том все еще был подавлен и не в духе, когда я вез его домой. Сомневаюсь, что я был в лучшем состоянии. Я пытался убедить себя, что богиня в маске и ее пророчество были какой-то грандиозной мистификацией. Если бы только она не исчезла таким необъяснимым образом! Человек, находящийся в добром здравии и в здравом уме, вряд ли будет сильно обеспокоен предсказанием о том, что ему уготована внезапная смерть — или что-то похуже. Но дело приобретает пугающий оборот, когда пророчество произносится кем-то, кто исчезает как дым, не оставив ни малейшего намека на свою личность.

Этот страх перед неизвестным!

Проезжая по пустынным улицам, я испытывал непреодолимое желание как можно быстрее попасть домой. После полуночи маскарад превратился в нечто вроде следствия, во время которого была предпринята попытка собрать воедино все известные факты, касающиеся злоумышленника. Из этого мало что вышло, но ночь заканчивалась, когда мы покинули дом Стивенсов, и теперь я поймал себя на том, что с опаской поглядываю на небо на востоке. Конечно, я был не настолько глуп, чтобы поверить, будто один из нас умрет еще до наступления утра… Каким облегчением было бы заснуть и забыть это кошмарное пророчество!

Чувства моего спутника, должно быть, были такими же, как и мои, потому что вскоре он тоже посмотрел в сторону Мишн-Хилл, темные очертания соборов которого вырисовывались на фоне неба на востоке.

— Быстрее, Дик! — подгонял он меня. — Быстрее!

Я нажал на газ, и машина понеслась вверх, над спящим городом. Я, даже не глядя, чувствовал, как небо сереет от приближающегося рассвета.

— Еще пять минут, и мы будем у дома Гринфилда, если только из переулка не выедет какой-нибудь молочный фургон, — сказал я себе.

А приглушенный голос Тома продолжал подгонять меня: «Быстрее, быстрее!»

Когда мы спустились с последнего холма, перекресток с Хейз-стрит показался раньше, чем я ожидал, а машина ехала с такой скоростью, что я не осмелился даже попытаться развернуться. Я едва смог сбавить скорость, чтобы свернуть на следующем перекрестке, из-за чего мне пришлось объехать квартал и остановиться на противоположной стороне дороги от дома Гринфилда.

Том был очень бледен и слегка пошатывался, когда выбирался из машины.

— Спасибо, что отвез меня домой, старина, — сказал он. — Это была отличная вечеринка!

— Так и есть, — согласился я. — Несколько часов сна приведут тебя в порядок.

На полпути через улицу Том обернулся и указал на первые проблески рассвета на небе.

— Видишь это? — воскликнул он; к нему внезапно вернулось бодрое настроение. — Уже утро, а мы все еще живы!

Ответ замер у меня на губах. Я услышал какой-то звук…

— Том, берегись! — крикнул я.

В тот же миг из-за угла, пьяно балансируя на двух колесах, выскочил тяжелый желтый родстер. Том отпрыгнул в сторону, но желтая лавина уже неслась на него с визгом тормозов и дымом горящих шин…

Впоследствии мне было достаточно легко убедить себя, что мой друг стал жертвой пьяного водителя на угнанной машине, и что его сбила никакая не колесница богов-мстителей. Но эта мысль не принесла мне утешения. Совпадение это или нет, но половина предсказания сбылась, и тем самым я был обречен на нечто худшее, чем смерть.

В тот день я написал Энн Равенхилл в Австралию, подробно объяснив, что произошло, и предложив ей свободу. Я сказал ей, что при любых обстоятельствах для нас было бы фатально встретиться раньше, чем через год, и мы должны сообщать друг другу о наших действиях, чтобы избежать любой возможности случайной встречи.

Три недели тревожного ожидания закончились характерной телеграммой от Энн:

Ситуация понятна. Я остаюсь с тобой. Присоединюсь к тебе через год. Люблю.

После этого я вздохнул с облегчением, зная, что моя невеста сдержит свое обещание в точности. Что касается меня, то мне не грозило искушение судьбы — трубный глас августейшей незваной гостьи все еще звучал у меня в ушах, а воспоминание о роковом хвастовстве Тома Гринфилда преследовало меня днем и ночью.

Когда через несколько дней Соединенные Штаты вступили в Мировую войну, я воспринял это событие как облегчение годичной разлуки и сразу же поступил на службу в Военно-морской флот, будучи совершенно уверен, что ситуация с подводными лодками в Атлантике позволит мне держаться на безопасном расстоянии от Австралии.

После интенсивной подготовки на острове Маре я получил звание наводчика и был назначен на старый эсминец, который сотня или около того матросов будут помнить под более или менее ласковым прозвищем «Жестяной пони».

Затем я с дурным предчувствием узнал, что эсминец должен был остаться в Тихом океане на неопределенный срок. Мои мольбы о переводе на Атлантику остались безрезультатными, и я жил в постоянном кошмаре, пока не стало совершенно ясно, что лучшие дни «Жестяного пони» прошли, и что путешествие в Австралию так же маловероятно, как полет на Луну.

Так что я проводил дни, слоняясь по тихоокеанскому побережью, время от времени наведываясь в Гонолулу, проводя много времени за стрельбой по мишеням и еще больше в сухих доках. Для того, кто с энтузиазмом пошел в армию, эта скучная жизнь была горьким разочарованием. Но, несмотря ни на что, месяцы этого опасного года пролетали для меня довольно приятно. И каждый раз, когда мы возвращались на базу, меня ждало несколько драгоценных писем от Энн.

В те неспешные дни у меня также было время поразмыслить над странными событиями маскарада Стивенсов — величественной, загадочной незваной гостьей, ее ужасным заявлением и таинственным исчезновением. Вспоминая ту странную ночь, я словно пытался вспомнить какой-то фантастический сон. И все же в то время это было так реально! Даже величественная богиня казалась мне вполне реальной, хотя теперь я мог думать о ней только как о некоем судьбоносном видении, никогда не предназначавшемся для глаз смертных. Кем она была? Я задавал себе этот вопрос сотни раз. В чем заключалась ее миссия? Я был уверен, ответ связан с ножницами, которые она носила на поясе. Но откуда мне было знать, у какой богини имелся такой инструмент? И почему одно из языческих божеств, изгнанное на столько веков, вернулось на эту землю — да еще и на маскарад?

До окончания судьбоносного года оставалось совсем немного. Примерно в начале октября 1918 года «Жестяной пони» покинул военно-морскую верфь в Перл-Харборе и направился на запад для выполнения одной из тех малоизвестных миссий, которые в то время всегда казались такими захватывающими и важными, несмотря на то, что из них никогда ничего не выходило. Старый эсминец никогда прежде не заходил западнее Гавайских островов, и на орудийной палубе ходили разные слухи. Мы собирались перехватить немецкий рейдер; мы направлялись в Манилу; мы собирались патрулировать воды вокруг островов. Но какое это имело значение, если никто ничего толком не знал?

Я один не разделял этого энтузиазма. Предположим, мы все-таки доберемся до Австралии? Если бы это случилось, то нашим пунктом назначения, несомненно, был бы Сидней. Мы с Энн могли бы встретиться случайно — или по неосторожности. Что тогда? Возможно, из-за своей крайней осторожности я сделал бы что-то, что привело бы к ее смерти.

После двух дней таких унылых размышлений мне вдруг пришло в голову проверить даты. Результат был потрясающим. Добро пожаловать в Австралию! Здравствуй, Энн! Мне не о чем беспокоиться, мы в безопасности! Еще два дня, и роковой год закончится. Мы были более чем в двух днях пути от любого порта и примерно в двух неделях от Сиднея, Австралия!

— Морской воздух, должно быть, полезен для вас, — заметил мне в тот день помощник машиниста. — Вы выглядите на десять лет моложе, чем когда мы уезжали!

Я и в самом деле чувствовал себя так, словно с моих плеч свалился груз столетий — и морской воздух был тут ни при чем. Но я держал это в секрете.

На следующий день нас ждало первое настоящее приключение за все месяцы, что мы провели на борту «Пони». Сразу после утренней трапезы вахтенный доложил о появлении паруса по правому борту. Ничего удивительного в этом не было. Тем не менее, все, кто мог, высыпали на палубу. Даже после одного дня, проведенного в море, самое обычное проходящее мимо судно становится чем-то, на что стоит обратить внимание.

Незнакомец оказался трехмачтовой шхуной под прямыми парусами. Судя по ее выкрашенному в белый цвет корпусу, это было одно из торговых островных судов, но, чем бы ни занималось, оно прекрасно смотрелось на фоне синего моря, сверкающего под безоблачным небом при легком ветерке. Еще несколько минут, и шхуна оказалась на траверзе на расстояние полумили от нас. Затем, к изумлению команды, столпившейся у спасательных тросов, паруса затрепетали, и «незнакомец» развернулся по ветру. Очевидно, они приближались с намерением заговорить с нами. Но где же сигнальные флажки?

Офицер на мостике заглушил двигатели, приказав «сбавить ход», и потянулся за биноклем. В это время шхуна резко повернула назад, и паруса начали наполняться ветром, поворачивая на другой галс. Очевидно, она всего лишь разворачивалась!

Вахтенный офицер опустил бинокль и потянулся к телеграфному аппарату машинного отделения. Затем с сомнением замер и снова поднял бинокль. Шхуна сбавляла ход до тех пор, пока ветер не стал почти попутным, с минуту шла со все возрастающей скоростью, а затем легла в дрейф; ее паруса сильно затрепетали.

Пока мы все еще удивлялись этим, казалось бы, пьяным и бесцельным маневрам, на мостике появился капитан, и мгновение спустя прозвучал сигнал горна: «Орудийным расчетам занять свои посты!» Очевидно, наш командир полагал, что шхуна пытается увернуться от подводной лодки.

Примерно через пятнадцать минут возбужденных размышлений нам разрешили оставить орудия; версия о подводной лодке была отброшена. Вернувшись на палубу, я обнаружил, что эсминец с остановленными двигателями стоит в пятидесяти ярдах от большой шхуны «Мэри Джордон» из Брисбена. На ней царила неестественная тишина, и когда я пригляделся повнимательнее, то увидел, что на палубе парусника не было ни души. Это было жутко!

Все на шхуне было в идеальном порядке. Со шлюпбалок не пропало ни одной шлюпки, канаты были аккуратно свернуты, а палуба выглядела так, словно ее вымыли этим утром. Но вокруг не было видно ни единого живого существа, и не доносилось ни звука, кроме хлопанья парусов и скрипа оставленного без присмотра штурвала, и эти звуки, казалось, только усиливали странную тишину. Незаметно, мы подплыли ближе. На люке трапа шхуны я увидел открытую книгу, страницы которой лениво переворачивал ветер, — словно невидимой рукой.

Наконец капитан нарушил гнетущую тишину, прокричав в мегафон: «Эй, вы там! Что с вами?» Единственным ответом было глухое, сбивчивое эхо. Затем, словно в знак презрения, паруса легли на правый галс, и «Мэри Джордан», грохоча блоками и раскачивая гиками, начала удаляться от нас с пугающей резвостью. Немного погодя судно снова повернуло против ветра, и мы, как и прежде, оказались у его борта. Капитан снова крикнул в мегафон, взвыла сирена, мне было приказано сделать холостой выстрел. Все было бесполезно; это было все равно что пытаться разбудить мертвого.

Наши офицеры столпились на мостике, в то время как те из нас, кто был на палубе, требовали разрешения подняться на борт шхуны и прояснить эту тайну. Наконец, собрание на мостике разошлось, и капитан отошел к правому борту, задумчиво переводя взгляд со своей шумной команды на безмолвную шхуну.

— Капитан, — смело заявил боцман, — могу я взять шлюпку и выяснить, что произошло?

В ответ капитан спустился с мостика с очень серьезным видом.

— Парни, — обратился он к нам, когда мы столпились вокруг, умоляя дать ему возможность спустить шлюпку, — я, как и любой из вас, горю желанием подняться на борт шхуны. Но это кажется неразумным. Мы все обсудили. Если бы шхуна была оставлена, у меня не возникло бы никаких сомнений. Но вы можете видеть, ни одна из шлюпок не пропала. Кажется, есть только одно объяснение: экипаж, находящийся на борту, умер от какой-то заразной болезни — возможно, бубонной чумы или, что более вероятно, от опасной формы гриппа. Если бы хоть один из вас посетил это судно, сомнительно, чтобы кто-то из нас добрался до порта живым. Вы понимаете?

Мы кивнули в благоговейном молчании.

— Передвиньте орудие правого борта вперед, — отрывисто приказал он, — и будьте готовы всадить снаряд в шхуну у ватерлинии!

Это было мое орудие, и в рекордно короткие сроки я зарядил его и навел на «Мэри Джордан».

— Огонь! — последовал приказ, и я нажал кнопку. Выстрел был сделан в упор, трехдюймовый снаряд попал точно в цель, подняв фонтан брызг, образовав зияющую дыру, в которую хлынуло море. Хватило одного выстрела.

Мы стояли рядом до конца, надеясь, что гибнущий корабль даст какую-нибудь подсказку. Шхуна кренилась на нос, сначала медленно, затем довольно быстро. Море поднялось, чтобы принять ее, четкой, как стекло, линией. Вот оно поднялось на один уровень с гордо поднятым бушпритом, затем скрыло полубак; команда погрузилась в какой-то странный и бесконечный сон.

— Боже мой, вот и все! — неуверенно крикнул кто-то.

Корма поднялась высоко в воздух, словно пытаясь спастись от губительного воздействия моря. Руль, покрытый ракушками и водорослями, с глухим стуком накренился на правый борт, в то время как штурвал бешено вращался, словно невидимый рулевой пытался выполнить какой-то последний, безнадежный маневр. Внезапно вода взметнулась, и шхуна скрылась, унося свою тайну в морские глубины.

Мы выполнили свой долг; мы очистили морскую трассу от брошенного судна — реальной угрозы для судов ночью и, вероятно, еще большей опасности для неосторожных, которые могли бы попытаться высадиться на него днем.

В тишине, как во время церемонии морского погребения, мы стояли, склонив непокрытые головы. Поверхность воды разгладилась и успокоилась, и, если бы не несколько плавающих предметов снаряжения, наша встреча с «Мэри Джордан» могла бы быть плодом нашего воображения или ужасным сном.

В тот же день по радио нам было приказано возвращаться в Сан-Франциско. И прежде чем мы отплыли снова, война закончилась. Так что мне не суждено было увидеть Австралию — и Энн — в ту поездку!

По дороге домой я часто задумывался; трагическая тайна, в которой я принимал участие, оказала успокаивающее действие, как любое событие, недоступное человеческому пониманию. Это, а также тот факт, что опасный год закончился, позволили мне спокойно подумать о другой тайне, которая вошла в мою жизнь. Как ни странно, в ту самую ночь, когда затонула «Мэри Джордан», ко мне внезапно пришел ответ на загадку, мучившую меня целый год, — значение ножниц, которые незваная гостья на маскараде носила на своем поясе.

Я спал в своем гамаке, когда передо мной возникла картина, которую я видел в детстве, — изображение трех бессмертных сестер, трех Судеб, управляющих человеческой судьбой: первая сестра прядет нить жизни, вторая измеряет, а третья обрезает нить в назначенное время. Это была третья из тех ужасных сестер, которые в разгар войны вернулись на землю, снова ставшую языческой. Неудивительно, что в ее голосе было что-то холодное и неприступное, когда она сказала мне, что ее ножницы пригодятся для обрезания нитей!

И все же я одержал победу, вырвав самую ценную — для меня — из всех нитей, которые могли перерезать эти холодные, лязгающие ножницы. Грандиозность моей победы заставила меня чувствовать себя триумфатором.

Когда мы добрались до Сан-Франциско, меня ждали семь писем от Энн Рейвенхилл, и мое счастье было полным. Устроившись в укромном уголке веранды «приюта», я прочитал их в порядке следования дат на почтовых штемпелях. Как потрясающе это было — читать в каждом из них, что Энн здорова, счастлива и считает дни уходящего года с таким же нетерпением, как и я!

Первые шесть писем были толстыми, а седьмое, отправленное всего через день после шестого, представляло собой короткую радостную записку, нацарапанную наспех:

Дорогой Дик,

Как же ты будешь удивлен! Когда ты получишь это письмо, я буду уже на пути к тебе. Я ждала достаточно долго. Через месяц, считая с сегодняшнего дня, этот ужасный год закончится. Если бы я повиновалась своим порывам, то плыла бы на самом быстром пароходе, но это привело бы меня в Штаты слишком скоро. Итак, я отправляюсь в настоящее приключение, — мой дядя Роджер и его семья отплывают на одной из своих шхун, и они пригласили меня отправиться с ними! Нет никакой опасности, что я прибуду слишком рано!

Океан любви, и поглядывай на море, в ожидании «Мэри Джордан»!

Я — ПРОРОЧИЦА?

Эта история, рассказанная миссис Фрэнк Х. Ваннингс из Расина, штат Висконсин, подтверждает часто высказываемое мнение о том, что дети иногда обладают даром пророчества, когда их родители думают, что они лгут.

Занимаясь самоанализом, я задаю себе такой вопрос: являюсь ли я пророчицей, которая, однажды начав пророчествовать, не может оступиться, или я своего рода удачливая лгунья, находящаяся во власти сглаза, которая сказав ложь, открывает ей путь в реальность?

Первый показательный пример, который я помню, — это то время, когда в возрасте шести лет я была необъяснимо взволнована и решила рассказать всем соседям: «Мы собираемся переезжать и собираем чемоданы». Моя мать, решительно заверив их, что мы никуда не собираемся, и хорошенько отшлепав, уложила меня спать без ужина.

Всего через два дня мой папа, бывший районным менеджером по продажам, вернулся домой и, после того как расцеловал нас всех и принялся доставать из своих сумок обычные дорожные подарки, небрежно заметил (так делают отцы, когда сообщают неприятные новости): «Ну что ж, ма, нам снова предстоит переезд. Мне придется провести в Торонто весь следующий год».

Потом был случай с корью. Я играла по дороге в школу, и мне пришлось придумать какой-нибудь предлог, чтобы оправдать свое опоздание, поэтому я сказала директору: «Мне очень жаль, что я опоздала, но у моего младшего брата корь, и мне пришлось…»

— Иди домой, — воскликнула она.

Я так и сделала, — и там были доктор и младший брат! Мама вызвала врача после того, как я ушла в школу, и мне не пришлось ходить в нее в течение двух недель.

Последовали годы благоразумия. Я была на домашней вечеринке среди совершенно незнакомых людей, когда расцвел очередной цветок. Девушки моего возраста обсуждали свои помолвки, и я, которая до сих пор была невостребованной, внезапно захотела утереть им нос, так что, воспользовавшись моментом и своими подарками на выпускной, одним из которых был прекрасный бриллиант и маленькое старинное бабушкино колечко, выпалила: «Девочки! Вы никому не расскажете? Обещаете? Что ж, я замужем — тайно». На вопросы хором и в одиночку я призналась, что его звали Фрэнк, и у него были темные глаза и чудесные белые волнистые волосы, потому что он был на много лет старше меня, так что мои родители никогда бы его не одобрили, хотя он был довольно богат. Когда меня спросили о его религиозной принадлежности, я решила, что он лютеранин.

Хотите верьте, хотите нет, но в этот самый день я выхожу замуж за Фрэнка, у которого седые волосы и темные глаза, он намного старше и богаче, чем я, и к тому же лютеранин, во всяком случае, по воскресеньям. Единственным несоответствием было то, что семья, не теряя времени, прижала его к своей символической груди.

Но вот в чем загвоздка. Я не могу солгать намеренно или по своей воле. Я намеренно пыталась сказать: «Фрэнк определенно становится стройнее», но это не срабатывает.

Позвольте науке взять инициативу в свои руки и дать объяснение!

РУКА СО ШРАМОМ

Тито Скипа

Известный оперный певец рассказывает о своем удивительном сверхъестественном опыте в Испании — это ПРАВДИВАЯ история убийцы, которого предал призрак его собственной руки.

Все артисты в определенной степени обладают даром предвидения. Иными словами, они очень чувствительны к впечатлениям, производимым людьми и местами. Что касается меня, я уверен, это необычное качество стало причиной самого удивительного события в моей жизни.

Той зимой я пел в Севилье после очень успешного сезона в Барселоне. Испанцы удивительно гостеприимны, но певец, который хочет добиться успеха и сохранить его, может принять не так уж много приглашений на светские мероприятия. Однако у меня завязалось достаточно приятных дружеских отношений, в том числе с семьей Родигес. Они жили на некотором расстоянии от Севильи, и, желая увидеть сельскую жизнь Испании, я пообещал навестить их, когда закончится мой оперный контракт.

Тем временем дон Родигес и его очаровательная семья пережили тяжелое потрясение из-за трагедии, постигшей человека, который был им дорог. Их поместье, почти всегда веселое и полное гостей, погрузилось в глубокое уныние.

Они пригласили на ужин своего близкого друга, сеньора Мартинеса, владельца обширного скотоводческого ранчо, на котором тот выращивал призовых быков, одних из самых известных в Испании. Сеньор Мартинес, только что вернувшийся из Севильи после деловой операции, связанной с крупной суммой денег, имел при себе целое состояние наличными.

— Почему вы не положили их в банк в Севилье? — спросил его Родигес.

Мартинес, столь же беспечный в обращении с богатством, сколь и щедрый, улыбнулся.

— Я прикупил земли, — ответил он. — Завтра мне понадобятся эти деньги, чтобы расплатиться, поэтому я везу их с собой.

— Это, конечно, разумно, — согласился хозяин, — но все равно, друг мой, вы должны остаться с нами на эту ночь. Нет смысла искушать судьбу.

Мартинес рассмеялся и пожал своими широкими плечами.

— Спасибо, — сказал он, — но мне нужно встать слишком рано. Моя лошадь здесь, а расстояние невелико. Нет, я отправлюсь домой.

И, несмотря на протесты, после того, как они поужинали и поговорили на широкой веранде, Мартинес вскочил на своего огромного чалого коня и помахал им на прощание. Это был его последний галантный жест в адрес друзей.

Вскоре после рассвета его тело было найдено у дороги. Он был убит ударом кинжала в спину. У него забрали бумажник, а лошадь, на которой не было всадника, пустили галопом домой ночью.

Когда я узнал о трагедии, то, конечно, предложил отложить свой визит. Но Родигес и его семья настояли на том, что мое пребывание у них поможет изгнать из их беспокойных умов мысли о Мартинесе и его трагической смерти. Соответственно, на следующее утро после моего последнего появления в самом романтически красивом городе Испании я отправился в Мирамар, поместье Родигесов.

Мирамар был одновременно и замком, и шато. Замок был памятником древней Испании, относящимся ко временам ее славы как мировой державы, но при этом современным по конструкции и отделке. Отведенные мне апартаменты находились в замке и были обставлены антикварной мебелью из красного дерева; тяжелые дамасские драпировки создавали эффект средневекового великолепия. С высокого потолка свисал малиновый балдахин, окутывавший мою кровать — монументальное сооружение, расположенное в дальнем конце комнаты.

На стене в изножье кровати, видимый между раздвинутыми занавесками балдахина, висел массивный портрет маслом, тускло освещенный четырьмя свечами в высоких серебряных подсвечниках, стоявшими на полу. В то время я не обратил особого внимания на эту картину, хотя позже у меня были все основания внимательно изучить ее.

