Рассказы из журнала «Ghost Stories», 1931, февраль

ЗАКЛИНАНИЕ

Эйвис Фурман

Конечно же, ни одно заклинание не может влиять на жизнь и смерть! Несколько слов, произнесенных таинственным тоном, не могут привести человека, находящегося далеко, к смерти! Даже сейчас, когда это ужасное происшествие позади, я не могу, не могу в это поверить!

И все же я здесь, жертва заклинания, одна в мрачных горах, ожидающая конца. Полагаю, это справедливо. Ибо если в этих латинских словах действительно есть сила, то я воровка и убийца!

Но это не может быть правдой! Снова и снова я повторяю эти слова: это не может, не может быть правдой! И все же, даже произнося их, я снова готовлю «заклинание» — с молитвой надежды на устах. Именно ради него я совершаю этот страшный обряд — ради его счастья. Узнает ли он когда-нибудь?

Все началось с моей поездки в Европу — одного из тех круизов, которые так нравятся студентам и преподавателям. Я только что закончила курс обучения в обычной школе, и с последними несколькими долларами, оставленными мне по завещанию отцом, я воспользовалась этой находкой, прежде чем начать преподавать в школе.

И именно в этом круизе я встретила двух людей, сыгравших важную роль в моей дальнейшей жизни, — Лилиан Самнер и Моррисона Кинга.

Лилиан была симпатичной, жизнерадостной девушкой. Я познакомилась с ней в первый же час пребывания в море, и к концу дня мы уже были компаньонками по путешествию. Лилиан мне нравилась, но она была такой болтуньей, что я часто уставала от нее и ускользала, чтобы побыть одной. Именно это желание побыть на несколько часов свободной от нее (и мистера Кинга) позже привело к тем ужасным событиям, о которых я рассказываю.

Мистер Кинг тоже был довольно приятным человеком. Это был чрезвычайно богатый старик, страдавший подагрой, который отправился в путешествие ради своего здоровья. Самодостаточный человек, которого успех сделал немного бесчувственным. Он достиг того возраста, когда вдовец склонен испытывать сентиментальное чувство к любой хорошенькой девушке, которая случайно оказывается рядом. На протяжении всего нашего путешествия — в Гибралтар, Алжир, Геную — он ходил за мной по пятам, часть времени занимаясь со мной безобидным флиртом, а остальное время рассказывая о своем успехе в бизнесе и большом городе на Среднем Западе, который он помог построить.

И вот, чтобы побыть несколько часов наедине с ним и Лилиан, я ускользнула с корабля, как только он причалил к Неаполю… И, видит Бог, я должна была найти там что угодно, только не покой!

Было прекрасное солнечное утро, я побродила по городу, посетила музей, заглянула в Сан-Карло, хотя оперы там не было, поднялась на Позиллипо, где пообедала, любуясь очаровательным, сверкающим городом внизу. Затем, снова вернувшись в центр города, я начала прогуливаться по нижним кварталам.

Услышав впереди громкие голоса, когда шла по одной из узких извилистых улочек, я ускорила шаг, пока не добралась до конца еще более узкого переулка. И там, примерно в десяти футах от меня, стояла старая-престарая женщина, прижавшись к стене и одной тонкой рукой прикрывая голову шалью. Другая рука была поднята, чтобы прикрыть лицо. Потому что вокруг нее стояла группа маленьких мальчиков, насмехавшихся над ней и забрасывавших ее камнями.

— Старая ведьма! — кричали они.

На мгновение я застыла от негодования. Прохожие постарше не делали ничего, чтобы помочь ей. На самом деле, большинство из них смеялись, а некоторые даже подбадривали ее мучителей. Наконец, огромный неуклюжий мужчина, проходя мимо, бросил ей в лицо пригоршню камешков.

С криком ярости я бросилась вперед. Рядом со мной был мальчик, который держал розгу и бил ею по юбкам женщины. Выхватив ее у него из рук, я отвел ее назад и хлестнула огромного мужчину. Затем развернулась и принялась немилосердно хлестать мальчишек направо и налево.

— Бездельники! — кричала я. — Как вы смеете!

Они бросились врассыпную с криками боли. Прохожие останавливались и с удивлением смотрели на меня.

— Американа! — шептали они друг другу, как будто это все объясняло.

Я повернулась к пожилой женщине. Она тоже смотрела на меня большими удивленными глазами; полагаю, ей и в голову не приходило, что кто-то может прийти ей на помощь, тем более представитель ее пола. Она начала быстро благодарить меня по-неаполитански, но я с улыбкой покачала головой. Я немного понимала по-итальянски, но не могла уловить эту быструю речь. Ее следующие слова несколько удивили меня.

— Вы говорите по-латыни? — Сам вопрос был задан на этом языке.

Я ответила утвердительно, поскольку надеялась выучить его по возвращении в Америку. Женщина начала благодарить меня так, словно латынь была ее родным языком.

— Пойдемте! — закончила она, беря меня за руку. — Вы будете вознаграждены за свою доброту!

Я возразила, что мне не нужна награда, что мир был бы поистине беден, если бы все ожидали платы за каждое маленькое доброе дело. Но она не желала меня слушать и продолжала дергать за пальцы своей тонкой дрожащей рукой. И вот, в конце концов, вместо того чтобы ранить ее чувства, я позволил ей вести меня за собой.

Мы прошли по узкому, грязному переулку, свернули в другой, еще более узкий и грязный. И наконец остановились перед низкой дверью в подвал. Женщина распахнула ее, отступила в сторону и жестом королевы, приглашающей в свой дворец, пригласила меня войти. Я вошла и на ощупь спустилась по трем темным ступенькам.

Старуха вошла за мной, закрыв дверь, и, таким образом, помещение погрузилось в полную темноту. Вскоре, однако, она зажгла свечу, и слабые мерцающие лучи немного осветили комнату.

В одном углу лежала куча тряпья, вероятно, постель бедной женщины. В центре стоял стол, а стульями служили несколько ящиков. В огромном камине тлели угли, отчего в комнате было невыносимо жарко.

— Вы думаете, я мало чем могу отблагодарить вас за вашу доброту? — спросила она с сухим смешком. — Я вознагражу вас чем-то большим, чем имущество, — продолжала она тихим голосом. — Я дам вам средства, с помощью которых вы сами сможете вознаграждать добрых за их доброту, а злых наказывать за их порочность!

Я в изумлении уставилась на нее, сидя на перевернутом ящике. Что имела в виду старая карга? Она подошла к камину, достала большой глиняный горшок и поставила его на середину стола. Затем заковыляла в угол и через мгновение вернулась с охапкой различных трав и порошков. Все это она тщательно отмерила и бросила в горшок.

— Вы запишете названия этих трав и правильное количество, которое нужно добавить, — сказала она мне, продолжая. — Когда вы будете уходить, я дам вам что-нибудь на память. — Я, обрадованная тем, что казалось безобидным, но волнующим маленьким приключением, достала из сумочки карандаш и бумагу и, скрывая улыбку, торжественно записала ее указания.

Я не буду приводить здесь этих указаний. Все это кажется абсурдным, безумным; и даже после серии поразительных, ужасных событий, через которые я прошла с того дня и по сей день, я ни на секунду не могу поверить, чтобы эта смесь могла принести в мир такие ужасные бедствия.

Перемешав травы и порошки, женщина взяла уголек из очага и бросила его в горшок. Раздалось шипение, затем последовала яркая вспышка. Затем из горшка медленно поднялся густой дым, завиваясь голубыми спиралями, наполняя комнату тошнотворным ароматом.

Постепенно комната растворилась в густом тумане. Тусклые стены, освещенные свечами, исчезли; красное пламя в камине становилось все слабее и слабее, пока, наконец, не погасла последняя искра. Дым окутал худое, изможденное лицо женщины, склонившейся над горшком; последнее, что я увидела, были две дрожащие руки, протянутые над горшком, и два блестящих глаза, которые не отрывались от моих. Внезапно они исчезли, и только слабый, туманный свет показывал, где горела свеча. На мгновение воцарилась впечатляющая тишина.

— Есть кто-то, кто причинил вам вред? — Ее голос был низким и хриплым, я с трудом узнала его. — Есть кто-то, кого вы хотели бы убрать с дороги?

Почему она выразилась именно так? Конечно, в мире не было никого, кому я желала бы смерти; но, несомненно, имелся кое-кто, кого я желала бы «убрать с дороги», — мое путешествие стало бы намного приятнее, если бы я больше не видела мистера Кинга! С улыбкой, потому что это казалось мне захватывающей игрой, я кивнула.

— Да, я бы с удовольствием убрала с дороги мистера Моррисона Кинга. И, — добавила я со смехом, — он мог бы оставить мне свои деньги перед уходом!

Снова воцарилась тишина. Дым, более густой, чем когда-либо, клубами поднимался вверх, заполняя комнату. По какой-то причине мне стало немного не по себе. Затем из наполненной дымом темноты донеслось тихое пение.

Если я отказалась разглашать содержимое горшка, мне тем более не хочется повторять эти ужасные слова. Я не могу поверить, что простые слова способны сложиться в заклинание во благо или во зло. Но я пришла к выводу, что настоящая сила заключалась в непроизвольной вере, которая была у меня в тот момент. Латынь лучше, чем любой другой язык, подходит для резкой, немногословной речи; и такими резкими, такими ужасными были эти слова, доносившиеся до меня из темноты, что я невольно содрогнулась. И, как уже сказала, в тот момент я не могла не поверить в их силу. Разве эта вера, моя и старухи, не могла быть достаточно сильной, чтобы привести к поразительной трагедии, которая последовала за этим, а также к ужасам и горестям, которые с тех пор преследовали меня по жизни?

Или, вопреки здравому смыслу, может существовать настоящий дьявольский поток через жизнь, готовый сменить свое направление по команде какого-нибудь грязного заклинания?

Голос умолк, формальные слова закончились. Затем она хрипло прошептала:

— Повторяйте это за мной: «И пусть он умрет, и пусть он завещает мне все свое имущество, движимое имущество и деньги».

У меня перехватило дыхание. Затем, где-то внутри меня, голос сказал мне не быть глупой. Все это было игрой, говорил он, и, чтобы доставить удовольствие старой женщине, я должна закончить ее и затем уйти. И вот, слегка охрипшим голосом, я повторила эти зловещие слова:

— И пусть он умрет, и пусть он завещает мне все свое имущество, движимое имущество и деньги.

Уильям Самнер встретила меня, когда я в сумерках пробиралась к лодке. Сначала она была немного недовольна тем, что я ускользнула от нее, чтобы посмотреть город в одиночестве. Но не успела я закончить удивительную историю о моей встрече с «ведьмой», как она от удивления забыла о своем гневе.

— О, не могу в это поверить! — воскликнула она, когда, поднимаясь по трапу, я закончила свой рассказ о страшном проклятии, наложенном на старика, чье постоянное преследование меня служило предметом всеобщего веселья. — Это лучшая история, какую я слышала за последние годы!

В этот момент из темноты веранды показалась фигура.

— А вот и мисс Френч! — воскликнула Лилиан. — Подождите, мы ей расскажем!

Но у Лилиан не было возможности пересказать эту замечательную историю. Мисс Френч сама была переполнена новостями.

— Вы слышали? — спросила она, когда мы подошли к ней.

— Что? — спросили мы обе одновременно.

— О мистере Кинге!

Мое сердце подпрыгнуло.

— А что с ним? — спросила я.

— Ну, — объяснила она, — сегодня днем он упал с парадной лестницы и сломал шею! После этого не прошло и часа, как он умер!

Я была ошеломлена. В наступившей тишине я почувствовала, как Лилиан медленно повернулась и посмотрела на меня. В этот момент к нам подошел высокий мужчина.

— Мисс Фурман? — Это был капитан корабля. — Я искал вас, — сказал он. — Не будете ли вы так любезны пройти со мной?

Не говоря ни слова, я машинально последовала за ним по палубе в большую каюту. Когда мы вошли внутрь, я разглядела четверых или пятерых мужчин, которые стояли и тихо разговаривали, а на кровати лежала фигура человека, полностью накрытого простыней. Мужчины обернулись, когда мы вошли.

— Мистер Бернхард, — сказал капитан тихим голосом, — это мисс Фурман.

Добродушный пожилой мужчина подошел ко мне и поклонился.

— Здравствуйте, мисс Фурман, — сказал он. — Я попросил капитана привести вас сюда просто для того, чтобы объяснить, что, к счастью, я находился на борту во время несчастного случая с мистером Кингом и мог быть рядом с ним до самой его смерти.

Я уставилась на него, не понимая.

— К счастью? — повторила я.

— Да, мисс Фурман. Я юрист фирмы «Бранчард, Холт и Бранчард» и, следовательно, мог проследить за составлением завещания мистера Кинга. Видите ли, мисс Фурман, — заключил он, — мистер Кинг завещал вам все, что у него было — все свое имущество, движимое имущество и деньги, как он выразился.

Еще мгновение я пристально смотрела на него. Затем, медленно, перед глазами у меня потемнело, и голова закружилась.

Капитан подхватил меня, когда я падала.

По возвращении в Америку я переехала в особняк Кинг-Хаус. Это был настоящий дворец, расположенный высоко на красивом холме, откуда открывался вид на большой и растущий город на Среднем Западе, в строительстве которого бедный мистер Кинг оказал такую большую помощь. Я жила в доме, который, возможно, с удовольствием приобрел бы любой миллионер, и все же я жила в предельной простоте. Я чувствовала себя незваным гостем, живущим на чужие деньги.

Сразу же по прибытии в Америку я начала поиски наследника или наследниц покойного. Я обнаружила, что один из сыновей существует или, по крайней мере, когда-то существовал. Много лет назад мистер Кинг развелся со своей женой, и их сын шести или семи лет уехал с ней жить на Восток. С тех пор о них обоих ничего не было слышно, и все мои попытки найти их оказывались бесполезны. Но я все равно продолжала поиски.

Это были мои самые большие траты. Помимо денег, потраченных таким образом, я платила только старому сторожу и его жене.

Конечно, не потребовалось много времени, чтобы новость о том, как я получила собственность, распространилась по городу, хотя история была искажена. Полагаю, общее мнение заключалось в том, что мы с мистером Кингом были помолвлены на момент его смерти. И я не разубеждала их; я не хотела, чтобы мерзкая история о «ведьме» стала известна широкой публике, хотя снова и снова повторяла себе, что в этом заклинании не могло быть никакой силы, что все это было просто ужасным совпадением. Я также ничего не сказала о своих попытках найти истинных наследников; я была уверена, никто не поверит, что я хочу отказаться от этой замечательной собственности, и до тех пор, пока не настанет день, когда смогу доказать свою готовность, я решила держать все это в секрете.

Тем временем я в некоторой степени включилась в общественную жизнь города, посещая обеды, танцы и другие увеселения. Результатом стала веселая и довольно счастливая жизнь; и как бы мне ни нравились большинство молодых людей, я ни к кому из них не относилась серьезно — пока не встретила Боба Каули.

Никогда не забуду ту первую встречу — встречу, которая принесла мне столько неизъяснимого счастья и столько невероятного ужаса. Мне позвонила миссис Ширли и пригласила меня на ужин в тот вечер, чтобы познакомить с ним.

— Он говорит, что на днях увидел вас на улице, — сказала она мне, — и был так впечатлен, что едва мог дождаться встречи с вами.

— Впечатлен мной или состоянием, которым я, как предполагается, обладаю? — спросила я со смехом. Но миссис Ширли была серьезна.

— Я думаю, что он хороший парень, мисс Фурман, — ответила она. — Конечно, я мало что о нем знаю. Но он кажется честным, воспитанным молодым человеком. И он, безусловно, красив!

Да, он был красив — по крайней мере, на мой вкус. Когда в тот вечер он сидел напротив меня за столом, высокий, стройный, с правильными чертами лица и широкой, веселой улыбкой, я почувствовала, что меня тянет к нему так, как никогда прежде не тянуло ни к одному мужчине.

Он, со своей стороны, казался увлеченным мной. На протяжении всего ужина он обращался к остальным только тогда, когда этого требовала абсолютная вежливость; в остальное время он обращал свои замечания — и свои взгляды — на меня. После ужина он сразу же отвел меня в уголок, и не успел вечер закончиться, как мы стали близкими друзьями. На следующий день после обеда, по моему приглашению, он пришел ко мне на чай.

Так начались дни такого счастья, какого я никогда раньше не знала. День за днем он заходил. И мы разговаривали; о чем, я так и не смогла впоследствии сказать. Я знаю только, что каждое его слово приводило меня в трепет. И каждый раз, когда я ловила взгляд его ясных голубых глаз, меня охватывала волна теплого восторга. Потому что я была влюблена.

Я говорила себе, что он тоже влюблен. Только одна вещь заставляла меня сомневаться в этом, даже иногда вызывала у меня легкое беспокойство — его глаза!

Какими бы ясными и честными они ни были, время от времени я ловила их на себе в любопытной, спекулятивной манере. И как только я ловила его взгляд, он сразу же начинал ухаживать за мной с еще большим пылом, чем когда-либо; но, несмотря на это, воспоминание об этом взгляде еще долго будет вызывать у меня беспокойство.

Что это значило? Несомненно, он был честен в своем внимании ко мне! Ни один мужчина с таким открытым лицом не стал бы проявлять внимание к девушке только из-за денег, которые, по его предположению, у нее были! Ведь я никогда не признавалась ему, что на самом деле богата, а он никогда не задавал мне вопросов.

Так прошло лето, наступила осень; а затем наступил тот первый вечер дурных воспоминаний… когда мертвое прошлое восстало, чтобы насмехаться надо мной в моем теперешнем счастье.

Помню, что в тот день было ветрено, и, тепло укутавшись, мы с Бобом отправились на долгую прогулку по холмам, а бодрящий ветер обдувал наши щеки и заставлял сухие листья танцевать и кружиться вокруг нас. Потом мы вернулись домой и пили горячий чай в старой библиотеке перед пылающим камином.

Боб остался на ужин, а после этого мы сидели и пили кофе в библиотеке перед камином. Ветер неистовствовал по дому, хлопая ставнями и дребезжа стеклами. Рука Боба скользнула по моей, и мы молча сидели бок о бок, глядя на горящие поленья. Помню, как мне было уютно. Помню, я подумала, что никогда прежде не была так счастлива, что такое счастье, как это, слишком прекрасно, чтобы быть правдой.

Было ли это интуицией? Могла ли я тогда в глубине души осознавать, что нахожусь на грани невероятного ужаса?

Прислушиваясь к шуму ветра, я отставила чашку и с улыбкой посмотрела на Боба.

— В такую ночь, как эта, злые духи, должно быть, бродят повсюду, — пробормотала я.

Боб быстро поднял взгляд.

— Ты говоришь это так, словно веришь в них, — рассмеялся он. — Ты когда-нибудь верила в такие вещи, в привидения, духов или чары?

Я вздрогнула. Мой возлюбленный произнес отвратительное слово из моего прошлого.

— Нет, нет! — поспешно воскликнула я. — Я… я не могла поверить в такую чушь!

Он с любопытством смотрел на меня.

— И все же, — медленно произнес он, — сама твоя горячность в отрицании звучит немного фальшиво. У тебя когда-нибудь был опыт… скажем, с чарами?

Я снова хотела ответить «нет», но потом заколебалась. Несмотря на то, что я снова и снова убеждала себя, — смерть мистера Кинга была всего лишь удивительным совпадением, тревожное воспоминание о «проклятии» старухи всегда преследовало меня, даже в счастливые моменты, проведенные с Бобом. И вот теперь, внезапно, у меня возникло непреодолимое желание довериться кому-нибудь — ему!

— Да, — ответила я, — был.

Он восхищенно хлопнул себя по колену.

— Отлично! — воскликнул он. — Тогда давай попробуем! Какой вечер может быть более подходящим для этого, чем сегодняшний?

Но я резко обернулась, схватив его за колено.

— Нет! Нет! — У меня перехватило дыхание.

Он повернулся ко мне, глядя на меня широко раскрытыми, удивленными глазами.

— Эйвис! — воскликнул он. — Неужели ты действительно веришь в эту чушь? Ну же, — добавил он, когда я пристыженно опустила глаза, — если у тебя действительно есть какие-то глупые представления о таких вещах, сейчас самое время доказать себе, как ты ошибаешься!

Я снова заколебалась. Возможно, он был прав; возможно, если бы я попробовала «заклинание» еще раз и поняла, насколько оно бессильно, я бы навсегда избавилась от навязчивого беспокойства!

Внезапно я вскочила и, не говоря ни слова, направилась в свою комнату, где на дне чемодана лежали травы и порошки, с тех пор, как я покинул Неаполь. Через несколько мгновений я уже была в библиотеке и раскладывала их на пустом столе.

На каминной полке стояла медная миска. Я поставила ее на стол. Затем, погасив свет, пока только мерцающие отблески огня не заиграли на стенах, я подняла глаза на Боба, который сел напротив и наблюдал за мной с молчаливым интересом.

— Ты должен загадать желание, — сказала я, и почему-то мой голос прозвучал хрипло. — Ты должен загадать желание относительно кого-то, пожелать, чтобы с ним случилось хорошее или плохое.

Мгновение он молчал. Затем медленно заговорил.

— Я бы хотел, чтобы одна женщина заболела, — сказал он, — чтобы она долго страдала, а потом умерла.

Я в ужасе подняла руку, протестуя.

— Нет! Нет! — воскликнула я. — Ты не можешь этого желать!

Но Боб только посмотрел на меня со своей странной широкой улыбкой.

— Я сказал это только для того, чтобы напугать тебя, — ответил он. — Если бы я загадал какое-нибудь маленькое желание, ты бы, не колеблясь, исполнила его. Но подобное желание — это проверка того, насколько ты на самом деле веришь в эту чепуху. И, конечно, девушка, которую я… я люблю… — Он посмотрел на меня очень серьезно. — Конечно, она не может поверить в такую чушь!

И я, в очередной раз устыдившись того, что у него, возможно, есть причины презирать меня, зажгла спичку и бросила ее в миску.

— Ты сосредоточишься на этой женщине до конца, — сказала я ему тихим голосом.

После первой вспышки дым медленно поднялся вверх, как это было в том притоне в Неаполе. Он поднимался толстыми спиралями темно-синего цвета, которые покрывали потолок и постепенно скрывали стены. Он опускался густеющей дымкой между мной и моим возлюбленным; и пока я держала ладони вытянутыми над чашей, я видела его голубые глаза, пристально наблюдающие за мной; пока, наконец, они не исчезли, и только отблеск камина пронизывал густой туман. Затем, понизив голос, я начала ужасное латинское песнопение.

Пение закончилось. На мгновение воцарилась напряженная тишина. Я не могла ни слышать, ни видеть человека, сидевшего напротив меня. Затем, прочистив горло, я заговорила.

— Повторяй за мной эти слова, — сказал я. — «Пусть она заболеет, пусть ее болезнь затянется надолго… а потом умрет…»

Секундная пауза. Затем из темноты донеслось: «Пусть она заболеет, пусть у нее будет затяжная болезнь… а потом умрет…» В ту ночь, когда Боб ушел домой, я медленно поднялась по лестнице в свою комнату. С течением времени меня все больше и больше мучили угрызения совести. А что, если по какой-то ужасной случайности заклинание сработает? Я бросилась на кровать.

«Но оно не могло сработать, не могло! — прошептала я себе под нос. — Это безумие — верить в это! Конечно, мне бы и в голову не пришло попробовать его, если бы был хоть малейший шанс, что это может навредить какому-нибудь невинному, ничего не подозревающему человеку!»

И затем, когда я лежала и смотрела в потолок, глубоко внутри меня заговорил другой голос.

— Ты настолько убеждена в его безвредности, — сказал этот голос, — что готова испытать его на себе?

— Да, — громко воскликнула я в ответ, — тысячу раз да!

— А ты бы, — продолжал этот неумолимый голос, — согласилась принести в доказательство величайшую жертву — свою жизнь?

Я встала.

— Величайшая жертва, — сказала я своей совести, — это не моя жизнь. Я готова принести еще большую жертву, чтобы доказать, что это заклинание не может иметь силы!

И, подойдя к двери, я вышла в холл и спустилась по большой лестнице на этаж ниже.

Огонь в камине библиотеки все еще тускло горел. Включив свет, я подошла к столу, на котором все еще стояла медная миска с травами и порошками.

Последнюю я разделила на две равные части. Одну половину я положила в миску, оставив достаточно для еще одного «заклинания». Затем, выключив свет, чиркнула спичкой и бросила ее внутрь.

Все произошло как раньше. Я подождала, пока не растворилась в густой дымке. Затем громко, так, что мой низкий голос эхом отдавался в тишине большой комнаты, я повторил страшную формулу «заклинания».

Когда затихли мои последние слова, я на мгновение замерла, собираясь с духом. А затем медленно, но отчетливо произнесла следующие слова: «И если это заклинание имеет хоть какую-то силу, пусть он научится любить девушку, которую проклял, всем сердцем, душой и телом!»

А потом я уронила голову на руки и зарыдала так, словно мое сердце вот-вот разорвется.

Но дни шли, а ничего не происходило. Я забыла о своих страхах. На самом деле Боб, вместо того чтобы проявлять меньше привязанности ко мне, как я полагала, если бы мое последнее «заклинание» сработало, стал более пылким, чем прежде. Исчез тот любопытный взгляд, который я иногда ловила в его глазах, теперь в них была только привязанность ко мне.

Мы никогда не упоминали друг другу о ночи колдовства. Что касается меня, я хотела выбросить это из головы, и мне казалось, что он в равной степени стыдился своей маленькой глупой роли в этом деле.

Я была довольна его любовью. Довольна? Это слово едва ли передает то глубокое счастье, которое я испытывала в ту великолепную осень. Иногда, оставаясь одна, я чувствовала себя такой счастливой, что едва могла это выносить и плакала от чистой радости.

Наконец-то настал день, которого, признаюсь, я ждала с нетерпением с тех пор, как впервые встретила мужчину, которого полюбила. Я помню, что, несмотря на позднее время года, было довольно тепло, и мы, как обычно, сидели рядышком на террасе. Я была укутана, чтобы защититься от легкого кашля, беспокоившего меня в последнее время, — кашля, который, казалось, беспокоил Боба гораздо больше, чем следовало.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? — спрашивал он меня снова и снова. — Эйвис, ты уверена, что тебе не стоит сходить к врачу?

Я, польщенная его заботой, хотя и немного удивленная тем, что мой легкий кашель так его беспокоит, отвечала, что ничего особенного.

Мы сидели на террасе, молча глядя вниз, на город. Внезапно я почувствовала, как его пальцы сомкнулись на моей руке, почувствовала, как он осторожно приподнял ее, пока не коснулся губами тыльной стороны ладони. Вдруг он отбросил мою руку от себя и вскочил на ноги. Я посмотрела на него снизу вверх, обиженная и удивленная.

— В чем дело, Боб? — спросила я, когда он отвернулся от меня. — Я… я что-то натворила?

Он резко обернулся. Его глаза сверкали.

— Да, — воскликнул он, — ты что-то натворила! Ты заставила меня полюбить тебя больше всего на свете — и на небесах, я думаю, тоже! Ты заставила меня осознать, что я — самая разменная карта на земле! Я люблю тебя! — Он произнес это почти угрожающе. — Ты понимаешь? Я люблю тебя, люблю тебя… И… — Он опустил голову; его последние слова прозвучали тихо и тяжело. — И я не имею права говорить тебе об этом.

Мое сердце учащенно билось. Я думала, что поняла. Я нежно взяла его за руку.

— Ты думаешь, что не имеешь права, — тихо сказала я, — потому что я богата… — Он вырвал свою руку из моей и резко отвернулся. — И, возможно, потому, что у тебя не так много денег? В этом все дело, Боб?

Я подождала, но он не ответил и не обернулся, и тогда я продолжила.

— Тогда пусть это тебя не беспокоит, — сказала я. — Послушай, Боб. — Я встала и положила руку ему на плечо. — Я не богата. Несмотря на внешность, я, вероятно, намного беднее тебя. Все это огромное состояние, которое старик завещал мне в минуту безумия перед смертью, я храню в ожидании, когда найду законного наследника или наследницу. Практически все деньги, которые я трачу из этого состояния, идут на поиски наследников по всему миру. Как ты смотришь на это, Боб? — И я закончила: — Тебе не следует бояться…

Я замолчала. Боб повернулся и слушал, широко раскрыв глаза от удивления, почти ужаса, как мне показалось.

— Ты отказываешься от этого? — прошептал он. — Ты не считаешь эту собственность своей?

Настала моя очередь удивляться.

— Нет, Боб, — серьезно сказала я, — это не моя собственность. А это… это что-то меняет?

Теперь в его глазах было безумное выражение. Казалось, он не понимал, о чем я говорю. У меня упало сердце. Конечно же, я не ошиблась в мужчине, которого любила! Конечно же, эти ясные глаза не могли принадлежать охотнику за приданым! Внезапно он рассмеялся диким, душераздирающим смехом.

— Что-то меняет? — повторил он мои слова, как человек, охваченный отчаянием. — Что-то меняет?

И тогда я поняла, что мои опасения не были напрасны. Что-то — что-то очень ужасное — беспокоило его, но не тот факт, что у меня практически не было ни гроша. Я потянулась к его руке.

— Я жду, Боб, — сказала я очень тихо.

Он повернулся ко мне, словно не понимая.

— Я жду, — повторила я, а затем, поскольку он молчал, тихо спросила: — Боб, ты женишься на мне?

С этими словами он упал на колени и, прижав обе мои ладони к своим щекам так, что им почти стало больно, разразился самыми ужасными рыданиями без слез, которые я когда-либо слышала.

Мы планировали пожениться через две недели. Это тихое, абсолютно тайное мероприятие, должно было состояться в маленькой церкви за городом. Затем мы собирались отправиться на Юг в свадебное путешествие. Я помню, как Боб принес в дом географические карты, и мы сидели, увлеченные, как дети, и рассматривали их. Мы отправлялись в Новый Орлеан, а затем на пароходе в многочисленные маленькие романтические порты Карибского моря. О, это были бы чудесные два месяца, и мы прожили бы их снова, ночь за ночью!

После того вечера на террасе мы ни разу не упоминали о нашем разговоре. Я знала, что в свое время Боб расскажет мне, что его беспокоит, поскольку что-то его беспокоило; в течение нескольких дней после этого с его лица не исчезало выражение боли и беспокойства, особенно когда он смотрел на меня. Снова и снова он расспрашивал меня о моем здоровье. Однако по мере того, как шли дни, а я продолжала его успокаивать, напряженный вид начал исчезать.

Но, хотя я и успокаивала его, с каждым днем у меня оставалось все меньше и меньше причин для этого. Потому что мой кашель, поначалу слегка раздражавший, становился все более мучительным. Каждую ночь я лежала без сна (после первой недели нашей помолвки мне почти не удавалось поспать) и кашляла до тех пор, пока не становилась слишком слаба, чтобы даже сидеть. Однако перед Бобом я скрывала это, как могла, постоянно принимая лекарства от кашля и скрывая осунувшееся выражение лица, становившееся все более заметным из-за использования различных косметических средств. А потом наступило утро накануне нашей свадьбы, и, проснувшись от приступа кашля, я посмотрела на свой носовой платок — и все поняла.

Помню, после завтрака я позвонила Бобу. Он должен был прийти и провести у нас весь день — нам нужно было о многом поговорить, о наших планах, которые мы собирались осуществить завтра! Придумав какой-то предлог, я отложила его визит до чая. Затем я оделась, села в машину и поехала в город к врачу.

В тот момент, когда он увидел меня, его глаза наполнились удивлением. Осмотр не занял много времени, и когда он закончил, то посмотрел на меня с внезапным гневом.

— Почему вы не пришли ко мне несколько месяцев назад, мисс Фурман? — спросил он. — Почему вы откладывали это до сих пор?

— Несколько месяцев назад? — повторила я, уставившись на него. — Но первые признаки кашля появились у меня всего две или три недели назад!

Настала его очередь недоверчиво уставиться на меня. Затем он медленно кивнул.

— Известно, что болезнь прогрессирует быстро, — неохотно согласился он, — но очень, очень редко.

— Значит… это что-то… очень серьезное?

Он некоторое время наблюдал за мной, прежде чем ответить.

— Мисс Фурман, — сказал он наконец, — вы способны вынести правду?

Я попыталась улыбнуться.

— Думаю, да, — ответила я.

Но он не ответил на мою улыбку.

— У вас туберкулез в… — Он замялся.

— Да?

— …в завершающей стадии.

С минуту мы смотрели друг другу в глаза. Я облизнула губы.

— Я рада… узнать это… сегодня, — наконец тихо произнесла я.

— Сегодня? — Он был озадачен.

Я снова попыталась улыбнуться.

— Завтра я должна была выйти замуж, — объяснила я.

Доктор опустил глаза. Когда он наконец поднял их, то не произнес ни слова. Сказать было нечего. Он просто протянул мне руку.

Я пожала ее, поклонилась и вышла.

А потом, вернувшись домой, я села и стала ждать самого трудного момента — прихода Боба, когда я должна буду ему все рассказать. Шли часы, часы такой агонии, какой я никогда не испытывала… Наконец я услышала его легкие шаги на крыльце. Через мгновение он был уже внутри и, бросив шляпу на стул, направился ко мне.

— Ну, милая девочка, — воскликнул он, наклоняясь, чтобы поцеловать меня, — как поживает мисс Фурман сегодня днем? Обрати внимание, — добавил он со смехом, — с какой осторожностью я произношу «мисс Фурман», потому что через двадцать четыре часа это имя будет потеряно для тебя навсегда! — И он снова рассмеялся своим веселым мальчишеским смехом. Как же тяжело мне было!

Но я знала, что должна сказать сейчас, иначе, возможно, мне не хватит смелости.

— Боюсь, ты ошибаешься, Боб, — сказал я ему. — Боюсь, я пробуду мисс Фурман дольше, чем двадцать четыре часа, хотя, возможно, не намного дольше.

Он уставился на меня, не понимая.

— Ты хочешь сказать, что откладываешь свадьбу? — воскликнул он.

— Я не собираюсь откладывать это в долгий ящик, Боб. Я… я… — После этих слов мне пришлось отвести взгляд. — Я никогда не выйду замуж ни за тебя, ни за кого-либо другого.

— Никогда не выйдешь за меня замуж? — выдохнул он.

Я поднял глаза, выдавив из себя слабую улыбку.

— Видишь ли, Боб, — сказал я, — у меня туберкулез в последней стадии.

На его лице появилось выражение ужаса, которое почти напугало меня, и он опустился на колени, уткнувшись лицом в другой край дивана, на котором я сидела.

— Боже, помилуй меня! — хрипло прошептал он. — О, Боже, помилуй меня!

Думаю, я улыбнулась, хотя и довольно печально, услышав это. Как это похоже на человека, подумала я, думать только о своем несчастье.

— Возможно, — мягко упрекнула я его, — ты мог бы попросить Бога смилостивиться и надо мной.

Он поднял на меня непонимающий взгляд. Затем внезапно разразился резким смехом.

— Сжалиться над тобой? — повторил он. — Почему я должен просить смилостивиться над святой, когда я такой мерзкий, такой… такой… — Его голос сорвался. — Нет такого слова, которое было бы достаточно ужасным, — сказал он.

Удивленная, я положила руку ему на голову.

— Но что ты сделал, Боб? — спросила я.

Он быстро поднял глаза.

— Что я сделал? — воскликнул он. — Это я навлек на тебя все это! Да, это так! — настаивал он, когда я начала отрицать это. — Помнишь ту ночь, когда я попросил тебя проклясть одну женщину? — И когда я кивнула: — Что ж, — выдохнул он, и в его глазах, когда он посмотрел на меня, был ужас, — той женщиной была ты.

Я в ужасе отшатнулась, и он рассмеялся еще резче, чем когда-либо.

— Правильно! — воскликнул он. — Ненавидь меня! Презирай меня! О Боже, если бы ты только убила меня!

— Но почему, Боб? — спросила я, когда смогла говорить. — Почему ты хотел, чтобы я умерла такой ужасной смертью?

— Потому что я ненавидел тебя! Потому что я поклялся сделать это! Неужели ты не понимаешь? Меня зовут не Боб Каули, а Боб Кинг! Неужели ты не понимаешь? Неужели ты не понимаешь? Я сын Моррисона Кинга, человека, который оставил тебе эту собственность!

И затем, после долгого молчания, наполненного ужасом, он начал объяснять тихим голосом. Он случайно встретил Лилиан Самнер, единственного человека, который знал секрет «заклинания», и она рассказала ему об этом. После чего он поклялся отомстить и пришел сюда с целью встретиться со мной и осуществить задуманное.

— Здравый смысл подсказывал мне, что «заклинание» бессильно, — сказал он, — но я решил попробовать. Как-нибудь заставить вас применить его против себя. Если «заклинание» не способно причинить тебе вред, значит, ты не причинила его моему отцу. Но если, с другой стороны, это каким-то образом сработало против него, то это сработало бы и против тебя, и он был бы отомщен.

— И, — сказал я слабым голосом, — он отомщен.

Но глаза Боба вспыхнули.

— Нет, нет! — закричал он. — Вовсе нет! Разве ты сама не сказала мне, что надеялась найти законного владельца этой собственности? Тогда я увидел твою истинную сущность, Эйвис, и готов был покончить с собой, чтобы снять это проклятие!

Он на мгновение закрыл лицо руками, а затем медленно поднял умоляющие глаза.

— Эйвис, — прошептал он, — я знаю, что не имею права просить у тебя прощения, а тем более забыть… Но… но ты позволишь мне жениться на тебе? Ты позволишь мне пойти с тобой, куда бы ты ни пошла; жить с тобой и… и умереть с тобой, если тебе суждено умереть?

Я улыбнулась, немного задумчиво.

— После всей ненависти, которую ты испытывал ко мне? — спросила я.

— Нет, нет! — настаивал он. — Я никогда по-настоящему не ненавидел тебя с тех пор, как увидел! Я по-настоящему полюбил тебя в тот первый день, хотя боролся с этим и притворялся самому себе, что это не так. Я… я думал, что ненавижу тебя до той самой ночи, когда ты наложила это проклятие; а потом, вернувшись домой, я вдруг понял, что ошибался, я вдруг понял, что люблю тебя всем сердцем, душой и телом!

Внезапно меня пронзила ужасная боль. Я вскочила, истерически смеясь.

— Ты думаешь, что твоя ненависть — это зло! — воскликнула я, глядя на него, когда он стоял на коленях. — Но я скажу тебе кое-что гораздо, гораздо более злое, чем твоя ненависть, — твоя любовь!

Он отшатнулся, как будто я его ударила.

— Нет, — прошептал он, — только не это! Не говори так!

Но я все еще смеялась, смеялась до тех пор, пока слезы не покатились по моим щекам.

— Всем своим сердцем, душой и телом! — повторила я. — Это были мои слова. Именно эти слова я произнесла в ту ночь после твоего ухода, Боб, когда, мучимая угрызениями совести, я снова применила «заклинание». Если первое «заклинание» сработает, ты научишься любить женщину, которую проклял, всем своим сердцем, душой и телом! — Я остановилась и посмотрела на него сверху вниз. — Теперь ты понимаешь, почему твоя любовь ко мне еще более мерзкая, чем твоя ненависть?

Мгновение он не двигался. Человек, которого ударил ножом тот, кого он любит, должен выглядеть именно так. Он медленно поднялся на ноги.

Он потащился через комнату, взял шляпу. На пороге он обернулся.

Я никогда не забуду трагических глаз, устремленных на меня. Он знал, что видит меня в последний раз в этой жизни. Но он ничего не сказал. Он повернулся и вышел за дверь, навсегда скрывшись из виду.

Я услышала, как его шаги спустились по внешней лестнице и затихли вдали. Я прислушалась, напрягая слух в ожидании последнего звука, стоя на коленях там же, где стоял он, и прижавшись щекой к спинке дивана, которая все еще хранила тепло его щеки…

Здесь, в своей маленькой келье в горах, я жду конца. Мне говорят, что ждать осталось недолго, и я рада этому. Ибо мое сердце устало, когда я сижу у окна, час за часом, день за днем, глядя на горы на востоке, гадая, что он сейчас делает… спрашивая себя, думает ли он, возможно, обо мне?

И еще я спрашиваю себя, какую ужасную силу я вызвала, чтобы разрушить две жизни, помимо моей собственной?

Кто может сказать? Возможно, когда-нибудь ответ будет найден; но задолго до этого — на самом деле, очень, очень скоро — я обрету покой.

А пока, прежде чем этот час настанет, мне нужно выполнить еще один долг, и тогда я буду готова. Я достала из своего сундука порошки и травы — все, что осталось от зловещего подарка старухи, — насыпала их в маленький горшочек, чиркнула спичкой и бросила ее внутрь.

Он шипит и вспыхивает, затем медленно поднимается дым. Мои руки немного дрожат, когда я держу их ладонями вниз, а глаза устремлены к маленькому окну, выходящему на восток, которое темнеет в сумерках.

Вскоре дым скроет это, скроет весь мир от моего взгляда; и теперь я произношу тихим, ясным голосом эти ужасные слова. Это последний раз, когда они будут произнесены, если только старая итальянка еще жива.

На этом латинские слова заканчиваются. А теперь начинается просьба. Я замечаю, что мой голос немного дрожит; но я рада, по-настоящему рада, что обращаюсь с этой мольбой к чему-то, что наблюдает за мной в темноте моей задымленной пустой комнаты.

— Пусть он найдет другую, которую сможет полюбить, и которая будет любить его… и пусть он забудет меня… и будет счастлив вечно, во веки веков…

* * *

Читателю: а вы бы закончили эту историю по-другому? Как? Была ли Эйвис слишком самоотверженной и могла ли она использовать заклинание для собственного счастья и справедливости? Что вы думаете? Присылайте нам ваши соображения по этому поводу.

УЗНИК СТРАХА

Дуглас М. Долд

ЕГО ИСТОРИЯ

Это было до смешного просто. Потрясающие истины обычно открываются после того, как их полностью осознаешь.

Когда я парил над своим телом, мой разум переполняла радость свершения. Успех, превзошедший мои самые смелые мечты, увенчал мои настойчивые эксперименты. Одна только мысль о потрясающих возможностях, о революционном характере моего открытия заставляла меня трепетать от приятного ощущения сверхчеловеческой силы. Разве я, Генри Корнер, не стал сверхчеловеком? Разве я не стал невидимой сущностью, заключающей в себе то, что люди называют духом?

Там, подо мной, в доказательство этого, лежала моя оболочка. Какой же она была бледной и неподвижной! Люди назвали бы ее мертвой. И все же я знал, что она просто брошена, и что я собираюсь вскоре вернуться туда, чтобы использовать ее как свою базу. Потому что у меня не было желания навсегда расставаться со своей теплой и доброй человеческой жизнью. Я был помолвлен и очень влюблен.

Пребывая в нерешительности в комнате со своим телом, я думал о том, какие тривиальные вещи определяют катастрофические и революционные перемены. Если бы не случайное сочетание двух распространенных синтетических соединений, всем известных, вместе с открытием истинной функции клеток Пуркинье, а также необычного использования переменного тока, мое чудо никогда не стало бы возможным.

Кто бы вообще предположил такую гипотезу? Что определяющим фактором должен быть мозжечок, а не головной мозг! Семь месяцев назад даже я, холодный, бесстрастный патологоанатом, посмеялся бы над этим не меньше, чем кто-либо другой. И все же сегодня случайная серия исследований, связанных с аминокислотами, дала мне первый ключ к разгадке; за этим последовали другие исследования, и вот результат.

Теперь я знал! Пока я висел в своем тихом кабинете, над оболочкой, я постепенно стал успокаиваться и занялся составлением таблиц и записей о своих ощущениях.

Во-первых, я чувствовал себя как обычно относительно того, что касается размера и формы. Но что касается моей ориентации и положения в пространстве, то среда, в которой я оказался, больше походила на жидкость очень тонкой консистенции, чем на воздух. В этой среде я плавал почти так же, как золотые рыбки в аквариуме, которых я когда-то видел.

Возникло легкое ощущение озноба. До моих ушей донесся непрерывный, потрескивающий, жужжащий звук, который в то время я не понимал. Из всех чувств это изменение, казалось, больше всего затронуло мое зрение, поскольку я обнаружил, что, когда смотрю на объект, я вижу очертания его поверхности точно так же, как это сделал бы любой смертный; но, если продолжал смотреть, мой взгляд проникал в объект совершенно необычным образом.

Например, глядя на свое собственное тело, я видел худощавого мужчину среднего роста, которого многие знали, и отметил в себе сходство с Эдгаром Алланом По, о котором мне часто говорили. Затем, не отрывая взгляда, я, к своему изумлению, увидел сначала свои глаза сквозь веки, зубы за губами, затем мозг, мышцы и кровеносные сосуды и, наконец, пол под диваном, на котором лежало мое тело.

Опустившись на стол, я попытался писать, но обнаружил, что у меня нет на это сил. Через мгновение я поднял глаза, увидел фотографию Эмили и подумал, как бы она гордилась мной, потому что я могу управлять двумя мирами.

Идея исследования поразила меня и оказалась увлекательной. Я подошел к двери, но обнаружил, что не могу ее открыть. Это меня разозлило. Но потом я понял, что окна открыты, и мне не составило труда выплыть через одно из них из кабинета.

Мало кто знает, что такое экзальтация исследователя, и, видит Бог, я был исследователем — в другом измерении.

Поначалу, когда я стоял на подоконнике своей лаборатории и кабинета на втором этаже, я испытывал как довольно глупый страх упасть, так и еще более глупый страх быть замеченным людьми на улице перед моим домом. Однако через секунду я понял, что стал невидимым и никакие физические опасности не могут меня коснуться. После этого осознание себя вскоре уступило место любопытству и изумлению.

Ибо, стоя на краю узкого подоконника, я смотрел на Броуд-стрит и видел картины столь восхитительно прекрасные, что никакие слова, имеющиеся в моем распоряжении, не могут описать их по достоинству.

Дальше по этой улице, смешиваясь с тусклыми цветами и обыденными видами, которые я видел всю свою жизнь, виднелись яркие оттенки, которые моя сетчатка воспринимала с трудом. Были звуки, которые я, казалось, не только слышал, но и видел, потому что, когда я закрывал глаза и прислушивался, то видел картины, а когда затыкал уши и смотрел, я слышал звуки. Затем, вспомнив, что невидим для человечества, я спрыгнул со своего подоконника в эфир.

Для моих новых ощущений наружный воздух был не той однородной, прозрачной субстанцией, к которой я привык, но состоял из мириадов неосязаемых нитевидных волокон, сквозь которые я, казалось, плыл, не нарушая их целостности.

Вдоль всех этих нитей и между ними, потрескивая и жужжа ровными ритмичными волнами, которые было приятно слышать, текли непрерывные потоки маленьких сверкающих искр. И осознание этого наполняло меня сильным волнением.

Я должен плыть, увидеть больше, пойти дальше!

Я с нетерпением двинулся прочь, но один раз, движимый любопытством, оглянулся на свой дом.

Именно в этот момент я узнал о новейшем и самом впечатляющем явлении, свидетелем которого когда-либо был. Ибо, присмотревшись, увидел, что по всему дому собрались такие же невидимые существа, как и я, только, в отличие от меня, появившиеся фигуры были духами настоящих умерших!

Я не стал поворачиваться к ним спиной, как было вначале, поскольку едва успел заметить их, как обнаружил, что со всех сторон от меня внезапно появились другие призрачные фигуры. На мгновение меня охватило странное чувство, — не совсем страх, — а затем я, казалось, понял, — то, чему я стал свидетелем, было просто нормальным, логичным в данных обстоятельствах.

Только после того, как я попытался заговорить с ближайшими духами и обнаружил, что они не желают иметь со мной ничего общего, первое ощущение естественности исчезло, и я начал беспокоиться.

Они не захотели со мной разговаривать! Какое-то чувство, близкое к земному страху и превосходящее его, на мгновение охватило меня. Я остановился и задумался над тем, что мне следует делать.

В результате принятого мной решения я навязался одному старому патриарху, в котором узнал преподобного доктора Филдинга, скончавшегося два года назад. Я тихо заговорил с ним и выразил радость по поводу того, что встретил его снова, в новой жизни. Но не успели эти слова сорваться с моих губ, как доктор Филдинг повернулся ко мне с яростью узнавания, так непохожей на его прежнюю ласковую манеру обращения со мной, и коротко указал мне на мой дом. Вот и все. Это было его предупреждение и угроза.

Как бы мне хотелось, чтобы я прислушался к его обязующему жесту, пока еще было время!

Получив отпор и приказ вернуться, на секунду я был почти готов подчиниться, и должен был бы сделать это, если бы не вернулось то огромное возбуждение и любопытство, которые охватили меня в первый момент моего пребывания в мире духов. Я знал, что вокруг меня и моего дома собирается все больше других духов. Я знал, что они сердиты на меня. И снова ощутил предчувствие беды.

Но любопытство захлестнуло меня, и я стал беспомощен перед его напором. Я отвернулся от толпящихся духов, насколько мог, и поплыл прочь, свободный, чтобы исследовать мир!

Какое-то время мне позволили спокойно продолжать путь, и вскоре, когда я проплывал мимо бронзовой статуи генерала Ли на городской площади, почти все мысли о врагах вылетели у меня из головы из-за нового случившегося чуда. Мое первое впечатление от статуи было обычным. Затем, когда я сосредоточился на объекте, то увидел, что металл представляет собой движущуюся массу, что все это пульсирует энергией и жизнью; и понял, что я первый человек, ставший свидетелем молекулярного и атомарного движения.

Я поплыл дальше. Время шло, и одно чудо открывалось мне за другим. За те несколько коротких часов, что мне было позволено исследовать окрестности, я увидел неисчислимые чудеса. Но этого было недостаточно, чтобы отплатить мне за последовавшие страдания!

Вскоре мое знание земных условий подсказало мне, что приближаются сумерки, и я понял, что должен вернуться домой, пока меня не хватились, а мое тело не обнаружила моя тетя, миссис Холдернесс, которая вела у меня хозяйство. Итак, я приготовился плыть обратно. И тогда начал понимать.

Первое, что я почувствовал, — возвращение будет нелегким. Казалось, какая-то сила действует против меня. Я перебрался через реку Джеймс, и расстояние от того места, где я оказался, до моего дома составляло, по моим подсчетам, около шести миль. Шесть миль! И не успел я повернуться, собираясь преодолеть это расстояние, как понял, что сила действует против меня.

Внезапно сгустилась тьма, повсюду притаилось зло. Я больше не видел красивых оттенков. И не испытывал сверхчеловеческих ощущений. Я был маленьким, и мне грозила опасность. А затем ночь наполнилась злыми, мерцающими лицами, освещенными флуоресцентным светом.

Я отчаянно сражался с этой силой. Это было похоже на то, как если бы я плыл против сильного течения, окруженный неведомыми опасностями.

Я все еще мог видеть город. Но страна добрых духов исчезла. Я был в стране зла, где мне собирались причинить вред; и внезапно, в отчаянной тревоге, я понял почему.

Как анархист нарушает законы порядка наций, так и я нарушил законы земли. Я проигнорировал кодекс, согласно которому человек должен подчиняться человеческим интересам до тех пор, пока он навсегда не расстанется с землей! Такие успехи, как мои, привнесли бы хаос в земную жизнь. Кто был бы удовлетворен ограниченными возможностями своего тела, если бы по желанию мог обрести неограниченные возможности следующего плана существования?

Слишком поздно я осознал, почему добрый старый доктор Филдинг приказал мне вернуться в мой дом и материальную форму. Слишком поздно я понял, почему нежить из темного царства, в которое я попал, была настроена против меня; она была рядом со мной; ее число постоянно возрастало.

Не знаю, сколько времени у меня ушло на то, чтобы вернуться в город, сражаясь со всеми отрядами нежити, стоявшими у меня на пути, борясь с собственным растущим ужасом. Судя по меркам ограниченного времени, этот ужасный переход, должно быть, занял несколько часов. Потому что я был совершенно измотан, когда, наконец, снова поплыл по Броуд-стрит и вскоре увидел Стонтона, ночного редактора «Лидера», возвращавшегося домой. Каким-то образом мне удалось зайти так далеко, что я на мгновение взглянул в знакомое лицо Стонтона, и почувствовал облегчение.

Но это облегчение было кратковременным.

Моим первым естественным движением было вцепиться в Стонтона, позвать, умоляя его помочь мне. Именно тогда, когда он не обратил на это внимания, исчезла последняя надежда, и я в полной мере осознал всю отвратительность своего положения.

Теперь злобных существ было много. Они глумились и ухмылялись во весь рот. И я, добравшись до своего дома в паническом ужасе, какого не может испытывать ни один человек, обнаружил, что окно закрыто, хотя я почему-то знал, что так и будет.

Я был не в силах войти.

Что я мог сделать? Как я мог войти? Я бродил вокруг дома, обезумев, бесцельно. Но ни одна дверь, ни одно окно не были открыты, и у меня не было власти над материей. К моему ужасу добавилось то, что я увидел, — мое тело найдено, что меня положили, как будто для погребения. И тогда я понял, что, если я не войду и не обрету свое физическое тело, я навсегда останусь среди этих злобных, ухмыляющихся существ, окружавших меня со всех сторон.

О, какой же это был ужас! Я не был ни человеком, ни духом. Я был единственным нарушителем законов Вселенной. И если ситуация, в которой, казалось, не было никаких шансов на изменение, не изменится, я был обречен на проклятие. О, если бы я только мог вернуться в свое чудесное человеческое тело, в мое пульсирующее, доброе тело, через которое мог бы чувствовать прикосновения живых рук и снова слышать теплый, нежный голос девушки, которую любил!