Эту комнату обычно занимал сеньор Мартинес во время своих частых приездов в Мирамар, но я узнал об этом только некоторое время спустя. Однако, как только меня ввели в мрачную комнату, я неуловимым образом ощутил какое-то таинственное обострение чувств.

Это трудно описать. Я думаю, человеческие существа в точности подобны радиоприемнику. То есть, если они чрезвычайно чувствительны, их нервы служат антеннами, заставляя их реагировать и настраиваться на многое, что для других остается скрытым. Именно эти очень нервные люди неизменно получают сверхъестественные впечатления.

Карлос, один из верных слуг семьи, был назначен моим камердинером. Но когда он показал мне мои комнаты, я, предпочитая независимость, отпустил его, пообещав, что позвоню, если он понадобится.

За ужином в тот вечер я еще больше, чем прежде, привязался к этой дружной семье. После него я спел для них, выбирая наиболее легкие мелодии, веселые и беззаботные. Уверен, на какое-то время все мысли о недавней трагедии вылетели у них из головы, и мы расстались на ночь в более радостном настроении.

Я направился прямиком к себе и лег спать. Мрачная комната была погружена в густые тени, и я крепко спал в своей кровати под балдахином в кромешной тьме.

На следующее утро и три последующих мы катались верхом по белым извилистым дорогам и по обширному поместью Родигесов. Вечера мы проводили в музыкальной комнате или за картами. Но мы ни разу не говорили о Мартинесе и не упоминали о его трагической кончине.

На четвертую ночь моего визита я лег спать в обычное время, более чем обычно уставший после тяжелого дня, проведенного в седле. Я почти сразу же погрузился в глубокий сон.

Как долго я спал и спал ли вообще, я понятия не имею…

По крайней мере, я, казалось, был в сознании. Ни один звук не разбудил меня, и все же я сел на своей кровати под балдахином, уставившись в густой мрак на стену, где висела старинная картина. Внезапно из центра холста, казалось, вырвалось слабое свечение, сначала туманное и далекое, но по мере того, как я наблюдал, оно становилось все ярче.

Вскоре в этом свете я смог различить очертания руки. Она сжимала кинжал, направленный острием вниз. Медленно, но верно, рука, державшая кинжал, казалось, поплыла по воздуху в мою сторону. Время от времени она останавливалась, затем двигалась снова.

Странно, но я не испытывал страха; казалось, я оцепенел.

Призрак остановился в ногах моей кровати и остался там. В жутковатом свете, окружавшем руку, она казалась мертвенно-белой, а на тыльной стороне, когда мои глаза привыкли к свечению, я разглядел шрам странной формы в виде полумесяца.

Я изучал его, не раздумывая. Это не вызвало у меня никаких осознанных мыслей, и я даже не испытал любопытства. Не могу сказать, как долго рука со шрамом и зловещей ношей оставалась там. Но через некоторое время рука и кинжал растворились в темноте, а я откинулся на подушки и заснул.

Когда в высокие окна хлынул дневной свет, я проснулся. Долгое время я лежал, сосредоточившись на ночном видении. Мое сознание не могло смириться с мыслью, что это был сон; все происходящее было слишком реальным.

В конце концов, однако, я встал и позвонил Карлосу, чтобы тот принес горячей воды. Пока его не было, я направился прямо к портрету, от которого исходило мое странное видение. Протянув руку, я легонько постучал по холсту костяшками пальцев. Раздался глухой звук.

Пространство за картиной было пустым!

Я попытался сдвинуть раму. Мои усилия оказались тщетны, потому что она была намертво вмурована в стену.

Я решил ничего не говорить об этом хозяину. В такое время это казалось всего лишь проявлением хорошего тона. Но весь день я нервничал, был встревожен своим переживанием и почти мечтал о каком-нибудь втором проявлении, которое могло бы объяснить первое.

Но, хотя я не спал большую часть ночи, ничего не происходило.

На следующий вечер за ужином подали салат. Родигес говорил о текущих событиях в Испании, когда слуга, перегнувшись через мое плечо, неловко задел тарелку, которую ставил передо мной. Я резко опустил взгляд. Рука мужчины была поразительно белой. Как раз в этот момент он повернул ее — и на тыльной стороне этой невероятно белой ладони оказалась родинка в форме полумесяца!

Взглянув мужчине в лицо, я увидел, что это Карлос, мой камердинер. Выражение его лица было непроницаемым, словно высеченным из гранита. Я с трудом справился со своим внезапным удивлением и возобновил разговор.

То ли неосознанно, то ли из-за моего пристального внимания, Карлос продолжал подавать десерт, ни разу не показав тыльной стороны ладони.

После ужина у меня внутри царил хаос. Я не мог петь. Отвратительно играл в бридж. Я разговаривал с хозяином, но как-то странно отстраненно, что, по всей видимости, было замечено. Одна мысль не давала мне покоя: с какой целью меня посетила эта призрачная рука со шрамами? Было ли его сходство с Карлосом чистым совпадением?

Наконец, один за другим домочадцы удалились, и мы с Родигесом остались одни. Некоторое время мы курили в тишине. Не могу описать, каких усилий мне стоило задать этот вопрос.

— Вы простите меня, — спросил я наконец, — если я затрону очень болезненную тему?

— Конечно, друг мой. Продолжайте.

— На последнем ужине с сеньором Мартинесом присутствовало несколько слуг? — спросил я.

Он на мгновение задумался и медленно покачал головой.

— Нет, только Карлос, ваш нынешний камердинер.

— Человек со шрамом на руке?

— Да, но почему…

Он озадаченно посмотрел на меня.

— Упоминал ли сеньор Мартинес в присутствии Карлоса о крупной сумме денег, которую имел при себе? — настаивал я.

Родигес сделал нетерпеливый жест. Он сразу понял, к чему я клоню, и резко воскликнул:

— Ах, друг мой, мы не можем подозревать Карлоса! Я помню его с детства. Я ему абсолютно доверяю.

В волнении я встал.

— У вас есть стамеска, сеньор? — спросил я.

На его серьезном лице отразилось удивление, и он слабо улыбнулся.

— Конечно. Но какая вам в ней нужда?

— Я хочу снять картину со стены в моей спальне. Пространство за ней пустое!

Родигес мгновенно вскочил на ноги. В его глазах была тревога.

— Как вы это заметили? — с любопытством спросил он. — За этим портретом, конечно, есть пустое пространство, хотя я думал, что я единственный из живущих людей, кто знает об этом. Моя бабушка использовала его как тайник для своих драгоценностей.

Он задумчиво помолчал.

— Теперь, когда вы знаете причину, — сказал он, — нам не нужна стамеска, сеньор?

— С вашего позволения, — сказал я ему, — я все равно хотел бы ее получить. Есть кое-что, о чем я вам не сказал. Но если вы составите мне компанию…

— Разумеется.

Он вышел и вернулся со стамеской. Мы вместе поднялись в мою спальню.

— Хоть убейте, — сказал он, — не могу себе представить, что вы надеетесь найти за этой картиной.

Я осознал трудность своего положения гостя этого человека и почувствовал необходимость рассказать ему о том, что видел. Он внимательно слушал, но, когда я закончил, в свете свечи, которую он держал в руке, я увидел, что он все еще не убежден. Тем не менее, я взял стамеску и принялся за работу. Рама была неподатливой, я не мог сдвинуть ее с места. Подняв глаза, в мерцающем свете я увидел, что Родигес внимательно наблюдает за мной. Он явно не одобрял моего опрометчивого шага, но, верный своей природной вежливости, подошел, чтобы помочь мне.

В течение десяти минут мы осторожно приподнимали раму, прежде чем она расшаталась. Затем, вместе, мы медленно развернули огромное полотно наружу. Внутри ниши за ним царила кромешная тьма. Родигес, заинтересовавшись, поднес спичку к одной из высоких свечей, стоявших рядом. В тот же миг во мраке ниши вспыхнул отраженный блеск металла, и мы вместе заглянули внутрь.

На каменном полу лежал кинжал, а рядом с ним — бумажник!

Я услышал, как мой спутник ахнул. Он наклонился, схватил бумажник, а затем уронил его. Я поднял его. Кожа была в пятнах крови, а банкноты внутри были жесткими от засохшей крови.

Родигес, воодушевленный этим открытием, поставил свечу и бросился к двери.

— Вы были правы, сеньор. Мы должны действовать немедленно! — хрипло воскликнул он, сверкая глазами.

— Подождите! — крикнул я. — Давайте не будем спешить, сеньор. Давайте подумаем.

Он был за то, чтобы немедленно схватить Карлоса, и только огромным усилием заставил себя успокоиться; я предложил план действий, и он согласился.

Он пошел в комнату для прислуги и вернулся с двумя мужчинами, один из которых нес моток веревки. Они с Родигесом спрятались за дальней стороной кровати. Затем я дернул за шнурок звонка, в то время как трое мрачных наблюдателей в молчании сидели на корточках у кровати.

Наконец появился Карлос с заспанными глазами. Он сделал около десяти шагов по комнате, прежде чем увидел, что картина сдвинута с места. Его тело напряглось, а лицо внезапно исказилось от испуга. Он мгновенно повернулся, чтобы убежать.

Я бросился между ним и дверью. Он вцепился мне в горло, как безумец, жаждущий крови. Пока я вырывался из его цепких пальцев, выскочили слуги с веревкой. Через мгновение Карлос был надежно привязан к стулу.

Родигес шагнул к нему, но, прежде чем успел произнести обвинение, остановился. Карлос смотрел не на него, а на углубление в стене.

Из ниши внезапно потянуло ледяным и неземным воздухом. В этот момент мертвенно-бледное лицо Карлоса поднялось, глаза расширились; судорожно вздрогнув, он попытался отогнать ужасное видение, которое мог видеть только он один. Затем его тело напряглось, он издал ужасный стон и обмяк.

Родигес бросился вперед, чтобы ослабить путы. Но опоздал.

Карлос избежал суда смертных, чтобы встретиться лицом к лицу с Высшим Судией.

ПАНИКА В УАЙЛД-ХАРБОРЕ

Гордон Хиллман

Во всем портфолио экстрасенсорных переживаний моего друга Крэншоу нет ничего более жуткого и неземного, чем странное происшествие в Уайлд-Харборе. Крэншоу, будучи опытным исследователем-экстрасенсом и, возможно, одним из самых известных в Америке, описывает это просто как «феномен в прибрежном городке Новой Англии». Но Крэншоу всегда был консервативен.

Он работал над лекцией для одного из обществ экстрасенсов, посвященной «Тайне кричащего черепа», которая заняла большую часть лета, когда на наш стол легла телеграмма.

Крэншоу прочитал ее, дал знак своему камердинеру-японцу и передал телеграмму мне. В ней говорилось:

Привлекаем вас к расследованию страшной тайны. Приезжайте немедленно.

Она была подписана городскими властями Уайлд-Харбора.

— Я знаю это место, — сказал я, но Крэншоу уже окликнул японца.

— Собери чемоданы и купи два места на Бостонский экспресс, — рявкнул он. — Похоже, это важно.

— Ваша лекция… — напомнил я ему.

— Мой дорогой друг, — сказал он, — лекция вполне может быть отложена. Это, возможно, самый примечательный случай. Я, кажется, что-то слышал об этом месте. Призрак является с невероятной периодичностью.

— Чушь собачья, — пожал плечами я. — В наши дни на летнем курорте вряд ли встретишь привидений. В сезон в Уайлд-Харборе полно художников и босоногих девушек. Единственное, что вызывает отвращение в этом городе, — это запах рыбы.

Крэншоу уже разбирался со своим снаряжением: записными книжками, фотоаппаратом, биноклем, который всегда брал с собой, и десятком других мелочей.

— Вы всегда настроены скептично, — заметил он. — Вот почему я беру вас с собой. Если то, чего я опасаюсь, правда, в этом городе царит ужас; и хороший, здравомыслящий насмешник — именно то, что мне нужно в качестве напарника. Пойдемте.

Должен признаться, что, когда мы шли к поезду, я слегка вздрогнул, вспомнив о других своих приключениях с Крэншоу — доме ужаса на берегу Черной протоки в Луизиане; о сверхъестественных чарах, которые витали над английским коттеджем, где царил абсолютный страх. В тот момент я бы с радостью отказался.

Но вид Уайлд-Харбора успокоил меня. Это такой сонный маленький рыбацкий городок, и сейчас он был еще более сонным, поскольку летний сезон еще не начался. Повсюду стояли обычные, похожие на коробки дома Новой Англии. Жители мирно занимались своими делами, в то время как четверть городской полиции находилась на вокзале, ковыряя в зубах и наблюдая за приближающимся поездом.

— Ну вот, мы и на месте, — сказал я, — и ни одного призрака поблизости.

Навстречу нам выбежал невысокий мужчина в выцветшем синем костюме, и если какой-нибудь человек когда-либо был взволнован, то именно такой предстал сейчас перед нами. В его глазах застыл ужас, а голос дрожал, когда он заговорил.

— Мистер Крэншоу? — воскликнул он. — Слава Богу, вы приехали. Так продолжаться не может, так продолжаться не должно! Это слишком ужасно…

— Со мной друг, который мне поможет, — сказал Крэншоу, мы втроем сели в одно из городских такси и покатили по мощеным улицам.

— Весь город в ужасе, — говорил маленький человечек, — и если туристы пронюхают об этом, наш летний сезон будет испорчен. Мы рассчитываем на вас, мистер Крэншоу, мы рассчитываем на вас!

Это выглядело совершенно по-идиотски. Маленький человечек болтал без умолку, словно мы жили в Средневековье, но через окно такси я видел сушащиеся рыболовные сети и красный фасад магазина «все по пять и десять центов» и слышал, как мальчишки-газетчики выкрикивают новости бостонских газет.

Больше я ничего не смог расслышать из их разговора, потому что маленький человечек наклонился к Крэншоу и что-то прошептал ему на ухо. Но по тому, как дрожала его рука, я понял, что он до смерти напуган.

Мы остановились перед большим белым домом с зеленой лужайкой позади, плавно спускающейся к гавани. Дом стоял особняком, в стороне от всех остальных, а в дальнем углу его территории возвышалась прозаическая красная труба лакокрасочной фабрики.

— Вы зайдете? — спросил Крэншоу у маленького человечка.

— Я! — содрогнулся тот. — Я не могу. Не смею. Этот колокол, это лицо и… Прощайте! — С этими словами он захлопнул дверь у нас перед носом.

Такси скрылось в облаке пыли, а мы с Крэншоу остались стоять перед белым забором из штакетника, глядя на старый дом.

— Чего он боится? — раздраженно спросил я, потому что устал от долгой поездки на поезде.

— Ужасов, — ответил Крэншоу. — Ужасов, которых не понимает. Один из них — колокол над вами.

Я поднял глаза и увидел, прямо под плоской крышей, украшение, характерное для крыш домов всех морских капитанов, — колокол; старый, изношенный корабельный колокол, местами позеленевший от ржавчины и сырости. Веревки к нему не было.

— Каждую пятницу в полночь он звонит десять раз, — сказал Крэншоу. Затем он направился к входной двери дома, открыл ее, и мы вошли внутрь.

Это был самый обычный дом. Обтянутые старой тканью кресла и диваны, корабельный фонарь в холле, ковры и безделушки, собранные со всех концов света, литографии с изображениями парусных судов на стенах — словом, дом капитана дальнего плавания.

Потом я кое о чем подумал.

— Как может звонить колокол? — спросил я. — У него нет веревки.

— Он звонит, — спокойно ответил Крэншоу. — Он звонит десять раз.

— Но почему десять?

Крэншоу снял со стены одну из литографий.

— Десять человек, — сказал он, — затонули на шхуне «Золотой ветер» в двенадцать часов ночи в пятницу, два года назад. Что это?

Окликали долго, и когда мы вышли на крыльцо, из-за ограды нам помахал плотный краснолицый моряк.

— Мистер Крэншоу! — позвал он. — Это капитан Старбак.

— Проходите! — крикнул в ответ Крэншоу, но капитан пожал плечами.

— Только не я! — сказал он. — Не могли бы вы выйти, сэр?

Мы с Крэншоу неторопливо подошли к воротам. Я не мог не удивляться, как люди способны испытывать такие сверхъестественные страхи, когда светит солнце и весь день стоит ясная погода. Теперь я удивляюсь, как они вообще могли жить бок о бок с этим домом зла.

— Я не заходил в этот дом, — дрожащим голосом произнес капитан, — с тех пор, как это случилось год назад. Ничто на свете не заставило бы меня снова войти туда. Уезжайте, сэр! Уезжайте скорее! Предупреждаю вас!

— А теперь мой вам совет, кэп, — совершенно серьезно сказал Крэншоу, — уезжайте сами. Уезжайте куда подальше, в Калифорнию, и приведите в порядок свои нервы. Уезжайте немедленно… — Он замолчал, приняв еще более серьезный вид. — Немедленно, пока не стало слишком поздно.

Руки капитана дрожали.

— Я готов к отъезду, — пробормотал тот, — и теперь, когда привел свои дела в порядок, я так и сделаю. Но завтра, на «Хэллоуине», я должен отправиться к отмели. Как только вернусь, я отправлюсь в Калифорнию, и большое вам спасибо, сэр.

Он быстро повернулся и заковылял прочь по дороге. Крэншоу повысил голос в последнем предупреждении.

— Не подходите близко к морю, капитан! Не подходите близко к морю!

В глазах старого моряка мелькнул неподдельный страх, но он сердито крикнул:

— Клянусь Богом! Живой он или мертвый, я его не боюсь!

Когда мы вернулись в дом, уже сгущались сумерки.

— Что, черт возьми, он имел в виду? — спросил я.

Крэншоу невозмутимо раскуривал трубку. Но глаза его не были спокойны: они перебегали из стороны в сторону, словно он ожидал чего-то сверхъестественного и ужасного.

— Два года назад, — монотонно произнес он, — «Золотой ветер» на Хэллоуин шел вдоль побережья, чтобы первым достичь места рыбной ловли. Капитан Старбак вел свой корабль в тумане; прямо по курсу раздался сигнал рыбацкого рожка. Капитан Старбак стоял за штурвалом. Он рискнул и не сменил курс. Произошла катастрофа, «Золотой ветер» затонул вместе с девятью людьми и шкипером-португальцем.

— Всего десять человек, — сказал я, содрогаясь, — и колокол отсчитывает десять ударов!

Крэншоу выбил свою трубку.

— Вот именно, — заметил он. — Капитан Старбак вернулся сюда, в этот дом. Год назад его нашли без сознания, его рука сжимала ручку этой самой входной двери. С тех пор он ни разу не ступал на эту землю и не входил в этот дом. Если отдыхающие пронюхают об этом, они перестанут приезжать в Уайлд-Харбор, поэтому отцы города обратились ко мне. Давайте съедим по сэндвичу.

Сэндвич и чашка кофе, приготовленные Крэншоу, заставили меня еще раз убедиться в том, насколько глупой была вся эта затея. Старый морской волк падает без сознания в своем доме, ветер звонит в колокол — вот вам прелестная история ужасов. Кроме того, я рассудил, что все моряки суеверны.

Крэншоу болтал без умолку, как умеет только он, а я лениво слушал, под слабое завывание ветра с моря. За это время вообще ничего не произошло, и всякий раз, глянув в окно, мы видели огни гавани, мерцающие красным и зеленым; все было мирно, тихо и спокойно.

К половине одиннадцатого я уже вовсю зевал. Ближе к одиннадцати я сказал Крэншоу:

— Я не собираюсь ждать этого мерзкого старого колокола. Я иду спать.

— Хорошо, — отозвался Крэншоу, зевая. — В гостиной все готово.

В холле горел электрический свет; он горел и в уютной маленькой спальне, и, бросив последний взгляд на гавань, я разделся и безмятежно скользнул под одеяло. Затем я выключил свет и стала ждать призрачного звона.

Я наблюдал, как стрелки на моих часах с радиевым циферблатом приближаются к полуночи. Наконец, они соединились, и я напряг слух.

Колокол не пробил ни час, ни четверть, ни половину, поэтому я пожал плечами и повернулся на бок, собираясь уснуть.

Наконец-то, усмехнулся я, Крэншоу пустился в погоню за диким гусем!

Должно быть, меня разбудил гудок, — рыбацкий рожок, какие используют на кораблях, — потому что его жуткий вой все еще звучал у меня в ушах, когда я резко сел в постели и обнаружил, что комната пропитана туманом.

Внезапно рожок зазвучал снова, на пронзительной, высокой ноте ужаса, и я подошел к окну, из которого, казалось, доносился звук.

Насколько я мог видеть, простиралась белая пелена тумана, и сквозь нее мерцали красные и зеленые огни шхуны. Рожок умолк, не было слышно ни звука, но в тумане вырисовывался сломанный нос корабля, направлявшегося к берегу. Корабль был мертвенно-белым и, казалось, двигался в своем собственном круге света, тусклом, зеленоватом сиянии. Он все приближался и приближался, пока, казалось, не уперся в дамбу. Его фок-мачта представляла собой спутанные обломки, фальшборт был сломан и зарос водорослями.

Туман плотно окутывал судно, но это мертвенно-зеленое сияние освещало длинные, изрытые бороздами, заросшие водорослями палубы, разбитую рулевую рубку, ленту паруса, свисавшую со сломанной мачты. От перекошенного ограждения тянулась изогнутая тень.

Внезапное изменение освещенности ясно высветило судно, — когда зеленоватое мерцание заиграло на носу. Моряки называют этот свет «трупным огнем», и в мгновение ока я понял почему: высокая тень была вовсе не тенью — это был моряк, его руки были раскинуты, словно он что-то сжимал, а лицо не было лицом живого человека!

Вздрогнув и вцепившись в оконные занавески, я увидел еще яснее — обломок ограждения насквозь пронзил эту безмолвную тень!

На мгновение мне почудилось, что я знаю, узнал, вспомнил человека с этим грязно-зеленым лицом, человека, которого насквозь пронзил осколок ограждения. Затем из клубящегося тумана стали выныривать один ужас за другим.

Корабельный фонарь отбрасывал на лужайку полосу белого света — отвратительную, смертоносную белизну; но, кроме этой единственной полосы, света не было. Вокруг него также отсутствовало какое-либо свечение, туман там не был ярче, и, как ни вглядывался, я ничего не мог разглядеть ни за фонарем, ни рядом с ним. Он находился на высоте пояса, словно его нес мужчина. Он даже покачивался от движения мужской руки, но человека там не было.

Он надвигался прямо на меня. Вздрогнув, я понял, что он поднимается на высоту человеческого плеча, а затем дрожащая, жуткая, мертвенно-белая искра в море тумана остановилась на уровне головы.

За ним лежал безмолвный корабль; пронзенная обломком фигура по-прежнему стояла неподвижно — и меня сковал ужас. Я не мог пошевелиться; казалось, я прирос к месту. Но, несмотря на это, мой обезумевший от страха мозг зафиксировал приближение чего-то зловещего.

Я знал, что что-то выползает из этого тумана, подкрадываясь ко мне, как охотник к дикому зверю. Я был животным, пойманным в сети холодного страха, мои ноги были парализованы, руки — словно в воде, а глаза смотрели прямо в белый хаос.

В панике я протянул руку к револьверу, лежавшему у меня под подушкой. Рывок — и я схватил его, хотя едва мог его удержать.

Затем фонарь оказался на уровне моих глаз, засиял своим мертвенным светом, который ничего не освещал. Он двигался так, словно кто-то нес его по веранде, но человека там не было. И все это время меня не покидало ощущение какого-то ужаса, исходящего от тумана…

Свет фонаря стал таким ярким, что у меня защипало глаза, но ни снаружи, ни в комнате он ничего не освещал. Я поднял револьвер и тут увидел…

Сначала появилась рука, уродливая, скрюченная, как клешня; и хотя в этой руке не было фонаря, вообще ничего, свет все равно был. Рука вслепую потянулась к оконному стеклу. У нее не было большого пальца, а ногти были похожи на длинные когти.

Пока я смотрел, из тумана донесся крик — отвратительный, душераздирающий вопль. Он исходил от корабля-склепа, от жуткой фигуры, насаженной на расщепленный брус. Это был крик человека в предсмертной агонии, человека на пороге смерти, и коготь подобрался вплотную к оконной задвижке.

Мой ледяной палец скользнул по спусковому крючку револьвера, скользнул медленно, как смерть; мертвенный свет осветил меня полностью, и я оказался лицом к лицу с Ужасом из Ужасов.

За фонарем находилось нечто, — огромное, прозрачное, так что я мог видеть сквозь него корабль смерти, — нечто, похожее на человека.

Длинные серьги, какие носят португальские моряки, тускло поблескивали, волосы над ними слиплись от соли и водорослей, и — даже сейчас я не могу сказать наверняка — у этого Существа не было лица!

Скорее потому, что мой палец дернулся, чем по моей воле, револьвер выстрелил с оглушительным грохотом. Окно разбилось. Мое запястье было схвачено словно когтями, револьвер с грохотом упал на пол, и я ничего не видел, — ничего, о чем можно было бы сказать даже сейчас, — кроме двух длинных сережек.

Должно быть, я закричал. Я, должно быть, сопротивлялся, потому что мою руку полоснули, словно острыми когтями, — и вдруг оказался у двери, а за спиной послышался тихий топот ног! Это были шаги не живого человека, а скорее животного; я дернул ручку и, спотыкаясь, спустился по лестнице, издавая крик за криком.

Заглушая их, раздался оглушительный звон колокола. Удары были медленными и уверенными, словно звон по покойнику. Раз… два… три…

Я остановился на верхней ступеньке и снова закричал; за моей спиной раздавались тихие шаги, все ближе и ближе…

Четыре… пять… шесть… Колокол продолжал звонить.

Меня охватила холодная дрожь. Восемь… девять… десять…

Хотя шум все еще продолжался, я больше не мог кричать.

Колокол пробил тринадцать и замолчал!

Потом я перестал осознавать происходящее.

Я проснулся в теплом солнечном свете библиотеки, а надо мной склонился Крэншоу со стаканом виски в руке.

— Колокол! — прошептал я, потому что у меня, казалось, пропал голос. — Колокол пробил тринадцать!

— Тринадцать! — сказал Крэншоу, и его лицо побледнело еще больше. — Я не считал. Я услышал, как вы зовете, и выбежал на улицу. Повезло, что я поймал вас, когда вы падали.

— Я не падал, — слабым голосом произнес я. — Там было что-то…

Но Крэншоу даже не слушал меня.

— Тринадцать? — задумчиво произнес он. — Тринадцать! А в залив только что вошла рыболовецкая шхуна с приспущенным флагом. Старина, боюсь, нас ждут еще большие неприятности.

— Их больше нет, — прошептал я. — Этого не может быть.

И, все еще дрожа всем телом, я рассказала ему об ужасах прошедшей ночи.

Он как раз помогал мне подняться, когда от входной двери донесся крик, и маленький человечек, которого мы встретили на вокзале, вошел, словно крадучись.

— Мистер Крэншоу! — закричал он. — Боже мой, это ужасно! Прошлой ночью «Хэллоуин» затонул со всеми людьми на борту, кроме одного.

Крэншоу выглядел ошеломленным.

— Я предупреждал Старбака держаться подальше от моря, — сказал он, как бы про себя.

— «Хэллоуин», — сказал маленький человечек, испуганно озираясь по сторонам, — отплыл с вечерним приливом. «Мэри Би» подобрала одного человека. Он говорит… он говорит, что у мели Грейвс они попали в туман, и из него вынырнул корабль — весь белый — и этот белый корабль протаранил их! Его носовая часть была разрушена… Что скажете, сэр?

— Ничего, — ответил я.

— Когда суда столкнулись, капитана Старбака бросило вперед, и обломок ограждения белого корабля пронзил его насквозь. Все, что помнит человек, подобранный «Мэри Би», — это крик капитана и еще кое-что…

— Что именно? — спросил Крэншоу.

— Он говорит, что белый корабль, который их протаранил, был «Золотым ветром» — кораблем, который капитан Старбак отправил на дно ровно два года назад!

Маленький человечек был мертвенно-бледен, его руки дрожали, и он вздрогнул, когда Крэншоу внезапно заговорил.

— Сколько человек погибло на борту «Хэллоуина»?

Я мог бы ответить ему до того, как маленький человечек заговорил.

— Тринадцать!

Крэншоу захлопнул блокнот.

— Нам лучше помочь моему другу подняться, — сказал он. — Он… упал!

Маленький человечек поднял меня с одной стороны, а Крэншоу — с другой. Я едва мог двигаться.

— Что это? — спросил маленький человечек, отпрянув.

Я посмотрел вниз. Рукав моей пижамы был отогнут, а на предплечье виднелись четыре красные отметины, похожие на порезы, оставленные четырьмя острыми когтями. Мое запястье так затекло, что я не мог им пошевелить.

— Я споткнулся ночью, — слабым голосом произнес я. — Туман был такой густой, что я ничего не мог разглядеть…

Маленький человечек снова взял меня за руку, но его всего трясло.

— Прошлой ночью в Уайлд-Харборе не было никакого тумана, — сказал он.

Крэншоу свирепо посмотрел на него.

— Не обращайте внимания, — сказал он. — Проводите его на другую сторону улицы и угостите чашечкой кофе. Я принесу вниз его одежду. Я все равно собираюсь подняться наверх, осмотреться.

Я сидел в мягком кресле в симпатичном маленьком домике на другой стороне улицы. На крыльце домохозяйка и маленький мужчина все еще болтали об ужасном крушении «Хэллоуина», когда вошел Крэншоу и закрыл дверь.

— Старина, — торжественно произнес он, — я нашел все, как вы и говорили. Окно разбито, на полу лужи морской воды, во всем доме пахнет сырыми водорослями и океанским дном, и я нашел ваш револьвер с пустым патронником. Только это уже не револьвер. Какая-то чудовищная сила превратила его в железный лом.

Я содрогнулся.

Как раз в этот момент с улицы донесся крик мальчика. Я не мог не слышать, что он кричал, переходя от двери к двери:

— На берег выбросило затонувшее судно, а на нем мертвец.

— Это «Хэллоуин»? — спросила какая-то женщина, но голос мальчика был невнятным, и я больше ничего не слышал.

Маленький человечек поспешно вошел в комнату, на его лице застыла маска крайнего ужаса, и я слабым голосом спросил:

— Это «Хэллоуин»?

— Это не «Хэллоуин»! — воскликнул маленький человечек на грани истерики. — Это «Золотой ветер», поднявшийся со дна моря спустя два года, и на его борту, наколотый на кусок сломанного ограждения…

Я жестом велел ему замолчать. Я знал, кто там. Я, наконец, вспомнил мертвое лицо на сырой палубе погибшего корабля. И больше ничего не хотел знать.

— Мистер Морс, — сказал Крэншоу, — на этом колокольный звон и появление лица заканчиваются. Ничто больше не потревожит вас или ваших отдыхающих. Месть мертвеца свершилась. Вы что-то сказали, старина?

— Да, — прошептал я, с трудом выпрямляясь, — когда из этого ужасного места отправляется следующий поезд?

— Моя машина снаружи, — вызвался маленький человечек, — а поезд отходит через двадцать минут. Но не хотите ли съездить и посмотреть место крушения?

— Н-нет, — неохотно ответил Крэншоу. — Думаю, в этом нет необходимости. Вы готовы, старина?

Я с трудом поднялся. На моей руке все еще алели следы от когтей, и я осторожно надел пальто.

— Но как объяснить это ужасное происшествие? — Маленький человечек дрожал, когда мы стояли на солнце.

— Вам следует сделать свой собственный выбор, — ответил Крэншоу. — Предположения одного человека так же хороши, как и предположения другого.

КТО ВЕРНУЛСЯ С ВОЙНЫ?

Х. Томпсон Рич

С того момента, как Кертис оставил ее и уехал во Францию, Дженни казалась… ну, казалось, она стала какой-то другой. Она выглядела так, словно не смогла осознать, что он ушел.

И еще то, как они расстались в тот день! Скажу вам, даже тогда у меня мороз пробежал по коже. Позже, оглядываясь назад… но я не должен вдаваться в подробности, пока немного не объясню. Все это было странно с самого начала, а позже стало просто невероятным.

Они стояли — он, высокий и стройный в военной форме, с огоньком в глазах, который, как я знал, означал, что он готов отдать свою жизнь, если понадобится, за свою страну; и она, стройная, хрупкая девушка, едва ли годившаяся ему в жены. Как жаль, подумал я тогда, что у нее нет родственников, с которыми можно было бы пожить, пока он не вернется.

— Ты вернешься? — умоляюще спросила она, поднимая на него свои задумчивые, прекрасные глаза. — О, мой дорогой, обещай мне искренне, что бы ни случилось!

— Я вернусь, Дженни, милая, — поклялся он, — что бы ни случилось.

Подняв ее на руки, он целовал ее снова и снова, а она шептала милые, глупые слова, разрывавшие мне сердце. Наконец я отвернулся. Я не мог этого вынести, хотя и был старым врачом. Когда я снова взглянул на них, Кертис уже уходил.

— До свидания, док, — крикнул он на прощание, махнув рукой. — Позаботьтесь о ней хорошенько!

Дженни повернулась ко мне, ее глаза блестели от слез.

— Я бы не хотела, чтобы Кертис видел, как мне больно, — всхлипнула она. — Он считает, что я намного храбрее, чем я есть на самом деле.

— Чепуха, — рассмеялся я. — Думаю, он знает вас такой, какая вы есть — милая, преданная маленькая женщина!

С этими словами я легонько поцеловал ее в щеку и отвернулся.

Несколько недель до нас, конечно, не доходило никаких известий. Кертис находился на транспортном корабле, пересекавшем опасную, кишащую торпедами Атлантику.

Однажды Дженни, запыхавшись, прибежала ко мне домой, — я жил через дорогу.

— Я получила от него письмо! — воскликнула она, в восторге подняв его над головой. — Он добрался! Он в безопасности. Только подумайте, он в безопасности! А я так боялась.

— Конечно, он в безопасности! — согласился я. — Почему, во имя всего святого, он не должен быть в безопасности?

— Ну, я не знаю, — задумчиво произнесла она. — Но, в любом случае, он в безопасности, и я так счастлива! Я никогда не думала, что буду так счастлива.

После этого письма стали приходить довольно регулярно, но каждое новое слово от него вызывало в ней прежний энтузиазм. Каждое письмо приносило ей новый восторг, и она всегда прибегала ко мне, как только получала его, чтобы прочитать вслух. Бедная девочка! Ей больше не с кем было поделиться своим счастьем.

И когда она читала мне эти письма вслух, то становилась такой серьезной, что я почти ощущал присутствие мальчика в комнате. Казалось, он действительно был рядом с ней.

Я смотрел на нее с благоговением и иногда ловил себя на том, что бессознательно напрягаю зрение, как будто действительно ожидал увидеть его. Потом я приходил в себя, вставал и ходил по комнате, чтобы снять чары наваждения. А она сидела, погруженная в чтение, все читала и читала странным, слегка гипнотизирующим голосом, словно прилагая сознательные усилия к тому, чтобы вызвать те самые чары, которые я пытался снять.

Шли дни и недели, и она все больше и больше погружалась в это странное состояние духа. Она, которая была самой веселой из веселых, стала тихой, почти меланхоличной. И все же это была не меланхолия, потому что это было всего лишь впечатление, которое она производила на окружающих. Сама она казалась по-настоящему счастливой, или, скорее, ничего не замечающей. Вся ее жизнь была настолько поглощена отсутствующим Кертисом, что ее разум, казалось, тоже следовал за ним издалека.

Прошло несколько месяцев, а потом — внезапно — письма перестали приходить! Сначала мы подумали, что его письма, вероятно, утонули с каким-нибудь торпедированным лайнером; позже — что неожиданное движение на фронте задержало доставку почты. Но когда прошло несколько недель, а от него по-прежнему не было никаких известий, я начал испытывать смутную тревогу.

Я подумал, что, если бы Кертис был здоров, то обязательно написал бы. Но я не осмеливался поделиться своими мыслями с Дженни. Она, однако, почувствовала их и отшучивалась.

— С ним все в порядке, — говорила она. — Я постоянно ощущаю его присутствие рядом с собой, хотя он и не отвечает на мои письма.

И у меня не хватило духу поколебать это убеждение.

Вскоре после этого меня вызвали из города на несколько дней. Когда я вернулся, то обнаружил под своей дверью записку от Дженни. Но не успел я войти в дом, как она прибежала ко мне.

— О, доктор Ли! — воскликнула она. — У меня потрясающая новость. Кертис вернулся! Он здесь!

Тон ее голоса заставил меня внезапно поднять глаза, и когда наши взгляды встретились, меня охватило что-то похожее на панику. Таких глаз я никогда не видел. Они были темными и блестящими, как в прежние времена, но теперь в них горел странный, сбивающий с толку свет.

В то мгновение, когда она стояла там, я понял — с ужасающей ясностью, — что Кертис не вернулся!

И все же, видя почти безумную радость Дженни, я потерял дар речи. Наконец, в ответ на ее настойчивую просьбу зайти и повидаться с Кертисом, я снова надел шляпу и пальто и перешел с ней через улицу.

Она легко взбежала по ступенькам, и я неохотно последовал за ней.

Со смехом открыв дверь, она повернулась ко мне.

— Он, наверное, в библиотеке, курит трубку, — сказала она. — О, он будет так рад вас видеть! Подождите, я сначала зайду и узнаю, там ли он. Как здорово будет сделать ему сюрприз!

Она исчезла и через мгновение вернулась.

— Да, он там, — сказала она, — сидит в большом кресле у камина и курит трубку, как я и предполагала. Он так счастлив вернуться, что, кажется, не хочет никого видеть. Все, что он хочет, — это сидеть и курить, а иногда сажать меня к себе на колени и разговаривать. Он рассказывает мне самые странные истории!

Я вздрогнул, внезапный страх охватил меня. Затем, пожав плечами, я тихо последовал за ней через дверь в библиотеку.

— Вы должны встать на цыпочки, — прошептала она. — Подкрасться к нему сзади, как обычно делали, и похлопать его по спине. О, он будет рад вас видеть!

Я смутно осознавал, что она говорила. Мой разум был слишком занят другими вещами.

Едва войдя в полутемную библиотеку, я понял, что столкнулся с чем-то сверхъестественным. В комнате царили неясная сырость и дымка, ощущался запах табака, доносившийся, казалось, издалека, — слабый, хорошо запомнившийся запах табака определенной марки, который всегда курил Кертис.

Вздрогнув, я посмотрел в сторону большого библиотечного кресла, где, по ее словам, он сидел, — кресло было пустым! Мне только показалось, что в нем и вокруг него туман был немного плотнее, чем где-либо.

Я стоял, дрожа, не зная, что делать.

Дженни подошла ко мне.

— Скорее! — прошептала она. — Он вас еще не заметил.

Я все еще колебался. Возможно, на рассудок девушки повлияла ее постоянная задумчивость. В любом случае, я не должен был делать ничего, что могло бы разочаровать ее, пока не смогу проанализировать эту галлюцинацию более подробно.

Итак, с неохотой и страхом, которые легко можно себе представить, я подошел к креслу и, сделав движение рукой, как будто от души хлопая кого-то по спине, воскликнул:

— Привет, Кертис, мой мальчик! Я, конечно, рад вас видеть! Вы прекрасно выглядите!

Затем я повернулся к Дженни, чтобы посмотреть, какой эффект произвели на нее мои слова. Она просто сияла.

— Видите? — воскликнула она, подходя ко мне. — Я знала, что он будет рад вас видеть. Но в последнее время он стал таким угрюмым. Попробуйте уговорить его отложить трубку и поговорить.

Что мне оставалось делать? Если бы я сбежал — а у меня было сильное искушение это сделать — это было бы фатально. Разум Дженни должен быть избавлен от любого потрясения, чего бы мне это ни стоило. Поэтому я присел на краешек стула и притворился, будто разговариваю с ее мужем, обращаясь к пустому месту. Я задавал всевозможные вопросы и смеялся или молчал, как того требовали ответы.

Но ответов не было; только время от времени странный туман, окружавший меня, казалось, шевелился или перемещался. Раз или два я провел руками по глазам, словно пытаясь отогнать его, но когда снова открывал их, он оставался на месте.

Не знаю, как я вообще выдержал этот час. Но каким-то образом выдержал, встал, попрощался со своим воображаемым другом и повернулся к Дженни, сказав ей, что мне нужно сделать несколько визитов.

— Что ж, я полагаю, вам пора идти, — согласилась она. — Но, в любом случае, мы с Кертисом очень рады, что вы навестили нас сегодня днем. Это было как в старые добрые времена.

Я вздрогнул.

— И вы зайдете снова, правда? — умоляюще спросила она. — Приходите почаще, потому что иногда нам бывает ужасно одиноко.

Я пообещал приходить почаще и вышел.

О Небо, каким сладким и чистым показался мне свежий воздух! Пятнадцать минут быстрой ходьбы изгнали из моей головы мрачные события прошедшего часа, и я снова почувствовал себя самим собой.

«Интересно, — размышлял я по дороге, — действительно ли она сошла с ума?»

Но ответа на свой вопрос так и не нашел.

После этого я виделся с Дженни почти ежедневно, в основном, когда отправлялся к больным. Казалось, она больше никогда не оставалась одна. Она шла, смеясь и разговаривая, как будто кто-то был рядом с ней. Но рядом с ней не было никакого видимого существа.

Однажды утром я сидел в своем кабинете, когда Дженни тихонько постучала в дверь.

— Войдите, — пригласил я, и она вошла, согнув руку, как будто опиралась на кого-то. Глаза у нее были очень яркие.

— Мы с Кертисом гуляли, — сказала она, — и решили заглянуть к вам по дороге домой и поздороваться. Не так ли, дорогой?

Ответа не последовало, по крайней мере, ничего, что можно было бы назвать ответом, и все же мне показалось, я услышал отдаленный шепот.

Вздрогнув, я шагнул вперед, вглядываясь в пространство, откуда, казалось, исходил звук. Там ничего не было!

С плохо скрываемой нервозностью я попросил свою собеседницу присесть и втайне обрадовался, когда она ответила, что они должны поторопиться.

— Как-нибудь в другой раз, — сказала она. — Сейчас Кертис устал.

Она, — я имею в виду, они, или кто бы это ни был, — ушла, и я вздохнул с облегчением. Как бы мне ни нравилась Дженни, я начинал понимать, что ради собственного здоровья должен видеться с ней как можно реже. В ней было что-то непонятное, что-то глубоко таинственное и тревожащее. Ее глаза были бездонны, и выражение их было таким, какого я никогда раньше не видел ни в одном человеческом взгляде; они, казалось, смотрели за пределы мира, и все же были мягкими, удивительно мягкими. Ее губы, ее лицо, все ее существо казались преображенными, неземными.

Она также стала более хрупкой, чем раньше, и, как ее врач и лучший друг, я начал очень сильно опасаться за нее. Это безумие, которое на нее нашло, — если это можно было назвать безумием, — как я чувствовал, быстро приведет ее к могиле.

Но я был бессилен помочь. Если бы можно было что-то сделать, я бы с радостью это сделал. Но, похоже, я ничего сделать не мог. Возможно, мне следовало обратиться к специалисту по психическим расстройствам, чтобы вернуть ее разум в нормальное состояние. И все же, во мне росло убеждение, что она не была сумасшедшей — во всяком случае, не в том смысле, который мы называем безумием. На самом деле, я начал чувствовать, что с ней действительно кто-то был, и этим кем-то был Кертис.

Это чувство подтвердилось быстрее, чем я ожидал.

Однажды утром она прибежала ко мне со слезами на глазах, но не от горя. Скорее, она была рассержена.

— Какие глупые ошибки совершает военное министерство! — воскликнула она, протягивая мне телеграмму. — Видите ли, я только что получил известие, что Кертис убит во Франции. Представьте себе! Я подумываю написать им и рассказать, насколько это абсурдно. И все же Кертис говорит «нет». Так что я позволю им продолжать думать, что он мертв, если они этого хотят. Пока он со мной, мне все равно, что они думают.

Я вернул ей телеграмму дрожащими пальцами.

— Вы совершенно правы, — эхом отозвался я. — Пока он с вами, не имеет большого значения, что они думают. Да, это действительно не имеет большого значения.

— Есть только одна вещь, о которой я беспокоюсь, — призналась она, — и мне невыносимо говорить ему об этом. Он, конечно, должен быть здесь в отпуске, и… ну… когда его отпуск истечет, он должен вернуться!

Теперь в ее глазах стояли настоящие слезы, а губы дрожали.

— Ну, — сказал я с дрожащим смешком, чтобы успокоить ее, — я бы не стал беспокоиться по этому поводу. Если он пробыл здесь уже три месяца, я думаю, ему не нужно торопиться возвращаться. Мне кажется, он уже сделал все, что мог, для победы. Нет, Дженни, я не думаю, что ему когда-нибудь придется возвращаться туда.

Ее огромные недоверчивые глаза внезапно обратились на меня, а хрупкие пальчики вцепились в мой рукав.

— Вы действительно так думаете? — выдохнула она.

— Да, — медленно ответил я.

В тот момент она была счастливее, чем я видел ее за последние месяцы.

Вскоре после этого она решила устроить небольшой ужин, только для нескольких близких друзей. Она зачитала мне список, чтобы я одобрил. Кертис и она — это двое. Моя жена и я — это четверо. Флоренс Рив со своим мужем Джеком, который был близким другом Кертиса, — всего нас было шестеро.

Ну, когда она рассказала мне о своих планах и зачитала этот список, я онемел. Что тут можно было сказать? Она приняла твердое решение, и пытаться переубедить ее было бы хуже, чем безрассудством. Оставалось только одно — позволить ей устроить вечеринку и постараться подготовить гостей к тому, что их ожидало. Поэтому я согласился и пообещал, что моя жена поможет ей.

Сначала я отправился к Джеку и Флоренс и рассказал им всю историю, как мог.

— Ну, — сказал Джек, — это невозможно! Я не поверю ни единому слову, пока не увижу сам.

— Но если там не на что смотреть, то как же ты собираешься это увидеть, глупышка? — возразила Флоренс.

— В любом случае, я в это не верю, — сказал Джек. — Просто не могу. Да ведь такого не может быть, вот и все!