Те, кто отказывался со мной разговаривать, могли бы научить меня проходить сквозь стекло, дерево или камень. Но они разозлились на мой прежний отказ прислушаться к их предупреждению и не стали этого делать. Хотя все, что я хотел узнать, — это как снова принять свой собственный облик.

В отчаянии я забарабанил в закрытые окна своего кабинета, потому что там была моя тетя, миссис Холдернесс, горько плакавшая над моим телом, все еще лежащим в открытом гробу. Но мои кулаки не издавали ни звука; мое неистовство не отражалось в ее затуманенных глазах.

Затем в комнату вбежала Эмили, растерянная, обезумевшая от беспокойства. Она бросилась к гробу. Она поцеловала бесчувственное тело. Она все звала и звала меня своим нежным голосом.

О, я ей отвечал! Я молился, чтобы она своим духом почувствовала мой мучительный зов. Но и эта попытка не принесла мне никакой надежды.

Был один ослепительный момент, когда Эмили все-таки подбежала к окну, и я был более чем наполовину уверен, что она… Но она так и не добралась до плотно закрытого стекла. Теперь с ней был ее отец. Он схватил ее, призывая оставаться в здравом уме. Он подумал, что она сошла с ума!

Она боролась, она сопротивлялась. Затем, эмоционально истощенная, упала в обморок, и все было кончено. Они унесли ее — мою прекрасную девочку.

Преследующие меня упыри что-то бормотали и насмехались надо мной, и я знал, что они рады, а я ползаю по земле в жалком страхе.

Я лежал на своей собственной лужайке и знал, что моя собственная собака Рекс прошла прямо сквозь меня. Казалось, только он один почувствовал, что не все в порядке. Шерсть у него на загривке встала дыбом, и он с воем побежал в свою конуру возле амбара, в то время как нечистые твари у меня за плечами, склонившись надо мной, верещали от злобной радости.

Я чувствовал, что соскальзываю из одного мира в другой. Способность слышать человеческие звуки ослабла, в то время как способность узнавать и понимать эти зловещие формы возросла.

Единственный свет, который я мог видеть, исходил от лиц этих Ужасных Существ в виде флюоресцирующего света. Как долго длился этот этап, я не знаю. Я знаю, чернота была настолько ощутимой, что я мог дотронуться до нее. Тогда я ничего не знал…

Снова наступил день, но для меня было темно; солнце взошло, но я не чувствовал его тепла. Эмили увезли в сумасшедший дом. Я встал. Я был в состоянии двигаться. Теперь я был в доме. Но слишком поздно. Я увидел себя в своем гробу с тяжелой крышкой.

Я слышал, как доктор Маршалл говорил моей тете, что причина, по которой они собирались похоронить меня так быстро, заключалась в моей бедной Эмили. А мне нужно было лишь на мгновение приблизиться к моей оболочке из плоти, чтобы я смог в нее вселиться! Но крышка гроба была плотно закрыта, и я не удостоился даже этого мимолетного мгновения. Мое тело оставили разлагаться взаперти, в то время как для меня это было непрерывное блуждание в темноте, населенной только злобными упырями. В той комнате, наедине с самим собой, я метался в ужасных припадках, в беспомощной мольбе и гневе. Но с какой целью? Я не знал.

Пришло время похорон. Я слышал, как они говорили, что я был очень многообещающим молодым врачом. Я даже прочитал свой собственный хвалебный некролог.

Они вынесли мое тело из дома, отвезли его на катафалке на кладбище и похоронили. Несмотря на мои отчаянные попытки выбить лопаты из рук тех, кто забрасывал гроб землей, они похоронили мое тело.

Затем кортеж уехал, а я опустился на свою свежую могилу в беспомощной муке отчаяния.

Мне оставалось только одно. Люди на похоронах говорили, что Эмили находится в санатории «Сосны» под присмотром моего друга доктора Маршалла; и я решил отправиться туда, — туда, где на окраине города стояли здания. Хотя чувствовал, что Эмили никогда не сможет мне помочь, я мог, по крайней мере, пойти и находиться рядом с ней до тех пор, пока бормотание нежити, моих спутников, не лишит меня человеческой памяти.

Демоны все плотнее и плотнее окружали меня, пока я с трудом поднимался с могилы. Пока я наполовину ползал, наполовину плыл, они насмехались надо мной, пока я не закричал на них, мучительно гадая, может ли дух тоже сойти с ума. Я жаждал потери сознания, как измученный лихорадкой человек жаждет воды; и все это время я знал, что потеря сознания никогда не наступит.

Но даже это не было величайшей глубиной страданий, которые мне предстояло испытать из-за моего нарушения вечного, вселенского закона.

В санатории, беспомощно стоя перед забранным железной решеткой окном, я обнаружил, что Эмили была привязана и бредила. Для меня это был конец.

— О, Эмили, если только ты не поможешь, моя девочка, Эмили…

Но что толку взывать к ней? Даже если к ней вернутся чувства, как она сможет услышать мой беззвучный, отчаянный зов? Как сможет?..

ЕЕ ИСТОРИЯ

«Генри мертв!» Я, Эмили Трюдо, ошеломленно повторяла это про себя. Но это было слишком жестоко, чтобы быть правдой, слишком мучительно, слишком невероятно, слишком ужасно.

О, я знала, что все, кого я знала и любила, умрут. Но не раньше, чем состарятся. Тогда я тоже состарюсь, и, возможно, мы все уйдем вместе.

А потом, в тот день, когда его тетя внезапно позвала меня в дом, я стояла рядом с телом Генри — холодным, ужасным существом, а вовсе не Генри.

Его тетя — хорошая прихожанка. Она обняла меня своими милыми ручками и, всхлипывая, сказала, что его душа на Небесах, где все прекрасно.

Но мне это не помогло. Какое мне было до этого дело? Какое право имел Генри находиться так далеко, там, где все так прекрасно? Я хотела, чтобы он был на родной земле, мог обнять меня теплыми руками, как делала это она. Генри…

О, как она могла говорить со мной о Небесах? Я ненавидела Небеса.

Затем появился мой отец, который только что услышал об этом. Он взял меня из рук миссис Холдернесс и удержал в своих. Он сказал почти сурово:

— Прояви мужество, Эмили! Генри больше нет. Но для него больше нет боли и горя. Будь храброй и здравомыслящей!

Мой отец очень интеллектуален, умеет держать себя в руках, очень мудр. Но я не интеллектуал, и не мудрая. О, как мог мой отец говорить мне о смерти? Какое мне было дело до того, что Генри избавился от боли? Если бы только он был со мной, у него, возможно, болели бы зубы и была бы невралгия, он был бы сердитым, как все на свете. О, если бы только голос Генри мог снова бранить меня, как иногда он бранил меня за то, что я медлительна и не понимаю его странных научных фраз! Почему меня когда-то волновало, как сильно он ругал меня в те прекрасные дни, когда не было разговоров о Небесах или смерти, а был просто Генри, приносивший мне конфеты и читавший мне то, что я не могла понять, но любила, потому что его голос вызывал у меня маленькие радостные ощущения!

Я оттолкнула отца и миссис Холдернесс в сторону. Я опустилась на стул и сидела, тоскливо глядя на то, что совсем недавно было Генри.

Через некоторое время они увели меня. Они попытались заставить меня лечь. Но я не хотела ложиться. Итак, мы пошли в библиотеку. Потому что наверху люди, которые занимаются подобными вещами, готовили то, что было Генри, к погребению, а доктор Маршалл писал отчет о смерти Генри и приписывал ее внезапному сердечному заболеванию, потому что он так много курил.

Когда доктор Маршалл спустился в библиотеку, он дал мне снотворный порошок. Я притворилась, что приняла его, и тут же заснула. Но я не спала и слышала, как доктор Маршалл говорил моему отцу:

— Трюдо, хочу сказать тебе по секрету, это даже к лучшему, что Генри Корнер умер. Он был неподходящим мужчиной для Эмили.

«Значит, для Эмили никогда не найдется подходящего мужчины!» — с жаром подумала я. Но отец сказал:

— У вас есть какие-либо основания так думать, Маршалл?

— К сожалению, да! Генри Корнер всегда отличался непредсказуемостью мышления.

— Потому что он был агностиком! Не похожим на вас, узколобых ортодоксов!

— Я не это имел в виду. Он не был истинным агностиком. Втайне он всегда охотился за самой абсурдной вещью, за чувственной демонстрацией того, что личность сохраняется после смерти. Заручившись моим обещанием хранить тайну, от которого я, конечно, теперь свободен, он высказал мне самые безумные мысли об экспериментах, в ходе которых надеялся высвободить свой дух по собственному желанию, исследовать эфир научными методами и вернуться с новой информацией.

— Тогда он определенно был сумасшедшим! — воскликнул мой отец, вытаращив глаза. — Кто бы мог подумать! Генри Корнер! А я-то думал, что он удивительно уравновешенный человек. Бедняга!

Но слова доктора Маршалла потрясли меня, вызвав странное новое чувство. Обрывки того, что Генри читал мне, рассказывал, нахлынули на меня, обернутые в странные длинные слова, которые он использовал и которые я даже сейчас понимала лишь наполовину. Я резко села, рыдая:

— О, отец, о, доктор, разве это не правда? Разве это не возможно? Может, он вернется?

Они вскочили и уставились на меня в тревоге и смятении. Они подошли ко мне и успокоили меня, пытаясь заглушить мои мысли. Но когда я увидела, что именно это они и пытаются сделать, я ускользнула от них и побежала — о, как можно быстрее — туда, где лежало существо, которое они называли Генри.

Холодное существо уже положили в гроб. Но крышки не было, я ухватилась за гроб, почувствовала чьи-то руки, поцеловала в губы, позвала его.

Даже когда я обнаружила, что его нет, и отец с доктором Маршаллом подошли ко мне, чтобы увести, я оттолкнула их.

— Смотрите! — закричала я. — В доме все заперто! Откройте двери. Откройте окна. Как он может войти?

У меня возникло ужасное чувство, что Генри снаружи, на холоде. Мне показалось, будто я слышу чей-то голос. Я знала, что это был дух Генри. Я крикнула:

— Откройте все!

— Бедное, дорогое дитя, — сказала доктор Маршалл. — Успокойтесь! Если бы его дух был здесь, закрытые двери и окна не смогли бы ему помешать!

— Но они могут! — воскликнула я. — Если он там, он, конечно, новичок во всем этом. Он может не сразу все понять. Окна были открыты, когда мы его нашли. Я сама их открою.

Но прежде чем я успела подойти к окну, отец сурово схватил меня в объятия.

— Эмили, я приказываю тебе успокоиться! Бедный Генри мертв, мертв навсегда. Но сохраняй рассудок. Такие идеи, как…

Вместо ответа я боролась, сопротивлялась, а потом… потеряла сознание. А когда я снова что-то осознала, я была в постели в маленьком частном санатории доктора Маршалла. Они думали, что я еще не пришла в сознание. Я встала. Я вышла в коридор. Я слышал, как доктор Маршалл сказал:

— Да, Корнер похоронен. Я посоветовал немедленно похоронить его. В таких случаях, как у Эмили, я считаю, пока труп находится на поверхности, галлюцинации пациента сохраняются, и…

— Вы не имели права! — воскликнула я. — Так нельзя! Он мог вернуться!

И я снова упала в обморок, даже не зная, с кем он разговаривал.

Когда я пришла в себя, в окно светило солнце. Я села и… вспомнила. Генри был мертв! Вскоре я увидел раннюю весеннюю сельскую местность за решеткой, которая удерживала меня в комнате; увидела, что снаружи еще не распустились маленькие бутоны, так похожие на мои маленькие надежды.

Одно казалось очевидным. Я ничего не добилась, закричав или упав в обморок. Кроме того, я, должно быть, бредила. На мне была рубашка, совсем не похожая на кружевную рубашку. На самом деле это была смирительная рубашка. Даже дышать было трудно. Одной из моих первых спокойных мыслей было решение о том, что я должна немедленно избавиться от наручников.

Так что, когда вскоре пришли люди, я была с ними очень мила, очень, как они выразились, «рациональна». Я сказала, что, конечно, знала, — Генри либо попал на Небеса, либо погиб. Что я собираюсь быть благоразумной. Я сказала, что не собираюсь горевать. И доктор Маршалл погладил меня. Смирительная рубашка была снята. Затем, откинувшись на подушки, я нежно улыбнулась и еще немного соврала им, а вскоре притворилась, будто засыпаю. И все это время — все время — что-то было снаружи…

Через некоторое время взошла луна. Желтый солнечный свет совсем погас. Воздух был холодным, маленькие бутоны, казалось, трепетали, тени в лесу отбрасывали большие изогнутые черные пятна. Я знаю, потому что была там, среди теней, бежала через туманные, холодные низины и поросшие шиповником нагорья, бежала к тому месту в земле, куда они положили холодное существо, которое назвали Генри!

Я стащила лопату из сарая с инструментами, была босиком, одета только в ночную рубашку и старое тонкое пальто, которое нашла на полке рядом со своей комнатой. Но я не чувствовала, что лопата тяжелая и что мне холодно. Я знала об этом не больше, чем о том, как отодвинула решетку на своем окне и выбралась наружу, пока они думали, что я сплю.

Единственное, что я знала точно, я не имею никакого отношения к их разговорам ни о смерти, ни о Небесах, ни о чопорных, тихих святых, чьи сандалии стучат по золотым улицам. Генри позвал меня! Я услышала! Это было то, что я знала — и должна была помнить.

Я шла к Генри! Я не должна думать о том, что говорили другие. Я не должна думать вообще. Я должна просто верить! Я должна открыть то, что они закрыли, и я не должна бояться.

Я была беспомощной и маленькой в лунном свете. Я поняла это. Но Любовь оставалась со мной… это был мой единственный друг.

Да, и Любовь оставалась со мной, даже когда дорога, которая поначалу была естественной и знакомой, вскоре стала темнее, словно на нее наползли тени, и когда мое сердце замирало от зловещих чувств, которые я не мог отогнать.

Потребовалось так много времени, чтобы добраться до него через такие холодные и мрачные места. И все же Любовь была со мной.

Любовь привела меня, по крайней мере, на большое кладбище. И когда я добралась до кладбища, до моего сердца донесся зов его голоса, похожий на звон колокола под водой.

Думаю, только этот крик удержал меня на ногах. Ибо теперь, когда я была здесь, тот факт, что мои ноги были изранены, и то, что я пережила моменты ужасного страха во время бега, было ничем по сравнению с непреодолимыми, зловещими препятствиями, с которыми, как я почему-то чувствовала, мне все еще предстоит справиться.

Место, где они оставили Генри, находилось далеко в центре кладбища. Когда я направилась к нему, что-то, казалось, попыталось отбросить меня назад, на меня словно навалился тяжелый груз. К тому времени, когда я добралась до мягкого, свежего холмика земли, под которым, как я знала, лежало его тело, ощущение, что я окружена враждебными существами, стало почти невыносимым.

Я уже давно перестала слышать голос Генри. Когда я, наконец, вонзила лопату в землю и начал яростно раскидывать ее направо и налево, последний слабый отблеск лунного света погас. Я поняла, что на самом деле не было темно. Но для меня тьма была повсюду. И это была не мирная тьма! Темнота была населена формами… о, какие слова подобрать для таких вещей! Формами! Я мог их чувствовать. Они цеплялись за меня!

Но затем, когда безумие и беспамятство казались мне единственно возможным выходом, моя лопата наткнулась на что-то — на что-то твердое! Жестокий, уродливый гроб, в который они заперли его дорогое лицо, его дорогие руки, гроб, до которого я должна добраться, должна разбить: это дало мне новую надежду и силу.

Я копала так, как мог копать только тот, кто сражался со всеми зловонными легионами Преисподней. Я увидела половину гроба. Я начал раскапывать его целиком, и во мне вспыхнуло торжество.

Но я не имела полного представления о силах моих невидимых противников. Я не знала, что, помимо воспрепятствования моим физическим движениям, они могут притуплять свет моего духа. Я не могу точно сказать, что произошло. Внезапно мне показалось, будто вся ночь наполнилась насмешливым шипением, издевательским, язвительным смехом.

Сомнение… Меня охватили сомнения… Лопата выскользнула у меня из рук…

Что я найду в гробу? Если я открою эту ужасную крышку, вернется ли мой дорогой, ненаглядный возлюбленный в свое лоно? Или я была всего лишь несчастной, безумной девушкой, оскверняющей могилу, нарушающей приличия мертвых, вытаскивающей на свет то, что свет никогда не должен был увидеть? Моя любовь, моя вера, были ложью? Должна ли я продолжать? Или должна?..

ЗАПИСИ ВРАЧА

Я привожу выдержку из истории болезни мисс Эмили Трюдо, взятую из дневника доктора Маршалла.

15 апреля.

Внезапная смерть Генри Корнера омрачила весь мой день.

Каким бы прискорбным ни было его стремление к невозможным размышлениям о будущем, он, тем не менее, был блестящим патологоанатомом, экспериментатором и моим другом.

Его смерть стала шокирующей неожиданностью для всех нас. Я молю Бога, чтобы это не оказалось слишком тяжелым испытанием для нервов чувствительной Эмили Трюдо, его невесты.

16 апреля.

Эмили расстроена смертью Корнера. Она совершенно неуравновешенна психически. Ради нее я ускорил похороны Корнера. Его похоронили сегодня днем.

Ее случай, согласно диагнозу, является острым приступом маниакального поведения с благоприятным прогнозом. Сейчас она находится в моем санатории, и я даю ей опиаты, прикладываю холодные компрессы и применяю некоторые меры пресечения.

17 апреля.

Эмили Трюдо, несмотря на холодные компрессы, снотворное и так далее, оставалась в состоянии острого бреда и была очень шумной. Фактически, бедного ребенка приходилось постоянно сдерживать. Мы использовали смирительную рубашку.

Однако в пять часов вечера или, возможно, чуть позже она перестала кричать и стала спокойной. Когда я навестил ее в пятнадцать минут восьмого, она поговорила со мной разумно и попросила снять с нее наручники.

Я так и сделал. Ее зрачки были слегка расширены, а цвет лица — бледным. Пульс и дыхание были ровными. Казалось, что она полностью выздоравливает. Она трогательно улыбнулась своему заблуждению, что дух Корнера еще может вернуться в его тело, и продемонстрировала полную рациональность.

Я просидел с ней почти до восьми, потому что она мне очень нравится. Затем она заявила, что хочет спать, и погрузилась, как усталый ребенок, в то, что казалось естественным и благотворным сном.

Это была всего лишь уловка — тот сон. Но она обманула меня, а позже и свою сиделку. Я был убежден, что сон настоящий, и без колебаний покинул ее; медсестра тоже вскоре отошла от кровати, чтобы немного отдохнуть в коридоре. Когда женщина вернулась к кровати, она обнаружила, что Эмили исчезла.

Эмили, очевидно, испугавшись медсестры в коридоре, сбежала через зарешеченное окно. Поразительно! Прутья были крепкими и тяжелыми, но при этом они были раздвинуты настолько, что сквозь них могло протиснуться человеческое тело. До сих пор я не в силах понять, как эта хрупкая девушка могла развить в себе такую сверхчеловеческую силу.

На мягкой земле за окном виднелись отпечатки ног — Эмили, и это были красивые отпечатки, благослови Господь ее душу! Но мое облегчение от их обнаружения тут же омрачилось тем, что она ушла босиком, и на ней не было никакой другой одежды, кроме длинного тонкого пальто, которое, как выяснилось, пропало.

Ночь была сырая и холодная. Помимо других моих опасений за нее, я думал, что она может подхватить пневмонию, которая в ее ослабленном состоянии может оказаться смертельной.

Я знал, что поиски нужно начинать немедленно, и поднял на ноги весь свой персонал. Но результаты были отрицательными; только около одиннадцати, когда я случайно вспомнил о кладбище и о бреде Эмили, в котором она много говорила о кладбищах и захоронениях.

Как только эта мысль пришла мне в голову, я сел в свой «родстер» и, взяв с собой только мисс Глинн, старшую медсестру, кратчайшим путем отправился на кладбище Гринкрест.

Путешествие по извилистым дорогам, которое в конце концов привело нас к могиле Корнера, было тревожным; я боялся, что увижу Эмили, лежащую без чувств, прямо перед нами.

Когда мы проезжали очередной поворот, я пристально посмотрел вперед, и чуть не разбил свою машину. Могила была раскопана, гроб вынут, вскрыт и наполовину извлечен из земли. На соседнем холмике сидели две фигуры, от которых у меня закружилась голова, так что я едва успел остановить машину…

Эмили Трюдо и Генри Корнер! Корнер! А ведь я был убежден в его смерти! Я поторопился с его преждевременными похоронами!

Волосы мужчины были белоснежными. Но он был жив, находился в здравом уме, и в его объятиях лежала Эмили Трюдо. Он осыпал ее сияющее лицо страстными поцелуями в порыве дикой радости, совершенно игнорируя нас двоих, которые стояли перед ними, задыхаясь и нервничая.

23 апреля.

Все это произошло неделю назад. Однако я все еще дрожу, все еще нервничаю, думая о том, что было бы, если бы Эмили с отчаянной смелостью любви не откликнулась на зов, который, как ей казалось, она слышала.

ДВЕНАДЦАТЫЙ

Гарольд С. Корбин

Старый Села Кларк явно был напуган. Глядя вдаль, на поле клевера, которое я никогда не забуду, он сидел на крыльце своего древнего фермерского дома, и его голос звучал жалобно.

— Вино закончилось, — сказал он. — Бутылка, которую мы запечатали двадцать пять лет назад, исчезла. Это неправильно. Твой дядя знал, где она находится. Но он мертв. Вина больше нет.

Я пришел спросить этого человека о моем двоюродном дедушке, Калебе Прокторе — старшем брате моего покойного деда. Для нас с братом дядя Калеб был чем-то вроде легенды. Мы, конечно, знали, что он жил отшельником на своей ферме в северном Коннектикуте и что у него было небольшое состояние. Но это было почти все, что мы знали.

Когда мы получили известие о его внезапной и загадочной смерти, это стало для нас потрясением. Мы с Фрэнком были его единственными наследниками. Эти деньги могли нам пригодиться, потому что Фрэнк пытался преодолеть поворот автомобильной дороги, что привело к катастрофическим последствиям, а я… ну, я хотел жениться.

Как ни странно, в разбирательстве возникла заминка. Трастовая компания, управлявшая делами моего дяди, хотела получить доказательства смерти старика. Тело так и не было найдено. Прежде чем выплатить нам хоть пенни, они потребовали абсолютных доказательств того, что он мертв. Более того, они были непреклонны.

В этом и заключалось наше затруднительное положение. Состояние было почти в наших руках, когда мы больше всего в нем нуждались, и все же мы не могли его получить. Поскольку Фрэнк, весь в бинтах, лежал на больничной койке, мне приходилось делать какие-то шаги, чтобы разгадать тайну нашего дяди Калеба.

Я отправился в Либертивилль — маленькое фермерское поселение в семи милях от железной дороги, и вскоре нашел старого Селу Кларка, у которого была ферма по соседству с фермой дяди Калеба, и который, как мне сказали, мог рассказать мне все, что я хотел знать. Прежде чем я покончил с этим ненавистным стариком, мне захотелось, чтобы он оказался в Аду — куда, не сомневаюсь, он и отправится.

Села был высоким, худощавым стариком с седой бородой, который, казалось, постоянно смеялся надо мной. За этими слезящимися голубыми глазами, которыми он изучал меня, сидя на крыльце своего дома, скрывался издевательский смех, который разозлил меня с самого начала. Несмотря на его огрубевшие от тяжелого труда руки, старый выцветший костюм и потрепанную фетровую шляпу, он говорил интеллигентным голосом, который поразил меня. На самом деле, все время, пока разговаривал с ним, я чувствовал, что в нем есть что-то странное, чего я не мог проанализировать.

— Так вы хотите узнать о Калебе, не так ли? — Он задумчиво посмотрел на меня.

— Куда он делся, — спросил я. — Как он умер.

Мне показалось, его взгляд немного изменился, когда я сказал «умер». Но его лицо, скрытое за седой бородой, могло быть маской.

— Как он умер, а? Что ж, никто точно не знает. Он жил один. Предположительно, он умер на болоте. Туда вели следы. Только они были нечеткими. В ту ночь, когда он исчез, шел дождь. Люди считают, что он отправился туда, чтобы починить забор или поискать одну из своих коров. В темноте он упал в воду и утонул, не дождавшись помощи. Говорят, болото бездонное.

— Кто-нибудь обыскивал болото? — спросил я.

— О, мы потыкали здесь и там шестами, это опасное место, вы можете спуститься и попробовать сами. Но не подходите слишком близко, иначе пропадете, как Калеб. Это было бы ужасно, не так ли?

Издевательский смех, замаскированный под напускную услужливость. Я ненавидел этого старика. Его насмешливая улыбка, его покровительственные манеры раздражали меня.

Случайно заглянув в дверь фермерского дома у него за спиной, я увидел нечто, что привлекло мое внимание. Мне показалось совершенно неуместным видеть висящий там тщательно отглаженный костюм, вышедший из моды совсем недавно. Зачем, спросил я себя, этому скрипучему старому ископаемому понадобился парадный костюм в таком фермерском районе? Я выразил свое удивление, а Села Кларк громко рассмеялся.

— Потрясающе, правда? — сказал он шутливым тоном, словно прочитав мои мысли. — Конечно, это смокинг! Знаете, почему на кухне этого старого чудака, в такой обстановке, должны висеть фрак, жилет в крупный рубчик, брюки в полоску? — Он небрежно махнул рукой в сторону лугов и лесов, над которыми висело осеннее солнце. — Абсурдно, противоречиво, диссонирующе. Некоторые из моих соседей могли бы сказать, что это просто неприлично.

Я покраснел от смущения. Меня задело, что он так легко прочитал мои мысли.

— Ну что ж, — пожал он плечами, снова принимая покровительственный вид, — предположим, я расскажу вам. Возможно, вам будет интересно, поскольку это как-то связано с вашим дядей. Садитесь сюда, молодой человек, и послушайте историю о призраках ушедших в иной мир. Проходите и садитесь.

Он пододвинул стул.

— Вы, наверное, слышали об этих организациях «последних людей», — начал он. — Они возникли в семнадцатом веке, когда двенадцать джентльменов, имевших обыкновение собираться в лодочном клубе в Хенли-на-Темзе в Англии, договорились раз в год встречаться и ужинать в эллинге, пока оставшийся в живых один из двенадцати не умрет в одиночестве. Этот план был полностью осуществлен, и в конце концов, как вы помните — или не помните? — дело приобрело такой общественный интерес, что принесло плоды в виде постановки пьесы под названием «Джеффри Дейл, или последний человек».

— Вы принадлежите к такой организации? — спросил я.