— Я тоже так думал, — ответил я без тени юмора. — Но это исключение или что-то в этом роде — точно не знаю, что именно. Впрочем, когда придет время, вы сами увидите, или, скорее, почувствуете.

Эта вечеринка навсегда останется в моей памяти.

Во-первых, Джек был убежден в течение пяти минут, Флоренс — сразу. Она подошла ко мне, очевидно, на грани истерики, еще до того, как мы приступили к ужину.

— Простите, доктор Ли, я… я не думаю, что смогу продолжать в том же духе. Вы меня извините, не так ли? Джек может остаться, если хочет, но для меня это слишком.

— Прошу вас, — сказал я. — Мы здесь все вместе, и просто обязаны довести дело до конца.

Но она наотрез отказалась, и Джеку пришлось проводить ее домой.

— Я еще вернусь, старина, — крикнул он мне. — Ну, я бы в такое ни за что не поверил! Что скажут парни, когда услышат об этом!

— Послушайте, — предупредил я, — если вы когда-нибудь повторите хоть слово из того, что я вам сказал, или из того, что происходило здесь сегодня вечером, я сверну вам шею! Никому ни слова, вы меня поняли?

— Как скажете, — удрученно ответил он. — Но, в любом случае, оставьте для меня место за столом — я присоединюсь к вам позже!

Я закрыл за ним дверь и вернулся в гостиную.

Дженни сияла. Я никогда не видел ее такой красивой и жизнерадостной. Она смеялась и без умолку болтала с невидимым Кертисом, с моей женой и со мной. Каким-то образом мне удалось отвечать, время от времени обращаясь к мужчине, которого я воспринимал лишь как едва заметный колеблющийся туман, если вообще видел, и Дженни, казалось, была в восторге от внимания, которое ему оказывали.

Вскоре мы подошли к столу и сели. Там оставалось три свободных стула: один для Флоренс, другой для Джека и третий — для Кертиса.

Дженни посмотрела на пустые места слева и справа от меня.

— Но где же Флоренс и Джек? — воскликнула она во внезапном испуге.

— Дело в том, что Флоренс внезапно заболела и была вынуждена уехать, — объяснил я. — Джек уехал с ней, но он скоро вернется.

Она выразила некоторое беспокойство за Флоренс, но вскоре ее мысли снова переключились на что-то другое, и она быстро забыла об этом.

Едва подали первое блюдо, как прозвенел звонок, и горничная впустила Джека. Он с готовностью вошел и уже собирался принести какие-то извинения, как вдруг, не отрывая взгляда от стула рядом с Дженни, где должен был сидеть Кертис, издал глухой стон, и его лицо мгновенно побледнело как полотно.

— Великий Боже! — прошептал он. — Я мог бы поклясться, что видел Кертиса, сидящего там, когда вошел.

— Конечно, видели, — беспечно ответила Дженни. — А почему бы и нет?

Я бросил на него предупреждающий взгляд.

— Почему… я… почему, да, конечно. А почему бы и нет? Глупо с моей стороны… — Он криво улыбнулся и сел, ошеломленный.

При первой же возможности я наклонился к нему.

— Что за глупая идея устроить такой переполох несколько минут назад? — требовательно спросил я.

— Переполох! — пробормотал он. — Говорю вам, я видел его сидящим там ясно, как божий день. Кто может знать его лучше, чем я?

— Ну и где он сейчас? — спросил я. — Там никого нет.

И действительно, в ярком свете верхнего освещения, которое я попросил включить, кресло казалось совершенно пустым. Как и тогда, когда Дженни гуляла с Кертисом по улице днем; даже легкая мимолетная дымка исчезла.

— Я не думаю, что когда-нибудь смогу выбросить это из головы, — сказал Джек позже, когда мы спускались по ступенькам, пожелав Дженни спокойной ночи. — Он сидел там, казалось, такой же живой, как вы или я. И все же, почему-то, когда я начинаю об этом думать, то сознаю, что его там не было. Я скорее почувствовал его, чем увидел.

Я молчал.

— Она знает? — спросил он через мгновение.

— О чем?

— Что он мертв.

— Она ничего не знает, — ответил я. — Для нее он не умер и никогда не был мертвым. Я видел, как она гладила его по волосам и целовала его. В один ужасный день мне почти показалось, будто я сам вижу призрачную копию Кертиса, когда она с любовью гладила по щеке жуткого призрака. Страх сжал меня в своих ледяных тисках — и тогда я понял, что эта тайна не поддается никакому человеческому разрешению. Она должна была видеть его, должна была на самом деле почувствовать прикосновение его плоти, иначе она не смогла бы этого сделать. Кажется невероятным, что воображение, даже безумное, могло зайти так далеко.

Так мы размышляли, пока шли по улице.

Вскоре об этой истории начали шептаться в городе. Люди, встречавшие Дженни на улице, останавливались и смотрели на нее. Затем они возвращались домой, озадаченные и любопытные. Так распространился слух, что Дженни «вышла замуж за призрака».

Шли месяцы, и я заметил, что она постепенно меняется к худшему. Казалось, с каждым днем она становилась все более хрупкой. У нее был все тот же сияющий вид, но румянец на щеках и огонь в глазах теперь казались почти лихорадочными.

— Дженни, — сказал я однажды, — вам нехорошо. Скажите, могу я для вас что-нибудь сделать?

Но она только рассмеялась и заверила меня, что мне незачем беспокоиться, пока Кертис с ней. Так что, казалось, ничего не оставалось, как ждать и надеяться вопреки всему.

А затем случилось нечто, похожее на чудо.

Однажды утром Дженни прибежала ко мне с письмом от Кертиса. Он не был убит!

В письме говорилось, что он был ранен, попал в плен и несколько месяцев пролежал в немецком военном госпитале, постыдно брошенный и совершенно несчастный. Но, в конце концов, крепкое телосложение взяло верх, и он стал поправляться. Каким-то образом ему удалось бежать, и он вернулся во Францию через Швейцарию после нескольких недель ужасных, изматывающих нервы переживаний. Он вернулся в свой сектор, получил бессрочный отпуск и первым же пароходом отплыл в Америку.

— Но я не понимаю! — воскликнула она, когда я вернул ей письмо. — Я не осмеливаюсь спросить Кертиса или показать ему это, он так легко расстраивается. Что могло случиться? Вы же знаете, что Кертис уже дома, и очень давно.

В тот момент я осознал всю грандиозность драмы, которая разыграется, когда молодой муж вернется и обнаружит, что между ним и женщиной, которую он любит, стоит невидимый барьер, созданный ее собственным воображением, — его духовное «я»! Окажется ли это непреодолимым или можно найти какой-то способ обойти его? Может ли он быть преодолен или…

Преодолен!

Это навело меня на мысль, и я обратился к ней.

— Несомненно, он написал это письмо много месяцев назад, но оно затерялось, — сказал я в ответ на вопрос в ее глазах. — Дайте-ка взглянуть, не смогу ли я разобрать дату.

Она вяло протянула мне конверт, она была слишком озадачена, чтобы заметить, что я делаю. Я взял его. На конверте стояла недавняя дата.

Я внимательно посмотрел на нее, и, поскольку она, казалось, не замечала моего присутствия, смочил большой палец и смазал печать так, что она стала неразборчивой. Затем я повернулся к ней.

— Так и знал! — ликующе воскликнул я. — Я едва могу ее разобрать. Это письмо было написано несколько месяцев назад, и все объясняется просто: Кертис вернулся задолго до того, как письмо нашли и отослали.

Она с облегчением улыбнулась и снова посмотрела на меня.

— Должно быть, так оно и есть, — согласилась она. — Но он никогда ничего не говорил мне о том, что был в плену у немцев.

— Ну, он, вероятно, не хотел вспоминать об этом, — заверил я ее. — И это, безусловно, объясняет его угрюмость, не так ли? А теперь возвращайтесь и забудьте о письме.

Она пообещала и вскоре после этого ушла.

Я сел и задумался. Это была самая запутанная проблема, с которой когда-либо сталкивался врач, ее решение зависело от меня.

Конечно, для меня было большим облегчением узнать, что Кертис действительно жив и здоров. Что касается Дженни, я сразу понял, это означало спасение ее жизни — если бы только можно было избавиться от тени этого невидимого, сверхъестественного третьего человека. Но возможно ли такое?

Очевидно, ничего нельзя было сделать в спешке. И столь же очевидно, что, если я вообще хотел чего-то добиться, то должен был следить за Кертисом и перехватить его перед тем, как он отправится к своей жене, прежде чем я каким-то образом подготовлю его и ее.

Это означало, что мне придется встречать каждый поезд, прибывающий в наш маленький городок, что я и решил сделать.

К счастью, мне не пришлось долго ждать. Через несколько дней после получения письма Кертис приехал сам, и я был первым, кто поприветствовал его.

Казалось, ему ничуть не стало хуже после пережитого ужаса, только теперь он выглядел старше и слегка прихрамывал. Но держался он прямо, а на груди его поношенной униформы красовался маленький крест — награда за храбрость.

— Доктор Ли! — воскликнул он, энергично пожимая мне руку. — Боже мой, как я рад вас видеть! А Дженни — как она?

Я заколебался, и он, внимательно наблюдая за мной, догадался о том, о чем я не осмеливался сказать.

Внезапно в его глазах появилась боль.

— Она не здорова? Я уже несколько месяцев не получал от нее ни весточки. Скажите мне! Что с ней?

Тогда я отвел его к себе домой и рассказал ему всю историю.

Когда я закончил, он поднял глаза.

— Я боялся чего-то подобного, судя по последним письмам, которые она мне писала, — медленно произнес он. — О, доктор Ли, — с самым печальным выражением лица, какое я когда-либо видел, — только не говорите мне, что она безнадежна.

— Кертис, — заверил я его, — если есть что-то, что можно сделать, чтобы вернуть счастье вам обоим, я найду этот способ. Теперь, когда вы вернулись, я думаю, есть надежда. Да, мой мальчик, я думаю, что знаю, как это сделать.

Затем я изложил ему свою идею.

— Видите ли, — закончил я, — для нее вы уже вернулись с войны — вы были рядом с ней несколько месяцев. Поэтому ясно, что вы не можете пойти к ней сейчас сами. Она бы просто посмотрела на вас с изумлением. Затем она повернулась бы и посмотрела на того, другого, невидимого Кертиса, и, — как бы мне ни было неприятно это говорить — уверен, в том состоянии, в каком сейчас находится ее разум, она бы скорее выбрала того, кого так хорошо узнала в ваше отсутствие, чем вас.

— Итак, поскольку она все равно будет смотреть на вас как на незнакомца, мне кажется, лучше всего сначала обратиться к ней в качестве друга Кертиса. Затем, когда вы завоюете ее дружбу, медленно, — о, очень медленно, — я думаю, можно будет изгнать невидимого Кертиса, полностью вычеркнуть его из ее памяти, оставив только вас. Вы улавливаете смысл моей идеи?

Естественно, как я и ожидал, Кертис наотрез отказался. Только когда я использовал все имеющиеся в моем распоряжении аргументы, мне, наконец, удалось склонить его на свою сторону.

— Это может разбить вам сердце, — предупредил я его, — но в конце концов, если у вас хватит мужества и терпения, Дженни вернется к вам. В конце концов, это безобидная уловка. Я уверен, что вы поступите именно так — ради нее!

Я протянул руку.

— Вот, пожмите ее и скажите, что согласны предоставить все мне. Я знаю, как действовать, и обещаю, вы ни о чем не пожалеете.

Он молча пожал мне руку, и мы вместе перешли на другую сторону улицы. При виде жены мальчика едва не захлестнули эмоции, но я крепко держал его за руку, разговаривая с Дженни. Я представил его как Артура, друга Кертиса, бездомного героя войны, который пришел узнать, не сможет ли его приятель приютить его на некоторое время.

И, как я и надеялся, Дженни взяла его к себе; «ради Кертиса», — сказала она.

После этого я взял за правило навещать их каждый день. Дженни казалась очень счастливой и, о, такой занятой! Она ласкала «Артура», хлопотала о нем, по-матерински заботилась и старалась, чтобы он чувствовал себя как дома — и все это ради Кертиса.

Он же, в соответствии с нашим планом, все это время притворялся, что страдает от какой-то загадочной раны, полученной в окопах, но вместо того, чтобы поправляться, делал вид, что слабеет.

Так начался великий эксперимент.

Никто никогда не узнает, какой изощренной пытке подвергался Кертис в течение тех месяцев, когда Дженни, как другу своего мужа, расточала ему всю возможную нежность. Она была так близко и в то же время так далека — совершенно недоступна. Он ужасно страдал, но проникся духом игры, зная, что мы играем по-крупному. Вскоре он научился очень убедительно играть роль Артура и разговаривать с невидимым Кертисом, а также с остальными членами маленькой группы, которые разделяли наш секрет.

Шло время, здоровье Дженни начало улучшаться. Лихорадочный румянец сошел с ее щек, и они снова зацвели, как в прежние времена. Она казалась почти такой же беззаботной, как прежде.

Но странное видение все еще не покидало ее.

К этому времени притворное состояние Артура стало казаться настолько серьезным, что по моему совету он слег в постель. На самом деле, можно было подумать, что ему недолго осталось пребывать на этом свете.

Так они втроем жили неделю за неделей в этой удивительной драме.

Наконец, приблизился день, когда предстояло провести последнее испытание в эксперименте — попытаться навсегда разрушить невидимый барьер. Я спланировал все с величайшей тщательностью.

Заметив, что Дженни привыкла спать при слабом освещении в своей комнате, очевидно, для того, чтобы иметь возможность видеть это странное, похожее на дымку видение, я соответствующим образом подготовился. В конце концов, рассудил я, то, что я собирался сделать, было довольно простым и естественным. Это, конечно, было ничуть не страннее того, что происходило в этом доме все это время.

— Я боюсь только одного, — признался я Кертису накануне эксперимента. — Я совершенно уверен, что смогу объединить вашу личность с личностью этого невидимого Кертиса, так что в дальнейшем она будет знать вас как настоящего Кертиса. Но меня беспокоит, что произойдет с Невидимым? Он растворится и исчезнет бесследно или все же останется в ее сознании, возможно, как Артур, несмотря на то, что мы планируем сделать?

Конечно, я не мог сказать наверняка; оставалось только попробовать и посмотреть. Конечно, даже если это не удастся, хуже от этого ей не станет. А если удастся — что ж, нам остается только надеяться на лучшее. Но страх перед этим невидимым барьером, все еще сохраняющимся в измененной форме, постоянно витал в моем сознании и не давал мне покоя.

Наконец наступила ночь. Через некоторое время после того, как Дженни ушла, оставив, как обычно, слабый свет у его кровати, Кертис послал за мной, и я пришел, не принеся с собой ни аптечки, ни опиатов — только одну четко сформулированную идею и твердую решимость довести ее до конца.

— Она спит? — спросил я, проскользнув в «комнату больного».

— Да, — прошептал он с кровати, на которой лежал, хотя теперь в нем не было ничего от инвалида. Затем, глядя прямо на меня, озабоченно добавил: — Вы уверены, что это не причинит ей вреда? Доктор, вы уверены?

— Это не причинит ей никакого вреда, — пообещал я ему. — Это всего лишь простое самовнушение. Я собираюсь помочь ей избавиться от этого видения, вот и все.

— Очень хорошо, — произнес он дрожащим голосом. — Действуйте, и пусть Бог пошлет вам успех!

Затем, пока я на цыпочках крался в комнату Дженни, он встал и оделся, чтобы быть готовым, когда понадобится его присутствие.

Я стоял неподвижно, глядя на нее. Она спала, положив руку на одеяло, словно кто-то держал ее. На мгновение я мог бы поклясться, что увидел все ту же призрачную дымку, парящую в полумраке рядом с ней. Но я был готов к этому, и поэтому, не колеблясь, потянулся к электрической кнопке, выключил свет, и в комнате стало совершенно темно, все исчезло.

Затем, быстро подойдя к ней, я заговорил тихим голосом, так просто и отчетливо, как только мог.

— Дженни, — сказал я, — это доктор Ли.

Она очнулась от сна и села, дрожа всем телом.

— Дженни, — продолжал я, взяв ее за руку, — кое-что случилось. Я должен вам сказать. Я хочу, чтобы вы были храброй. Вы попытаетесь?

Ее рука сжала мою, и я почувствовал, как она дрожит.

— Что? — Она запнулась. — Кертис?..

— Нет, не Кертис, а Артур. Он ушел навсегда. Он долго болел, как вы знаете. Только что наступил кризис, и он умер, Дженни.

— О, — она ослабила хватку на моей руке.

— Кертис нуждается в вас сейчас больше, чем когда-либо, — добавил я. — Он ужасно расстроен из-за этого. Вы не можете его утешить?

Внезапно она выпрямилась.

— Кертис! — позвала она. — Кертис! Где ты?

— Кертис снаружи, — ответил я, отчетливо выговорив имя.

— Кертис! — позвала она. — Ты здесь?

— Я здесь, дорогая, — крикнул он.

Затем он вошел, закрыл за собой дверь и направился прямо к кровати.

— Дженни, — прошептал он, протягивая руку и отыскивая ее в темноте.

— Кертис, — запинаясь, произнесла она. — Артур… Артур умер?

— Да, — сказал Кертис.

Мы услышали, как она ахнула, из ее горла вырвался тихий всхлип. Затем она инстинктивно протянула руки, чтобы успокоить его.

— Кертис, я понимаю, что ты, должно быть, чувствуешь! Мне ужасно жаль. Но у тебя есть я, а у меня есть ты. Мы есть друг у друга, дорогой, не так ли?

— Да! — прерывисто прошептал он.

Затем он наклонился к ней и обнял, а я на цыпочках вышел из комнаты, оставив их вдвоем.

Испытание на этом не закончилось.

— Решающий момент был еще впереди, и я едва мог дождаться, когда узнаю, добился успеха или потерпел неудачу, — сказал мне Кертис на следующий день.

Всю ночь он сидел рядом с ней и обнимал ее, пока она спала.

Утром, когда она наконец проснулась, он все еще был там. Солнечный свет, заливавший комнату, теперь позволял разглядеть все. Она приподнялась и, широко раскрыв глаза, долго и пристально смотрела на него. Он заставил себя улыбнуться и смотрел на нее, затаив дыхание в ожидании вердикта. Примет ли она его как Кертиса при свете дня, или он все еще будет Артуром? Наступил критический момент…

Она долго смотрела на него, пока ее глаза, казалось, буквально не растворились в его глазах. Затем ее взгляд незаметно дрогнул, и губы чуть не произнесли другое имя. Но, наконец, встретившись с его пристальным взглядом, она улыбнулась в знак полного признания и протянула к нему руки.

— Кертис! — воскликнула она. — Кертис!

— Дженни! — Со вздохом облегчения он опустился на колени и прижал ее к себе.

Эксперимент удался. Невероятный барьер был разрушен. Невидимый исчез навсегда.

БЫЛО ЛИ ЭТО ЧЕМ-ТО СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННЫМ?

Следующую удивительную историю прислал нам Амос Милтон Стэк-младший из Монро, Северная Каролина.

«Возможно, вы не сочтете этот рассказ историей о привидениях, но в нем есть элемент сверхъестественного, который, возможно, даст ученым пищу для размышлений.

Около сорока лет назад прихожане методистской церкви в маленьком городке Суанквартер, штат Северная Каролина, решили построить новую церковь. Суанквартер расположен в округе Хайд, в восточной части штата, на берегу залива Суанквартер. Залив частично разделяет город. Собрав необходимые средства для строительства церкви, методисты решили попробовать купить красивый участок, расположенный прямо через залив от старого места, на котором построить новую церковь. Случилось так, что выбранный участок принадлежал владельцу бара, и он отказался рассматривать какие-либо предложения о продаже недвижимости; поэтому им пришлось построить церковь на старом месте.

В то время Суонквартер часто затапливался высокими приливами со стороны залива, и сразу после возведения церкви поднялась приливная волна, захлестнувшая город и затопившая весь деловой район и большую часть жилых кварталов. Затем произошло чудо, которое никогда не будет забыто жителями восточной части Северной Каролины.

Поднявшиеся воды смыли новую церковь с фундамента и перенесли ее через залив. Казалось, рука Божья направляла движение этого сооружения, ибо оно двигалось по улицам и мимо рощиц, не натыкаясь на препятствия, пока, наконец, не оказалось расположенным фасадом на улицу, на прекрасном участке, принадлежащем владельцу бара. Когда вода спала, было обнаружено, что здание не могло бы быть размещено лучше, если бы это было сделано человеческими руками!

Владелец бара был настолько впечатлен, что пришел к членам церковного совета и сказал им, что они могут получить участок бесплатно, поскольку такова воля Божья, что церковь должна быть там.

Эта история абсолютно правдива, и я приглашаю всех, кто сомневается в ее подлинности, написать мэру, или секретарю суда, или любому городскому чиновнику, или любому проповеднику, который сейчас проживает в Суонквартере, и выяснить у них факты.

Мой дед, преподобный Дж. С. Нельсон, позже был председательствующим старейшиной в этом округе и очень часто проповедовал в церкви после того, как ее унесло приливом в живописный уголок на другом берегу залива. Моя мать тоже была там и посещала службы в этой церкви».

РАССКАЗЫВАЮТ ЛИ МЕРТВЕЦЫ ИСТОРИИ?

Говард Терстон

Общественность в долгу перед мистером Терстоном за то, как бесстрашно он использовал свои уникальные способности для разоблачения шарлатанов.

В течение ряда лет я занимал особую позицию в отношении исследования спиритических явлений. На сцене, как профессиональный фокусник, я воспроизвожу многие чудеса, приписываемые Дэниелу Дугласу Хоуму, Стейнтону Мозесу и другим великим экстрасенсам, не забывая и об этой необыкновенной женщине, Эусапии Палладино. Изначально обратившись к этой теме из-за врожденной любви ко всему странному и таинственному, я вскоре обнаружил, что совершенно неосознанно превращаюсь в своего рода магического детектива, расследующего мошенничество.

Как профессиональный иллюзионист, я, естественно, способен распознать обман там, где другие, особенно самые умные ученые, были бы полностью обмануты. Таким образом, я стал считаться своего рода специалистом-консультантом по тайнам. Когда некоторые психологи сталкиваются с медиумом, совершающим действия, которые они не могут объяснить, они иногда посылают за мной. Если медиум сможет убедить меня, считают они, то он настоящий.

Естественно, читатель захочет узнать, видел ли я когда-нибудь что-нибудь, чего не смог бы объяснить!

Что ж, именно для того, чтобы ответить на этот вопрос, и написана эта статья.

Обсуждение этого вопроса здесь, на страницах этого журнала, вполне уместно по одной неоспоримой причине: все, что не является намеренно придуманным фокусом в медиумических проявлениях, обязательно является признаком ментальной силы.

Все подлинные феномены происходят от какой-то странной, неизученной и неконтролируемой силы мозга, действие которой мы наблюдаем, но объяснение которой все еще ускользает от нас. К этой странной категории мы можем отнести не только загадки спиритизма, но и те увлекательные загадки, которые представляют нам телепатия, ясновидение и связанные с ними проблемы.

Следовательно, изучение спиритизма — это исследовательское приключение в непокоренных джунглях разума. Когда мы пытаемся проложить тропу через трясину суеверий и заросли предрассудков, то можем столкнуться со странными дикими существами и, возможно, с дикарскими племенами. Но приз этого достоин.

Таким образом, изучение этих необычных явлений — дело сугубо научное и достойное похвалы. Я горжусь тем, что принимаю в этом участие и привожу здесь результаты четверти века пристального наблюдения за чудесами, представшими моему скептическому взору.

Поступая таким образом, я, возможно, разрушу многие дорогие иллюзии, поскольку сначала предполагаю разоблачить некоторые стандартные методы, используемые так называемыми экстрасенсами для обмана неосторожных: «чтение», движения стола, постукивания, записи на грифельной доске, голоса и лица в темноте.

Но сделав это, — сорвав безвкусные покровы обмана и показав вам ухмыляющегося deus ex machina, — я буду вынужден нанести удар в солнечное сплетение тупому материалисту, который говорит, что все это фальшивка.

Ибо я видел вещи, которые не может объяснить даже фокусник.

Подходя к этому вопросу, следует иметь в виду, что ни одна научная область сегодня не является таким полем битвы для противоборствующих армий исследователей, как обширные области изучения оккультных явлений. Пытаться определить, что принято, например, ортодоксальными учеными как продемонстрированное и доказанное; что по-прежнему принимается лишь несколькими энтузиастами и что по-прежнему вызывает серьезные споры, может показаться простым делом, пока вы не попробуете сделать это сами.

Затем выясняется, что ученые не согласны даже между собой. В различных обществах существуют группы, придерживающиеся противоположных концепций и идей. Трудно понять, как общественность может приспособиться к таким обстоятельствам.

И все же эти ученые работают именно для общества — возможно, неосознанно, но тем не менее уверенно. Их идеал — продвижение истины, в котором может участвовать все человечество.

Поэтому, хотя большинство исследователей разводят руками при любой попытке популяризировать эту тему; когда они настаивают на том, что процессы экспериментирования находятся за пределами понимания непрофессионала, я категорично с ними не согласен.

Это новая наука. Она не подчиняется никаким известным правилам. Догадка непрофессионала может оказаться вернее, чем профессора. Вот почему я рад видеть, что эта тема освещается в журналах, чтобы общественность могла ознакомиться с достигнутым к настоящему времени прогрессом.

То, что мы называем современным спиритизмом, фактически началось в 1848 году со стука, производимого знаменитыми сестрами Фокс в Рочестере. Я вспоминаю книгу, написанную одной из этих молодых женщин, в которой она признается, что производила звуки пальцами ног. Тем не менее, сегодня есть много серьезных спиритуалистов, которые смотрят на сестер Фокс как на пророков новой науки.

После них появилось множество чудотворцев, создавших целый цирк чудес. Долгое время этот предмет представлял собой мешанину суеверий и предрассудков, а наука холодно стояла в стороне.

Однако позже эта тема привлекла внимание некоторых серьезных мыслителей, возникли общества, среди которых такие важные и достойные, как Британское общество оккультных исследований и его американский аналог, с которым неразрывно связано имя профессора Хислопа.

Вскоре чудеса, которые они исследовали, были разделены на два различных вида — ментальные и физические.

В последнюю группу входят все такие потрясающие фокусы, как «освобождение от веревочных уз и оков», «говорящие трубы», «материализация призраков из шкафов», «столоверчение» и «постукивание», «письмо на спиритической доске», «спиритическая фотография» и «левитация тела медиума», которое, как известно, демонстрировал Дэниел Дуглас, выплывавший из одного окна комнаты для сеансов и влетавший в другое на глазах у изумленной компании!

После неустанного изучения большого числа людей, которые представили такого рода доказательства сохранения личности, я готов безоговорочно заявить, что девяносто процентов — это навязывание своего мнения, обман и мошенничество. Это легко понять любому, кто изучает магию и иллюзии.

Я рад узнать, что мистер Э. Дж. Дингуолл из Британского общества оккультных исследований придерживается того же мнения. Мистер Дингуолл — специалист по исследованию физических явлений в среде.

Наряду с массой загадочных особенностей подобного рода, в которых эти необъяснимые десять процентов продолжают бросать вызов Сфинксу, существует целый океан убедительных свидетельств, известных как психические феномены. Это больше, чем что-либо другое, привлекает просвещенное внимание научных экспертов и находит поддержку со стороны магов, которые со времен Маскелайна, Кука, Деванта и Гарри Келлара выступали бескомпромиссным фронтом против физических доказательств.

В эту группу оккультных феноменов входят откровения при впадении в транс, ясновидение, яснослышание, автоматическое письмо, созерцание кристаллов и даже спиритические сеансы, которые, конечно, подразумевают некоторую форму так называемого внешнего контроля.

Эта вторая группа представляет собой великую загадку для науки. На мой взгляд, пока не доказано ничего достаточно важного, чтобы оправдать утверждение о том, что связь с умершими была установлена. С другой стороны, мы стали свидетелями необъяснимых событий, подтверждающих предположение о том, что в нас действует какая-то странная, скрытая энергия, какая-то необъяснимая сила, какой-то скрытый разум — или просто что-то еще, что мы сейчас можем осознавать лишь смутно.

Мне посчастливилось наблюдать за большим количеством экспериментов в обеих этих группах. Моя цель — пролить в данной статье свет на махинации первой, а затем, честно, описать те десять процентов моих исследований, которые привели меня в изумление. Затем я сочту за честь продолжить и рассказать о некоторых удивительных событиях, с которыми столкнулся, исследуя тайны второй группы.

Возьмем, к примеру, первый упомянутый физический феномен — освобождение от оков. Первоначально этот трюк прославили братья Дэвенпорт, пара мошенников, которые гастролировали по Европе и Америке, приводя людей в истерическое возбуждение своими демонстрациями так называемого освобождения духа. Обычно желающие из зала связывали их веревками, чтобы их запястья, пальцы, ноги и головы были неподвижны. Запертые таким образом в своем шкафу, они просили закрыть двери.

И тут же за стенами из красного дерева раздавался такой звук, словно за ними начался настоящий бедлам. Шкаф дрожал, словно внутрь него проникал какой-то сентиментальный гуляка из преисподней. Глухие удары, стоны и борьба вселяли ужас в сердца зрителей.

И все же, когда двери открывались, там были два невинных брата, надежно связанные и неподвижные, как и прежде.

Случилось так, что эти молодые люди наняли в качестве ассистента смышленого наблюдательного юношу. Его звали Гарри Келлар — впоследствии он стал королем фокусников своего времени и человеком, которого я сменил на американской сцене. Мистер Келлар очень быстро понял, как делается трюк с веревкой; в течение многих лет он демонстрировал его в главных театрах Америки. Никто так и не смог понять, как это делается. Но мистер Келлар никогда не утверждал, что ему помогали духи. Он просто улыбался и заверял зрителей, что никогда не стал бы их обманывать.

И он не делал этого в том смысле, в каком обманывали братья Дэвенпорт.

Не вдаваясь в подробности, как мистеру Келлару удается завязывать и развязывать узлы, за меньшее время, чем требуется для того, чтобы включить электрическую лампочку, я могу с полным основанием отметить, что в настоящее время магам известны сотни методов, с помощью которых можно добиться этого и подобных эффектов. Слабина, обнаруженная в неожиданном месте; подвеска, спрятанная там, где никто не подозревает, ловкий поворот запястья — эти и множество других маленьких хитростей — все, что нужно.

Тем не менее ученые мужи того времени подвергли сомнению братьев Дэвенпорт, а также Анну Еву Фэй, еще одну артистку, которая показывала свой собственный трюк с веревкой.

Говорящая труба — гораздо более жуткое явление. Обычная труба, «намагниченная» медиумом, ставится на стол, вокруг которого собираются сидящие, с медиумом во главе. Руки участников лежат на столе плашмя, мизинец и большой палец накладываются друг на друга. Но когда гаснет свет, медиум начинает дрожать и биться в конвульсиях и постепенно освобождает одну руку. Немедленно вытягивает большой палец другой руки, чтобы восстановить контакт с мизинцем соседа. Ослепленные темнотой, люди по обе стороны от него думают, что каждый из них держит его за руку. На самом деле они оба касаются одной и той же руки, а другая рука медиума совершенно свободна.

Очевидно, что если бы я был на месте медиума, мне было бы очень легко взять трубу и тихо заговорить в нее, в то время как оба моих соседа считали бы, что они прикасаются к моим рукам и что, следовательно, я никак не могу быть причастен к этому.

С помощью этого же приема часто пишут на грифельных досках, хотя в этой области мошенничества с духами существует целая школа методов. Некоторые медиумы носят поддельную обувь, которую они могут легко снять, и пишут на грифельных досках под столом, держа карандаш пальцами ноги. Передняя часть носка срезана, чтобы облегчить работу. Иногда на лицевую сторону грифельной доски опускаются силикатные пластины, которые затем убираются в темноте, и на ней появляется ранее написанное сообщение. Только о методах письма на грифельной доске можно написать целую книгу.

Из всех этих призрачных демонстраций ни одна не вызвала большего изумления и не привела в большее замешательство озадаченных ученых, чем проблемы материализации.

Под материализацией подразумевается реальное создание призраков — плавающих прозрачных образов, светящихся фосфоресцирующим светом, скользящих в темноте. Это вполне можно было бы назвать высшим проявлением духовных феноменов; но я никогда не слышал о случае, который опытному глазу было бы нелегко распознать как самый наглый обман.

Несколько лет назад, а возможно, и в наши дни, один человек занялся поставкой этих «призраков» в «профессию», как в частном порядке говорят фальшивые медиумы. «Призраки» были изготовлены из чрезвычайно тонкой марли, сшитой в форме человеческой фигуры; их лица и руки были намазаны так называемой «светящейся краской», придающей блеск, подобный радиевым цифрам на циферблате часов. Эти фальшивые фантазмы были настолько изящны, что их можно было сложить и спрятать в футляре для часов.

Конечно, такие эффекты, как эти, должны показываться в темноте. Будучи спрошенными, медиумы всегда ответят вам, что нужно работать в условиях, которые диктует наука. Нельзя проявлять фотографию при свете; наука требует темной комнаты. «И, — добавляют они значительно, — то же самое можно сказать и о призраках!»

Итак, сеанс в темноте — медиум восстанавливает контроль над своими, казалось бы, контролируемыми руками, открывает часы и мягко дует; в тот же момент шелковистая текстура призрака раздувается и поднимается жуткой спиралью, постепенно принимая очертания человеческой фигуры. По сей день медиумы-материализаторы, — когда им не приходится прятаться от полиции, которой удается удержать их на марше, — используют эти подделки из шелковой ткани. Они придерживаются своих методов, давно известных, в то время как я — и я говорю это со всей скромностью — создаю призраков, гораздо более реальных и необъяснимых, в моем собственном шкафу духов, на каждом представлении.

О происхождении моих собственных духов я, естественно, умалчиваю. Я ни на что не претендую в их отношении. Те, кто предпочитает — а многие так и делают — считать их настоящими пришельцами с того света, могут высказать свое мнение. Те, кто ищет другое, более рациональное объяснение, могут заняться выяснением, откуда они берутся и куда деваются, а также как они появляются и исчезают в моем шкафу.

Человеческое суеверие таково, что люди в моих аудиториях, вечер за вечером, узнают в моих призраках своих ушедших друзей и родственников. На одном из представлений один и тот же призрак был по-разному идентифицирован как «Тетя Бетти», «Бедный маленький Джозеф» и «Дедушка».

Движения стола заслуживают отдельного упоминания, поскольку из всех физических проявлений они встречаются чаще всего. Для поднятия стола в воздух на глазах у зрителей используются различные средства. Опорные стержни иногда выдвигаются из втулок под столом, бесшумно соединяясь там болтами, которые удерживают их в неподвижном состоянии. При таком соединении стол легко поднять.

Однако чаще всего фокус выполняется с помощью ноги. На сеансе сильно сбивает с толку, когда один из участников ставит ногу на ногу медиума — «чтобы предотвратить любые подозрения в мошенничестве»! Но это не предотвращает мошенничество, даже если подозрения отсутствуют. Все, что нужно сделать медиуму, чтобы избежать этой меры предосторожности, — это надеть железный башмак. Из этой обуви легко высвободить ногу, но ее вес и жесткость настолько заметны, что наблюдающий за ней человек уверен, он все это время держит ногу медиума в плену. Тем временем нога медиума поднимает стол в воздух на пять или шесть дюймов, к изумлению всех зрителей, включая контролирующего!

Постукивания выполняются не менее простыми способами. Один успешный мошенник производил эти постукивания, проводя большим пальцем, предварительно смазанным смолой, по полированной поверхности стола для сеансов, при этом действие большого пальца было замаскировано ладонью. Карандаш кладут острием вниз на стол, и большой палец, снова натертый смолой, делает поразительные легкие постукивания, просто сильно царапая по краю карандаша.

Чтение вопросов в запечатанном конверте — одно из лучших умений фальшивых медиумов, и они прибегают к различным методам, чтобы узнать содержание написанного вопроса, не вызывая подозрений у наблюдателя. Чтобы рассказать обо всех этих методах, потребовался бы целый том; здесь я намерен указать лишь на некоторые из них, чтобы читатель мог составить представление о постоянно применяющихся средствах обмана.

Во время исполнения трюка, который я имею в виду, сидящий пишет вопрос на маленьком листке бумаги, складывает его и прикладывает ко лбу. Не задавая ни единого вопроса, медиум начинает озвучивать вопрос — хотя, по-видимому, он его никогда не слышал — и дает на него какой-нибудь более или менее удовлетворительный ответ.

Хотя этот особый прием обратил многих скептиков в сторону чудес медиумизма, его секрет чрезвычайно прост. Бумага, на которой записан вопрос, предоставлена медиумом и сложена в соответствии с его четкими инструкциями. На ладони у исполнителя спрятан еще один чистый лист бумаги, сложенный точно таким же образом. Когда спрашивающий прикладывает бумагу ко лбу, медиум делает вид, что он неправильно расположил ее, и, предупредив, чтобы тот не двигался, берется поправить ее за него. В один молниеносный момент, когда пальцы спрашивающего не касаются бумаги, происходит обмен. После этого спрашивающий прижимает чистый лист бумаги ко лбу, а у медиума на ладони оказывается оригинал.

Незаметно разглядеть надпись на своей скрытой добыче несложно. Очень часто медиум делает вид, что ему нужен духовный совет, и достает довольно большую Библию, садится и читает ее. Под прикрытием страниц он разворачивает бумагу и читает ее. Затем он закрывает Библию, оставляя записку внутри.

— Боюсь, нам придется сжечь ваш вопрос, — заявляет он, и вот чистый лист бумаги — улика, наносящая ущерб, — кладется на блюдце, на него наливается немного спирта, и он сгорает дотла.

Защищенный от разоблачения, медиум пророчески отвечает на вопрос!

Надеюсь, к этому времени читатель уже начинает понимать, какой массовый обман был перенесен из законной сферы деятельности фокусника и иллюзиониста в иную сферу, с целью гнусного обмана. Можно было бы написать целые тома разоблачений, прежде чем их бессовестное притворство было бы полностью раскрыто.

Но факт остается фактом: не все это обман.

Даже в области физических проявлений случались происшествия, для объяснения которых не хватило бы опыта никакого фокусника. В условиях испытаний, подтвержденных свидетельствами компетентных и информированных зрителей, были получены эффекты, не объяснимые никакими иными причинами, кроме действия какой-либо оккультной силы или влияния, природу которых еще предстоит определить.

Тем, кто захочет продолжить изучение этой темы, могу сказать, что материалы двух Обществ оккультных исследований предоставят им всю информацию, на получение которой они могут рассчитывать. Все, что я могу сделать в этой статье, — это рассказать об одном поразительном личном опыте.

Если, прочитав то, что я хочу рассказать об этом единственном приключении в царстве, куда не смогла проникнуть моя магия, читатель усомнится не в моих словах, а в моем наблюдении, позвольте мне добавить следующее.

Моя карьера всегда была посвящена магии и иллюзиям. Я уверен, что понимаю принципы, лежащие в основе каждого известного трюка. Я был бы готов отправиться в кругосветное путешествие, только чтобы увидеть один, который не смог бы объяснить. На всех сеансах я настраиваю все свои способности против медиума, выискивая малейшие признаки обмана.

Я готов поклясться своей репутацией фокусника, — то, что показал мне этот медиум, было подлинным!

Я не утверждаю, что это был спиритизм. Я не знаю, что это было. Все, на чем я настаиваю, — эта женщина добилась того, что показала мне, не с помощью обмана, а с помощью какой-то непостижимой, неосязаемой, невидимой силы, излучавшейся через ее тело, над которой она установила временный и полный контроль.

Я имею в виду, конечно, мадам Эусапию Палладино.

Большая часть американской публики, за естественным исключением тех, кто особенно интересуется подобными темами, забыла эту приземистую, грузную, флегматичную, моргающую неаполитанскую старуху. Сейчас она умерла; ушла в то неведомое царство, откуда, как она верила, черпала свои таинственные силы. Я расскажу вам историю Эусапии, и вы сможете судить сами.

Эта невежественная крестьянка совершенно озадачила своими феноменами некоторые из самых проницательных умов среди ученых Европы и Азии. По слухам, в ее присутствии раздавались отчетливые постукивания, столы и стулья отрывались от пола и плавали по воздуху, также и другие странные явления происходили самым неожиданным образом. Она произвела настоящий фурор за границей.

Когда я прочитал об этом, то сказал себе:

— У этой старухи, должно быть, большой запас трюков, если она может пускать пыль в глаза всем этим профессорам!

Я ни на секунду не поверил, что она обладает подлинными способностями. В то время мои исследования убедили меня, что таких способностей не существует.

Затем пришло известие, что Эусапия Палладино приезжает в Америку. Американские ученые собирались попытаться проанализировать ее чудеса. Обществу американских магов также не терпелось увидеть, на что она способна.

Однажды утром, возвращаясь из загородной поездки в Нью-Йорк, я прочитал в газетах, что Эусапия была полностью разоблачена. Комиссия из Общества американских фокусников провела спиритический сеанс, в ходе которого был включен свет: пожилая леди была застигнута врасплох как раз во время фокуса с поднятием стола — думаю, она использовала метод, о котором я говорил выше, и газеты посмеивались над замешательством ученых, одураченными ею.

Я широко улыбнулся. То, что я подозревал, подтвердилось. Я был рад, что коллеги-волшебники смогли ее разоблачить. И забыл о ней.

Всего через несколько дней после этого я случайно встретил на Бродвее мистера Хереварда Кэррингтона. Помимо того, что мистер Кэррингтон был человеком, глубоко интересовавшимся всем мистическим, он был импресарио, который привез Эусапию в эту страну. Я не мог удержаться от того, чтобы по-дружески подшутить над ним по поводу фиаско, которое потерпела она во время встречи с фокусниками.

Он серьезно посмотрел на меня.

— Печальный факт, Терстон, — ответил он замогильным голосом, — что Палладино умеет притворяться. Они все так или иначе притворяются. Они знают, что от них ожидают. Настоящие результаты получаются только время от времени. Вот почему они притворяются. Им не следовало бы этого делать, но они это делают. Так вот, я говорю вам, что эта пожилая леди — настоящий медиум!

— Не вам мне об этом говорить! — ответил я, рассмеявшись ему в лицо.

— Я серьезно! — ответил он. — И я могу это доказать!

— Вы не можете мне этого доказать, — пожал плечами я.

Он сказал, что докажет мне это, и в течение следующих двух минут мы договорились о частном сеансе, который должен был состояться в гостиничном номере медиума, и на котором не должен был присутствовать никто, кроме миссис Терстон, Кэррингтона, Эусапии и меня.

Ничего не ожидая после истории с мошенничеством и его разоблачением, несколько дней спустя мы с миссис Терстон отправились в отель. Эусапия заставила нас ждать, и перед ее появлением мы с миссис Терстон воспользовались возможностью полностью осмотреть комнату. Мы пришли, чтобы обнаружить обман. Но все наши поиски не увенчались успехом; мы не нашли ничего даже отдаленно подозрительного.

Особенно внимательно я осмотрел стол, которым она должна была пользоваться. Я тщательно изучил каждый дюйм этого предмета мебели; не припомню, чтобы когда-либо видел более невинный предмет. Вскоре появилась медиум.

Мы опустили занавески и закрыли все малейшие щели. Мы сгруппировались вокруг стола, Палладино была очень бледна, у нее была одышка, и она нервничала. Я счел нужным подробно описать наши позиции, что мадам выслушала без возражений. Я держал ее за правую лодыжку и ступню; миссис Терстон держала ее за левую ногу и ступню; Кэррингтон стоял в другом конце комнаты. Эусапия раскинула руки на столе красного дерева, словно морская звезда.

Внезапно мы почувствовали, как стол дернулся. Он содрогнулся, как от удара какой-то внешней силы. Ножки задрожали и затрещали. Внезапно он оторвался от пола!

Стол поднялся в воздух на один, два, три дюйма, неустойчиво покачиваясь, но, казалось, удерживаемый силой, превосходящей силу тяжести. Дюйм за дюймом он поднимался, затем остановился, казалось, заколебался, а затем с грохотом упал обратно.

— Включите свет! — отчетливо произнесла Эусапия по-итальянски.

Был включен свет, и я увидел, что она была так же мертвенно бледна; ее глаза остекленели; она казалась измученной. Однако всего через мгновение она заявила, что хочет продолжить; энергия разливалась в ее мозгу; она прикоснулась влажными пальцами ко лбу и сказала, что сила есть!

— Пусть свет остается! — спокойно сказала она.

Не верю, что когда-либо прежде в мировой истории волшебник и скептик удостаивались чести лицезреть то, на что я смотрел тогда.

Я видел, как Эусапия Палладино положила руки на стол, который я так внимательно рассматривал; я видел, как она подняла его и заставила парить в воздухе без опоры; и пока он оставался в таком положении, я опустился на колени и пополз вокруг него, тщетно пытаясь найти какое-нибудь естественное объяснение.

Там ничего не было. Ни проводов, ни опор, ни железных башмаков, ничего — кроме какой-то оккультной силы, которую я не мог постичь.

Моя гордость была уязвлена. Я почувствовал, что меня обманули. Я не был готов отказаться от своей веры в рационализм. Я потребовал от странной пожилой леди дополнительных доказательств. Я держала ее за ноги; миссис Терстон держала ее за ноги, но даже тогда стол снова поднялся!

Когда он, наконец, рухнул обратно на пол, я был побежденным скептиком. Признаю, что Палладино убедила меня. В том, что она мне показала, не было ничего фальшивого, однако Кэррингтон, мрачный и невозмутимый, заявил, что для того, кто знаком с Палладино и ее способностями, это совершенно обычное явление.

Подумать только! В каждом другом случае физического медиумизма, свидетелем которого был, я обнаруживал обман, но здесь, при ярком электрическом свете, я столкнулся с проблемой, которую не мог решить.

Во всем этом странном нагромождении преднамеренного мошенничества и тех необъяснимых десяти процентах проявлений, частью которых является спиритический сеанс Палладино, не может не возникнуть один раздражающий вопрос.

Если все это спиритуализм, то почему он маскируется под такого рода шарлатанство? Являются ли нам умершие люди воочию? Если нет, то почему они пытаются общаться с помощью двигающейся мебели и тревожных звуков? Почему бы не предпринять более достойную попытку духовной телеграфии?