— Мы все были юристами, врачами и другими специалистами в своих областях. Ваш дядя Калеб был юристом. В течение двадцати пяти лет мы ежегодно собирались восемнадцатого октября, чтобы устроить банкет и поднять тост за ушедших членов клуба. За неимением лучшего места мы собрались на верхнем этаже выставочного зала в здешнем выставочном комплексе. Нас обслуживал поставщик из Хартфорда.

— В течение года умерли три члена клуба, — продолжил он. — На нашем последнем банкете из двенадцати участников осталось только четверо. Ваш дядя Калеб, четвертый по возрасту член клуба, предложил тост. Он и не подозревал, что выпил его за себя.

Он мерзко усмехнулся. У меня перехватило дыхание. В этом старике было что-то настолько зловещее и наивное, что я содрогнулся. Интересно, все ли старики так разговаривают, когда старость и смерть наступают им на пятки?

— Это было странное зрелище — наблюдать, как наше братство садится за стол на торжественном банкете, — сказал он, словно наслаждаясь моим замешательством. — Обряд, на который никто, кроме члена братства, не мог смотреть. В прошлом году было восемь свободных мест. Но каждое было накрыто так, как будто на нем присутствовали усопшие. И рядом с этими блюдами, приготовленными для усопших, стояли высокие свечи, горевшие в память о тех, кто больше не соберется вместе с братством на земле. В десять часов, в соответствии с ежегодным обычаем, все огни были погашены, остались только свечи. Когда секретарь — ваш дядя — начал перечислять погибших, эти свечи гасли одна за другой. В темноте последовал короткий период безмолвной молитвы.

— Боже милостивый! — воскликнул я. — А потом что?

— Потом мы ушли. Трое из четверых, присутствовавших на том последнем банкете, умерли. Ваш дядя Калеб был последним из этой троицы. Сегодня я ужинаю один. Я последний из двенадцати.

Его глаза, казалось, на мгновение зажглись. Затем они затуманились.

— Но вина, которое мы закупорили двадцать пять лет назад и которое я должен был открыть сегодня вечером, больше нет. Мне это не нравится. Я не знаю, где бутылка. Ваш дядя знал. Он был секретарем. Но он умер. Я должен открыть это вино. Это неправильно, что я не должен пить это вино.

Теперь его поведение странно изменилось. Он сидел задумчивый, глядя вдаль, на клеверное поле, которое до сих пор осталось в моей памяти. Смех исчез из его глаз.

— Итак, сегодня вечером вы собираетесь ужинать в одиночестве, — задумчиво произнес я, изучая его. — Несомненно, это будет потрясающее зрелище — вы во главе стола, одиннадцать свободных мест, одиннадцать свечей, которые горят, чтобы вы погасили их в память о тех, кто умер. Это наводит на размышления. Я не завидую вашему положению.

Он бросил на меня быстрый взгляд. В его глазах больше не было издевательского смеха. Мои слова почему-то вызвали внезапный страх. Старик стал трусливым. Его руки задрожали. Его глаза расширились, а дыхание участилось. Внезапно он вскочил на ноги.

— Убирайся отсюда! — закричал он. — Черт возьми, ты похож на него… на Калеба Проктора. Убирайся отсюда, или я… я…

С маниакальной яростью он бросился на меня, крича, размахивая тростью, собираясь ударить. Я отступил, когда он подошел, спустился по ступенькам крыльца, пораженный, ошеломленный, наблюдая, как он рычит от страха и ярости, нанося удары, его глаза дико сверкали.

Сказать, что я был ошеломлен этой внезапной демонстрацией, значит, не сказать ничего. Что с ним было не так? Что я такого сделал, что так его обидело? Я не мог этого понять, разве что слишком сильно зациклился на сцене ужина в одиночестве. Но мне показалось, было что-то еще. Его гнев на меня был порожден внутренним страхом. И каким-то образом я почувствовал, что он мог бы рассказать мне гораздо больше о судьбе моего дяди, чем та скудная информация, которую он предоставил.

Я оставил его возмущаться на крыльце и отправился искать место для ночлега в деревне. Наведя справки в гараже, я в конце концов оказался у миссис Вудбери на Либертивилльской магистрали.

Миссис Вудбери оказалась миловидной женщиной средних лет. Она провела меня в комнату — странную, старомодную, с огромной кроватью под балдахином, плетеными ковриками на полу и комодом с кувшином и миской на нем.

Из окна открывался вид на старомодный сад, опаленный недавними заморозками. Но что привлекло мое внимание, так это группа зданий, видневшихся невдалеке.

— Что это за место вон там? — спросил я.

— Ярмарочный комплекс Либертивилля, — ответила она.

Я сразу заинтересовался. Так вот где старина Села собирался поужинать в одиночестве! Я выглянул из окна.

— Наверху, в выставочном зале, находится место общих собраний нашей общины, — сообщила миссис Вудбери. — Там собираются масоны, а также другие странные люди. Но сегодня вечером там произойдет довольно странное событие.

— Банкет Селы Кларка? — спросил я, стараясь вести себя непринужденно.

— О, вы знаете об этом?

— Я только что разговаривал с самим Селой. Я внучатый племянник Калеба Проктора. Я приехал сюда, чтобы узнать все, что смогу, о его смерти.

Женщина поджала губы. Ее глаза расширились.

— Что ж, я думаю, вы узнаете достаточно, — заявила она.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

Она с сомнением посмотрела на меня. Затем пожала плечами.

— Калеб Проктор был хорошим человеком. Он всем нравился. Проницательный, но честный. Села Кларк не такой, как все; я могла бы рассказать вам много историй о бедных вдовах, чьими делами он занимался. Он отвратительный старик. Иногда я задаюсь вопросом, не Бог ли…

— Что? — спросил я, когда она замолчала. — Они с моим дядей были хорошими друзьями, не так ли?

— Они были партнерами, пока…

— Партнерами! — сказал я. — Я этого не знал.

— Да. Партнерами по юридическому бизнесу. Пока они не начали встречаться с одной и той же девушкой. Калеб завоевал ее. Села так и не простил ему этого. Они расстались.

— Это интересно, — сказал я. — Речь идет, должно быть, о моей двоюродной бабушке Бетси.

— О ней. — Она кивнула. — Я едва помню ее. Она умерла, когда мне было десять.

— Дядя Калеб больше не женился, — сказал я.

— Нет. А Села Кларк вообще никогда не женился. После распада партнерства они всегда были соперниками. В судебных делах всегда занимали противоположные стороны. Все были удивлены, когда двадцать лет назад они приобрели здесь соседние фермы. Люди стали думать, что они уладили свои разногласия.

— Но это было не так?

— Они иногда навещали друг друга, — задумчиво произнесла она. — Но я… я не должна вам этого говорить. Это просто сплетни.

— Но мне интересно. Это может мне помочь.

— Ну, — сказала она, — ходило много слухов о том, что стало с деньгами вашего дяди.

— Деньгами? — переспросил я. — Я думал, они в трастовой компании…

— Гм-м-м-м. Возможно, большая часть денег. Но предполагалось, что у него на ферме имеется значительная сумма наличных. Видите ли, всего несколько недель назад он хотел купить соседнюю ферму, по которой протекает ручей. Села тоже хотел купить ее. Идея заключалась в том, что, если бы ее получил Села, он мог бы оказать давление на молодого владельца лесопилки. Есть способ изменить русло ручья. А если бы ее получил ваш дядя, Села потерял бы свой шанс заработать еще немного денег. Наемный работник слышал, как они ссорились из-за этого.

— Какой наемный работник?

— Ну, он работал в лесу за полем клевера. Он слышал, как они спорили. Вскоре после этого ваш дядя исчез.

Я внимательно посмотрел на женщину. Ее губы были плотно сжаты, глаза блестели.

— Села нуждался в этих деньгах? — спросил я.

— О Господи, нет! Только не такой прижимистый старый стяжатель, как Села. Он живет ради денег. Он подлый и коварный. С тех пор как он потерял вашу тетю Бетси, у него не было другого интереса в жизни, кроме как копить деньги. Он намного богаче, чем когда-либо был ваш дядя, а все знают, что у вашего дяди, как предполагалось, было много денег.

— Очевидно, — сказал я, — у вас есть какие-то подозрения. Вы когда-нибудь разговаривали с кем-нибудь — с окружным прокурором, например?

— Да, — сказала она наконец. — Я рассказала об этом прокурору штата в Хайстоуне, но он только посмеялся надо мной. Он сказал, есть достаточно очевидные доказательства того, что Калеб упал в болото.

— Да? — многозначительно повторил я.

— Но, ради всего святого! — воскликнула она. — Я никогда не думала, что стану деревенской сплетницей. Я, пожалуй, пойду. У меня много работы.

И, несмотря на мои уговоры, она ушла.

Некоторое время я сидел в задумчивости. Возможно, то, что подозревала миссис Вудбери, было правдой. Я мог представить себе ненависть, которая была способна закрасться в душу старого Селы, сначала из-за любовной неудачи, которую он так и не простил моему дяде, а затем из-за того, что ему вот-вот помешают с покупкой фермы. Долгие годы ненависти, наконец, вспыхнули с новой силой. Это терзало сердце жадного старика, каким, по словам миссис Вудбери, был Села Кларк. Он находил удовлетворение в ужасном поступке. Села мог убить моего дядю и умело скрыть преступление. Откуда было знать? Как я мог узнать, правда ли это?

Миссис Вудбери позвала меня ужинать, хотя за едой она почти ничего не говорила. Потом, когда мне захотелось подышать свежим воздухом и размяться, и я решил, что прогулка пойдет мне на пользу, я направился через поля к ярмарочному зданию. Придя туда, я поднялся по лестнице, прошел через прихожую и оказался в большом зале, где пожилой мужчина, похожий на метрдотеля, накрывал длинный стол столовым серебром, посудой и белой скатертью.

Там было двенадцать мест. Возле одиннадцати из них стояли свечи. На полу расположилось несколько контейнеров, и я понял, что скоро будут выставлены яства для этого жуткого банкета. Завязать разговор с мрачным человеком было несложно.

— Я обслуживаю эти банкеты пятый год, — заметил он. — У нас заказ на ужин сегодня вечером. Поверьте, когда я обслужу одного гостя, то не буду ждать, чтобы убрать посуду. Я сегодня ночую в «Хайстоуне». Я вернусь утром. Эти церемонии просто ужасны. Я не спал несколько недель.

— О, значит, вы это видели? — предположил я.

Он неуверенно посмотрел на меня. Затем кивнул.

— Тогда для меня все это было в новинку. Над этой комнатой есть мансарда с глазком — маленькой ставней, предназначенной для вентиляции. Я забрался туда. Поверьте, я не стану этого делать сегодня вечером.

Он замолчал, закончив устанавливать настенные лампы, которые прикрепил проводами.

— Сегодня вечером нужно открыть бутылку шампанского. Но я слышал, она потерялась. Старик Кларк очень расстроен из-за этого. Кажется, это имеет большое значение, но я думаю, что это всего лишь прихоть старика.

Он внезапно замолчал, как будто решил, что сказал слишком много, и именно тогда, без всякой причины, меня охватило желание посмотреть на этот банкет так же, как он, — забраться на этот фальшивый чердак по лестнице в прихожей, найти вентиляционную заслонку и посмотреть, что произойдет.

Чем больше я думал об этом, тем больше мне это нравилось. Внезапно я почувствовал, что меня тянет сделать это, как если бы на меня воздействовала какая-то сила извне. Сначала я убеждал себя, что шпионить за стариком было бы неэтично. Но на меня словно легло какое-то заклятие, которому я не мог сопротивляться. Чувство, что я должен увидеть этот странный банкет, становилось все сильнее и сильнее. Как будто какой-то голос извне приказывал мне.

Едва успев осознать, что делаю, я уже карабкался по лестнице, следя за тем, чтобы официант меня не заметил, и стараясь как можно тише пробираться в темноте узкого пространства наверху к тому месту, откуда снизу пробивались лучики света. Я протиснулся вперед и наконец-то смог посмотреть вниз. Я обнаружил, что нахожусь в том конце зала, где крыша с козырьком уходила вниз, и, заглянув сквозь жалюзи вентилятора, смог разглядеть банкетный стол в дюжине футов внизу.

Официант вносил последние штрихи, не подозревая о моем присутствии над ним. Не успел я устроиться поудобнее, насколько это было возможно в тесном помещении, как дверь открылась и появился старый Села Кларк.

Во фраке он выглядел совсем по-другому, чем в выцветшем и залатанном костюме того времени. Несмотря на свой почтенный возраст, он мог бы сойти за пожилого джентльмена со средствами, собирающегося пойти в библиотеку, поскольку вечерний костюм с иголочки выглядел на нем привычно. Он окинул взглядом стол и его сервировку, а затем неторопливо направился к своему месту во главе стола, в то время как официант почтительно стоял рядом.

Официант сразу же начал обслуживать гостей. Я, находясь в двадцати футах от него, заметил в свой глазок, что еда была превосходного качества и хорошо сервирована. Как ни странно, мне показалось, что и другие гости, кроме Селы Кларк, тоже ели! Но Села Кларк ел мало. Казалось, он находился в крайне нервном состоянии, чрезвычайно взвинченный. Наконец, словно не в силах больше этого выносить, он подал знак официанту уйти, оставшись один.

Я гадал, что он предпримет. Некоторое время он сидел, низко опустив голову на грудь, очевидно, размышляя. Изучая его в свете настольных ламп, я увидел, что лицо Селы Кларк скрыто тенями, которые никак не смягчали его резких очертаний, а также — жадность и грубость, из которых состояла его жизнь. Но было и кое-что еще. Он выглядел смертельно напуганным. Несмотря на щемящую скупость его натуры, я видел, что им овладел страх, что он судорожно оглядывался по сторонам, вглядываясь в тени, прислушиваясь к каждому скрипу деревянного здания, который издавал ночной ветер снаружи.

Так он просидел некоторое время в одиночестве, время от времени поворачивая голову, нервно подергиваясь и оглядываясь по сторонам. Наконец, казалось, он принял решение. С трудом поднявшись со стула, он подошел к лампам и начал гасить их одну за другой. Но, дойдя до последней, он заколебался, не желая оставаться в одиночестве при свете свечей, и огляделся по сторонам, словно ожидая кого-то увидеть. Он протянул руку к последней лампе. Отдернул ее. Там было бы слишком много теней — теней, которые танцевали бы и угрожающе надвигались.

Внезапно он выпрямился. Он снова огляделся по сторонам, словно услышал чей-то голос. Я подумал, не сделал ли я какого-нибудь неосознанного движения, которое могло бы меня выдать. Но обнаружил, что не могу пошевелиться! Я почувствовал, что мои ноги и руки онемели. Но это было не так в обычном смысле этого слова. Странная сила пронизывала всю комнату и распространялась на меня там, наверху, на чердаке, странная сила повторяющихся волн, удерживавшая меня все крепче и крепче, как в паутине кошмара.

Я думаю, именно эту силу, — необъяснимое, неосязаемое заклинание, охватившее это место, — почувствовал Села Кларк. Он протянул дрожащую руку, но не для того, чтобы погасить последнюю лампу, а чтобы зажечь другую.

Он этого не делал. Она погасла, оставив старика стоять в пляшущем свете свечей — свете одиннадцати свечей, установленных на местах для погребенных.

Теперь он, казалось, собирался с силами, чтобы справиться с поставленной задачей. Казалось, это отняло у него все силы. Держась за стол, он пробормотал какое-то имя, которое я не расслышал. Он потянулся и задул свечу. Выпрямился и двинулся дальше. Снова пробормотал. Снова задул свечу. Я наблюдал за ним, затаив дыхание. В его действиях было что-то такое окончательное, безвозвратное. У меня возникло странное чувство, что каждая свеча была частью его собственной жизни.

Так он двигался, пока не остались только три свечи — те, что были поставлены в память о тех, кто умер в прошлом году. Теперь он колебался.

Мгновение он стоял неподвижно. Затем схватился рукой за горло, и с его губ сорвался внезапный крик ужаса. Его глаза уставились в темноту, куда я не мог заглянуть. Он начал медленно пятиться, отступая от чего-то страшного, цепляясь за стулья, стоящие вдоль стола, чтобы не упасть. Отступая, отступая, он съеживался, пока с глухим стуком не упал на свой собственный стул во главе этого ужасного банкетного стола.

Он все еще смотрел на что-то, вытаращив глаза. Часть его лица, не скрытая бородой, была мертвенно-бледной, ноздри — синими. Его руки, похожие теперь на птичьи когти, лежали на белом полотне перед ним. Он наклонился вперед, вглядываясь, и его пальцы мяли скатерть.

Свечи замерцали. Я увидел, как три язычка пламени изогнулись в одном направлении, как будто на них подул легкий ветерок.

И вдруг, пока старик Кларк сидел, охваченный ужасом, из теней выплыли неясные фигуры — молчаливые, неосязаемые формы, призраки, целая компания стариков, восемь человек, вышли из тени и заняли свои места за столом. Все они были одеты в вечерние костюмы. Все они были седовласыми. Некоторые носили бороды, другие были гладко выбриты. Двоим или троим можно было дать лет шестьдесят пять. Их одежда была самого старого фасона. Остальным было за семьдесят, и они носили одежду чуть более поздних моделей. Восьмерка заняла свои места. Три стула, на которых все еще горели три свечи, оставались пустыми.

Я снова услышал звуки пиршества!

Раздался голос. Это был беззвучный голос без интонации, но он запечатлелся в сознании, как изображение на фотопластинке. Я понимал каждое слово. Но я не слышал никакого голоса. Только мой мозг улавливал смысл.

— Сколько времени? — спросил голос.

— Уже десять часов, — ответил другой голос.

Они уже сидели. Все места, кроме трех, были заняты. Села Кларк сидел, охваченный ужасом. Остальные вели себя непринужденно.

— Десять часов. — Теперь я разглядел, что голос принадлежал высокому, исполненному достоинства мужчине, сидевшему на противоположном от Кларка конце стола. — Давайте вспомним наших ушедших братьев. Давайте выпьем за их память.

Они потянулись к бокалам для вина, стоявшим у каждой тарелки, и подняли их над головой. Внезапно я увидел, что в каждом из них была янтарная жидкость, искрящаяся в свете свечей. Никто из них не разливал вино по бокалам. Но оно было в каждом бокале, золотисто-янтарное, искрящееся.

Присутствующие встали. Стулья были отодвинуты. Бокалы подняты в воздух.

— Объявляем перекличку.

Другой голос торжественно ответил.

— Доктор Джордж Энсон Гудхью.

Из тени выступил новый призрак — пожилой человек, которого я раньше не видел, — и тихо встал за одним из стульев, на котором горела свеча.

Порыв ветра, донесшийся откуда-то, погасил свечу, когда он занял свое место. Я вздрогнул.

— Уолдо Симпсон Фишер.

Второй призрак тихо вышел из тени.

— Калеб Манфред Проктор.

Странная компания ждала. Мне показалось, я вижу смутную фигуру там, в тени, но она двигалась не так, как другие.

Снова этот голос:

— Калеб Манфред Проктор!

Ответа не последовало. Но старый Села Кларк уже наполовину приподнялся со стула, дыша сквозь оскаленные зубы, его дрожащие руки цеплялись за стол в поисках опоры, а полные ужаса глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

Из его горла вырвался хриплый звук. Он попытался заговорить, но странный человек, сидевший во главе стола, поднял руку, заставляя его замолчать.

— Села Кларк, — донесся голос, похожий на повторяющиеся волны мыслей, — где твой соотечественник, Калеб Проктор? Ты должен ответить на это.

Села, казалось, снова овладел собой. Его ужасное лицо исказилось в жуткой усмешке. Он попытался выпрямиться.

— Откуда мне знать? — усмехнулся он. — Разве я сторож Калебу Проктору? Неужели Калеб Проктор не в состоянии сам о себе позаботиться?

— Села Кларк, — снова раздался голос, и на этот раз в нем звучала невыразимая ярость, — в смертном обличье мы всегда были благородными людьми. Никто никогда не опускался до грязных или бесчестных поступков. Каждый из нас считал честь наградой, к которой следует стремиться. Но в нашей компании случилось нечто ужасное. Совершено убийство. По закону Божьему и человеческому тот, кто убивает, должен быть убит. Честность нашей компании не может быть запятнана. Где Калеб Проктор?

Страстность голоса, казалось, прорвалась в сознание Кларка. Это ошеломило его настолько, что он внезапно издал ужасный крик.

— Будьте вы прокляты! Будьте вы все прокляты! Возвращайтесь в ад, где вам самое место — всем вам. Я не знаю, где Калеб Проктор.

Напряжение в этой ужасной компании, казалось, спало, словно каждый из них принял какое-то решение после слов Селы. Села сидел на своем месте, сгорбившись, съежившись, переводя взгляд с одного на другого. Но они, как я заметил, повернулись к мужчине на дальнем конце стола. И снова раздался тот же голос.

— Почему трава у изгороди на восточном пастбище такая зеленая, Села Кларк? Почему цветы клевера там красные? Отвечай мне. Где Калеб Проктор?

— Будь ты проклят! — закричал Села. — Убирайтесь к черту — все вы! Оставьте меня в покое!

Странный голос был неумолим.

— Открой вино!

Внезапно я увидел, что в центре стола, переливаясь, как жидкость в бокалах, и излучая странный свет, который ни на йоту не отличался от пламени единственной свечи на столе, но был сам по себе, стоит бутылка шампанского. Я не видел, откуда она взялась. Никто из тех, кого я видел, не ставил его туда. Но оно было золотисто-янтарного цвета и само по себе излучало огонь, как дьявольское варево — или ангельское.

Один из призраков потянулся к бутылке и поднял ее. Он встал со стула и подошел к Селе Кларку, который откинулся на спинку стула, словно собираясь упасть в обморок. Ему протянули бутылку. Неуверенно, машинально он взял ее, со свистом выдыхая сквозь зубы.

— Ты последний из двенадцати, Села Кларк, — раздался зловещий голос во главе стола. — Вот вино, которое было припрятано. Ты должен открыть его. Открой его, выпей за своих друзей. Открывай!

Единственная свеча замигала, оплыла и, казалось, вот-вот погаснет. Я не мог хорошо разглядеть, что произошло потом. Я слышал только громкое дыхание Селы Кларк, при каждом вдохе казалось, что его сердце вот-вот разорвется от ужасного страха.

Затем я понял, что, движимый той же невероятной силой, которая удерживала меня, он открывает бутылку. Я услышал хлопок пробки, а мгновение спустя — шипение. Затем внезапно раздался звон стекла. И вдруг из этой жидкости вырвалось пламя, сияющее, как огонь с небес, на одно ужасное мгновение превратив комнату в горельеф, так что очертания призраков полностью растворились в его яркости. Я увидел старого Селу Кларка, сидящего в одиночестве за столом, сжимающего в руках разбитую бутылку, с выражением удивления, ужаса и крайнего отчаяния на лице, когда он схватился за правую руку, которую держал так, чтобы я не мог ее видеть. А потом меня словно ударили по голове, абсолютная тьма заполнила все вокруг, и мне показалось, будто я падаю в бесконечное пространство без всякой надежды на возвращение.

И все же я смутно помню, как выбрался с чердака, порвав пальто о гвоздь, в ужасе спустился вниз, побежал по полям при свете звезд и добрался до своей комнаты.

Следующая по-настоящему осознанная мысль пришла мне в голову поздно утром следующего дня, когда миссис Вудбери постучала в мою дверь и по моей просьбе открыла ее.

— О Господи, уже очень поздно! — воскликнула она. — Сегодня утром принесли новости, которые, я думала, вам будет интересно услышать — но где, черт возьми, вы умудрилась порвать свое пальто, и отчего оно стало таким пыльным? Я сейчас же сниму его и заштопаю.

— Какие новости? — спросил я.

— Села Кларк мертв.

— Мертв? — как безумный, повторил я.

— Да. И самое странное! Вчера вечером этот ненавистный старик устроил свой нелепый банкет в выставочном зале. В полном одиночестве. Очевидно, он пытался открыть бутылку шампанского, но она разбилась и перерезала артерию на его правом запястье. Поставщик провизии нашел его там сегодня утром, мертвым на его стуле. Он умер от потери крови.

Позже в тот же день, когда мы проводили расследование, прокурор штата Хайстоун и я обнаружили тело моего дяди, закопанное в углу ограды восточного пастбища Селы Кларка. Рядом с ним лежала винтовка, которую соседи без труда опознали как принадлежащую Селе, из которой была выпущена пуля, пробившая череп моего дяди и убившая его.

Позже в письменном столе Селы Кларка в спальне его фермерского дома были обнаружены пятнадцать тысячедолларовых купюр, все еще лежавших в бумажнике моего дяди.

ТАМ, ГДЕ НИКТО НЕ СМОГ БЫ ВЫЖИТЬ

Артур Т. Джоллифф

— Значит, вы верите в джиннов? — медленно произнес Джон Вестл. В его тоне слышался вызов, но также странное колебание, как будто он сам не пришел определенному мнению по этому поводу.

Шейх Зейд из Бени-Хассана опустил свои ястребиные глаза и принялся чертить бессмысленные арабески на песке своей тростью из слоновой кости. Его арабский был приправлен легким английским акцентом.

— Я верю, саиди, — сказал он, — а потом снова не верю. Полагаю, мое оксфордское образование является причиной того, что, в отличие от Фуртака, я не могу поверить в существ из нашей старой мифологии — реальных злобных существ, таких как джинны и гули, которые, как говорят, могут принимать любую форму по желанию и причинять зло людям. Но…

— Всегда есть но, о шейх, — сказал Фуртак. Лицо его было изможденным, сосредоточенным, задумчивым; отблески маленького костра из верблюжьего навоза проникали под его густые брови и сверкали в странных глазах.

Зейд не обратил внимания на то, что его прервали.

— Но, — невозмутимо продолжал он, — я все еще бедуин, несмотря на то, что сделал со мной Оксфорд. Скажите, что джинны олицетворяют силы зла, скажите, что они символизируют те побуждения, которые заставляют человека проклинать Аллаха или предавать друзей, и я скажу вам, что верю в них.

— Клянусь Богом! — воскликнул Фуртак. Его сигарета ярко дымилась — явное свидетельство его волнения. — Было бы лучше, саиди, если бы вы никогда не учились в школах иностранцев. Только пустыня была моим учителем, и я мудрее любого из вас. Аллах — Бог, а Мухаммед — Его пророк. — Затем, когда двое других мужчин склонили головы, он добавил: — Также есть ангелы, как сказано в Коране. Раз это так, значит, есть и Шайтан, и джинны, которые являются его служителями. Неужели вы не верите старику? Почему, если вы такой недоверчивый, вы следуете за мной в Джиннистан?

— Мир! — резко воскликнула Вестл. — Хватит с нас этих споров. Разве я не говорил, что верю вам? Вот моя мечта… Мекка осталась в двухстах милях позади нас; перед нами все еще пустыня и Бог знает, что еще! Если вы говорите правду, то еще четыре лагеря приведут нас к доказательству того, являются ли сны и джинны иллюзией или нет.

Фуртак, ворча, затих. Зейд продолжал лениво чертить пальцем по песку. Неподалеку застонал верблюд; ночной ветер пронесся по дюнам, придавая угасающему костру опаловый оттенок. А Джон Вестл вышел из палатки, чтобы в одиночестве погулять под звездами.

Да, это была его мечта. Джон Вестл знал, что есть люди, которые смеются над мечтами. Как он издевался в те времена, когда знал меньше, чем сейчас, будучи одним из псевдоинтеллигентов Йельского университета, чистым, нетерпимым, циничным молодым человеком, принимавшим Ницше близко к сердцу, — и как был нетерпим к религиям и традициям. Но с тех пор он многому научился, и его голова склонялась перед святилищами многих тайн.

Воспоминания нахлынули на него так же плавно, как струился песок у него под ногами. Искусство вуду в гаитянских джунглях, когда он сам с благоговейным трепетом наблюдал, как лоис спускаются из своих темных сфер и в экстазе овладевают танцорами Легбы; звон систрумов в древних обрядах Исиды среди парящих колонн скрытого храма близ Баальбека; черная магия тибетских дугп; странные обряды поклонения Малику Таосу с его участием; езиды-дьяволопоклонники; часы, проведенные среди простых монахов горы Афон; дикие вакханалии на Олимпе, где великому Вакху все еще поклонялись с тирсом и плющом; друидические песнопения, звучащие темной ночью среди причудливых монолитов Стоунхенджа. Сцены, подобные этим, стали частью гобелена его жизни. Он искал их, он бродил по джунглям, пустыням, ледяным горным перевалам в поисках — чего? Исполнения мечты. Но что, если эта мечта всего лишь пустое видение?

Если так, то все происходящее было сном. Безмолвная пустыня, шелест ветра, усыпанное блестками небо с огромной Звездой Пророка, сверкающей в зените, — все это было сном, а он сам — призраком.

Он закрыл глаза и предался размышлениям. Как всегда, она пришла к нему, пришла так же, как впервые пришла в его грязную лондонскую квартирку.

Он думал о том времени. Он живо помнил все события той знаменательной ночи. Там были майор шотландских стрелков Макнейл, журналист Брэкен, девушки Рэт. Были разговоры, но не из тех, что будоражат воображение, — о театрах, войне, тарифах… О десятке несущественных вещей. А после того, как посетители ушли, он прочитал дюжину страниц «Века разума» Пейна — конечно, это не та книга, которая вызывает мистические видения.

Потом постель; сон; пробуждение, если это можно так назвать. В комнате светлее, чем днем, но не видно ничего из знакомой обстановки. Вместо этого он увидел пещеру, огромный куполообразный зал с массивными колоннами, в пещере алтарь, а на алтаре женщина. Женщина! С длинными черными волосами, зачесанными назад со лба цвета слоновой кости, тонкими орлиными чертами лица, крошечными ступнями и ручками с позолоченными ноготками, прелестью тела, проглядывающей сквозь мерцающие складки тонкой ткани.

Джон Вестл всего лишь мельком увидел все это, но в тот миг пал духом, а на следующий день ноги сами понесли его в тот десятилетний поход, который повел его в обход старого мира и обратно. Теперь его влекло в дикие глубины Аравии, на пыльную тропу, под безжалостное солнце, в ночное небо пустыни, усыпанное звездами.

Она… она никогда не покидала его, видение не исчезло. Никогда больше он не видел того огромного, похожего на пещеру места, которое открылось ему в его первом сне. Но всегда было ее лицо; оно проплывало перед ним сейчас в темноте, — неземное, прекрасное, поразительно реальное. Он наблюдал за изгибом этих улыбающихся губ, за таинственностью закрытых, накрашенных век.

Почему они не открылись? Они так и не открылись. Но Джон Вестл верил, что когда-нибудь ее глаза посмотрят на него, и знал, что они покажутся ему ярче звезд в пустыне.

Он открыл глаза, но видение не исчезло. Лицо быстро удалялось, расплывалось, черты его искажались, но он все равно видел его — манящий огонек, освещающий ему путь на восток. И когда оно исчезло, то ли в черной дали, то ли в темных закоулках его собственного мозга, Джон Вестл с торжественной радостью понял, что приближается к концу своих поисков.

Он повернулся на высокой дюне лицом к лагерю и увидел крошечный сторожевой костер, сияющий, как красный маяк.

— Судьба! — благоговейно прошептал он.

Он больше не мог сомневаться в том, что Судьба наконец-то ведет его по правильному пути. Он подумал о Зейде и странном Фуртаке и рассмеялся, подумав о разнице между человеческими душами. Зейд, араб, бедуин, образованный, отполированный, как драгоценный камень, чье знакомство с западными обычаями лишило его унаследованных верований и бросило на произвол судьбы в море слепой науки. Вестл подозревал даже, что шейх втайне сомневался в Мухаммеде и Коране; без сомнения, в глубине души он презирал безумные поиски Вестла. Но бедуин последовал за своим другом.

Вестл вспомнил тот день, много лет назад, когда он спас Зейда от сверкающего ятагана во время набега на верблюдов королевской особы, подумал о кровном братстве, в котором они впоследствии поклялись. Это было похоже на отрывок из Книги Руфь… — Куда ты пойдешь, туда пойду и я… Зейд со своим скептицизмом! Джон Вестл снова рассмеялся, подумав о том, что его британские друзья ни за что не поверили бы, если бы им сказали, что он более суеверен, чем «чертов араб».

Но Фуртак! Он был загадкой! Как среди всех паломников, толпившихся у Каабы в Мекке, маленький, сморщенный дервиш выделил его? Вестл считал его непроницаемым; разве Зейд не уверял его, что он больше похож на бедуина, чем сам Зейд? Но Фуртак незаметно подошел к Вестлу и сказал: «О Феринги!» — и после этого ничего не оставалось, как последовать за ним. Мужчина посмотрел на Вестла через столик в маленьком кафе, и его черные глаза блеснули.

— Ты ищешь Онейду, саиди? — спросил он.

Онейда… Так вот как ее звали!

И затем эта странная история, рассказанная дервишем!

Онейда… дочь Баалтис, царицы Савской… поклонявшаяся странным богам, которых Сулейман проклял из-за ее колдовства… отдал ее во власть джинна, чьим повелителем он был в силу Запретного Имени Аллаха и его Великой Печати… Она, которая теперь лежала в Джиннистане, обители демонов, три тысячи лет, ожидая избавителя… Вестл, который любил ее в той забытой жизни… которого даже сейчас она звала к себе.

— Не спрашивай меня, откуда я это знаю, саиди, — сказал дервиш. — Может быть, звезды подсказали мне; может быть, я тоже жил в те дни.

Джон Вестл вспоминал все это, а ветер шуршал песком и шептал ему на ухо обещание. Он снова посмотрел в сторону лагеря, на мерцающий глаз далекого костра. Он был мечтателем, идущим за мечтой.

Но в пустыне мечты сбываются. В пустыне все возможно. Джон Вестл остановил своего прекрасного белого худжуна, лучшего из скаковых верблюдов Зейда, и подождал, пока товарищи догонят его. Все утро они ехали по рыжевато-коричневым дюнам, и теперь с возвышенности, которая была их целью, перед ними открывался вид на изящные холмы, простиравшиеся лига за лигой до горизонта, покрытого летящим песком. Что-то озадачивало Джона Вестла. Долгие часы он сидел в седле с высокой лукой, погруженный в глубокую медитацию, но какая-то чужая мысль наконец прорвалась сквозь его озабоченность. В этой дневной поездке было что-то странное, что-то неправильное. Что это было? Песок, ослепительное солнце, ветер…

Ах, вот оно, ветер!

Джон Вестл крепче прижал свою темную аббу и поежился. Затем повернулся к мрачному дервишу, остановившемуся рядом с ним.

— Как это может быть, Фуртак? — удивленно спросил он. — Сейчас полдень, но ветер пронизывающий.

Фуртак ничего не сказал, а когда они спустились с восточного склона дюны, Джон Вестл обнаружил, что это новое явление полностью отвлекло его внимание от всего остального.

Они находились посреди ужасной аравийской пустыни. Стояло лето; палило солнце; пески колыхались под ударами ветра пустыни; но этот ветер, который, казалось бы, дул прямо на запад с раскаленного побережья Омана, был холодным — таким же холодным, как порывы ветра, обрушивающиеся со сверкающих вершин ледяных Гималаев!

— Джиннистан! — сказал Зейд с коротким смешком.

— Именно так, саиди, — отозвался дервиш.

Джон Вестл ничего не сказал, но смутное чувство разочарования наполнило его сердце, когда он взглянул на открывшуюся перед ним картину. Он не знал, чего ожидал, однако, несомненно, это было нечто большее, чем вид гладкого песка, бесплодного и безжизненного, кроваво-красного в лучах заходящего солнца. Вдалеке вздымались склоны отвесных скал.

Фуртак, очевидно, почувствовал душевное состояние Вестла.

— Это не то, что ты ожидал найти, о Феринги?

— Вряд ли.

Дервиш улыбнулся.

— Ты найдешь больше, — сказал он. — По крайней мере, ты должен признать, что мы, кажется, приближаемся к царству сверхъестественных явлений. Сарсар холоднее, чем когда-либо.

— Сарсар. Что это?

— Это ветер смерти, саиди, — торжественно произнес Фуртак. — Тот, что зарождается в самых нижних залах Иблиса; тот, что распространяет мор и разрушения по всей земле; тот, что является естественной атмосферой для всего злого.

Зейд снова рассмеялся, но смех его прозвучал несколько натянуто. Дервиш был прав. Джон Вестл уже перестал удивляться феномену ледяного ветра, сквозь который они ехали четыре утомительных дня. Не в силах объяснить это явление, он отмахнулся от него, как от малозначительного. Но теперь настойчивый порыв ветра снова напомнил ему о своей необычности. Он нетерпеливо повернулся к дервишу, но, прежде чем успел заговорить, Зейд опередил его.

— Ты, должно быть, либо сумасшедший, либо глупец, дервиш, — сказал шейх. — Кто сейчас верит в старые сказки о халифах? Если это твой «ветер смерти», мы все давно должны были быть мертвы.

Фуртак был невозмутим.

— Сарсар упоминается не только в легендах о халифах, — сказал он. — Незнакомо только название. Почитайте в книгах Ферингов о тех людях, которые встречались лицом к лицу с духами тех, кто умер злой смертью. Все как один утверждают, что появление призрака всегда сопровождается ледяной атмосферой, которая пробирает до мозга костей. Разве это не так, господин?

Джон Вестл кивнул; он слышал об этом обстоятельстве. Но скептицизм Зейда был непоколебим.

— Мое второе возражение все еще остается без ответа, — надменно произнес он.

— О неверующий! — рявкнул дервиш. — Ты не поверишь, даже если Джинн появится у тебя перед глазами. Мы живы — это правда, но только потому, что дыхание сарсара смешивается с чистыми ветрами небес Аллаха. Однако ни один человек не может вдохнуть истинную сущность сарсара.

— Откуда он берется? — спросила Вестл.

Он устал от этих споров между дервишем и бедуином.

— Только Аллах на небесах и только Иблис на земле знают место его рождения, — ответил Фуртак. — Зародившись в самых недрах земли, он прокладывает свой роковой путь через подземные залы к обнаженным скалам Джиннистана, откуда распространяется по всему миру. Недалеко отсюда есть пещера…

— Пещера! — Вестл был весь внимание.

— Я знаю, о чем ты думаешь, саиди. Да, это пещера твоего видения. Она всего в семи часах езды отсюда.

Зоркие глаза Вестла следили за костлявым пальцем дервиша. Вглядываясь в подножие хмурых холмов, они наконец заметили тень, чернее других теней, низко у подножия гигантской бабочки.

— Там, — сказал Фуртак, — вход в то место, которое называется Джиннистан. Эта песчаная пустошь — всего лишь спорная территория.

— Давайте поторопимся! — воскликнул Джон Вестл. Его холодность исчезла. Теперь, когда конец его поисков был виден как на ладони, он весь пылал. Онейда!.. Прежде чем наступит новый день, он узнает правду о своих видениях. Он постучал тростью по своему животному, но дервиш положил руку ему на плечо.

— Не так быстро, саиди. Это опасно.

— Опасно?

— Неужели ты думаешь, что, если время истекло и час ее освобождения близок, джинны добровольно откажутся от своей добычи? Они сделают все возможное, чтобы помешать нам пройти. Оказавшись у входа в пещеру, мы в безопасности, но между тем местом и этим много миль.

— Ну и ну! — презрительно фыркнул Зейд. — Что он говорит! Между нами и этими холмами нет ничего, кроме пустой равнины.

Но Джон Вестл не был настроен пренебрежительно. Он слез со своего худжуна и снова обратился к дервишу.

— Поступай, как считаешь нужным, — сказал он.

Дервиш уже открыл свою большую сумку. Из нее он достал маленькую роговую коробочку, наполненную ароматическим порошком.

— Мы должны встретить их здесь, саиди, — сказал он, — между дюнами и равниной, где наши силы равны силам противника. Мы не должны дать им преимущества. Я знаю джиннов.

— Что ты собираешься делать? — с любопытством спросил Джон Вестл.

— Защитить нас от нападения со всех сторон, — ответил Фуртак. Вскоре он выполнил свою странную задачу. Вокруг людей и верблюдов он начертил на песке большой круг, прерываемый лишь короткой полосой длиной не более трех футов со стороны, обращенной к темнеющему востоку. В самом центре круга он поставил небольшую жаровню с курящимися благовониями. Зейд присел на корточки рядом со своим худжуном, презрительно наблюдая за этими приготовлениями.

— Достань свою саблю, саиди, — сказал дервиш Вестлу, — и встань в небольшой проем в круге. На тебя ложится бремя его защиты. Ни за что на свете ты не должен выходить за пределы круга; ни за что на свете ты не должен позволять кому-либо войти в него.

— Это еще что такое? — прорычал бедуин. — Если предстоит сражение, неужели ты думаешь, что Бени Хасан будет сидеть сложа руки?

— Здесь ты ничем не можешь помочь, о шейх, — коротко сказал Фуртак, когда Вестл заняла свою позицию с саблей в руке. — Как ты собираешься сражаться с тем, чего не можешь видеть?

Зейд с отвращением сплюнул, но, тем не менее, не двинулся с места. Дервиш подошел к жаровне и присел на песок. В воздухе повисло зловещее напряжение. Быстро стемнело; только на западе небо осветилось несколькими зловещими малиновыми полосами; ледяное дыхание сарсара стало сильнее. Было ли это игрой воображения, или Джон Вестл действительно услышал далеко на востоке топот, похожий на топот могучих ног?

— Приготовься! — крикнул дервиш. — Они идут!

С порывом ветра на маленькую группу людей обрушилась темнота. Через мгновение можно было разглядеть только мерцающее сердце жаровни. Но Джон Вестл знал, что все вокруг — безмолвное скопление невидимых фигур. Черная ночь пульсировала от присутствия зла.

Джинны пришли. Джон Вестл сжал саблю и стал ждать.

Позади себя он услышал тихое, дикое пение на незнакомом языке. Это был дервиш. Затем что-то еще привлекло внимание американца. Где-то справа от него в темноте послышалось шарканье, затем раздался оглушительный глухой удар, за которым последовал резкий треск, как будто кто-то выстрелил из пистолета. Тяжелое тело с глухим стуком упало на песок.

Дервиш снова крикнул: «Приготовься!» Затем пение возобновилось, еще более неистовое, чем прежде.

Из темноты перед напряженным взором Джона Вестла начала проступать какая-то фигура.

Невероятно злобные, пылающие глаза уставились на него сквозь мрак. Он увидел смутные очертания огромного, бесформенного тела, длинные, темные руки, которые что-то схватили и высоко подняли. На нем отразился красный отблеск жаровни, и Джон Вестл увидел, что это меч. Он опустился…

В моменты, подобные этому, человеческий мозг выходит за пределы своих возможностей; его сознание проносится сквозь безграничные промежутки времени. Демонический клинок обрушился подобно удару молнии, но, пока он опускался, Джон Вестл думал о многом. Ужас пронесся в его сознании; мысль о том, что он не сможет вовремя поднять свою саблю, чтобы отразить этот смертоносный удар. Он подумал о битве. С болезненной отчетливостью он услышал яростное пение дервиша. Затем он подумал об Онейде. Его разум успокоился, клинок взметнулся вверх.

И все это за то время, что потребовалось другому оружию, чтобы опуститься…

Сталь ударилась о сталь. Вестл испытал шок. Но его защита оказалась успешной. Он приготовился отразить новую атаку. Но ее не последовало.

Силы не хватило. Джон Вестл осознал, что Существо за пределами круга теперь атакует его со всей силой своей могучей воли.

Он терял сознание…

Время было разбито вдребезги и рассыпалось на осколки. Он простоял там столетия, вглядываясь в эти пылающие шары, сопротивляясь всеми силами своей души почти неконтролируемому порыву отступить.

Всего один шаг… один маленький шаг назад…

Это было бы так просто.

Но как раз в тот момент, когда последние остатки воли Джона Вестла дрогнули, уступая место воле его грозного противника, как раз в тот момент, когда его онемевшая нога начала пятиться по песку, он услышал сзади громкий крик. Неистовое пение дервиша внезапно прекратилось.

— Ты победил!

Все было именно так, как он сказал. Пальцы, сжимавшие мозг Джона Вестла, сами собой разжались, злобные глаза растворились в темноте. И тут забрезжил свет, когда Фуртак начал подбрасывать в свою жаровню припасенный хворост.

Джон Вестл увидел, что пространство за пределами круга теперь пусто, и в нем нет ничего, кроме звезд и шепчущего песка. Он опустился на колени.

— Ты победил! — воскликнул дервиш. Его руки обхватили обмякшее тело Вестла.

— Еще мгновение, и я бы уступил, — выдохнул американец.

— Но ты победил…

— Что это за трюк? — Это был голос Зейда.

— Трюк, Зейд? Разве ты не видел глаза Джинна?

— Я ничего не видел.

— Конечно, нет, — сказал Фуртак. Его голос был мрачен. — О шейх, у тебя нет видения. Но что ты скажешь о худжунах?

Джон Вестл посмотрел. Наполовину внутри, наполовину за пределами защитного круга лежал труп его собственного белого верблюда, шея которого была вывернута под нелепым углом, а череп превратился в кроваво-красное месиво.

— Разве ты не рад, о Зейд, — ехидно спросил дервиш, — что не вышел за пределы круга?

Но на это бедуин ничего не ответил.

Где-то в этой пустыне Джон Вестл отстал от своих спутников. В течение нескольких часов он шел сквозь черную ночь, цепляясь за стремя Зейда, не обращая внимания на его просьбы сесть верхом. Ему хотелось думать, и действие подстегивало его мысль. Но налетел пронизывающий ветер, холодный как лед, и забросал их летящим песком, который жалил, как иглы. Даже звезды исчезли. А потом Вестл споткнулся о какое-то препятствие, потерял стремя верблюда Зейда и через мгновение уже летел, кружась, снова и снова, во власти безжалостного порыва ветра, который обрушивался на него и колотил, пока он окончательно не потерялся. Даже стрельба не могла ему помочь; его крики были едва слышны даже ему самому.

Поэтому он, спотыкаясь, шел против ветра. По крайней мере, у него было что-то, что помогало ему ориентироваться. Продолжая двигаться на восток, он придет к той темной стене скал, которую видел с края дюн. Он пробивался вперед, пока на тусклом востоке не увидел, как над тенью массивных утесов забрезжил первый луч рассвета.

Он был уже совсем близко, как ему казалось, от той пещеры.

Но силы быстро покидали его, и в конце концов он упал на песок. Ветер яростно трепал его одежду.

Он, должно быть, пролежал так не более нескольких минут, поскольку, когда снова открыл глаза, то увидел, что бледный рассвет все еще занимался на востоке. Кто-то тряс его за плечо.

Он тупо посмотрел вверх. Это был дервиш Фуртак, стоявший на коленях рядом с ним.

— Пойдем, саиди, — сказал мужчина. — Еще несколько шагов.

Затем он поднялся и почувствовал, как кто-то взял его за другую руку.

Это был бедуин. В его глазах застыло странное выражение, как у человека, который увидел невероятные вещи.

— Вы нашли пещеру? — спросил Джон Вестл.

— Да, — ответил Зейд.

Идя между ними, Вестл сумел преодолеть небольшое расстояние, которое требовалось пройти. Наконец его протянутая рука коснулась холодной твердой скалы.

— Нужно ее обогнуть, — сказал дервиш.

— Друг мой, — искренне сказал Зейд, — умоляю тебя нашей дружбой повернуть назад.

— Но пещера там?

— Да, саиди.

— Тогда я пойду, — воскликнула Вестл.

Обогнув скалу, он оказался перед входом в пещеру.

И… это была пещера из его видения.

Мрачный и необъятный, предстал его взору зал с колоннами; но теперь это был не сон, а суровая реальность, его дальние уголки были скрыты странным голубым сиянием, которое пронизывало это место и, казалось, висело дрожащим, неосязаемым занавесом у входа. От жуткого холода Джон Вестл снова чуть не потерял сознание. Но он разглядел каждую деталь: полированный пол, сводчатый потолок, низкий каменный алтарь. А на алтаре лежала женщина, ради которой он прошел сквозь века и земли.

В глазах Джона Вестла она была прекраснее, чем десять тысяч снов.

— Онейда! — воскликнул он. — Онейда!

Он порывисто шагнул вперед, но железная рука дервиша оттащила его назад.

— Подожди!

— Подождать? Почему я должен ждать? Почему? Это она!.. Онейда! Зейд, Фуртак, разве вы не видите?

Дервиш кивнул, но холодный голос бедуина словно охладил энтузиазм Джона Вестла.

— Видите? Что я должен видеть? Я не вижу никакой женщины.

— Там, Зейд, на алтаре!

— Ты сошел с ума, мой друг, — спокойно сказал шейх. — Я не вижу на этом алтаре ничего, кроме скелета, груды сухих костей.

— Что?

— Больше ничего, саиди. Не позволяй больше себя обманывать. Этот старый негодяй загипнотизировал тебя. В этой пещере действительно нет ничего, кроме скелета. Я пока еще доверяю своим глазам.

Джон Вестл уставился на него. Неужели бедуин был прав? Неужели его собственный разум блуждал по темным коридорам безумия и иллюзий? Но… Там лежала она, бесконечно желанная, во всем своем прекрасном облачении из плоти и крови.

— У тебя нет видения, о шейх, — сказал дервиш Зейду.

— Видения! — презрительно выплюнул Фуртак.

— Ты не веришь в то, что он видит?

— Мои глаза говорят мне, во что верить.

— Даже в сарсаре?

— Будь проклят твой сарсар! Что это такое? Холодный ветер, ничего больше. Этому есть дюжина естественных объяснений.

При этих словах терпение дервиша, казалось, лопнуло. Его глаза гневно сверкнули. Но голос его был тихим и странно мурлыкающим.

— Кем бы ты ни был, о шейх, ты храбрый человек. Тогда докажи свое неверие своим мужеством. Опусти руку в пещеру — только руку, мой друг, — навстречу чистому дуновению ветра смерти. Возможно, твое осязание убедит тебя в том, чего не может сделать зрение.

Глаза шейха презрительно сверкнули. Не удостоив его ответом, он закатал рукав своей абба и, ни секунды не колеблясь, сунул левую руку в бурлящий воздух пещеры.

— О Аллах!

Резкий крик, внезапное движение, и шейх Зейд из Бени Хассана отпрыгнул от входа в пещеру; лицо его исказилось от боли, глаза недоверчиво уставились на иссохший предмет, который когда-то был его рукой.

Он был сморщенным, черным, сухим, а пальцы скрючены, как когти стервятника.

— Теперь ты веришь? — ликующе воскликнул Фуртак.

Но Зейд ничего не сказал. В его сердце поселился страх. Он посмотрел на свою изувеченную руку, а затем на сухие кости в пещере. Казалось, они издевались над ним.

Дервиш повернулся к Вестлу.

— Ты видишь, саиди, — сказал он, — что войти в это место — равносильно смерти.

Джон Вестл молчал. Это странное происшествие потрясло его.

— Как, если умру, — спросил он наконец, — я смогу освободить ее?

Лицо дервиша было серьезным.

— Ты бы повернул назад, — спросил он, — если бы я сказал тебе, что твоя смерть цена ее освобождения? Это ее душа должна быть освобождена — освобождена от рабства чар, которые держали ее в плену в ее теле на протяжении стольких сотен лет. Ты умрешь… но освободишь ее душу.

— И что потом?

— Я не знаю, саиди. А если бы и знал, то есть вещи, о которых не разрешается говорить, но что такое смерть? Храброму человеку, конечно, нечего бояться. А жизнь — это движение песков в пустоте пустыни… Говорю тебе это, о Феринги — ваши души будут жить дальше вместе. Она принадлежит тебе. Ты подведешь ее?

— Нет, — тихо сказал Джон Вестл.

Он устал от своих поисков, устал от пустыни, невыразимо устал от всего, что знал.

Онейда ждала его…

— Прощай, Фуртак, — сказал он, протягивая руку. — У меня нет слов, чтобы отблагодарить тебя…

Дервиш ответил на его пожатие.

— В этом нет необходимости, саиди, — сказал он. — Я всего лишь исполнил волю Аллаха. Прощай.

Джон Вестл повернулся к молчаливому Зейду.

— И ты, мой друг, прощай.

Безумные глаза бедуина впились в лицо американца.

— Я не могу тебя отговорить?

Джон Вестл покачал головой. Он знал Зейда. Не могло быть никаких уговоров, никакого истерического прощания.

— Нет. Я должен пойти к ней.

Не слезу ли увидел Вестл на смуглом лице шейха? Но голос Зейда, как всегда, был холоден и бесстрастен.

— Прощай, саиди, — сказал он.

Isma'llah hawalayna…

— Прощай… — снова. Наконец спокойствие покинуло бедуина. Голос его резко оборвался.

— О, брат мой, — сказал он и спрятал лицо в складках своего одеяния.

Джон Вестл решительно шагнул в пещеру.

В тот же миг он почувствовал острую боль, когда его охватило ледяное дыхание сарсара, — волна изысканной пытки, от которой его глаза закатились внутрь, а дыхание застряло в горле. Но внезапно спазм прошел, и его, казалось, окутало приятное тепло. Он поднял глаза. Словно пелена спала с его глаз, и он увидел, что границы пещеры стали четкими и ясными. Воплощенная красота алтаря привлекла его внимание.

Через мгновение Джон Вестл уже стоял рядом с ней. Он видел, как вздымается и опускается ее грудь. Он посмотрел на ее лицо, на закрытые веки, покрытые пурпурной пеной, обрамленные бархатными ресницами. Как ни странно, ему вспомнилась старинная детская сказка. Жила-была спящая принцесса… и пришел принц, чтобы разбудить ее поцелуем…

Джон Вестл улыбнулся.