Здесь мы автоматически переходим к ментальным феноменам транса и его чудесам.

Вы, наверное, помните, Палладино утверждала, что ее сила исходит от разума. Среди продвинутых исследователей, по-видимому, существует общее мнение, что все формы медиумизма проистекают из некоторых нераскрытых функций мозга. Даже левитация столов и постукивание рассматриваются как умственное упражнение некоторых клеток. Согласно этой теории, каждый человек может быть дремлющим медиумом, нераскрытым экстрасенсом, точно так же, как каждый человек может быть потенциальным спортсменом при надлежащих физических упражнениях, даже если не все могут стать чемпионами.

Те, кто винит духов во всех этих проявлениях, придерживаются теории, что это всего лишь автоматические всплески оккультных сил при попытке общения; что такие вещи естественны, когда мы только начинаем учиться подавать сигналы ушедшим. Со временем мы изучим этот механизм и будем обращаться с ним более разумно. Утверждается, что это уже делается автоматическим письмом и психометрией.

Наблюдать за работой медиума, который пишет автоматически, — удивительное занятие. Иногда они впадают в транс; в других случаях они остаются совершенно нормальными и даже могут вести объективную, обычную беседу во время общения. Часто надпись делается наоборот, так что для ее прочтения необходимо поднести ее к зеркалу. Опять же, все надписи могут быть перепутаны.

Это одна из величайших научных загадок, если не принимать во внимание спиритическую теорию, поскольку благодаря автоматическому письму приходят сообщения удивительной достоверности, которые, как утверждается, отправляются умершими людьми, и в них часто подробно рассказывается о множестве происшествий из жизни умершего человека, или о его семейных делах, чтобы окончательно сбить с толку скептика. Были предложены всевозможные остроумные объяснения. Одна из теорий заключается в том, что медиум получает информацию телеграфным путем из мозга спрашивающего — это не что иное, как чтение мыслей.

Однако в некоторых случаях эта теория не выдерживает критики. Часто, очень часто медиум получает сообщение, которое можно проверить, но которое касается вопросов, неизвестных ни одному живому человеку. Например, завещание может быть скрыто его составителем, а затем он умирает. Никто не знает, где было спрятано завещание. Медиум получает автоматическое письменное сообщение, якобы от духа умершего, в котором сообщается, где можно найти завещание. Когда это место обыскивают, завещание находят.

Ничей мозг не мог быть прочитан, чтобы выяснить это, потому что никто не знал об этом месте, кроме составителя завещания, а он был мертв!

Следует признать, что свидетельства такого рода встречаются слишком редко. Задача научных сообществ — собрать все, что они могут. Такие свидетельства, умноженные, проверенные и ставшие доказательными, будут иметь большое значение для утверждения теории духов.

Работа психометристов в основном строится в том же направлении, хотя метод отличается. Здесь медиум входит в транс, держа в руках какой-либо предмет, ассоциирующийся с умершим человеком. Словесные послания слетают с приоткрытых губ медиума, находящегося в трансе, и некоторые из них действительно поразительны и кажутся необъяснимыми.

Конечно, в одном номере журнала не хватит места, чтобы описать или хотя бы обозначить все этапы этой странной и увлекательной области научных исследований. Я постарался изложить это только в самых общих чертах — чтобы, во-первых, показать публике постоянно присутствующую опасность обмана и мошенничества, а во-вторых, дать понять, что существуют подлинные чудеса, которые указывают ученым путь к все более глубоким исследованиям неизвестного.

— Но, — слышу я вопрос читателя, — что на самом деле думаете по этому поводу вы? Вы нам этого не сказали!

Что ж, я это делаю.

Я не готов сказать, будто верю в то, что эти проявления указывают на вмешательство духов. Я сомневаюсь, что многие члены научных обществ, занимающихся исследованиями, захотят зайти так далеко. Но мы должны помнить, что вызывает сомнение только их происхождение — эти явления были засвидетельствованы и не подлежат сомнению.

Вы помните, что если в темноте погладить кошку по спинке, то посыплются искры? Вы помните, как потрескивают в темноте ваши волосы, когда вы проводите расческой по волнистым локонам?

Много лет назад происходило то же самое — и люди говорили, что это колдовство, что это проделки дьявола!

Теперь мы знаем, что это электричество!

Сегодня мы видим странные вещи — постукивания, поднятие столов, необычные сообщения из неизведанной области. Нам любопытно, мы испытываем легкий трепет, возможно, мы немного напуганы. И мы шепчем, что все это делают призраки!

Возможно!

Но, возможно, опять же, это какая-то гигантская сила, более могущественная, чем электричество, более могущественная, чем радий, которую мы когда-нибудь сможем использовать, чтобы заставить вращаться с бешеной скоростью все колеса мира!

ОТРЕЧЕНИЕ

Ахмед Абдулла

Когда она пришла к нему той ночью, за сорок восемь часов до его отплытия во Францию со своим батальоном, то сделала это по собственной воле.

Потому что он не видел ее; он не писал ей; он даже старался не думать о ней с того мерцающего розово-лавандового полудня в начале июня, два года назад, когда она, в кружевах и цветах апельсинового дерева, шла по проходу церкви Св. Томаса, чтобы стать женой Дэна Кулиджа.

Ее тихое, дрожащее «согласна» прозвучало похоронным звоном бурной юности Роджера Кеньона. Он вырвал ее из своего сердца, выкорчевал из разума; из-за тлеющей подсознательной страсти он отбросил воспоминание о ее бледном, чистом овале лица в область видений, которые должны быть забыты.

Казалось странным, что он мог так поступить, поскольку Роджер всегда был вспыльчивым, мужественным, бесцеремонным человеком, ездившим по жизни так, как ездят на лошади, — отпустив поводья.

У него всегда была упрямая склонность с напряженной, дикой радостью преодолевать препятствия, с которыми он сталкивался, — и которые, как правило, были созданы им самим.

У него была привычка впитывать любые ощущения и эмоции, какие только он мог впитать, — пока он не встретил Джозефину Эрксин в той сонной, унылой деревушке в Новой Англии, где на протяжении одного или двух поколений ее предки пытались навязать миру вымученную, трогательную, показную аристократичность.

Затем, внезапно, как сладкая, быстрая вспышка, любовь пришла к нему в карих с золотыми крапинками глазах Джозефины и ее алых губах.

Он сказал ей об этом просто, когда они прогуливались по розовому саду, но она покачала головой.

— Нет, Роджер, — ответила она.

— Что — нет?

— Я не люблю тебя.

Она сказала ему, что собирается стать женой Дэна Кулиджа, его приятеля по колледжу, — добродушного лысого биржевого маклера с брюшком, у которого есть паровая яхта и гараж, полный импортных автомобилей с низкой посадкой, дом из красного цвета кирпича и белого дерева на консервативной стороне Одиннадцатой улицы, в нескольких шагах от Пятой авеню; поместье в округе Уэстчестер, между пригородом и деревней; четверо слуг, включая дворецкого-француза, а не англичанина; и мать, которая одевалась в черное бомбазиновое платье со стеклярусом.

— Да, — сказала она слабым, срывающимся голосом, — я собираюсь выйти замуж за Дэна.

— Потому что ты любишь его — и потому что ты не любишь меня?

— Да, Роджер!

Он рассмеялся — надтреснутым, пронзительным смехом, от которого его смуглое красивое лицо превратилось в саркастическую маску.

— Ты лжешь, моя дорогая, — грубо ответил он, а когда она ахнула и покраснела, продолжил: — Ты лжешь, и сама знаешь, что лжешь! Ты любишь… меня! Я чувствую это сердцем, душой, каждой клеточкой своего существа. Я чувствую это наяву и во сне. Твоя любовь — моя, полностью моя. Ты не любишь Дэна!

— Но…

— Я скажу тебе, почему ты собираешься выйти за него замуж. Это потому, что у него есть деньги, а у меня нет никаких финансовых перспектив, кроме пары тетушек из высшего общества, крепких и жилистых, которые решили пережить меня, что бы ни случилось.

— Я должна думать о маме и девочках, — пробормотала она сквозь пелену горячих слез, — и о Фреде… он должен поступить в Гарвард…

— Разумеется! У тебя есть твоя мать, и девочки, и Фред, и остальные члены твоей семьи, и все они будут жить за счет щедрот Дэна и за счет той жертвы, которую ты приносишь собой, не говоря уже обо мне!

Затем, после паузы, взяв ее за худенькие плечи, он продолжил:

— Я мог бы заняться с тобой любовью прямо сейчас, моя дорогая. Я мог бы сжать тебя в объятиях, а потом ты вышла бы замуж за Дэна и каким-нибудь образом нашла бы компромисс между своим врожденным, атавистическим пуританством Мэйфлауэр и непоколебимым греческим язычеством, от которого у тебя так краснеют губы. Но, — она покачнулась и задрожала, — я этого не сделаю! Я собираюсь поиграть в эту игру!

Она ничего не ответила. Он рассмеялся и заговорил снова.

— Черт возьми! Ты способна забыть обо всех приличиях, всех прекрасных чувствах, о десяти заповедях, когда играешь в эту игру!

Поэтому, после того как был шафером Дэна, он уехал на свою маленькую плантацию в Южной Каролине. Два года он не видел ее, не писал ей, даже старался не думать о ней…

И вот теперь она стояла на пороге его комнаты в скромной маленькой гостинице, где он остановился, а рядом с ней ухмылялся пухлый парень в рубашке с пуговицами; его рука была набита деньгами, и он подмигивал, как бы говоря:

— Все в порядке, босс. Я буду помалкивать!

Затем мальчик закрыл дверь, и засов защелкнулся в замке с негромким стальным, издевательским щелчком.

Она была одета в белое с головы до ног, только губы у нее были красные, и в руке она держала дижонскую розу на длинном стебле.

Она говорила будничным тоном, словно продолжая разговор, который был прерван всего на секунду появлением слуги или свистком почтальона:

— Разве ты не видишь, Роджер? Я пришла. Я должна была попрощаться с тобой, прежде чем ты отправишься во Францию!

Он не двинулся с места, стоя между двумя окнами, и лунный свет падал на его плечи, освещая тусклый, скучный гостиничный номер.

В его тоне слышалось удивление и острый, безапелляционный вызов.

— Как ты узнала, что я должен отплыть? Приказы засекречены. Я здесь с особой миссией — причем инкогнито. Джозефина, кто тебе сказал, что я здесь?

Она улыбнулась.

— Конечно, я знала, дорогой. Как я могла не знать?

Внезапно, как ни странно, объяснение — какое бы оно ни было — показалось ему ясным, удовлетворительным и разумным, и он пересек комнату и склонился над ее рукой. Он взял розу из ее тонких белых пальцев и вдохнул ее тяжелый, медовый аромат.

— Она выросла в твоем саду! — услышал он свой собственный голос, похожий на странное бормотание. — Она из твоего сада в маленькой деревушке в Новой Англии!

— Да, Роджер!

— Ее прислала тебе твоя мама?

— Нет, я срезала ее сама. Она свежая, не так ли, Роджер, дорогой?

— Да.

Он вспомнил сад, где они гуляли два года назад и где он признался ей в своей любви.

Это было единственное яркое пятно, единственный признак радости жизни во всем унылом Массачусетсе, этот старый сад, за которым семья Эрксин ревниво ухаживала на протяжении многих поколений. Это была масса роз, лиан и кустарников, которые карабкались, росли и переплетались в своей собственной манере, украшая старые камни сердцевинами из темных рубинов и аметистов, создавая арки из сияющих розовых и чайно-желтых оттенков на фоне неба.

Но ему всегда больше всего нравились алые розы «Слава Дижона».

Они были похожи на ее губы.

Он поднял глаза.

— А как же Дэн? — спросил он.

— О, Дэнни… — улыбнулась она.

— Он мой друг и твой муж. Если бы он знал…

— Дэнни не будет возражать, дорогой, — сказала она.

В ее словах звучала убежденность. Каким-то образом он знал, что Дэн не будет возражать.

Он сел на жесткую кушетку лицом к окнам, усадил ее рядом с собой и обнял за плечи.

Ее рука, искавшая и нашедшая его руку, была очень твердой и очень прохладной.

Он не произнес ни слова, и она тоже. Повернув голову набок, он посмотрел на нее.

Она была в тени от плеча и ниже. Только ее лицо было четко очерчено в лунном свете. Алые губы, казалось, плыли к нему вдоль косых сверкающих лучей. Он наклонился.

В его душе, в его разуме, в его сердце, в его теле был голод.

— Я собираюсь сыграть в эту игру!

Эти слова донеслись откуда-то издалека, через горький мост лет, с резким, диссонирующим потрясением забытого упрека.

— Милая, дорогая! — прошептал он.

Она не сопротивлялась. Она не отстранилась и не произнесла ни слова.

Но как раз в тот момент, когда его губы были готовы коснуться ее губ, в комнату, словно крылатое создание, прокралось чье-то огромное, невидимое и очень печальное присутствие.

Это произошло беззвучно, но он почувствовал резкое движение воздуха. Казалось, что сквозь него пробились крылья огромной птицы; левое покоилось на дальнем подоконнике, а правое — на стуле у кровати, на который он бросил свой мундир цвета хаки и военную фуражку.

Вместе с этим пришло чувство невыразимого покоя и сладости, странным образом приправленное сильной болью. Когда он откинулся назад, так и не коснувшись ее губ, боль таинственным образом исчезла.

Это стало осознанием, а не видением цвета — чистого, темно-алого со слабым золотистым свечением в центре. Затем оно начало приобретать определенную форму гигантской розы «Слава Дижона», которая на его глазах медленно уменьшилась до своих естественных размеров, пока не замерла, бархатистая, благоухающая, там, где он уронил розу среди книг на своем столе.

Он потянулся, чтобы поднять ее.

Когда он снова обернулся, то увидел, что она встала с дивана и стоит на пороге открытой двери — белое пятно.

Она исчезла прежде, чем он успел броситься к ней. Когда он попытался переступить порог, чтобы побежать, то снова ощутил крылья, и это чувство принесло с собой невыразимую сладость и покой…

Капитан Дональдсон из полка Роджера разбудил его рано утром.

— Поторопись, старина! — сказал он. — Транспорт отплывает сегодня днем.

Роджер Кеньон выбрался из постели и подошел к письменному столу, на который накануне вечером уронил розу.

— Что ты ищешь? — спросил его друг. — Сигарету? Вот! Возьми мою.

— Нет, нет. Я думал, что вчера вечером оставил здесь розу — алую розу «Слава Дижона», но…

— Славное приключение, да? — рассмеялся Дональдсон. — Слушай, ты, должно быть, был пьян! Это не роза, а белая лилия!

Он поднял благоухающий цветок.

— Кстати, — спросил Дональдсон позже, сидя напротив своего друга за чашкой кофе, тостами и яйцами, — ты слышал, что прошлой ночью умерла жена Дэнни Кулиджа?

— Да, — ответил Роджер Кеньон.

КЛЮЧ К РАЗГАДКЕ ЧЕРНОГО ДРАКОНА

Клинтон Толливер

«Рошамбо», преодолевая пенистые волны под ясным зимним небом, быстро приближался к американскому побережью.

За час до этого я закончил упаковывать свои вещи и, подобно многим другим, стоя у ограждения, напряженно вглядывался в приближающийся пейзаж. Потому что мне отчаянно хотелось вернуться в свой родной Нью-Йорк, в котором я отсутствовал шесть долгих месяцев. Дело было не столько в том, что я просто хотел еще раз поприветствовать своих близких, сколько в том, что я чувствовал необходимость убедиться, — никто из них не попал в беду.

Я не мог избавиться от беспокойства, не дававшего мне покоя с тех пор, как я проснулся тем утром. Казалось, какое-то шестое чувство предупреждало меня, что я вот-вот узнаю о каком-то серьезном событии, возможно, о трагедии. Перед смертью моей матери у меня было похожее предчувствие.

Возглас одного из пассажиров: «Вон он!» — наконец оторвал меня от моих неприятных мыслей. Посмотрев туда, куда он указывал, я тоже заметил слабое пятно, обозначавшее берег. В следующее мгновение я услышал, как меня окликнули по имени, и, обернувшись, увидел посыльного в форме из радиорубки.

С тяжелым предчувствием я взял протянутый конверт и дрожащими руками вскрыл его. Я прочитал:

Зайдите ко мне, как только окажетесь на берегу. В пятницу пропала Миллисент. Полиция ничего не выяснила. Я знаю, что вы можете помочь.

Джулия Кортни.

Это послание объяснило все мои интуитивные опасения. Я снова и снова перечитывал эти слова, не замечая ничего, кроме их отвратительного смысла. Для милой Миллисент Кортни значила больше, чем весь остальной мир. И она «исчезла». Никогда раньше я не осознавал бесчисленных и пугающих возможностей этого единственного слова!

Наконец мне удалось взять себя в руки, я прошел в свою каюту и обессиленно опустился в кресло. Теперь, когда на палубах не было суматохи, я мог думать более спокойно. Согласно телеграмме ее матери, Миллисент пропала в пятницу, почти четыре дня назад. Полиции не удалось найти никаких ее следов. И все же, — я посмотрел еще раз, чтобы убедиться, — миссис Кортни прислала телеграмму: «Я знаю, что вы можете помочь». Почему она была так уверена?

Это направило мои мысли в новое русло, и с внезапностью, заставившей мой пульс учащенно биться, у меня возникло подозрение, где именно может скрываться настоящий ответ на эту ужасную загадку. В течение нескольких лет Миллисент была добровольным социальным работником среди жителей Чайнатауна в Нью-Йорке. Могло ли случиться так, что она попала в руки одного из желтолицых преступников этого квартала, как Элси Сигел, Маргарет Феллоуз и другие? Боже! Эта мысль привела меня в неистовство от страха.

Так вот почему миссис Кортни верила, что я смогу добиться успеха там, где потерпела неудачу полиция. Потому что, вероятно, ни один белый человек не был так хорошо знаком с желтым кварталом Нью-Йорка и его обитателями, как я. Хотя я родился в этом огромном городе, маленьким мальчиком меня отвезли в Китай, и там я рос до ранней зрелости, учась говорить на чистом китайском, а также на некоторых диалектах.

После смерти моих родителей я вернулся в Нью-Йорк со своей младшей сестрой Мэри. И, благодаря моему знакомству с китайскими обычаями и языком, я вскоре получил должность представителя нескольких благотворительных организаций в этом квартале. Вскоре я завоевал доверие этих людей и часто выступал в качестве посредника между враждующими кланами. Именно там я встретил Миллисент, которая после смерти своего отца-банкира попыталась забыть о своем горе, занявшись благотворительной деятельностью в Чайнатауне. В конце концов ее усердие привело к тому, что она организовала у себя дома занятия в воскресной школе, которые посещали многие наиболее интеллигентные молодые люди из этого квартала.

Я влюбился в нее почти с первой нашей встречи и вскоре попытался убедить ее оставить свою работу среди китайцев. Зная их так, как знал я, я понимал, что их квартал — неподходящее место для белой женщины, особенно такой молодой и красивой, как Миллисент. Миссис Кортни присоединилась к моим мольбам, но ее дочь только смеялась над нашими доводами и настаивала на том, что считала своим долгом. И теперь…

Терзаемый ужасными подозрениями, я снова выбежал на палубу. Как только газетчики с налогового катера поднялись на борт, я разыскал одного знакомого и спросил его, что известно о деле Кортни.

— Насколько нам и полиции удалось выяснить, в последний раз девушку видели ближе к вечеру того дня, когда она исчезла. Это произошло в книжном магазине на Пятой авеню, где она заказала новую работу по философии Конфуция, которую отправили ей домой. После этого она просто исчезла.

— Больницы, морги, все учреждения, куда могут быть доставлены раненые или погибшие, были обысканы. В Чайнатауне, где девушка проводила много времени, естественно, прошло расследование, но другие белые социальные работники, а также местные жители, заслуживающие доверия, настаивали на том, что мисс Кортни не видели там с утра пятницы. В тех местах, которые она привыкла посещать в своей благотворительной деятельности, не было обнаружено никаких улик. Ее мать говорит, что девушка редко носила украшения и не имела при себе много денег, поэтому ограбление не могло быть мотивом. Кроме того, хотя Кортни богаты, никто не требовал выкупа, и не было обнаружено ничего, что указывало бы на какую-либо любовную связь. Честно говоря, это исчезновение сегодня по-прежнему остается загадкой.

Эта информация, какой бы расплывчатой ни была, никак не опровергла мои подозрения о том, что Миллисент стала жертвой китайских похитителей.

Пройдя таможню, я поспешил в дом Кортни, где мать моей любимой, бледная и расстроенная, приняла меня в своих личных апартаментах.

Стараясь щадить ее чувства, я рассказал ей о том, что узнал от репортера.

— Миссис Кортни, — заключил я, — судя по формулировке вашего сообщения, уверен, у вас сложилось определенное представление…

— Я еще вернусь к этому, — сказала она, — но сначала я должна откровенно поговорить с вами о другом деле. Могу с уверенностью заявить, что в предположении о том, будто Миллисент сбежала, нет ничего предосудительного. Она была влюблена в вас. Я наблюдал за вами и уверена, что она вам нравилась. Честно говоря, хотя у меня нет ничего определенного, на чем можно было бы основывать мои подозрения, полагаю, Миллисент была похищена одним или несколькими китайцами, с которыми она часто встречалась; возможно, кем-то из ее студентов! О, Клинтон…

В этот момент она разразилась рыданиями. Я утешал ее, как мог, и умолял рассказать мне все, что она знала.

Она призналась, что не может назвать ни одного из учеников Миллисент, который когда-либо делал что-либо, указывавшее бы на то, что он смотрел на девушку иначе, чем с уважением ученика к своему учителю. На самом деле, когда в субботу начались обыски в Чайнатауне, ученики воскресной школы пришли к ней всем скопом и заявили, что добровольно помогают властям.

— Но вы, — сказала она наконец, — кто знает этот квартал вдоль и поперек и знаком с большинством местных жителей, можете узнать то, чего никогда не узнает полиция. Поезжайте туда — посмотрите, что вы сможете выяснить, пока не стало слишком поздно. Вы — моя последняя надежда. Если вы потерпите неудачу, я знаю, что никогда больше не увижу свою дочь живой.

— Вы можете положиться на меня, — ответил я, беря ее за руки, — поскольку я верю в то же, что и вы. Я начну свои поиски сегодня и не прекращу их, пока не узнаю что-то определенное.

Оставив миссис Кортни, я сразу же отправился в офис инспектора полиции Ферриса, способного чиновника, отвечавшего за район, в который входил Чайнатаун. Но не получил от него никакой информации. Его лучшие люди прочесали квартал — тщетно.

— Конечно, возможно, — добавил он, — что девушка спрятана там, но в этом случае только ее похитители знают, где она находится. В окрестностях квартала есть сотни тайных убежищ и местечек, где женщину, которую держат под действием наркотиков, чтобы она не подняла тревогу, могут скрывать неделями, и мы ничего не узнаем. Однако я уверен, что мисс Кортни не в руках китайцев. Она была слишком хорошо известна и любима для этого. Вы можете провести собственное расследование. И если что-нибудь узнаете, я немедленно помогу вам. Когда правда станет известна, вы поймете, что я прав.