Он на мгновение повернул голову и увидел фигуры Зейда и Фуртака, которые, словно сквозь голубой туман, приближались ко входу в пещеру. Лицо шейха по-прежнему было закрыто накидкой, но Фуртак внимательно наблюдал за ними.

На лице дервиша тоже была улыбка.

Джон Вестл снова повернулся. Его лицо склонилось к губам Онейды, к ее спящим губам. Он нежно поцеловал их. Они были теплыми, полными жизни. Она слегка пошевелилась. Затем ее глаза открылись. Они были так прекрасны. Он завороженно наблюдал за ними. Наконец Онейда заговорила.

— Пойдем! — сказала она.

Улыбка на лице Джона Вестла стала шире, когда он почувствовал тепло ее рук. Он забыл обо всем, что его окружало. Он знал, что все земное ускользает от него.

Ускользает, как дрейфующие пески безлюдной пустыни.

Но его больше не интересовали земные вещи.

Долгое время Зейд стоял там, на сухом песке, но наконец чья-то рука легла ему на плечо, и чей-то голос прорвался сквозь сумятицу в его сознании.

— Саиди.

Это был дервиш.

Зейд поднял голову. Теперь его глаза были сухими.

— Что?

— Он нашел ее.

Зейд еще раз заглянул в пещеру. Там был алтарь, а на нем все та же мрачная пародия на жизнь, которая все еще насмехалась над ним. Рядом с ним лежал Джон Вестл, обхватив одной рукой ужасную грудь. Но из рукава черной мантии торчали блестящие кости. Капюшон скрывал череп.

Теперь на камне лежали два скелета.

Шейх Зейд из Бени-Хассана посмотрел на них, а затем его взгляд упал на его собственную иссохшую руку. Наконец его глаза встретились с глазами дервиша.

— Кто ты? — медленно произнес он.

— Я всего лишь дервиш Фуртак, — сказал тот, и Зейд понял, что другого ответа он не получит.

— Что теперь?

— Мы расстаемся, саиди.

— Куда ты направляешься, о Фуртак?

— Вперед, в пустыню, саиди. Там мое место.

— А что будет со мной?

— Ты вернешься в Мекку. И на этот раз, о шейх, я думаю, ты совершишь свое паломничество без сомнений и презрения в сердце. Теперь ты знаешь.

— Что?

— La illaha illa allah, нет бога, кроме Аллаха.

Но лицо Зейда выражало гордость. Он не собирался показывать своих чувств никому, даже дервишу.

— Прощай, о Фуртак, — отрывисто сказал он.

— Прощай…

Стоя у входа в пещеру, Зейд наблюдал за фигурой дервиша, пока тот и его верблюд не растворились в сиреневой тени северных скал. Затем он повернулся лицом к западу. Пожал плечами, садясь на своего худжуна, но в этом жесте не было неуважения. Он ехал весь день, не замечая усталости.

Солнце уже село, когда он наконец спешился. Некоторое время он стоял, глубоко задумавшись, затем снял свою абба и расстелил ее на чистом песке. Странное занятие для скептика Зейда! Он опустился на колени на ткань и повернулся лицом к Мекке, Священному городу.

Только тогда он закончил фразу дервиша.

— Wa Muhammad er-rassoul allahi, — сказал он очень тихо.

В его глазах появился свет, которого раньше там не было.

КЛЮЧ К РАЗГАДКЕ — ГОЛУБАЯ БУСИНКА

У. Гарольд Уилсон

Двое сидели в душном кабинете полицейского управления. Харриет Оден то и дело вытирала слезы, которые застилали ее мягкие карие глаза, в то время как по ее стройному телу время от времени пробегала дрожь. Ее светлое лицо казалось бледным по контрасту с вьющимися черными волосами, темными бровями и ресницами.

В течение нескольких минут никто из них не проронил ни слова. Детектив Майкл Келли, мужчина средних лет, среднего роста и плотного телосложения, постукивал карандашом по столу. Его седая голова склонилась вперед, густые брови нахмурились в знак глубокой озабоченности.

— Итак, давайте посмотрим, мисс. — Он начал перечислять факты. — Причины для расследования нет. Сегодня утром ваша сестра была найдена мертвой в постели своим мужем. Доктор говорит, смерть наступила от естественных причин.

— Но это невозможно. Она не была больна, — настаивала Харриет. — Вчера вечером она была в прекрасном настроении и чувствовала себя тоже прекрасно.

— Может быть, и так, мисс, но на теле нет никаких следов, — протянул детектив. И после короткой паузы добавил: — Конечно, обстоятельства указывают на то, что у него были отношения с его секретаршей. Ваша сестра знала, какие отношения их связывали?

— Нет, — ответила она. — Я и сама пребывала в неведении до недавнего времени, и узнала об этом совершенно случайно. Однажды днем, после того как мы с Маргарет отправились играть в бридж, я вернулась домой и услышала, как Флойд и Мэри ссорятся. Она настаивала, чтобы он ушел с ней.

— Вы не рассказали об этом своей сестре? — спросил детектив.

— Нет, я не могла.

— Вы уведомили своих родителей? — спросил он.

— Видите ли, Маргарет была единственной, кто остался из моей семьи, она была мне как мать, — всхлипнула Харриет.

Детектив посидел несколько минут, очевидно, обдумывая услышанное, затем продолжил медленным, тягучим голосом, в котором слышалось сочувствие и в то же время явная тревога.

— Конечно, она могла быть отравлена или что-то в этом роде; и я распорядился провести вскрытие, но оно не может быть сделано сегодня днем, поскольку мы не хотим, чтобы мистер Лэнгдон знал, что находится под подозрением. Оно будет сделано сегодня вечером. Приходите завтра, а я пока буду следить за ним.

— Хорошо, но я не успокоюсь, пока не буду уверена, что Флойд Лэнгдон не убивал мою сестру.

В ее голосе безошибочно угадывалась решимость.

Келли нахмурился.

— Будьте осторожны, мисс, — предупредил он. — Если он виновен и заподозрит вас в чем-то, никто не знает, какой вред он может вам причинить.

Садясь в свой яркий родстер и направляясь к Бич-роуд, она думала о том счастливом доме в Вирджинии, которого больше не будет. Поскольку она жила со своей сестрой и шурином после смерти матери несколько лет назад, она, естественно, была в числе приглашенных, когда Лэнгдоны решили приехать в Майами-Бич на каникулы. Тогда она не могла понять, почему Флойд настоял на том, чтобы взять с собой Мэри Чедвик, свою личную секретаршу. Он не занимался каким-либо определенным бизнесом. Он был одним из тех чрезвычайно удачливых молодых людей, которые унаследовали приличный доход и занимали почетную должность в одной или, возможно, двух корпорациях, акциями которых владел. Но ему нужен был личный секретарь, чтобы обрабатывать его личную почту и следить за деталями, связанными с его делами, — объяснял он, и, конечно, Маргарет верила ему. Но теперь Харриет поняла… ей все было ясно.

Вскоре вдали, на шоссе, показался унылый дом — унылый для нее. Они сняли его сразу по приезде месяц назад. Дом стоял в стороне от дороги, и из него открывался вид на величественный Атлантический океан.

Медленно подойдя к фасаду дома, она прислушалась, не раздастся ли какой-нибудь звук изнутри, но все было тихо, хотя машина Флойда стояла в гараже. Она поднялась на веранду и уже собиралась войти, когда заметила Флойда, стоявшего примерно посередине холла, в дверях, ведущих в гостиную.

Флойд Лэнгдон был среднего роста, стройного телосложения, его редкие темные волосы были зачесаны назад с небольшим пробором посередине. Его резкие черты лица подчеркивались узкими пронзительными глазами. Как обычно, он был безупречно одет и выглядел холеной и ухоженной особой.

Какое-то время она наблюдала за ним. Он рассматривал что-то, что держал в руке, и, казалось, это его очень интересовало; настолько, что он не заметил ее. Харриет не могла понять, что именно так привлекло его внимание. Она направилась к нему, но, когда это сделала, он испуганно поднял голову и быстро сунул руку в карман. Она увидела, как на ковер упал какой-то маленький предмет. Ей показалось, он проявляет признаки крайней нервозности, даже опасения.

— Привет, Харриет. Не слышал, как ты вошла, — пробормотал он, поворачиваясь к ней и собираясь выйти из дома. Казалось, он был не в настроении разговаривать.

Сделав вид, что не заметила его действий, она быстро спросила:

— Когда они собираются привезти тело домой?

Казалось, это его разозлило.

— Я не знаю. Я был в похоронном бюро по меньшей мере полдюжины раз за день, пытаясь поторопить их, но они не сказали ничего определенного. Только то, что вернут ее, как только смогут. Я не разбираюсь в таких делах, — нервно ответил он.

— Возможно, они не знают, что мы везем тело обратно в Вирджинию, — предположила она.

— Знают. Я сказал им. Я собираюсь поехать туда сегодня вечером после ужина и выяснить, что случилось, — отрезал он.

Ей сразу же пришел на ум план Келли относительно вскрытия, но не соглашаться с Флойдом было бы неразумно; поэтому она ничего не ответила, хотя ее глаза следили за тем, как он резко вышел из дома, пересек дорогу и исчез за пределами поля зрения, на твердой поверхности у кромки воды. Затем она повернулась к тому месту, где он стоял, когда она только вошла.

Она намеревалась поискать предмет, который он обронил и к которому проявил такой живой интерес. «Возможно, Мэри где-то поблизости и увидит меня», — подумала она и решила удостовериться. Однако ей нужно поторопиться, иначе Флойд может вернуться. Может быть, Мэри наверху, в своей комнате. Она бы увидела.

Комната Мэри находилась на верхней площадке лестницы. Харриет занимала комнату в конце короткого коридора, в той же части дома, что и Мэри. На самом деле, две комнаты были соединены ванной. По другую сторону холла находилась большая комната, которая раньше принадлежала Флойду и Маргарет. Дверь находилась прямо напротив двери Харриет.

Когда она добралась до верхней площадки лестницы, Мэри окликнула ее.

— О, Харриет, это вы? — произнесла она своим прекрасным пронзительным голосом.

— Да, — ответила Харриет, заглядывая в открытую дверь, когда поворачивала в холл. Она с отвращением смотрела на Мэри, — одну из тех пухленьких блондинок с очаровательными голубыми глазами и легкомысленными красными губками.

— О, Харриет, разве это не ужасно? — пролепетала она. И тут же продолжила: — Где вы были весь день, Харриет? Я не видела вас с тех пор, как начались все эти утренние волнения. Только представьте, мистер Лэнгдон просыпается и обнаруживает рядом с собой мертвую Маргарет! О, ужас! И работники похоронного бюро уносят ее в длинной узкой корзине. Бедный мистер Лэнгдон. Мне его так жаль, а вам? Он был так расстроен весь день. Я очень беспокоюсь за него.

Харриет пробормотала что-то в ответ и направилась в свою комнату. Она и сама толком не знала, что сказала, но, спускаясь по лестнице, крикнула: «Я схожу за аспирином. У меня ужасно болит голова».

У подножия лестницы она огляделась. Флойд еще не вернулся, поэтому она быстро и бесшумно ступила на ковер. Наклонившись, она осмотрела всю поверхность вокруг двери в гостиную. Все, что она смогла найти, было похоже на маленькую голубую бусинку, размером не больше кончика ее указательного пальца. Она ничего такого не заметила — возможно, она ошибалась; возможно, это было всего лишь ее воображение, подумала она. Но Флойд так заинтересовался ею, что она положила бусинку в сумочку и поспешно вышла из дома. На мгновение ей показалось, будто она видит свою мертвую сестру, стоящую на лестнице и обхватившую голову руками.

Она помчалась по шоссе, чтобы предупредить Келли о предполагаемом визите Флойда в морг и, по возможности, вернуться раньше него. Она слишком хорошо знала, что детектив прав. Флойд ни в коем случае не должен был заподозрить ее.

Из телефонной будки в казино она позвонила в штаб-квартиру. Келли там не оказалось, но ей дали номер телефона, по которому она могла связаться с ним, возможно, с его домом. Она позвонила, и Келли сам снял трубку.

— Мистер Келли, это мисс Оден; я звоню, чтобы сказать вам, мистер Лэнгдон намерен сегодня вечером снова пойти в похоронное бюро. Я подумала, вам будет интересно это знать, — сообщила она ему.

— Рад, что вы позвонили, мисс. Спасибо. Я буду присматривать за ним. Но, надеюсь, вы помните, что я вам говорил, — раздался в трубке голос детектива. Он казался немного встревоженным.

— Да, — ответила она.

Когда она снова добралась до дома, уже стемнело. Она обнаружила, что Флойд уже вернулся. Казалось, он осматривал пол в прихожей, особенно вокруг двери в гостиную.

— Что-то потерял, Флойд? — спросила она.

— Нет, — сухо ответил он, бросив в ее сторону пронзительный взгляд.

Она заметила этот взгляд и, вспомнив о бусинке в своей сумочке, не стала больше ничего спрашивать, а сразу же прошла на кухню, где Агнес, толстая негритянка с Багамских островов, готовила ужин.

— Боже, милая, вы выглядите такой бледной и усталой, — сказала Агнес, когда Харриет вошла.

— Я действительно очень устала, Агнес. У вас не найдется горячего кофе?

— Да, конечно. Присаживайтесь, и старушка Агнес угостит вас горячим кофе и какой-нибудь снедью. Бедный ребенок! Я знаю, как вы себя чувствуете.

Однако она не была голодна. Позже Флойд и Мэри пригласили ее поужинать, но она отказалась, сославшись на плохое самочувствие.

Харриет несколько часов пыталась уснуть. Флойд вернулся довольно поздно и раздраженно толкнул дверь. Наконец, поднявшись с постели, она села у открытого окна. Из ее комнаты открывался прекрасный вид на бескрайнюю Атлантику, круглая полная луна проложила золотую дорожку по поверхности воды. Было тихо, как в гробнице, если не считать легкого шелеста пальм и отдаленного плеска спокойного моря.

Вскоре она испытала странное чувство. Она не могла объяснить его, но ей показалось, будто это было предчувствие того, что что-то должно произойти. Она не боялась. Напротив, она была встревожена — ей не терпелось узнать, что это было. Она ждала, но ночь шла своим чередом. Наконец она вернулась в постель, но по-прежнему не находила себе места. Она почувствовала жгучее желание снова выглянуть в окно. Когда она начала вставать, у нее перехватило дыхание. Там, сидящей в том кресле, которое она покинула несколько минут назад, она увидела свою сестру Маргариту!

Харриет чуть не окликнула ее. Она казалась живой. Обхватив голову руками, она раскачивалась взад-вперед, как будто страдала от сильной головной боли. Она то потирала голову — приглаживала волосы, то снова держалась за нее и раскачивалась. Харриет захотелось заключить ее в объятия, приласкать. Она почувствовала, что должна подойти к ней. Но стоило ей пошевелиться — и все исчезло!

«Что бы это могло значить?» — подумала она.

Вдруг тишину ночи нарушили три пронзительных крика — крика ужаса. Она спрыгнула на пол; в соседней комнате Мэри закричала:

— Флойд! Флойд!

— Мэри! Что случилось? — крикнул Флойд, рывком открывая дверь.

— Эти крики. Кажется, они доносятся из комнаты, где спит Агнес, рядом с гаражом, — закричала Мари.

Затем Харриет услышала, как Флойд спускается по лестнице и проходит через холл. Позже раздался громкий стук в парадную дверь, и через мгновение она услышала, как он с кем-то разговаривает. Через некоторое время он вернулся, и она услышала, как он сказал Мэри: «Агнес, должно быть, приснился сон. Она сказала, что кто-то был около ее комнаты. Должно быть, какое-то животное. Я ничего не видел». Затем он позвал: «Харриет, ты слышала весь этот шум несколько минут назад?»

— Да, слышала, — ответила она. — Кто был у двери?

— Какой-то мужчина; сказал, что проходил по дороге и услышал чей-то крик. Он хотел узнать, в чем дело, — ответил Флойд, возвращаясь в свою комнату и закрывая дверь.

На следующее утро старая Агнес поднялась к ней в комнату.

— Мисс Харриет, вы что-нибудь слышали прошлой ночью? — спросила она.

— Почему… это были вы? — в ответ спросила Харриет.

— Да, мисс. Ах, это мисси Маргарет. Она ходила и держалась за голову. Когда я проснулась, это почти до смерти напугало меня.

— Вы рассказали об этом мистеру Лэнгдону, когда он спустился? — спросила Харриет.

— Нет, потому что он больше всего боится призраков.

Харриет не сказала ей, что она тоже видела Маргарет.

Только после полудня она отправилась навестить Келли. Ей не терпелось узнать, что показало вскрытие. И все же она испытывала чувство страха. Она снова застала детектива за его столом.

— Входите, мисс. Присаживайтесь, — поприветствовал он ее.

Усевшись на стул поближе к столу, она сразу же поинтересовалась результатами вскрытия.

— Мы провели вскрытие, но ничего не нашли, мисс, — начал объяснять он. — Ни яда, ни газа.

Это было неожиданным сюрпризом для Харриет, и она несколько минут сидела, словно ошеломленная, прежде чем прокомментировать. Затем, словно ухватившись за последнюю соломинку:

— Но что… он мог ее задушить?

Детектив задумчиво покачал головой.

— Нет, в этом случае остались бы следы, мисс. — Затем, немного погодя, он спросил: — Вам удалось выяснить — что-нибудь?

Вспомнив о маленькой голубой бусинке, она полезла в сумочку и протянула ее ему, объяснив, как она ее нашла и как повел себя Флойд. Келли долго рассматривал ее, его густые брови изогнулись дугой, затем он задумчиво нахмурился.

— Прямо сейчас я ничего не могу сказать по этому поводу, мисс, но пока оставьте это у меня.

Он осторожно положил бусину в ящик своего стола.

— Флойд казался очень расстроенным из-за того, что они так долго держали тело, — сказала она ему.

— Да? Что ж, ему придется еще немного поволноваться, потому что тело вряд ли будет готово раньше завтрашнего утра. Он задержал нас вчера вечером, и я хочу осмотреть его сегодня еще раз. Я все еще не удовлетворен — иногда подсказки появляются позже, — вслух подумал он.

Уже собираясь уходить, Гарриет повернулась к Келли и спросила:

— Вы верите в предчувствия или в видения с того света?

— Да, мисс, верю, — задумчиво ответил он, серьезно глядя на нее.

— Я тоже… И я все еще верю, что моя сестра была убита.

У главного входа она заметила Флойда, стоявшего на углу, и быстро метнулась назад, чтобы избежать встречи с ним. Всю дорогу домой она гадала, заметил ли он ее. Наверняка он заметил ее машину, припаркованную перед домом.

В ту ночь, вскоре после того, как легла спать, она снова почувствовала то странное, сверхъестественное чувство, которое испытала накануне. Оно усилилось, и она стала очень беспокойной; поэтому, откинув легкое покрывало, она села на край кровати, одетая в свою тонкую шелковую рубашку. Затем посмотрела в сторону окна, и по ее телу пробежала дрожь. Маргарет, казалось, снова была там. Как и прежде, она держалась за голову. На этот раз все было более отчетливо. Харриет могла ясно видеть ее лицо; оно казалось залитым кровью. Бессознательно она позвала ее: «Маргарет! В чем дело? Что случилось?» И, словно в ответ, рука двинулась к голове. Харриет наклонилась вперед, затаив дыхание. Видение погладило волосы, а затем потянулось к ней, словно подзывая подойти. Затем стало снова и снова гладить волосы; наконец, остановившись на макушке, надавило, словно желая облегчить боль; Харриет направилась к окну — видение исчезло.

«Как глупо, как глупо с моей стороны было так кричать. Надеюсь, меня никто не слышал. Но что все это может означать? Не понимаю. Должно быть, она хочет мне что-то сказать. Но что?» — подумала она.

Она не знала, как долго проспала. Но внезапно проснулась, вздрогнув. Она почувствовала чье-то присутствие в своей комнате — рядом с ней. Медленно открыв глаза, она увидела в темноте неясную фигуру мужчины. Он стоял у изголовья ее кровати. Харриет наблюдала за ним, боясь, что он услышит, как сильно бьется ее сердце в груди. Внезапно он поднял руку над ее головой — казалось, он вот-вот зажмет ей рот и лицо. Она испуганно вскрикнула! Он отпрянул и скрылся за дверью ванной. Через мгновение в комнате Мэри зажегся свет.

— Хэрриет! Вам приснился кошмар?

— Нет. В моей комнате кто-то был, — взволнованно воскликнула она, соскальзывая с кровати и включая свет.

— Кто-то был в вашей комнате? — спросила Мэри.

— Да, он пробежал через ванную. Вы его видели? — спросила она, когда Мэри вошла. Секретарша-блондинка дрожала.

— Нет, я никого не видела, Харриет, — был ее ответ.

Затем с другого конца коридора донесся голос Флойда:

— Что это за шум? Что с тобой, Харриет?

— Говорю вам, в моей комнате кто-то был, — настаивала она, надевая пеньюар и открывая дверь, чтобы впустить его.

— О, тебе это просто приснилось, возвращайся в постель, — рявкнул он.

Вскоре в доме снова воцарилась тишина. Но Харриет не сомкнула глаз, пока рассвет не принес с собой всепроникающее чувство защищенности.

Солнце поднялось уже высоко, когда она встала; взглянув на часы, она увидела, что было без четверти десять.

Пока она одевалась, холодок пробежал у нее по спине, когда она вспомнила о прошедшей ночи. Она была рада, что скоро покинет этот дом, хотя он навсегда останется в ее памяти, с его горем и ужасами. В этот момент она услышала, как остановилась машина, и, выглянув в окно, увидела катафалк. Флойд подъехал сзади. Она отошла от окна… ей было невыносимо смотреть, как вносят гроб.

Войдя в холл, она обнаружила, что дверь в комнату Флойда открыта. Она не была в этой комнате с того утра, когда умерла Маргарет. Теперь она вошла на цыпочках, как будто могла разбудить кого-то спавшего. Безделушки и туалетные принадлежности Маргарет по-прежнему лежали на ее туалетном столике в том виде, в каком она их оставила. Казалось, их никто не трогал. Харриет нежно прикоснулась к ним и погладила.

«Я и не заметила, что у расчески Маргарет не хватает зубцов. Интересно, почему», — подумала она, беря в руку щетку для волос.

Затем она услышала, легкое движение на лестнице; мягкое постукивание колесиков по коврикам — это вносили гроб. Она бросилась обратно в свою комнату и закрыла дверь, чтобы ничего не слышать.

Позже, медленно спускаясь по лестнице, она обнаружила, что катафалк уехал. Все было тихо. Ей потребовалось некоторое время, чтобы собраться с духом, взять себя в руки и спуститься вниз. Нерешительно подойдя к двери гостиной, она заглянула внутрь. Серый гроб стоял в дальнем конце комнаты возле двойных окон; рядом стояли цветы. Ей необходимо было пройти это короткое расстояние… а когда она посмотрела вниз, то разрыдалась.

Маленькое тельце, еще недавно полное жизни и здоровья, было слегка повернуто набок и уютно устроилось среди подушек и складок нежно-розового атласа и тюля, мягко гармонировавшими с пышными волосами, вьющимися на висках. Щеки были слегка нарумянены, а губы слегка подкрашены. Она выглядела так, словно просыпалась, как будто была готова заговорить, как будто пыталась заговорить. Харриет поймала себя на том, что снова думает о видении и о том, что оно могло означать.

«Могло ли это быть сообщением? Это должно что-то значить. Интересно…» — размышляла она.

Она долго смотрела на голову, потом вдруг решилась… оглядев комнату — она была одна. Наклонившись, она протянула руку и коснулась волос. Нежно погладила их. Затем, как в видении, коснулась макушки. Внезапно она отдернула руку и быстро отступила от гроба… Что это было, что укололо ее руку? Она посмотрела вниз. На ее пальце было пятнышко крови — она смахнула его — оно снова появилось. Это была ее собственная кровь. Она резко обернулась. Ее охватила паника, и она закричала от ужаса. Затем перед ней все потемнело.

Когда она пришла в себя, то услышала, как Флойд сказал с мягкой наигранной нежностью:

— Бедная маленькая девочка. Она охвачена горем, ее можно понять.

Она лежала на диване. Над ней склонился пожилой мужчина и держал ее за запястье. Рядом с ним стоял Майкл Келли.

— Это доктор Брэдли, мисс. Я услышал ваш крик и вбежал в комнату. Вы были в обмороке, поэтому мы вызвали врача, — сказал он ей.

— Просто лежите спокойно, юная леди, — посоветовал доктор, когда она попыталась встать.

— Пожалуйста… немного воды, — всхлипнула она.

— Принесите ей стакан холодной воды, — приказал доктор, поворачиваясь к Флойду.

Когда Флойд неохотно вышел из комнаты, она бросила быстрый взгляд по сторонам — в дверях стояла Мэри. Харриет жестом подозвала Келли, и он наклонился к ней поближе.

— Осмотрите голову… — выдохнула она, указывая на гроб.

Выражение лица детектива не изменилось. Двое мужчин шепотом обменялись несколькими словами, но ни один из них не пошевелился. Она подняла руку, и оба посмотрели на пятнышко крови на пальце.

Они быстро подошли к гробу. Доктор осмотрел голову. Он погладил волосы. Затем резко отдернул руку. Харриет наблюдала, как они обменялись озадаченными взглядами. Он разделил волосы на пробор и, казалось, осматривал кожу головы. Внезапно он потянулся к своему чемоданчику, достал резиновые перчатки и щипцы…

Харриет страшно побледнела, а затем упала в обморок. Даже опытный детектив вздрогнул, когда доктор воскликнул:

— Это самое подлое преступление, о каком я когда-либо слышал!

Келли развернулся и выбежал из комнаты. Доктор привел в чувство Харриет. Вскоре детектив вернулся с довольным выражением лица.

— Мы взяли их обоих, — сказал он. — Мои люди окружили дом. Я забрал это у Лэнгдона. Полагаю, это предназначалось вам прошлой ночью, мисс Харриет.

При этих словах он вытащил длинный острый инструмент, похожий на шляпную булавку, только гораздо более прочный и, по-видимому, сделанный из закаленной стали. У него была круглая головка синего цвета.

— Это копия того, что было использовано против вашей сестры. Смотрите, — сказал детектив, поднимая руку и демонстрируя, как сжимает инструмент в форме булавки. — Сильным ударом он вогнал его в череп, затем отрезал головку, оставив торчать только кончик.

— О, эта щетка на туалетном столике Маргариты, — быстро сказала Харриет Келли, и тот вскоре появился с расческой для волос.

— Вот чем он ее причесал, — сказал он.

— О, она сильно страдала? — простонала Харриет. — Она умерла мгновенно, не так ли, доктор?

— Нет, не обязательно, — ответил тот. — Возможно, она была жива несколько часов, но я сомневаюсь, что она страдала или хотя бы пыталась кричать. Шок должно быть, оглушил ее; проникновение в жизненно важные центры мозга вызвало временный паралич. Проколы и разрывы тканей головного мозга вызвали обильное кровоизлияние в головной мозг. На самом деле причиной смерти стало давление, вызванное этим кровоизлиянием.