В квартале от станции я остановился, чтобы обдумать слова Ферриса. И впервые с тех пор, как сошел на берег, начал сомневаться в своих подозрениях. Вывод Ферриса был не из тех, от которых легко отмахнуться, учитывая его многолетний опыт общения с жителями Востока. Тем не менее, всем остальным теориям, касающимся исчезновения Миллисент, не хватало весомой поддержки. Итак, независимо от того, прав я или нет, я должен следовать своей первоначальной версии.

Определившись с курсом, я отправился домой, чтобы поприветствовать сестру и объяснить свою миссию. Единственной мерой предосторожности, которую я предпринял, прежде чем снова отправиться в квартал, было положить в карман заряженный револьвер.

Однако еще до того, как мое приключение достигло своей кульминации, я столкнулся с несколькими случаями, когда оружие оказалось бесполезным, — сводящими с ума, странными противоборствами, которые могут показаться совершенно невероятными всем, — за исключением тех, кто видел подобное — и знает.

Приблизившись к кварталу, я вспомнил об одном из его жителей, о котором мне следовало подумать раньше: Ленг Нам. Этот китаец, живший в одноэтажной лачуге в задней части многоквартирных домов, выходивших окнами на «Кровавый угол», был очень старым, мудрым и справедливым. Среди его близких друзей было много белых, включая Миллисент и меня. К ней он был особенно привязан, поскольку она ухаживала за ним во время тяжелой болезни. Ни один мужчина в квартале не знал лучше, что в нем происходит. Если бы ее прятали там, он знал бы об этом и помог бы мне. Я решил навестить его поздно вечером, когда за мной вряд ли будут наблюдать.

Однако в ожидании этого времени я отнюдь не бездействовал. Несмотря на начавшийся мелкий снежок, я продолжал двигаться и беседовал с сотнями своих китайских друзей в их магазинах, домах и на улице. Все они, оказав мне теплый прием, говорили об исчезновении Миллисент и громко заявляли, что полиция ошиблась, решив, будто ее прячут в квартале. Я едва ли ожидал чего-то другого и был рад, что о моем возвращении стало известно всем. Я надеялся, что позже какой-нибудь особенно дружелюбный местный житель расскажет мне наедине что-нибудь ценное.

Вскоре я покинул Чайнатаун в конце Мотт-стрит. Затем, выждав время, проскользнул обратно в узкие переулки в верхней части города и направился к дому Ленг Нама, держась в тени, чтобы меня не заметили. Но за мной все равно следили. Когда я направился по темному проходу в заднюю часть здания, то услышал позади себя хруст, и в следующее мгновение чья-то рука схватила меня за плечо.

— Это Винг Тао, — произнес голос, который я узнал. — Позвольте мне отвести вас туда, где нас никто не сможет подслушать.

Я без колебаний последовал за ним, потому что Тао, молодой человек, который до приезда в Америку получил образование в Англии, был учеником воскресной школы моей возлюбленной и хорошо мне знаком.

Он увлек меня под навес.

— К чему вся эта секретность, Тао? — прошептал я. — Я ведь уже говорил с тобой сегодня вечером.

— Да, но другие слышали нас. Я подумал, что ты попытаешься повидать Ленг Нама, нашего старого друга, поэтому последовал за тобой. Ты никогда больше его не увидишь и не должен ходить к нему домой.

— Что ты имеешь в виду?

— Нам мертв, — сказал он. — Успокойся, — добавил он, когда я схватил его за руку. — Я должен говорить, и быстро, поскольку могу поплатиться жизнью, если станет известно, что я вел с вами тайный разговор. Три месяца назад Нама подозревали в том, что он сообщил полиции, где продается опиум. Его нашли мертвым в переулке с пулей в голове.

— Но почему я не могу пойти к его дому? — спросил я.

— Позволь мне рассказать тебе. По какой-то причине, о которой мы можем только догадываться, его дух не отправился к своим отцам, а все еще живет в его маленьком домике. Многие из моих соотечественников видели его. Его родственники не осмелились войти в это место, и даже тебе может быть причинен вред, если ты пойдешь туда. Это вопрос, который нам, китайцам, запрещено обсуждать, иначе ты бы услышал об этом раньше вечером. Ты не должен предавать мое доверие, — я сжал его руку, но ничего не сказал. Говорил ли он мне правду, или у местных жителей были какие-то причины не пускать меня туда? Мои мысли мгновенно вернулись к цели моего пребывания там.

— Ты сказал, что расскажешь мне кое-что о мисс Кортни, — напомнил я.

— Я могу рассказать тебе столько, сколько рассказал бы Нам, будь он жив. Мы, ее ученики, и другие, кто любил ее, усердно искали и много слушали. Клянусь честью, я уверен, в ее исчезновении не виноват ни один китаец. Но мы продолжим поиски. Я не осмелюсь встретиться с тобой снова тайно, чтобы торговцы опиумом не заподозрили меня, но я немедленно свяжусь с тобой, если мы что-нибудь узнаем. А теперь — спокойной ночи. — Он пожал мне руку и исчез в темноте, прежде чем я успел поблагодарить его.

Я выскользнул из верхнего квартала, не встретив никого из знакомых. Хотя известие об убийстве моего старого друга глубоко потрясло меня, я постарался выбросить из головы мысли о трагедии. Заявление Тао о том, что он был практически уверен, Миллисент в Чайнатауне нет, на тот момент показалось мне чрезвычайно важным. Сопоставив это с утверждением Ферриса, я вернулся домой почти убежденный, что иду по ложному следу.

Однако на следующее утро я решил продолжить свои поиски в квартале. По счастливой случайности я мог узнать что-нибудь, что подтвердило бы мои первоначальные подозрения. Но день прошел без каких-либо изменений, которые могли бы мне помочь.

Всю последующую неделю я бродил по слякоти Чайнатауна, расспрашивая, подслушивая, подглядывая, пытаясь с помощью взяток получить информацию от местных бродяг. И все это время, почти обезумев от беспокойства, я редко ел, мало спал и не заботился о том, чтобы должным образом защитить себя. В результате я приобрел мучительный кашель, у меня поднялась температура и болел каждый мускул.

Было около полуночи седьмого дня моих страданий, когда я понял, что мои силы на исходе. Погода внезапно стала не по сезону теплой, и за легким дождем последовал туман, с каждой минутой становившийся все гуще. Совершенно измученный, я забрел в маленький ночной ресторанчик Тома Йена. Владелец, которого я хорошо знал, усадил меня на стул возле газовой плиты, где я сразу же заснул.

Только через час я проснулся от того, что услышал назвавший меня по имени женский голос.

— Вы чувствуете себя лучше, мистер Толливер?

Обернувшись, я узнал Джулию, некогда красивую и утонченную женщину, совершенно опустившуюся из-за пьянства и наркотиков. Я кивнул.

— Вам следует позволить Тому приютить вас на ночь, а завтра отправиться домой, — сказала она. — И послушайте моего совета: впредь держитесь подальше от Чайнатауна, кроме как днем. Вы… о! Оглянитесь…

Я резко повернулся к двери — и увидел зрелище, от которого у меня кровь застыла в венах. Китаец с лицом, похожим на маску невыразимого зла, и глазами-бусинками, злобно устремленными на меня, украдкой смотрел сквозь мутное стекло.

Джулия едва сдержала крик.

— Вы видите? — воскликнула она. — За вами следят!

Но пока мы смотрели, ужасное существо скользнуло в сторону и растворилось в тумане.

— Ради бога, Джули, что это значит? — воскликнул я. — Эта слежка как-то связана с мисс Кортни?

— Я не знаю. Но если вы думаете, что ее прячут в Китайском квартале, вы ошибаетесь. Китайцы могут не понять вашей цели; они могут подумать, что вы шпионите для полиции относительно опиума и азартных игр, и убрать вас. Я сильно рискую, предупреждая вас, и больше не буду с вами разговаривать. Воспользуйтесь моим советом и останьтесь здесь на ночь. До свидания.

В следующую минуту она ушла.

Но я отказался прислушаться и к ее предостережениям, н к мольбам Тома Йена. Заявление Джулии возродило мои подозрения, что Миллисент скрывается где-то поблизости. Итак, застегнув пальто до горла, я буквально выбежал под пелену тумана, надеясь избавиться от того, кто следовал за мной по пятам. Однако не успел я уйти далеко, как мне пришлось остановиться, поскольку, казалось, я попал в такой густой туман, что не мог разглядеть ни единого огонька, а сами здания исчезли с лица земли. Пока я стоял, сбитый с толку, мой рассудок твердил, что, хотя туман был очень густым, именно из-за лихорадки у меня ослабло зрение, и я не мог видеть ясно.

При этой мысли мои страхи покинули меня. Я знал, все, что мне нужно сделать, — это идти прямо, и я упрусь в стену. Затем, пробираясь на ощупь вдоль зданий, я достигну Чатем-сквер. С револьвером в правой руке и вытянутой левой я двинулся вперед. Один, два, три — пятьдесят шагов. Но я ничего не встретил!

Резко развернувшись, я пошел в обратном направлении. Но результат был тот же. Я окончательно запутался; вероятно, я ходил по кругу. Я начал задаваться вопросом, сколько еще смогу так ходить, когда до моих ушей донесся звук, похожий на шаркающие шаги. Я позвал на помощь, но никто не откликнулся, и звуки стихли вдали. Я должен был бороться в одиночку…

Собрав все оставшиеся силы, я снова двинулся вперед, спотыкаясь, пошатываясь, но так ничего и не добившись. Наконец я остановился, готовый отказаться от борьбы. В следующее мгновение я почувствовал легкое прикосновение к своему плечу. По моему разгоряченному телу пробежал холодок. Я обернулся — и вскрикнул от ужаса!

Туман вокруг меня светился, а у моего локтя, странно поблескивая пергаментной кожей, стоял Ленг Нам, мой старый друг и советчик. Но этого не могло быть! Он предстал перед Семью Верховными судьями месяцами ранее. Должно быть, мой воспаленный мозг играет со мной злую шутку. Я протер глаза, но Ленг Нам остался на месте.

Затем я вспомнил историю о его призраке, которую слышал, но в которой усомнился. Я попытался заговорить, но мой язык, казалось, застрял у меня в горле. В следующее мгновение холодные, безжалостные пальцы Нама крепко сжали мое запястье, и меня потащили вперед; я был слишком ошеломлен, чтобы замечать, куда иду.

Какое-то время, показавшееся мне бесконечным, я, спотыкаясь, следовал за своим неземным проводником. Наконец он остановился, грубо встряхнул меня, затем указал пальцем. Посмотрев в указанном направлении, я увидел прямо перед нами черного дракона — знакомый китайский символ. Какое-то время он оставался неподвижным, его очертания были четкими. Затем начал тускнеть и, наконец, растворилось в тумане.

В замешательстве я повернулся к Наму за объяснениями. Но он тоже исчез. Жуткое сияние пропало, сырое, непроницаемое облако окутало меня. Это было последнее, что я помнил.

Когда я пришел в себя, то обнаружил, что лежу в постели в своей комнате. Открыв глаза, я увидел свою сестру, радостно вскрикнувшую и севшую рядом со мной.

— Ты был без сознания почти сорок восемь часов, Клинт. А когда не спал под действием опиатов, ты был не в себе и болтал о Чайнатауне, драконах, привидениях и… вещах, которые я не могу вспомнить.

При этих ее словах на меня нахлынули воспоминания об ужасной ночи в тумане, и я вздрогнул.

— Мэри, — слабо выдавил я, — как я сюда попал?

— Детектив нашел тебя блуждающим в тумане по Чатем-сквер, и отвез домой на такси. Тебе повезло, что ты не пострадал, потому что это был один из самых сильных туманов в истории города. А теперь постарайся снова заснуть.

Она поцеловала меня, опустила шторы и вышла из комнаты.

Но я не мог заснуть. Все события моей последней ночи в квартале всплыли в моей памяти с пугающей отчетливостью. Я удивился, что вспомнил их, учитывая степень своей болезни. Моя встреча с призраком Ленг Нама была самым невыносимым воспоминанием из всех. Действительно ли я видел дух своего старого друга? Винг Тао сказал, что по какой-то причине тень Ленг Нама не отправилась к своему отцу — по какой причине?

Я резко выпрямился, когда меня осенила внезапная мысль. Возможно… возможно, Ленг Нам задержался, чтобы помочь мне…

Но нет, эмоции брали надо мной верх. Я устало откинулась на подушки. Кроме того, я рассудил, что, если бы его дух пытался дать мне какой-то ключ к тому, где скрывается Миллисент, он бы указал на что-то другое, а не на дракона. Потому что в Чайнатауне, где этот символ был изображен на сотнях флагов, транспарантов, фонарей и витрин магазинов, было бесполезно пытаться найти одного конкретного дракона.

И все же, если моей возлюбленной не было в Чайнатауне, почему за мной следили? У меня не было врагов в этом квартале. Возможно, объяснение Джулии этого обстоятельства и ее заверения в том, что Миллисент не прятали в этом районе, были правильными. Слишком усталый, чтобы думать дальше, я провалился в беспокойный сон, в котором мне приснилось, будто Миллисент нашли мертвой в каком-то месте, которого я никогда не видел.

Я проснулся, дрожа. Не могу сказать, каким бы путем я пошел после этого, если бы был предоставлен самому себе. Но судьба решила этот вопрос за меня.

Прошло два дня, за которые я быстро поправился, несмотря на то, что не мог избавиться от беспокойства. О Миллисент по-прежнему не было никаких известий. На третий день Мэри решила почистить пальто, в котором я бродил в тумане. Но не успела она выйти из комнаты, как вернулась и бросила перчатку на мою кровать со словами: «Я нашла это в одном из карманов — полагаю, память о Миллисент». Я кивнул, но внезапно меня охватила смертельная слабость. Я был слишком ошеломлен, чтобы говорить. Потому что перчатка, которую я сжимал дрожащими пальцами, несомненно, была одной из тех, которые я прислал своей возлюбленной из Парижа. И это были те самые перчатки, которые были на ней в день исчезновения!

Я мог придумать только одно объяснение тому, что она оказалась у меня в кармане. Но не смел в это поверить. Поэтому я притворился, будто заснул, пока моя сестра не ушла. Затем я сел, чтобы обдумать ситуацию. Одно я знал наверняка: эта перчатка не могла быть положена в мой карман человеческой рукой! Тогда это, должно быть, дело рук призрака Ленг Нама. Его жуткий призрак не был плодом моего воображения, не был миражом в тумане. Он явился ко мне в образе духа, привел меня к месту, где прятали Миллисент, — отмеченное каким-то драконом, — и положил ее перчатку мне в карман, чтобы я поверил в то, что видел.

Нельзя было терять ни минуты. Я должен возобновить поиски — и как можно скорее.

Однако прошло еще два дня, прежде чем я почувствовал себя достаточно сильным, чтобы продолжить поиски. Тем временем я ломал голову, пытаясь составить какой-нибудь план действий. Моим единственным утешением было то, что я знал Чайнатаун как свои пять пальцев. В остальном я должен был положиться на случай. Я просто прогуливался по кварталу допоздна каждый вечер, готовый ко всему.

Я намеренно не стал никого уведомлять, когда снова был готов покинуть свой дом, полагая, что смогу добиться большего, работая в одиночку. Более того, чтобы меня не узнали и не задержали, я выжидал далеко за полночь, а затем частично маскировался, низко надвигая шляпу и обматывая вокруг подбородка шарф.

В ту ночь у меня не было четкого плана, но что-то, казалось, вело меня к старому дому Нама. Дважды я оказывался на пороге из мокрого дерева, ожидая — сам не зная чего. Но после долгого ожидания, не увидев ничего необычного, я снова начал свои блуждания по улицам.

Было около четырех утра, когда практически все огни были погашены, и квартал казался пустынным. Возможно, виной тому было мое ослабленное состояние или нервозность, но каким-то образом эти узкие переулки и грязные лачуги никогда еще не казались мне такими мрачными, населенными призраками и пугающими, как в ту ночь.

Я брел, сгорбившись, в тени одного из узких переулков, когда мне показалось, будто я услышал, как меня окликнули по имени. Я остановился, но не обернулся. За мной снова следили — и кто-то узнал меня, несмотря на маскировку! Моя рука сжала в кармане револьвер. Снова было произнесено мое имя, и я быстро развернулся лицом к своему преследователю…

Сдавленный крик застрял у меня в горле. Мой револьвер с глухим стуком упал в слякоть. Это был призрак Ленг Нама!

Его сморщенная фигура была залита зеленоватым светом, делавшим видимыми предметы вокруг него, и я увидел, что он стоит у подножия лестницы, ведущей в подвал старого склада. Не дав мне времени заговорить, он указал на дверь позади себя. Она была заперта на тяжелый висячий замок. Я чуть не вскрикнул. Потому что в верхней части двери висел огромный дверной молоток в виде дракона. В следующее мгновение призрак исчез.

Но я достиг конца своих поисков. Где-то на этом старом складе держали в плену мою возлюбленную. Но как проникнуть за его неприступные стены — вот в чем заключался вопрос. Пытаться сделать это в одиночку означало обречь себя на почти верную смерть.

Моя единственная надежда была на инспектора Ферриса и его людей. И все же, если бы я рассказал им правду, они сочли бы меня сумасшедшим. Вскоре, однако, я придумал план, как провести обыск в здании. Я сообщу Феррису, что один китаец, которому я абсолютно доверял, рассказал мне, где скрывают Миллисент. Он не мог отказаться от своего обещания помочь мне.

К счастью, Феррис оказался на ночном дежурстве в участке. Он поверил моей истории и вызвался действовать немедленно, хотя предполагал, что склад пуст после налета его людей на расположенный там игорный клуб. После того, как объяснил ситуацию людям в штатском, находившимся в участке, он сказал: «Вы знаете, мы не можем ворваться внутрь. Это обратило бы толпу в бегство и дало бы людям, находящимся внутри, шанс ускользнуть через какой-нибудь подземный ход. Кто-нибудь из вас знает, как мы можем проникнуть внутрь без шума?»

Вперед выступил опытный детектив О'Брайен.

— Внизу, под крыльцом, — сказал он, — есть окно со стальной решеткой. С улицы его не видно. Некоторое время назад я осматривал это место, чтобы убедиться, замок никто не взломал, и заметил, что деревянная обшивка вокруг решетки сильно прогнила. Если нам удастся незаметно достать ее, то некоторые из нас смогут проскользнуть внутрь через окно, в то время как другие отправятся на задний двор, а третьи — на крышу через соседние многоквартирные дома.

— Отлично! — одобрил его план Феррис. — Половина из вас пойдет внутрь и возьмет с собой мистера Толливера. Если заметите кого-нибудь, задержите. Я возьму остальных парней и окружу это место. Пошли, нам придется поторопиться, уже светает!

Крадучись, по одному, мы проскользнули в квартал и бесшумно спустились по ступенькам в подвал. О'Брайен, пришедший первым, снял решетку к тому времени, как прибыл последний человек, и вскоре мы уже были в здании.

Освещая себе путь фонариками, мы пробирались по замусоренному полу подвала. В дальнем конце мы наткнулись на дверь. С некоторым удивлением я заметил, что она удерживается стальной перекладиной, вставленной в гнезда с нашей стороны.

— Удачно, — прошептал О'Брайен. — Кто бы там ни находился, он спустился с верхнего этажа и, вероятно, решил, что эта дверь замурована снаружи, как и большинство из них после налета. Но мы этого не сделали!

Под его руками засов поднялся, практически не издав ни звука. С дверью дело обстояло иначе. Несмотря на все наши усилия, она заскрипела на своих ржавых петлях, и, когда мы широко распахнули ее, я поднял фонарь, осветив длинный проход. В тот же миг дверь на другом конце резко распахнулась, и в лучах света, падавшего из комнаты позади, появился китаец с револьверами в обеих руках.

Это был не кто иной, как Винг Тао!

От изумления я уронил фонарь и, когда невольно наклонился, в коридоре прогремели два выстрела; одна пуля, пролетев мимо, чуть не задела мою щеку.

Пистолет О'Брайена выдал серию ответных выстрелов. Снаружи раздался крик боли; О'Брайен бесстрашно бросился в другую комнату, а за ним и все остальные. Мы ворвались внутрь как раз вовремя, чтобы увидеть, как Тао, у которого по щеке текла кровь, соскальзывает через люк в подземный ход.

Мы с О'Брайеном бросились за ним. Но нам не удалось взять его живым. Как только мы спустились по ступенькам, Тао всадил пулю себе в голову.

— Этот пес притворялся, будто помогает мне, и я ему доверял, — сказал я, переворачивая его ногой.

— Вам следовало бы знать лучше, — ответил О'Брайен. — Он один из тех, кто по видимости во всем соблюдает закон, а они, как правило, самые жуликоватые. Он держал здесь игорное заведение.

Дальнейшая дискуссия была прервана криками сверху: «Мы нашли девушку!» «Мисс Кортни здесь, наверху!»

С бешено бьющимся сердцем я помчалась наверх. Один из детективов схватил меня за руку и провел по наклонному коридору в крошечную комнатку, освещенную масляной лампой. Там, на куче одеял, с закрытыми глазами, тяжело дыша, лежала Миллисент. На ней была та же одежда, что и в момент исчезновения.

С радостным криком я присел рядом с ней, окликая ее по имени и растирая ей руки в попытке привести в чувство. Но она не пошевелилась.

— Бесполезно, мистер Толливер, — сказал детектив, — она под действием наркотика. Нам лучше поскорее доставить ее в больницу.

Я был слишком ошеломлен, чтобы ответить, но вскочил, собираясь помочь донести ее. В этот момент вошел Феррис в сопровождении нескольких своих людей. Услышав выстрелы, они ворвались в подвал через заднюю дверь и поспешили нам на помощь. Инспектору рассказали обо всем, что произошло, и вскоре после этого Миллисент, в сопровождении О'Брайена и меня, доставили в больницу.

Врачи, которым я раскрыл личность их пациентки, сообщили мне, что моей возлюбленной, по-видимому, в течение длительного времени давали наркотики, и она будет физически не в состоянии много говорить до тех пор, пока полностью не придет в сознание. Мое разочарование было глубоким, но с радостным осознанием того, что Миллисент наконец-то в безопасности, я поспешил в дом миссис Кортни, чтобы поделиться с ней замечательной новостью.

Только ближе к вечеру, после того как Миллисент перевезли домой, — все еще слабую, но настолько счастливую своим спасением, что она настаивала на разговоре, — мы рассказали ее матери наши истории. Вкратце, ее история была такой.

Выйдя из книжного магазина, она заметила припаркованный у обочины лимузин. Винг Тао вышел при ее появлении и предложил подвезти ее домой. Ничего не подозревая, она села в машину, устроившись на заднем сиденье рядом со своим учеником. В мужчине за рулем она узнала его кузена, с которым была немного знакома.

Вскоре машина свернула на боковую улицу, и Тао, зажав ей рот рукой, чтобы она не могла закричать, задернул занавески. Она попыталась высвободиться, но нападавший удерживал ее, пока она не потеряла сознание. Когда она пришла в себя, то обнаружила, что находится в том месте, где мы ее нашли, а двое китайцев были ее охранниками. Каждый раз, когда они уходили от нее в одно и то же время, они заставляли ее выпить какой-то наркотик, погружавший ее в долгий сон.

В остальном с ней обращались хорошо, поскольку Тао настаивал на том, что он давно любил ее и намеревался жениться на ней. Он похитил ее только потому, что знал, в Америке у него нет шансов. Его план состоял в том, чтобы дождаться благоприятной возможности и тайно переправить ее на борт грузового парохода на Кубу. Затем, когда она оказалась бы в одной из китайских колоний на сахарных плантациях возле Гаваны, он был уверен, она будет рада выйти за него замуж, чтобы избежать худшей участи. Он несколько раз выслеживал ее на своей машине до того дня, когда ему удалось ее похитить.

Хотя Миллисент почти не понимала по-китайски, из-за частого повторения моего имени она вскоре поняла, что благодаря моим усилиям полиция начала действовать более активно, и ее похитители боялись забрать ее из ее тюрьмы.

Какой бы удивительной ни была ее история, моя была еще более невероятной. И хотя меня никто не прерывал, я видел, как моя возлюбленная и ее мать часто обменивались удивленными взглядами. В самом деле, вполне естественно, что в мой рассказ им было трудно поверить. Даже сейчас, когда я пишу это, кажется нелепым, что призрак Ленг Нама явился мне и указал место, где прячут мою возлюбленную. И все же она снова была здесь, рядом со мной, спасенная от трагической участи только вмешательством мира духов. Мы с Миллисент больше не можем сомневаться…

Больше рассказывать особо нечего. Кузен Тао сбежал от американской полиции и, вероятно, вернулся в Китай. Насколько мне удалось узнать, призрак Нама больше никто не видел. Но лучше всего то, что мы с Миллисент поженились через неделю после того, как ее освободили из заточения.

ИСТОРИИ О ПРИЗРАКАХ

Граф Калиостро

То тут, то там в странной истории сверхъестественного всплывают жуткие случаи, связанные с мстительными призраками: явлениями, которые преследуют определенные семьи или отдельных людей, пока не сведут старые счеты в ненависти.

Любопытно, что, хотя эти «мстительные призраки» немногочисленны, обстоятельства их странных и ужасных явлений известны на удивление хорошо. Из Индии, Тибета и с Дальнего Востока приходят бесконечные рассказы об ужасах, связанных с этими зловещими призраками, но вряд ли кто-то ожидал встретить их в Англии двадцатого века.

И все же один такой «мстительный призрак» не так давно фигурировал в лондонском судебном процессе, в то время как другой раскрыл убийство многовековой давности.

Наиболее примечательным примером мести призраков, вероятно, является то, от чего пострадала семья Фишеров из Камберленда в последние годы девятнадцатого века и в первые годы двадцатого. Это «преследование» также является одной из самых страшных страниц во всей истории сверхъестественного.

По какой-то странной и неизвестной причине Фишеры покинули свое поместье Кроглин-Грейндж в начале 1800-х годов. Впоследствии поместье сдавалось в аренду различным арендаторам, находившим его приятным местом для жизни. Есть все основания полагать, что Грейндж не был «домом с привидениями»; в отсутствие семьи Фишеров там не произошло ни одного таинственного события.

В последние годы девятнадцатого века срок аренды истек, и наследники семьи Фишеров — два брата и сестра — вернулись в дом своих предков.

В течение зимы и весны ничего не происходило. Затем, душной ночью в середине июля, пришел Ужас.

В ту ночь мисс Фишер удалилась в свою комнату на втором этаже. По своему обыкновению, она заперла за собой дверь. Окно с освинцованными створками также было заперто. Братья Фишер, один из которых был армейским капитаном, сидели в библиотеке, курили и разговаривали.

Ночь становилась все жарче, и воздух в комнате был спертым. Мисс Фишер села в постели и потянулась к кованой ручке, которая открывала окно. Но прежде чем успела повернуть ее, она вдруг увидела на другой стороне длинной лужайки, у каменной стены, два мерцающих голубоватых огонька. В этих огнях было что-то странное. Они приближались. Они внезапно слились в жуткое темное пятно, которое летело по лужайке с неземной скоростью.

До этого момента мисс Фишер проявляла простое любопытство. Теперь ее охватил холодный ужас. Лунный свет падал на лужайку и просвечивал сквозь зловещую темную тень. Она хотела закричать, но не могла, потому что Ужас уже скребся в окно.

Сначала появилась похожая на клешню рука странного медного цвета, затем отвратительное коричневое лицо с голубыми огоньками, горящими там, где должны были быть глаза. Призрак открывал окно!

Мисс Фишер, сгорбившись, сидела на кровати, не в силах пошевелиться, не в силах закричать. Наконец, похожая на когтистую лапу медного цвета рука ухватилась за оконную задвижку, повернула ее, и в комнате появился призрак!

Следующее, что она осознала, — жуткое коричневое лицо склонилось над ней, а похожие на когти руки вцепились в ее волосы, словно холодная сталь.

Она закричала, спасая свою жизнь, ее братья набросились на запертую дверь с кочергой, выломали ее и ворвались внутрь, чтобы увидеть эту ужасную темную массу в приоткрытом окне.

Капитан Фишер был хорошим стрелком. Он поднял револьвер, когда призрак неземными прыжками пересек лужайку, и выстрелил, когда тот мелькнул в полосе серебристого лунного света. Расстояние было таким небольшим, что он должен был попасть в него дважды, но, хотя призрак все еще находился в ярком свете полной луны, он превратился в размытое пятно и исчез, как дым.

Братья выбежали на лужайку, ожидая увидеть там мертвого человека. Они ничего не нашли. Но улики остались на окне спальни, и на руке их сестры имелся длинный красный след от когтей.

На этом вымышленная история о привидениях должна заканчиваться: на самом деле это не так.

Фишеры увезли свою сестру в Швейцарию, чтобы она поправилась, утешая себя теорией о том, что девушку напугал какой-то сбежавший сумасшедший.

В начале марта следующего года они вернулись в Кроглин Грейндж. И снова мисс Фишер спала в спальне на первом этаже, окно у нее было заперто, а дверь открыта.

В ночь своего возвращения домой она была разбужена звуком царапанья. В ужасе она уставилась в окно. Там было отвратительное коричневое лицо, жуткий мигающий голубой свет, рука, похожая на клешню. И он уже сорвал половину свинца с оконных рам!

В тот раз ужас не проник в ее комнату. Мисс Фишер закричала изо всех сил, вбежали ее братья с револьверами в руках. Перед ними снова возникло смуглое лицо. Они выстрелили в окно, — пули разбили его вдребезги, — и Ужас растаял в воздухе.

На следующее утро они отправились сначала к сельскому судье, а затем к приходскому настоятелю. Судья что-то бормотал и казался очень встревоженным, но настоятель показал им в старых церковных документах запись, датированную 1750 годом:

В этом году Алан Фишер умер от страха, увидев Коричневого человека из Кроглина.

Кем был Коричневый человек и почему его месть обрушилась на их семью, Фишеры так и не узнали. Какая бы мрачная история ни скрывалась за его появлением, она затерялась в тумане времени.

Тем не менее, семья Фишеров так и не вернулась в Кроглин. Они больше никогда не видели призрака, как и арендаторы, которым сдана усадьба. Возможно, еще через пятьдесят лет в Кроглин вернется еще один скептически настроенный Фишер. И тогда…

Призрак, который осуществил свою месть и, осуществив ее, бесследно исчез, часто посещал Хэм Хаус, странный и жутковатого вида замок на лугах Темзы между Ричмондом и Кингстоном.

Это был призрак, раскрывший тайну самого жестокого убийства.

Во времена веселого правления короля Карла II хозяйкой Хэм Хауса была остроумная и порочная старая герцогиня Лодердейл. После ее смерти ее будуар остался таким же, каким был столетия назад. Даже трость с серебряным набалдашником лежит на письменном столе.

Действительно, в последние дни девятнадцатого века, когда леди Толлемаш жили в Хэм Хаусе, ходили слухи, будто трость покидала письменный стол и по ночам стучала по полу и стенам комнаты.

Тем не менее, никто не обращал на это особого внимания, пока леди Толлемаш не пригласили маленькую девочку дворецкого — шестилетнюю девочку — переночевать у них. У нее была отдельная комната, и она крепко спала до рассвета, когда ее разбудил странный скребущийся звук.

Вспомнив легенду о трости, она подняла глаза, чтобы посмотреть, является ли она причиной шума. Это было не так, но в ясном холодном свете начинающегося дня она ясно увидела маленькую горбатую старушку в белом платке, царапавшую обои в одном из углов.

Это нисколько не испугало девочку. Охваченная живым любопытством, она села, и в этот момент пожилая женщина повернулась и уставилась на нее. Девочка не смогла описать выражение лица старухи, но, наверное, это было что-то ужасное, поскольку она закричала так громко, что разбудила всех домочадцев.

К тому времени, когда появились леди Толлемаш и слуги, маленькой старушки в комнате уже не было. На обоях также не осталось никаких следов от острых ногтей.

Тем не менее, девочка была настолько уверена в увиденном, что стена была тщательно исследована, и в потайной щели обнаружен пакет пожелтевших бумаг. Документы свидетельствовали о том, что в этой самой комнате столетия назад жила Елизавета. Графиня Дайсарт убила своего мужа, чтобы получить свободу и выйти замуж за герцога Лодердейла. В настоящее время эти документы находятся в Британском музее, и их можно увидеть по запросу. Призрак маленькой старушки больше никто не видел.

Даже самые знаменитые семьи Англии не застрахованы от мстительных призраков.

Во времена Генриха VIII черные монахи, изгнанные из своего монастыря, обрекли потомство семьи Байронов «на истребление огнем и водой».

Это проклятие начало действовать только в 1793 году, и только тогда знаменитый Черный монах Байронов начал появляться в родовом поместье. С тех пор, когда бы ни появлялся Черный Призрак, это предвещало Байронам мрачную участь.

Лорд Байрон, знаменитый поэт, видел его несколько раз. Он даже написал несколько строф об этом зловещем явлении и так прокомментировал это в своем дневнике: «Появление этого странного призрака стало предвестником самых неприятных и трагических событий в моей жизни».

Поколение за поколением семья Байронов медленно вымирала, одни в огне, другие в воде, а некоторые — не в соответствии с пророчеством — ни от того, ни от другого.

Существует ли призрак в Далхэм Холле близ Ньюмаркета, до сих пор остается под вопросом. Несомненно, в древние времена существовали записи о «сером призраке из Далхэма», однако в последние годы его никто не видел — или, по крайней мере, о нем не сообщалось.

«Несчастливый Далхэм» и «Роковой Далхэм» — так называют старую усадьбу, и она носит это название с 1704 года, когда была построена. Легенда гласит, что тот, кто покупает «Несчастливый Далхэм» или вступает во владение им, умирает в течение трех лет, и самое поразительное, эта история, похоже, сбывается со сверхъестественной настойчивостью.

Не кто иной, как знаменитый строитель империи Сесил Родс, купил поместье в Далхэме в 1902 году. Нет абсолютной уверенности в том, что он видел там «Серого призрака», но он умер в течение шести месяцев после приобретения этого места.

Он завещал его своему брату, полковнику Фрэнку Родсу, который умер в Далхэме в 1905 году. История «в течение трех лет», казалось, все еще была актуальна. Предсказание снова подтвердилось, когда в 1907 году неожиданно умер третий брат, капитан Эрнест Фредерик Роудс, унаследовавший Далхэм.

Вряд ли теперь кто-нибудь купит этот дом и будет в нем жить.

Действительно ли в «Несчастливом Далхэме» обитает привидение или это просто какое-то злое, сверхъестественное влияние, остается загадкой; но нет никаких сомнений в том, что Уордли Холл в Ланкашире может похвастаться самым жутким мстительным призраком — «Кричащим черепом».

Сегодня посетители могут увидеть этот череп на лестнице в Уордли Холле. Пока он там стоит, ничего не происходит. Когда его передвигают, по особняку разносятся крики, и все здание сотрясается. Последняя попытка перенести его в 1897 году сопровождалась бегством не только перепуганной семьи, занимавшей Холл, но и всех арендаторов их сельскохозяйственных угодий.

Легенда гласит, что этот череп остался на лестнице с тех пор, как Роджер Даун, «Черный Роджер», потерял голову в лондонской драке во времена правления Карла II. Как гласит легенда, король отправил череп брата его сестре в Уордли Холл, и та уронила его на лестницу. Когда слуги попытались поднять его, череп закричал. Поэтому они оставили его в покое, и он до сих пор лежит там — чтобы туристы могли его осматривать, но не трогать.

Но если призраки обрушивают страшную месть на знатные семьи Англии, то один призрак приносит удачу, которая никогда не подводила — «Удачу Иден Холла».

Иден Холл расположен в Камберленде, недалеко от реки Иден. Он находится в руках семьи Масгрейвов со времен Генриха VI, и Масгрейвы будут жить там до тех пор, пока их призрачная «Удача» не развеется в прах — если это вообще произойдет.

В какое именно время призрак принес «Удачу Идена», так и не было точно установлено. Даже семья не знает, но они охраняют «Удачу» так тщательно, как только можно что-либо охранять.

Много веков назад дворецкий Масгрейвов, зевая, поднялся с постели, чтобы набрать воды из колодца. Солнце как раз пробивалось сквозь серый туман, поднимавшийся от реки Иден, и дворецкий поставил свой кувшин на край колодца, когда осознал две вещи.

Первой был огромный стеклянный кубок с причудливой резьбой, стоявший у колодца. Ничего подобного в Англии никогда не видели ни раньше, ни с тех пор.

Второй была женщина, вся в белом, и, поскольку сквозь нее просвечивало солнце, дворецкий понял, что это привидение. Он был до смерти напуган и схватил первое, что попалось под руку, — большой кубок. На мгновение он почувствовал холодные руки на своих плечах, как будто призрак боролся с ним. Затем внезапно Белая женщина отступила, словно отдавая кубок, и дворецкий бросился бежать, спасая свою жизнь.

Он бережно хранил этот знаменитый кубок из желтовато-зеленого стекла, покрытый голубой и белой эмалью и украшенный красной и золотой инкрустацией, а после него его хранили другие. Долгие годы он хранился на малиновой подушечке с надписью под ней:

Если этот кубок разобьется или упадет,

Удача из Иден Холла уйдет.

На протяжении многих поколений он не разбился и не падал, пока герцог Уортонский однажды не выронил его из рук, а дворецкий, — внук человека, который видел Белую женщину, — не поймал его салфеткой. Масгрейвы до сих пор хранят его, и их «Удача» по-прежнему с ними.

Красивая сказка? Возможно, и так, но этот призрачный кубок — «Удача» — по сей день находится во владении семьи Масгрейвов. Он надежно спрятан в надежном хранилище в Иден Холле. Его никогда не достают, им никогда не пользуются, и ни одному из Масгрейвов не разрешается иметь ключ от этого хранилища.

Ключ хранится в Банке Англии.

Почему он сделал это?

«Я устал от жизни. Осторожно сообщите моей матери о моей смерти».

Такова трагическая записка, написанная Теофилусом Демисом, девятнадцатилетним мексиканским парнем, недавно покончившим с собой, выпрыгнув с одиннадцатого этажа здания в Нью-Йорке, где он работал.

Хотя мать юноши лишилась чувств, узнав о самоубийстве, придя в себя, она сказала, что ожидала смерти своего сына в течение нескольких месяцев. Предсказание о том, что он скоро умрет, было сделано медиумом, к которому ее привела подруга. Ее вера в предсказание неуклонно укреплялась, но боязнь встревожить сына удерживала ее от того, чтобы доверить ему это пророчество.

Самым загадочным в этой трагедии является то, что у молодого Демиса не только не было причин для самоубийства, но он часто с оптимизмом говорил о своем будущем и с удовольствием обсуждал то, что собирался сделать. У него был веселый нрав, хорошее образование, отличное здоровье и много друзей. Кроме того, у него не было любовной связи. За пять минут до своего смертельного прыжка он ел конфеты и шутил с коллегами по работе. Затем, совершенно неожиданно, он написал прощальную записку, встал на подоконник и выпрыгнул из окна.

Кашляющий призрак

Кашляющий призрак беспокоил двух женщин — офицеров Армии спасения в Уэльсе. Хотя женщины носят ирландские имена адъютант Макгвайр и лейтенант Мерфи, они живут на окраине валлийского шахтерского городка Блейна. Толпы людей приходили к ним в дом в надежде разгадать сверхъестественные явления, которые там происходили.

Окна, которые женщины не могут открыть, внезапно распахиваются сами собой. Из разных комнат доносятся хлопки дверей и громкие стуки. Но наиболее часто повторяющийся звук — это нечеловеческий кашель, издаваемый мужчиной. До сих пор ни женщины, ни кто-либо другой не смогли обнаружить ни малейшего признака какой-либо причины, — естественной или сверхъестественной, — которая могла бы объяснить эти происшествия.

Плачущий алмаз

Мистические драгоценности, подобные тем, что в изобилии встречаются повсюду в Индийской империи, долгое время ставили в тупик любые попытки науки объяснить их таинственную силу.

Есть алмазы, которые плачут в полнолуние; жемчуг с головы Королевской кобры, вызывает дождь; рубины излечивают некоторые болезни. Происхождение этих странных драгоценных камней и их свойства, а также мистические чары, которыми они наделены, являются предметом спекуляций, хотя местные жители утверждают, что это не просто причуды природы. На протяжении многих поколений драгоценные камни были доверены заботам экстрасенсов, которые окутывали их мистической тайной. Они спрятаны в надежных хранилищах, и их местонахождение известно только главам семей, которым они принадлежат; предполагается, что попытка украсть их или даже прикоснуться к ним влечет за собой ужасное наказание для потенциального вора.

Несколько месяцев назад на Соукарпет, или в Банкирском переулке, в Мадрасе, было выставлено на продажу обычное антикварное ожерелье, принадлежавшее королевской семье Южной Индии. Человек, купивший его, отнес его ювелиру, чтобы тот заменил подвеску с крупным бриллиантом. Он обнаружил, что камень весит пять с половиной карат.

При дальнейшем изучении выяснилось, что первоначальный голубой оттенок бриллианта сменился на розовый. Но как только драгоценный камень попал под прямые лучи солнца, он снова стал ярко-синим. В темной комнате он вообще не давал света.

Однажды вечером, когда ювелир пошел открывать свой сейф, он был поражен, обнаружив, что все хранилище залито светом, похожим на яркий лунный свет. Прекрасный драгоценный камень освещал всю внутреннюю часть сейфа. Удивленный, он поднял его и обнаружил, что ватная подушечка, на которой лежал камень, была влажной.

С заходом луны камень терял свой блеск и не давал света в течение дня. Поведение изменчивого плачущего бриллианта вызвало много комментариев, и мистики, которые слышали об этом, рассказали ювелиру, что в таких драгоценных камнях часто обитают сверхъестественные существа из другого мира.

ИСТОРИЯ ТЮРЕМНОГО НАДЗИРАТЕЛЯ

Редакционная статья РОБЕРТА НЕЙПИРА

Когда начальник тюрьмы на большом Западе, трезвомыслящий и эффективный руководитель, рассказывает об инциденте, подобном приведенному ниже, даже самый пресыщенный скептик должен изумленно раскрыть глаза и признать, что иногда случаются события, по-видимому, не поддающиеся естественному объяснению.

Показания начальника тюрьмы приводятся его собственными словами:

«15 июля 1925 года в мою тюрьму был доставлен известный преступник после сенсационного судебного процесса по делу об убийстве. Он оказался совершенно неуправляемым и, казалось, испытывал особую и жестокую неприязнь к охраннику, дежурившему по ночам. Этим охранником был пожилой мужчина по имени Гордон, один из лучших наших сотрудников.

При первой же возможности убийца пожаловался мне на бесчеловечное обращение со стороны Гордона, и я начал расследование. Жестокость со стороны охранников строго запрещена. Расследование полностью оправдало Гордона, и у меня осталось подозрение, что осужденный надеялся сбежать и что он хотел избавиться от Гордона, поскольку понимал, — старика невозможно подкупить.

Две недели спустя мои подозрения подтвердились неожиданным образом. Убийце удалось вырваться на свободу. Тело Гордона было найдено в коридоре за пределами камеры. Он был мертв, его череп был проломлен железным прутом. Убийца исчез.

Вся тюрьма была взбудоражена. Завыла сирена, предупреждая жителей близлежащего города. Были организованы отряды, и все свободные люди отправлены на осмотр окрестностей.

Два часа спустя, когда все немного успокоилось, я сидел в своем кабинете и обдумывал план розыска. Внезапно раздался взволнованный стук в дверь, и вошел один из охранников. Его лицо было странно бледным.

— Он вернулся, сэр, — сказал он.

— Кто?

— Убийца, сэр. Минуту назад он вернулся к воротам, подняв руки над головой и вытаращив глаза. Но с ним никого не было.

От его тона у меня почему-то по спине пробежал холодок.

— Приведите его, — сказал я.

Мгновение спустя убийца стоял передо мной. Его лицо было смертельно бледным и залито кровью. Его тюремная одежда была разорвана и заляпана кровью.

— Ну, начальник, — прорычал он, — он меня достал.

Я уставился на него.

— Кто…

— Старый Гордон, черт бы его побрал! — Он украдкой оглянулся через плечо. — Я думал, что прикончил его, но он шел за мной, как ищейка. Я был не более чем в миле или двух отсюда, когда услышал шаги, пробирающиеся по траве и подлеску позади меня. А потом я увидел Гордона, и он набросился на меня! Он повел меня обратно в этот сущий ад. Я думаю, он получит за это медаль, этот…

Все это время Гордон молча и безжизненно лежал под белой простыней в кабинете врача.

Тюремный надзиратель не может позволить себе верить в привидения — официально — но, спрашиваю я вас, что вы об этом думаете? Действительно ли Гордон вернулся из загробного мира? Вернул ли его дух сбежавшего преступника — его собственного убийцу — правосудию?

Я верю, что так и было».

Content

Рассказы из журнала «Ghost Stories», 1929, сентябрь

ПРИЗРАЧНЫЕ ГУБЫ Гарри Роджерс

«Я ВЕРНУСЬ, ЧТОБЫ ПРЕСЛЕДОВАТЬ ТЕБЯ!» Ллойд Грир

ПРИЗРАЧНЫЙ ИМПЕРАТОР КИТАЯ

НЕВЕСТА НЕИЗВЕСТНОГО

НЕЗВАНАЯ ГОСТЬЯ НА МАСКАРАДЕ Арчи Биннс

Я — ПРОРОЧИЦА?

РУКА СО ШРАМОМ Тито Скипа

ПАНИКА В УАЙЛД-ХАРБОРЕ Гордон Хиллман

КТО ВЕРНУЛСЯ С ВОЙНЫ? Х. Томпсон Рич

БЫЛО ЛИ ЭТО ЧЕМ-ТО СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННЫМ?

РАССКАЗЫВАЮТ ЛИ МЕРТВЕЦЫ ИСТОРИИ? Говард Терстон

ОТРЕЧЕНИЕ Ахмед Абдулла

КЛЮЧ К РАЗГАДКЕ ЧЕРНОГО ДРАКОНА Клинтон Толливер

ИСТОРИИ О ПРИЗРАКАХ Граф Калиостро

ИСТОРИЯ ТЮРЕМНОГО НАДЗИРАТЕЛЯ Редакционная статья РОБЕРТА НЕЙПИРА