— Как вы узнали? — спросил ее Келли.

— Она рассказала мне, — всхлипнула Харриет.

Детектив и доктор обменялись озадаченными взглядами, но Харриет знала, что ее сестра вернулась через врата смерти, чтобы рассказать об ужасном преступлении, совершенном против нее.

ЧАСЫ С ЖИВЫМ ЦИФЕРБЛАТОМ

Гораций Лиф, член Королевского Географического Общества

Многие хорошо информированные люди твердо убеждены в том, что неодушевленные предметы часто сохраняют странное влияние людей, которые к ним прикасались.

Особенности этого влияния, как и большинства оккультных явлений, очень запутанны, и кажется, что с его помощью можно проникнуть как в будущее, так и в прошлое. Два года назад я принимал участие в очень интересном эксперименте, проведенном покойным сэром Артуром Конан Дойлом, в ходе которого человек, наделенный способностью «считывать» эти впечатления, делал необычные заявления, оказавшиеся верными во всех деталях.

Миссис Агата Кристи, популярная английская писательница, таинственным образом исчезла при обстоятельствах, которые указывают на смерть либо в результате несчастного случая, либо самоубийства. Вся Англия была взбудоражена этим инцидентом; общественность и полиция проверили все возможные места в ее поисках, но безрезультатно. Примерно через неделю возникло мнение, что эта дама мертва, и интерес к ней ослаб.

Я получил настоятельное приглашение от сэра Артура Конан Дойла встретиться с ним в его лондонском доме, чтобы принять участие в интересном эксперименте с хорошо известным медиумом, наделенным любопытным чувством, известным как «психометрическое». Сеанс проходил в столовой сэра Артура; он сидел на одном конце длинного обеденного стола, медиум и я — на другом. Затем Дойл вручил психометристу пару женских перчаток со словами: «Интересно, что вы сможете узнать».

То, что он «узнал», поразило нас. Подержав их в руках не более десяти секунд, он сказал: «Эти перчатки принадлежат женщине по имени Агата, она пропала, но не мертва, и в настоящее время находится на пляже, который, как ни странно, не на берегу моря. Что это за место, я точно сказать не могу, хотя знаю, что оно расположено в глубине материка. Вы услышите о том, что эту леди нашли, в следующую среду».

Агата Кристи была найдена живой и невредимой в Харрогейт-Спа, известном оздоровительном курорте, куда люди приезжают пить лечебные воды, почти в полночь следующего вторника, а новость дошла до сэра Артура рано утром в среду!

Очевидно, каким-то необъяснимым образом личность миссис Кристи оказалась связана с ее перчатками, и что история, которую они рассказали психометристу, тянулась из прошлого в будущее.

Я упомянул об этом хорошо зарекомендовавшем себя случае в качестве предисловия к необычному опыту, который пережил в связи с появлением призрака несколько лет назад, когда, среди прочих таинственных и жутких событий, ужасная трагедия была запечатлена неким оккультным образом на старинных часах, сохранявших отпечаток более двухсот лет, мучая меня и отвлекая не одного порядочного человека, который с этим соприкасался.

Мое знакомство с этой драмой произошло благодаря неожиданному посетителю в лице красивого молодого человека, члена одной из старейших и лучших английских семей. Хотя этому джентльмену было всего двадцать два года, он, офицер гвардейского полка, по наследству стал сквайром в большом поместье на юго-западе Англии. Было очевидно, что он очень нервничал и переживал, его лицо раскраснелось, а руки дрожали, и он изложил свое дело, как только мы пожали друг другу руки.

— Я так понимаю, вы верите в привидения? — сказал он.

— Да.

— И вы можете «успокоить» их?

— У меня такая репутация.

— Что ж, я хочу, чтобы вы сделали это для меня.

Я попросил его рассказать мне о причине его просьбы, и он поведал удивительную историю.

— Меня зовут Филип, я сквайр из Пл… Холла, Сомерсет. Вы, наверное, слышали о нем — это лучший из существующих образцов архитектуры эпохи Тюдоров. Я недавно получил его во владение после смерти моего дяди и думал, что получил сокровище, но обнаружил, что унаследовал не что иное, как проклятие. Это меня пугает.

Он заметил, что я смотрю на его дрожащие руки.

— О, это не от страха, а от спиртного. Это место почти сводит меня с ума, и я пью, чтобы забыться. Если в ближайшее время что-нибудь не будет сделано, мне придется покинуть Холл; ни один смертный не сможет жить в нем и оставаться в здравом уме.

— Кажется, там жил ваш дядя.

— Да, но он покончил с собой. Так всегда бывает. Мой отец через некоторое время отказался там жить и умер ужасной смертью.

— Вы также обвиняете в этом это место?

— Да, теперь я знаю, что оно убило бы любого.

— Как оно может это делать?

— Да ведь там полно призраков, мерзких мстительных теней, которые злорадствуют, принося несчастье.

Я начал думать, что мой посетитель страдает белой горячкой, так уверенно он говорил и так сильно дрожал, а со лба у него буквально градом катился пот.

«Вот, — подумал я, — случай для врача, а не для исследователя оккультного».

Он, должно быть, угадал мои мысли, потому что немедленно поднялся и тоном, более подходящим для солдата, чем для защитника привидений, сказал: «Поедемте со мной, и вы сами все увидите», — и вышел в коридор.

Мое любопытство было возбуждено, и, не имея никаких особых дел, я взял свою шляпу с вешалки и проводил моего гостя на улицу, где его ждала машина.

Поездка в Пл- Холл заняла несколько часов, и я не пожалел, когда машина наконец остановилась перед одним из самых красивых особняков, какие я когда-либо видел. Это была великолепная картина в красивой естественной раме, свидетельствовавшая о хорошем вкусе предков моего спутника. Огромный дом располагался на возвышенности, окруженной невысокими холмами. Территория была очаровательной, а дом окружали великолепные террасы. Все выглядело идиллией.

Дворецкий с молчаливым почтением провел нас через главный вход, и после ужина мы отправились на экскурсию по зданию. Было решено, что я останусь на ночь в комнате, где, по-видимому, сосредоточилась большая часть неприятностей. Пл- Холл известен, среди прочего, своими замечательными дымоходами, которые, в свою очередь, по-видимому, были ответственны за немалую часть тех ужасных событий, которые в нем происходили. Они были связаны с тем, что, должно быть, является одним из худших примеров человеческой неблагодарности за всю историю наблюдений.

Первый строитель Холла был известным судьей во времена правления Генриха Восьмого, и ему довелось приговорить итальянца к смертной казни за кражу овец. Сразу после вынесения приговора он разговорился с коллегами-юристами, один из которых спросил его, как продвигается строительство Холла. Он объяснил, что все уже готово, за исключением дымоходов.

— Я не могу найти хорошего мастера по изготовлению дымоходов, — пожаловался он.

Один из его друзей сказал, что он приговорил к смертной казни лучшего печника в этой части страны. Поэтому судья помиловал итальянца, поручил ему мастерить дымоходы для Холла, и, как только они были закончены, повесил несчастного на первом же из них, который он закончил.

Мы начали экскурсию со столовой и постепенно добрались до старого банкетного зала, крыша которого поднималась до самого верха здания; стены были отделаны прекрасными панелями, на одной из них висел бесценный гобелен, а по всему огромному помещению стояли фигуры в доспехах, придавая зданию неповторимый вид, — в вечернем свете создавалось ощущение, будто живешь не в Девятнадцатом веке, а в первые дни Реформации. Как я узнал, в этой комнате никогда не происходило ничего необычного.

Никто не мог сказать, почему призраки предпочитали появляться наверху, разве что в этой части дома, переполненного трагедиями, происходило большинство из них. Мы поднялись по старинной лестнице из цельного дуба, ступени которой были такими толстыми, что большинство из них были изношены посередине на глубину не менее двух дюймов. Поднявшись по ним, мы достигли первой комнаты с привидениями.

Это была восьмиугольная комната, расположенная высоко в главной башне, и в ней не имелось никакой мебели, кроме старого, очень шаткого стола.

— В эту комнату редко кто заходит, — объяснил молодой сквайр. — Ни один слуга никогда не сделает этого добровольно. Это место запятнано ужасным преступлением: один из моих предков убил здесь своего единственного сына из-за во время карточной игры. Посмотрите, говорят, что эти пятна остались от крови бедного молодого человека.

Я наклонился и при слабом свете свечи увидел три больших темных пятна.

— Есть ли какие-нибудь основания предполагать, что призрак убитого бродит по дому? — спросил я.

— Нет, но его отец, — да. Я сам слышал очень отчетливые удары в стены, когда никого, кроме меня, поблизости не было. Мы с моим дядей нашли то, что, должно быть, было останками жертвы, поскольку предание гласит, что молодой человек исчез, не оставив после себя никаких следов.

— Здесь мы нашли кости. — С этими словами мой хозяин надавил на одну из изъеденных червями дубовых панелей, и та медленно отошла, открывая темную полость. Мы оба заглянули в нее и увидели сразу за краем яму глубиной около трех футов, со следами того, что, как я предположил, было известью, в которой был похоронен покойник. Но увидел ли я что-то еще — фосфоресцирующий контур?

— После погребения костей все потусторонние явления в этой части дома прекратились, я надеюсь, навсегда, — продолжал сквайр. — Я полагаю, дух отца не мог успокоиться, пока его сын не был достойно похоронен.

Мне было интересно отметить, насколько естественно этот молодой офицер воспринимал призраки своих предков — как нечто само собой разумеющееся.

Основные беспорядки происходили в двух спальнях, одна из которых примыкала к спальне сквайра. Как ни странно, никто никогда не беспокоил его в спальне, хотя она находилась не более чем в двух ярдах от главной комнаты с привидениями. Это была большая спальня, красиво обставленная в старинном стиле, с огромной кроватью под балдахином, с уныло свисавшими живописными, но старыми занавесками.

Я предпочел бы спать в этой комнате, если бы постель была достаточно проветрена. Не успел я выразить свое желание, как хозяин вызвал горничную и приказал сменить постель и снять старые занавески. Однако, подумав, что, возможно, в сохранении этих вещей есть какая-то оккультная ценность, я попросил его не снимать их. Он согласился, приказав перед уходом тщательно встряхнуть их и протереть от пыли.

Именно тогда я обнаружил второго молодого человека, который оказался мне очень полезен в моих расследованиях. Он сообщил о своем присутствии, окликнув нас, когда мы выходили из комнаты с привидениями. Сквайр провел меня в комнату, откуда доносился голос, и представил красивому молодому человеку лет двадцати с бледным лицом, полулежавшему на чем-то похожем на восточную кушетку.

— Это мистер Гораций Лиф, известный исследователь оккультных явлений, Берти, — представил меня хозяин.

Молодой человек протянул руку, маленькую и изящную, как у девушки.

— Я так рад, что вы пришли, — любезно сказал он. — Эти жуткие привидения так пугают людей.

— Вы их видели? — спросил я.

— Ей-Богу, думаю, что да, а также слышал и чувствовал их присутствие! Я сказал Филу, что, если они не перестанут валять дурака, мне придется покинуть из Пл- Холл, не так ли, Фил? — Он вопросительно взглянул на сквайра, и тот утвердительно кивнул.

В целом Берти произвел на меня неблагоприятное впечатление. Он был явно женоподобен и, вероятно, истеричен — тип, которому нельзя доверять, когда речь заходит о сверхъестественных явлениях. Я не раз видел, как такой человек сводил с ума от страха всю семью, убеждая всех и каждого, что их иллюзии — это реальность. Поэтому я решил расспросить его поподробнее.

— Вы действительно слышали и чувствовали призраков, а не только видели их? — спросил я.

— Действительно, — серьезно ответил он, — и Флип тоже. — Он указал на прекрасного ирландского сеттера, полулежавшего перед камином, дружелюбно поглядывая на компанию. — Знаете, мистер Лиф, я верю, что, если бы один из этих призраков стал чуть более плотным, он бы задушил любого. Дважды он нападал на меня, один раз с такой силой, что у меня на горле довольно долго оставались отпечатки его пальцев, не так ли, Фил? — Сквайр подтвердил это необычное утверждение.

Однако в тот момент я не воспринял это всерьез, поскольку опыт научил меня, что истеричные люди иногда разыгрывают драму, имитируя своих персонажей, и я подумал, что, возможно, Берти сам оставил эти отметины у себя на горле. В его пользу говорило то, что его друг, сквайр, утверждал, — он тоже испытывал подобные явления, а он определенно не был истериком, хотя был сильно взвинчен и в настоящее время явно пребывал в смятении.

Мои расспросы закончились, когда сквайр заметил: «Я вижу, вы сомневаетесь в Берти, мистер Лиф, но могу заверить вас, что, какими бы поразительными ни были его заявления, они полностью соответствуют моему собственному опыту. Все сомневаются в нас, когда мы говорим такие вещи, и из-за этого мы становимся посмешищем для наших друзей; но мы ожидаем от вас чего-то большего. Давайте все вместе пройдем в мой кабинет, покурим и выпьем, а затем уединимся и посмотрим, что произойдет».

— Вы рассказали мистеру Лифу о старых часах? — спросил Берти, вставая.

— Нет, я подумал, что лучше этого не делать. Возможно, он сам станет свидетелем этого феномена.

— Что за часы? — спросил я.

— Старые, в соседней спальне.

В той комнате я заметил странного вида часы, стоящие возле одного из окон.

— Я не собирался ничего говорить об этом, поскольку вы сами можете увидеть их особенности, ибо вам предстоит спать в этой комнате. Сейчас так много говорят о силе внушения.

Справедливость замечания сквайра была очевидна, и я оставил эту тему.

После приятной беседы в кабинете, во время которой все воздерживались от обсуждения цели моего визита, мы разошлись по своим спальням. Мой добрый хозяин сначала показал мне, как он выразился, «план местности», расположение электрических выключателей, как именно добраться до его комнаты или как быстро добраться до Берти, если этот молодой человек «испугается и позовет на помощь». Сквайр заверил меня, — хотя Берти был очень чувствительным и нервным, он, тем не менее, был человеком мужественным.

Все еще не вполне уверенный в том, какие трюки могут выкинуть привидения, я разделся и улегся в свою огромную кровать, ставшую удобной благодаря стараниям слуг. Тщательный обыск комнаты не выявил ничего, кроме нескольких предметов, которые я считал бесценными предметами старины, а вся обстановка комнаты была такой, что у меня возникло ощущение, будто я перенесся на несколько столетий назад.

Долгое путешествие из Лондона, должно быть, очень утомило меня, потому что вскоре после того, как я выключил свет, регулятор которого находился рядом с изголовьем кровати, я заснул, и мне приснился очень яркий сон, который перерос в ужасный кошмар.

Мне снилось, что нахожусь в комнате, обставленной в стиле Тюдоров, и наблюдаю за пятью людьми, сидящими, как мне показалось, в причудливой манере сновидений, в ожидании послеобеденного чая. Они были одеты во всевозможные странные наряды, а один из них, к которому остальные относились с большим уважением, носил огромную корону. Компания была очень веселой, все смеялись и шутили, перебрасывая друг другу красный мяч из слоновой кости. Внезапно по комнате с шумом пронесся пронизывающий холодный ветер, и когда он подул, я оглянулся на старинные часы, которые видел стоящими в углу моей спальни. В этот момент холодный ветер прекратился, и вместо шума я услышал ужасные стоны, доносившиеся изнутри часов, как у человека, страдающего в смертельной агонии.

Затем я заметил, что мои странные спутники перестали играть в мяч и поднялись на ноги, а один из них, высокий худой мужчина, поспешно вышел из комнаты с покрасневшим от гнева лицом.

Пока мы смотрели на часы, они превратились в лицо мужчины, по виду иностранца. Затем стрелки часов начали медленно вращаться, и в этот момент циферблат часов исказился от страха, а из его глаз потекли крупные капли крови. Внезапно стрелки остановились, как мне показалось, на том самом часе, который пытались установить, борясь с какой-то скрытой силой. Как только стрелки остановились, одна из присутствующих, очень красивая молодая женщина, одетая в просторное серебристо-серое платье с маленькой кружевной оборкой на шее, бросилась к часам и, подняв крышку, сунула внутрь руку и вытащила большой мясницкий нож. Ее лицо стало пепельно-серым, и, взглянув на меня, она швырнула нож на пол, воскликнув: «Ты знаешь, что произошло».

В следующее мгновение я уже полностью проснулся и стоял у своей кровати, дрожа всем телом, потрясенный тем, что воздух огласился страшными криками, доносившимися со стороны спальни Берти.

Включив свет, я бросился к двери и выскочил в коридор, столкнувшись лицом к лицу со сквайром, который, как и я, не потрудился надеть халат.

— Быстрее, — воскликнул он, — это здесь и, должно быть, убивает Берти.

Мы одновременно ворвались в комнату молодого человека и увидели то, что, должно быть, является самым совершенным выражением страха у человека и животного. Берти прикрывался поднятой правой рукой, словно защищаясь от какой-то страшной опасности, в то время как ирландский сеттер прижимался к нему, дрожа всем телом и обливаясь потом так, что его шерсть блестела.

Сквайр бросился к своему пораженному ужасом другу, а я инстинктивно взглянул в ту сторону, откуда, судя по поведению Берти, исходила опасность; в этот момент громкий грохот сотряс весь дом, и казалось, все содержимое соседней комнаты перевернулось.

— Смотрите, смотрите! — закричал перепуганный молодой человек. — Вот оно, вот оно, уберите это. О Боже! — И с горестным стоном он без чувств упал в объятия своего друга.

Однако собака, казалось, оправилась от испуга, когда зажегся свет и она увидела нас. Встряхнувшись, словно пытаясь избавиться от страха, она бросилась к дверце платяного шкафа, отчаянно рыча и скаля зубы. Я смотрел именно на эту дверь, но не заметил ничего необычного, пока сквайр не крикнул: «Погасите свет».

Я немедленно повиновался и тут же ясно увидел, как на фоне гардероба появился высокий мужчина иностранного вида, одетый, как я предположил, в одежду повара, какой она была сто лет назад. К моему изумлению, когда видение стало более четким, я узнал мужчину, чье лицо видел на часах в своем сне. Однако на нем не было страха, заставлявшего его плакать кровью, но было выражение ядовитой ненависти, которую невозможно описать.

Когда видение исчезло, мы впустили слуг, которые, услышав крики Берти, бросились в его комнату, отнесли все еще находившегося без сознания мужчину в кабинет и начали применять укрепляющие средства; но шок был слишком силен, и он не приходил в себя до тех пор, пока не прибыли два врача, вызванные, чтобы позаботиться о нем. Последствия оказались очень тяжелыми для его не слишком крепкого телосложения. Хотя я больше не видел его после своего отъезда из Пл- Холла на следующий день, от сквайра я узнал, что у него началось внутреннее кровоизлияние и его отправили в Родезир на лечение.

Как только Берти устроился поудобнее, насколько позволяли неблагоприятные обстоятельства, мы со сквайром обсудили случившееся, и я пересказал ему свой сон. Он был очень взволнован и часто прерывал меня, стремясь рассказать о том, что он знал.

— Ей-богу! — воскликнул он, когда я закончил свой рассказ. — Уверен, вы разгадали тайну. В конце концов, этого призрака можно «изгнать». Пойдемте со мной.

Он бросился в комнату, где я спал, и, сняв крышку со старинных часов, пригласил меня заглянуть внутрь.

— Что вы видите на задней панели? — спросил он с выжидательным видом.

— Раскрытую ладонь.

— Именно. Сейчас я расскажу вам интересную историю. Я принадлежу к семейству Холтов. В начале семнадцатого века один из членов семьи принимал короля за обедом с небольшой компанией. Лорд Холт безмерно гордился своим поваром, которого считал самым лучшим и пунктуальным в Англии, и всегда хвастался им.

По случаю этой вечеринки король ради забавы заключил с ним пари, что повар опоздает с ужином, и Холт согласился. Они все сидели и смотрели на эти часы; повар опаздывал, и Холт в страшном гневе бросился на кухню и ударил беднягу большим ножом, который сломался в его теле.

Холта пэры судили за убийство, но, будучи другом короля, он был оправдан; король, однако, настоял на том, чтобы в качестве наказания и знака его семья по возможности наложила отпечаток на все свое имущество. Он называется «Кровавая рука».

Мы с Берти на самом деле видели, как стрелки этих часов вращаются без участия человека, и надеялись, что вы сможете увидеть то же самое явление, но вместо этого вам это приснилось.

Что бы вы посоветовали мне сделать, чтобы остановить преследование этого бедного повара? Ибо я убежден, что именно он наложил на этот дом самое страшное проклятие.

— Уберите часы.

— Именно это я и намерен сделать.

Решение было принято незамедлительно. Через шесть часов старинные часы были уже на пути в Шрусбери, где, вероятно, находятся и по сей день.

Я поддерживал знакомство с молодым сквайром около двух лет после этой череды странных событий и узнал, что все потусторонние явления прекратились и что его прекрасный старый дом стал местом, которым можно наслаждаться и восхищаться. Больше о часах ничего не сообщалось.

ГОЛОСА ДУХОВ НА ПЛАСТИНКАХ ДЛЯ ФОНОГРАФА

Неоднократно голоса общающихся духов воспроизводились на пластинках для фонографа. Один из самых сложных экспериментов был проведен мистером Деннисом Брэдли из Лондона и лордом Чарльзом Хоупом в сотрудничестве с Columbia Phonograph Company.

Сеанс проходил в лондонской квартире лорда Чарльза Хоупа; голос духа передавался по специально подключенному телефонному кабелю в офис звукозаписывающей компании, расположенный в нескольких милях от него, где он был записан на пресс-форму, с которой было изготовлено несколько пластинок. Эксперимент был дорогостоящим, он обошелся более чем в тысячу долларов.

Национальная лаборатория оккультных явлений в Лондоне также располагает уникальной записью голоса, предположительно принадлежащего духу с планеты Марс, который поет песню на марсианском языке. Она записана на диктофонный цилиндр.

КОГДА ЛИНКОЛЬН УВИДЕЛ СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ ПРИЗРАК

Герберт Холл Тейлор

Был ли Авраам Линкольн экстрасенсом? Известно много случаев, когда его предчувствия сбывались. Однажды, рассказывая о странном эпизоде из своей жизни, он сказал Джону Хэю, впоследствии госсекретарю:

— Это было сразу после моего избрания в 1860 году. Весь день поступали новости, и все кричали: «Ура, парни!», так что я сильно устал и отправился домой отдохнуть, повалившись на кушетку в своей комнате.

Напротив того места, где я лежал, стоял комод с зеркалом, и, глядя в это зеркало, я видел свое почти полное отражение. Мое лицо, как я заметил, представляло собой два отдельных и отчетливых изображения; кончик носа одного находился примерно в трех дюймах от кончика другого. Я был немного обеспокоен — возможно, поражен — и встал, чтобы посмотреть в зеркало. Иллюзия исчезла!

Когда я снова лег, то увидел это во второй раз, даже более отчетливо, чем раньше. Затем я заметил, что одно из лиц было немного бледнее — скажем, на пять тонов — чем другое.

Я снова встал, и призрак растаял; в суматохе этого часа я совсем забыл о нем; почти, но не совсем, потому что время от времени призрак возвращался, но после этого мне так и не удалось вернуть призрака, хотя я однажды очень усердно пытался, чтобы показать его моей жене, которая была несколько обеспокоена этим.

— Как она истолковала появление призрака, господин президент? — спросил Джон Хэй.

— Ну, — медленно и внушительно произнес мистер Линкольн, — миссис Линкольн решила, это знак того, что я буду избран на второй срок, и что бледность одного из лиц была предзнаменованием того, что я не доживу до конца последнего срока.

Другим друзьям, с которыми он беседовал, было очевидно, президент сильно встревожен появлением призрака. Джон С.С. Эббот, упоминая об этом странном инциденте, цитирует слова Линкольна:

— На следующий день, когда я шел по улице, мне вдруг вспомнилось это обстоятельство, и неприятное ощущение, вызванное им, вернулось. Я решил пойти домой и принять то же положение, и, если бы был получен тот же эффект, я бы решил, что это естественный результат какого-то преломления или оптики, который я не понимаю, и забыл бы о нем. Я провел эксперимент с аналогичным результатом.

Но некоторое время назад я попытался добиться того же эффекта, расположив зеркало и кушетку в одинаковом положении. Иллюзия больше не появлялась.

То, что Линкольн был склонен к суевериям, не вызывает сомнений. Также существует множество свидетельств того, что он был чрезвычайно впечатлительным. Его суеверия были хорошо известны его близким друзьям, старавшимся никогда не относиться к ним легкомысленно. Он постоянно пребывал в глубоком убеждении, что является субъектом особого решения, принятого какой-то неизвестной и таинственной силой, для которой у него не было названия.

В качестве конкретного примера его восприимчивости к впечатлениям можно привести тот факт, что однажды, когда миссис Линкольн гостила с Тэдом, их маленьким сыном, в Филадельфии, президент отправил ей следующую телеграмму:

Особняк президента

Вашингтон, 9 июня 1863 года.

Миссис Линкольн,

Филадельфия, Пенсильвания.

Думаю, тебе лучше убрать папин пистолет. Мне приснился ужасный сон о нем.

А. Линкольн.

Многие суеверия, связанные с Линкольном, были широко распространены, например, вера в эффективность конского каштана как средства от ревматизма. Президент всегда носил его в кармане. Он также очень верил в магический камень, или безоар, как в средство от водобоязни, хотя и не объяснял этого и откровенно признавал, что это похоже на суеверие; хотя и смеялся над этим, но никогда бы не сел за стол, если бы оказался тринадцатым.

Был ли Авраам Линкольн спиритуалистом?

Каждый последователь этой доктрины торжественно утверждает, что он был таковым, и даже что он издал Прокламацию об освобождении рабов по совету медиума.

Учитывая его склонность к суевериям, легко представить, что президент заинтересовался проверенным временем вопросом: «Если человек умрет, будет ли он жить снова?» То, что он был очень заинтересован им, кажется очевидным. Он усердно читал всю литературу по спиритизму, какую только мог найти, и часто обсуждал эту теорию с другими людьми, которые были в равной степени заинтересованы этой темой. В разговоре с ними он не скрывал, что относится к конечному предназначению человека с большим беспокойством.

В равной степени верно и то, что Линкольн посещал спиритические сеансы и что его очень интересовал вопрос о непрерывности существования. Многие известные в те дни медиумы посещали Белый дом и проводили там частные сеансы по приглашению президента. Среди них были Чарльз Колчестер и прославленный Чарльз Фостер. Все эти медиумы делали откровения, которые якобы исходили из мира духов.

Хотя Линкольн посещал спиритические сеансы, говорят, полученная им информация казалась ему настолько противоречивой, что он не придавал ей большого значения. По поводу этих сообщений Линкольн однажды сказал: «Эти советы духов столь же противоречивы, как советы моего собственного кабинета министров, заседания которого чем-то напоминают спиритические сеансы».

Интерес президента к вопросу вечной жизни никоим образом не ослабевал из-за того, что он не мог получить никаких убедительных доказательств этого с помощью медиумов. Рассказывают, однажды, когда он был тяжело болен, то спросил госсекретаря Сьюарда, что тот знает о будущей жизни.

— Очень мало, господин президент, — ответил Сьюард.

— Я тоже, — вздохнул Линкольн, — но, когда человек находится в таком положении, как я, это, кажется, единственная вещь на свете, которую стоит знать.

В течение последних полувека некоторые ораторы на собраниях спиритуалистов обычно заявляли: «Когда-то спиритизм управлял судьбами нации, — когда президент Линкольн консультировался с медиумом непосредственно перед изданием Прокламации об освобождении рабов». (Подразумевается, конечно, что Прокламация была издана в результате этих консультаций.)

На самом деле, однако, президент Линкольн не обращался к духовному миру за советом относительно своей политики в вопросе рабства. Это заявление базируется на словах полковника С. П. Кейса, миллионера, строителя железных дорог из Филадельфии.

Полковник Кейс сказал в интервью: «В том, что покойный президент был спиритуалистом, нет ни малейшего сомнения. Да что там, некоторые из самых счастливых переживаний, которые я когда-либо испытывал в связи со всем предметом спиритизма, охватывавшим почти тридцатилетний период, я пережил в компании шефа и миссис Линкольн».

— Вы утверждаете, что Прокламация была издана в результате общения с миром духов? — спросил интервьюер.

Полковник откинулся на спинку стула с приятной улыбкой на лице.

— Нет ни малейшего сомнения в том, что духовное общение перевернуло чашу весов и стало стержнем, вокруг которого вращалось одно из самых важных событий в американской истории.

— Не могли бы вы высказаться более определенно, полковник? На чем основано это утверждение?

Полковник Кейс раскурил сигару.

— Я расскажу вам всю историю. В 1862 году, когда я занимался некоторыми своими железнодорожными делами, которые тогда рассматривались в Конгрессе, я впервые имел честь встретиться с мистером Линкольном, и наше знакомство переросло в одну из самых приятных дружеских связей в моей жизни.

Всегда интересуясь новым, я случайно узнал от судьи Уоттлса о спиритическом медиуме по имени миссис Лори, жившей тогда в Джорджтауне, и договорился с ним посещать ее спиритические сеансы, как они тогда назывались. Я был удивлен, когда однажды вечером нас с судьей провели в маленькую гостиную, где должен был состояться сеанс, и мы увидели, что там уже находятся несколько леди и джентльменов, занимающих видное положение в вашингтонском обществе, и среди них президент и миссис Линкольн.

После небольшой беседы миссис Лори объявила, что ее дочь — медиум по физическим проявлениям и что, пока она сидит за пианино, невидимые руки поднимают сам инструмент с пола, и что любое количество людей, сидящих на нем, не оказывает заметного влияния на результат.

Кто-то предложил нам с судьей Уоттлсом сесть на крышку рояля и посмотреть, удержит ли его на полу наш общий вес.

Мы так и сделали, но иногда рояль полностью отрывался от пола. Президент Линкольн присоединился к нам, когда мы поднялись, но левитация продолжалась. Затем мы некоторое время сидели за столом, в то время как во всех концах комнаты раздавались громкие удары.

То, что я рассказал вам до сих пор, не было ответом на ваш запрос, но я подумал, что было бы интересно ознакомить вас с тем, что произошло до инцидента, вызвавшего столько обсуждений.

Когда манифестации за столом прекратились, мистер Линкольн развлек нас рассказом о некоторых необычных медиумических опытах, которые он пережил с медиумом по имени Конклинг. Когда президент сделал паузу, на мгновение воцарилась абсолютная тишина.

Внезапно младшая дочь миссис Лори, сидевшая в другой части комнаты, встала и медленно направилась к тому месту, где сидели все мы. Ее глаза были плотно закрыты. Шагнув вперед, она остановилась прямо перед президентом и, театрально подняв правую руку, указала на мистера Линкольна и выразительно обратилась к нему по поводу свободы человека. В заключение своего выступления она самым впечатляющим образом заявила:

— В духовном мире существует собрание мудрых духов, которые заботятся о благополучии этой нации. Вы, сэр, были призваны на свой нынешний пост, чтобы служить великой и могущественной цели. Сегодня тысячи людей находятся в физическом рабстве, и с их шеи должно быть снято ярмо угнетения, чтобы эта республика могла возглавить мир. Вы — избраны для этого!

Издайте, мы умоляем вас, Прокламацию об освобождении рабов, дающую свободу рабам, и с этого часа победа увенчает армию Союза, и Небеса и человечество будут на высоте.

Я бы хотел, чтобы вы представили себе эту молодую девушку, когда она стояла в тускло освещенной комнате; ее волосы ниспадали до пояса, а лицо светилось энтузиазмом. Она была воплощением вдохновения, Жанна д'Арк в самые яркие моменты своей жизни не могла бы проявить больше силы. Мы завороженно слушали эти обжигающие слова, и когда они закончились, в комнате не осталось сухих глаз.

Молодая девушка, наконец, пришла в себя и попятилась, смущенная тем, что обратилась к президенту. Мистер Линкольн был потрясен тем, что услышал, и это, по сути, было одним из самых убедительных призывов к защите прав человека, какие я когда-либо слышал. Говорили, что руководящим духом был Сенека, великий римский философ.

Когда мы уходили, президент повернулся ко мне и сказал: «Я глубоко впечатлен тем, что услышал».

Это было в конце декабря 1862 года. 1 января 1863 года была издана великая Прокламация об освобождении рабов, и с тех пор в двадцати шести последовавших сражениях победа была на стороне Союза. Точное предсказание молодой девушки сбылось.

В последующих беседах, которые я вел с президентом, он рассказывал о бесчисленных спиритических сеансах, которые проводил с Чарльзом Фостером, миссис Мейнард, мистером Конклингом и другими, и он часто упоминал о той богатой событиями ночи в 62-м году, и всегда самым серьезным тоном.

Если принять историю, рассказанную полковником Кейсом, за абсолютную правду, то она чрезвычайно интересна, но вряд ли оправдывает утверждения многих спиритуалистов. В качестве примера оккультных явлений личный опыт президента Линкольна, когда он увидел себя в зеркале, представляется мне гораздо более убедительным. Видения живых людей не редкость и обычно являются предупреждением о бедствии. Мистер Линкольн вряд ли страдал галлюцинациями. Взгляды, которые он высказывал на спиритизм, не требуют пояснений.

Президент был, в лучшем случае, непредубежденным любознательным человеком — исследователем, желавшим убедиться в существовании оккультных явлений.

ВОЛК В ТЕМНОТЕ

Дж. Пол Сатер

Джеффри Арнольд подозвал меня к окну.

— Видите это? — спросил он. — Вон в том темном месте у ворот? — Он указал на это место, а другой рукой схватил меня за плечо.

Я покачал головой. Разрушенная кирпичная стена, окружавшая причудливое круглое здание, в котором мы жили, известное как Башня Плюща, возвышалась справа от ворот сильнее, чем где-либо еще на всем ее протяжении. В результате тень от стены, отбрасываемая луной на нашу лужайку, там была шире. Это и было «темное пятно». Единственный электрический фонарь в центре кампуса, так или иначе, почти ничего не менял. Я вглядывался в тень, куда он указывал, но, хотя сильно перегнулся через широкий каменный подоконник, ничего не увидел.

— И что, по-вашему, я должен увидеть?

Он нетерпеливо хмыкнул.

— Я не могу ответить на этот вопрос, малышка Холлистер. Это означало бы дать вам подсказку. Посмотрите еще раз, пока моя рука касается вас.

Я пытался. Без сомнения, мое воображение разыгралось. Дважды мне показалось, будто я заметил что-то — или кого-то — смотрящего на меня из светящихся теней летней ночи. Каждый раз я переводил взгляд через кампус на серые здания колледжа, — старый Бертон, дремлющий в лунном свете, — а когда снова смотрел вниз, то не видел ничего, кроме желтого отблеска на мерцающих травинках, колышущихся под ночным ветром. Я сказал об этом Арнольду. Еще раз хмыкнув, он отошел от окна и бросился в кресло у стола, за которым занимался своими исследованиями.

— Знаете, Холлистер, это забавно… — Он вытянул свои длинные ноги так, что его ступни показались из-под стола, за которым я сидел. — Я ни с кем не говорил об этом с тех пор, как ушел Тантенберг. Это было почти пять лет назад, когда я учился в подготовительной школе. Почему я выбрал вас? Вы ведь никогда не интересовались оккультизмом, не так ли?

— Я вообще ничего об этом не знаю, — сказал я ему.

— И никогда, случайно, не видели привидений? — Он задал этот вопрос с задумчивым видом, но я улыбнулся.

— Ни за что не поверил бы, что они есть, даже если бы увидел.

Он широко улыбнулся. Лицо у него было длинное, худощавое и серьезное, с непропорционально глубоким подбородком, но улыбка была мальчишеской. Именно это привлекло меня три месяца назад, когда я, скромный новичок, расположился рядом с его квартирой в башне Плюща.

— Раз уж я зашел так далеко, то, пожалуй, расскажу вам остальное. — Его лицо снова стало серьезным. — Когда человек несколько лет работает, видя и слыша то, чего не видят другие, он достигает точки, когда ему приходится кому-то довериться, иначе он лопнет. В этом моя проблема. Мне не с кем поговорить — по крайней мере, об этом.

Он сделал рукой полукруг, указывая на ряды книг в своей библиотеке. Даже я с первого взгляда понял, что это не обычные книги.

— Я занимался этим в одиночку еще со времен Тантенберга.

— Кем он был? — поинтересовался я.

— Мой старый «профессор» психологии в Бедлингтоне. Странно, что он преподавал в таком месте, как это! В Америке нет более специализированной подготовительной школы. Конечно, когда они узнали о нем… — Он замолчал, усмехнувшись. — Говорили, что он вступил в сношения с дьяволом. Возможно, так оно и было. В любом случае, случился ужасный скандал. Беднягу Тантенберга уволили. Я сам был близок к тому, чтобы со мной поступили точно так же, но Правление решило, что я стал его жертвой и на самом деле ни в чем не виноват, поэтому все, что они сделали, — это заперли меня в моей комнате на месяц. Я часто думал, что, будь у меня свобода, я мог бы связаться с Тантенбергом. Когда я вернулся на прежнюю работу, он ушел навсегда. Больше я никогда его не видел. Итак, Холлистер, — он наклонился ко мне через стол. — Вы, конечно, изучали физику?

— Два семестра.

— Значит, вы знаете о свете, звуке и обо всем остальном; о вибрациях выше и ниже доступного спектра, которые мы не можем видеть? А о звуках слишком высокой частоты или слишком низкой, чтобы мы могли их слышать? Вам никогда не приходило в голову, что существа — называйте их как хотите — могут обитать на этих частотах?

— Вы имеете в виду реальных существ — осязаемые предметы?

— О, они вполне реальны, уверяю вас, — сухо сказал он. — Но относительно того, что они осязаемы, — это означает, вы имеете возможность прикоснуться к ним, — я в этом не уверен.

— Однако вы можете их увидеть?

— Я видел их. Мне показалось, один из них начал проявляться сегодня вечером, когда мы смотрели в окно. Я посчитал это хорошей возможностью посвятить вас. Но вы ничего не увидели. — Он улыбнулся. — Холлистер, вы когда-нибудь читали «Басни Эзопа», когда были мальчиком?

— Я до сих пор их читаю.

— Должно быть, интуиция меня не подвела. Все-таки, есть что-то общее в двух парнях, которым нравится Эзоп. Без сомнения, вы помните историю о женщине, у которой на руках был плачущий ребенок, и она пригрозила выбросить его волку за окно, если он не будет хорошо себя вести?

Мои мысли вернулись в старый дом с широкими, продуваемыми сквозняками коридорами и маленьким мальчиком, читающим басни Эзопа у темного окна. Маленьким мальчиком был я. Арнольд пристально посмотрел на меня и кивнул, как будто прочитал мои мысли.

— Конечно, она не выбросила ребенка, — продолжил он. — Но, на мой взгляд, самое впечатляющее в этой истории было то, что в темноте поджидал волк. Предположим, ребенок выпал случайно!

Я молча кивнул. Я тоже думал об этом в те смутные дни, когда меня одолевали детские страхи.

Арнольд поднялся со стула. Он медленно подошел к окну. Я подумал, что он собирается снова поманить меня к себе. Вместо этого он повернулся, в его глазах горел какой-то тлеющий огонь, а лицо было очень мрачным.

— В этой басне много интересного, Холлистер. Я не имею в виду очевидную мораль, изложенную в книге. Я имею в виду мысль, которая пришла в голову неизвестному автору. Уютные, освещенные комнаты нашей жизни — нашей безопасной, упорядоченной, слепой жизни. Темное окно. Волк, поджидающий снаружи в темноте. Боже мой, в какой кошмар некоторые из нас попадут, когда умрут!

Я обнаружил, что тоже стою и смотрю ему в лицо. Дело было не столько в том, что он сказал, сколько в тоне, каким это было произнесено. На мгновение, — меньше, чем на мгновение, пока он говорил, — в моем мозгу приподнялся занавес, и я выглянул наружу. Помню, в ту долю секунды я подумал, что это занавес, который был опущен еще до моего рождения и который при обычном течении жизни не поднялся бы, пока я дышал. Но он действительно поднялся. Я выглянул наружу. Арнольд что-то прочел в моих глазах и, взяв меня под руку, подвел к окну.

— Попробуйте еще раз увидеть темное пятно, Холлистер, — мягко посоветовал он. — Луна сместилась, но там все еще довольно темно. Видите что-нибудь?

Я не видел.

— Ну что ж! — Он отвернулся от окна. — Я сам сейчас этого не вижу. Есть существа, которые живут за пределами наших возможностей — но некоторые из них не очень далеко за границами того, что мы можем видеть при определенных условиях. Старина Тантенберг научил меня развивать свои способности в этом направлении, и с тех пор, как познакомился с ним, я прошел немалый путь. На некоторые вещи, которые я вижу, не очень приятно смотреть. И все же они реальны. Всем нам когда-нибудь придется их увидеть. Вы бы хотели научиться?

Я колебался несколько секунд, и он ласково положил руку мне на плечо.

— Идите спать, Холлистер. Хорошенько поспите. Это слишком важный вопрос, чтобы принимать поспешные решения, уверяю вас. Завтра или чуть позже мы сможем обсудить его снова. Сейчас я собираюсь лечь спать, и потребуется нечто большее, чем элементали, чтобы не дать мне уснуть.

— Элементали?

— Так их называют, — пояснил он. — Спокойной ночи.

И все же это была не самая удачная ночь для меня. Моя спальня располагалась прямо под квартирой Арнольда. У нас было странное жилище. Это было самое старое здание в кампусе — оно стояло здесь задолго до основания самого колледжа, и, несмотря на то, что различные противоречивые традиции пытались объяснить его странную конструкцию, похожую на башню, никто из тех, кого я когда-либо встречал, не мог рассказать мне правду об этом. Все квартиры были соединены винтовой лестницей. С тех пор как я переехал сюда, юноша, живший в квартире на первом этаже, заболел и уехал домой. Оно оказалось в нашем с Арнольдом полном распоряжении, если не считать уборщицы, каждый день наведывавшейся в наши комнаты.

Полы были тонкими и старыми. Я слышал, как Арнольд ходит по квартире. Он ходил взад и вперед у меня над головой. В наших спальнях не было ковров. Время от времени шаги прерывались долгой паузой. Я знал, что он пошел в свой кабинет выглянуть в окно. Наконец, я тоже подошел к своему окну.

Тень у калитки больше не светилась. Она лежала, черная и угрожающая, поперек нашей лужайки, как нечто зловещее. Узкая полоска мерцающего желтого света далеко слева — вот и все, что осталось от луны.

Я вернулся в кресло и уже закурил трубку, когда снова услышал шаги Арнольда.

Я подбежал к окну. То, что я увидел, не было галлюцинацией. Это был тонкий серый силуэт, пересекающий узкую полосу лунного света — пересекающий быстро, но крадущийся, как загнанный зверь. Арнольд закричал надо мной. Серое существо метнулось в тень. Я услышал, как оно бежит по траве. Оно бежало к двери у подножия нашей лестницы. Мы никогда не запирали эту дверь. Через мгновение я снова услышал это существо. Оно поднималось по лестнице.

Я вжался в темноту за окном. Моя дверь была не заперта. Но бегущие шаги не остановились. Они помчались наверх, и я услышал, как дверь Арнольда распахнулась.

Мне показалось, они обменялись несколькими словами. Но я никогда не буду в этом уверен. Если кто-то и заговорил, — Арнольд или его посетитель, — их разговор был очень коротким. Я успел услышать не более полудюжины слов, прежде чем с лестницы донесся другой звук.

Я никогда раньше не слышал ничего подобного, но его природу нельзя было спутать ни с чем. Это был хриплый крик человека, охваченного ужасом и агонией.

Не успел крик затихнуть, как дверь в комнату Арнольда снова открылась.

— Холлистер! Холлистер! — позвал он.

Я поднимался по шаткой винтовой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Прежде чем я добрался до самого верха, Арнольд, пошатываясь, бросился мне навстречу. Я удержал его от падения вниз головой. Он всхлипывал.

— Бедняга! — задыхался он. — Это настигло его! Он пришел ко мне за защитой, но это его настигло!

— Что — это? — спросил я.

В круге света от лампы в его кабинете я разглядел только ногу чего-то, лежащего ничком и скрюченного.

— Пойдемте, — все, что он ответил.

Казалось, он пришел в себя, как только отпустил меня. Я последовал за ним в кабинет и заставил себя взглянуть на человека, лежавшего на полу.

Это был невысокий чернобородый мужчина, очень худой. На его искривленном, желтого цвета, лице, застыла гримаса ужаса, который, по всей видимости, был его последней земной эмоцией. Однако, пока я смотрел, черты лица начали разглаживаться, приобретая холодное спокойствие смерти.

— Итак, Холлистер, — Арнольд схватил меня за руку. — Садитесь на мою кровать. Нам нужно решить, что делать.

— Кто это? — спросил я.

— Это Тантенберг. — Он усадил меня на кровать и сел рядом со мной. — Не спрашивайте меня, как он сюда попал. Я имею представление об этом не больше, чем вы. Все, что я знаю, он пытался сбежать. Это было очевидно. Возможно, я был единственным человеком в мире, который мог бы ему помочь — во всяком случае, единственным, о ком он знал. Но он пришел слишком поздно. У него не было времени. Это его настигло.

— Что его настигло? — спросил я.

— То, что его убило. — Он приблизил свое мрачное лицо к моему. — Послушайте, Холлистер. Вы сходите за деканом Кэмпбеллом? По этому поводу должно быть проведено расследование, коронер и все такое. Причиной будет названа болезнь сердца. Они всегда так делают.

— Сейчас оденусь и схожу.

Он задержал меня.

— Старина, — я вздрогнул, услышав необычную нотку мольбы в его твердом голосе. — Не задерживайтесь.

Я пообещал и пошел в свою комнату одеваться.

Через пятнадцать минут я вернулся, не дожидаясь декана. Я просто передал сообщение и ушел. Странная нотка в голосе Арнольда встревожила меня. Но он все еще сидел на краю кровати. Когда я плюхнулся рядом с ним, мой взгляд, словно зачарованный, обратился к открытой двери его кабинета. Он переставил масляную лампу на столе. Теперь тело лежало в тени, и я был этому рад.

— Молодец, маленький Холлистер! — Он нервно сжал мое колено своей длинной, изящной рукой. — Полагаю, декан придет, когда оденется? Вы все еще не понимаете, что все это значит, не так ли?

Я покачал головой.

— Подумать только, когда-то я тоже ничего не знал! Вы никогда не читали Майерса, Барретта или О'Доннелла? Возьмите что-нибудь из моих книг, когда у вас будет время. Но неужели вы даже не слышали об элементалях?

Я встретился взглядом с его проницательными темными глазами, в которых читалось недовольство. Мне стало немного стыдно. В ту душную летнюю ночь в моей голове крутились мысли о жизни и смерти, и мои чувства были закрыты ими. В тихом кампусе послышались шаги. Дружеская хватка моего спутника усилилась.

— А вот и он. Я не слышал, чтобы он передвигался так быстро с тех пор, как начал работать здесь. Элементали, малыш Холлистер, — это духи, которые никогда не облекались в плоть. Они постоянно воздействуют на человека, обычно без его ведома. Некоторые из них невероятно могущественны и порочны, как раз из-за таких, как бедный старина Тантенберг. Почему это добралось до него? Потому что это было зло. Такие существа убивают из чистого желания. Послушайте, Холлистер, я слышу декана. Он только-только начинает подниматься по лестнице. Прежде чем он войдет, я хочу вам кое-что сказать.

Я совсем один на свете — отец и мать умерли, никто не может подсказать мне, чем заниматься. Все, что у меня есть, — это куча денег. До сегодняшнего вечера я не мог определиться со своей карьерой. Это все решает! — Он почти яростно махнул рукой в сторону жалкой, изломанной фигуры на полу кабинета. — Они назовут это сердечной недостаточностью — запомните мои слова! Но, как бы они это ни назвали, я знаю правду. Я знаю, что его убило. Боже, помоги мне, я видел, как он умирал! Хотя такие опасности возможны для человека, нужно, чтобы кто-то посвятил свою жизнь их изучению и предотвращению. Это будет моя работа! Вы слышите меня, Холлистер? Я призываю вас запомнить, что я сказал. — Его голос изменился. — А вот и декан.

Наш декан в Бертоне, Уильям Кэмпбелл, был худощавым старым шотландцем с глубокими глазами, обладавший редким пониманием. Я часто думал, что, если бы Арнольд счел нужным рассказать ему всю историю целиком, со всеми ее потрясающими последствиями, старик, возможно, понял бы. Он был родом с Высокогорья, жители которого чаще других заглядывают за завесу. Его совет в этот критический момент мог бы предотвратить ужас, который должен был обрушиться на нас той ночью.

Рассказ Арнольда был вполне прозаичным. Тантенберг, старый профессор, которого он не видел много лет, неожиданно навестил его и упал замертво, не сказав ни слова. Это было все, что он знал. Возможно, декан Бедлингтонского университета знает адреса родственников. Ни декан Кэмпбелл, ни коронер, который приехал позже и объявил причиной смерти сердечную недостаточность, как и предсказывал мой друг, не смогли добиться от Арнольда большего, чем это.

Арнольд достаточно спокойно отвечал на неизбежные вопросы. Когда осмотр был закончен, он перевел взгляд с декана на толстого, флегматичного коронера и, в свою очередь, задал вопрос.

— Что вы собираетесь с ним делать? — Он кивнул в сторону тела.

— На обратном пути я позвоню в похоронное бюро и попрошу их приехать прямо сейчас. Тело может полежать у них, пока проводится расследование, — ответил коронер.

Арнольд выразительно покачал головой.

— Мне бы этого не хотелось. Тантенберг был моим другом. Почему бы не оставить его здесь, пока не отыщутся его родственники? И пусть гробовщик подождет до утра.

Густые седые брови декана Кэмпбелла удивленно приподнялись. Он взглянул на меня, потом на коронера.

— У меня возражений нет, — сказал я.

Коронер пожал плечами и улыбнулся.

— Если у вас их нет, молодой человек, то и у меня тоже. — Это касается только вас, вашего друга и доктора Кэмпбелла. Без сомнения, владелец похоронного бюро будет рад выспаться.

— Вы уверены, что хотите этого, Арнольд? — Суровое, доброе лицо декана было непроницаемо. — Большинство молодых людей пошли бы на все, чтобы избежать чего-либо подобного.

— Он был моим другом, — упрямо возразил Арнольд. — В любом случае, я отличаюсь от большинства молодых людей.

— Я думаю, что так оно и есть. — Старик задумчиво кивнул. — Дружба — замечательная вещь, молодой человек. Никто никогда не скажет, что я помешал одному другу поделиться с другим последними сокровенными мыслями. Будь по-вашему.

Прежде чем уйти, двое мужчин отнесли бедного Тантенберга на кушетку в кабинете Арнольда. В дверях доктор Кэмпбелл обернулся. Коронер уже спускался по винтовой лестнице.

— Теперь, когда он ушел, хочу вас спросить. Не позволите ли вы мне разделить с вами бдение?

На мгновение мой друг, казалось, заколебался. Затем покачал головой.

— Спасибо, доктор Кэмпбелл. Вы очень добры, сэр. Но мы с Холлистером и сами прекрасно справимся. Нет необходимости лишать вас отдыха. Я даже думаю, что предпочел бы…

Старик понимающе кивнул.

— Да. Да. В конце концов, он был вашим другом. Если передумаете, не бойтесь разбудить меня. Спокойной ночи.

Не успел доктор Кэмпбелл спуститься, как Арнольд повернулся ко мне. Мы все еще стояли в его кабинете. Тантенберг, которого коронер отнес от лампы, лежал в тени на диване.

— Вы хотите остаться, Холлистер? Вы не боитесь?

— Вы думаете, нам стоит понаблюдать за ним до утра? — спросил я.

— Я в этом уверен.

— Тогда, конечно, я останусь.

— Мне не хотелось бы говорить об этом, — серьезно продолжил он. — Но вы будете в большей безопасности, чем декан. Он пожилой человек. Возможно, у него слабое сердце. А я не в состоянии наблюдать в одиночку. Можете считать меня трусом, если хотите.

Прежде чем я успел ответить, он резко развернулся и, обойдя стол, быстро подошел к кушетке, на которой лежало тело. Взгляд, казалось, придал ему уверенности, если это было то, чего он хотел. Он отвернулся и сурово посмотрел на меня, его ноздри расширились.

— Нам лучше сесть так, чтобы мы могли видеть его лицо. Согласны, Холлистер?

Я кивнул. Он поставил кресло у изножья дивана и жестом пригласил меня сесть. Одно кресло уже стояло у изголовья. Он подошел к открытому окну, вгляделся в темноту, затем сел на то кресло.

— Мы ни в коем случае не должны засыпать. Если мы заснем сегодня ночью, то можем больше не проснуться. И мы должны быть уверены, что лампа не погаснет. Слава Богу, здесь достаточно масла!

— Возможно, нам следует закрыть окно, — предложил я.

— Нет. — Он покачал головой. — Я хочу, чтобы и окно, и дверь были открыты. Мы в большей безопасности, если воздух будет циркулировать. Замкнутое пространство дает слишком много возможностей для концентрации энергии. Жаль, что в этой старой развалине так и не установили проводку! — Он внезапно ухмыльнулся. — Вы не понимаете, о чем я говорю, не так ли, Холлистер? Что ж, я расскажу вам. Бедный старина Тантенберг был убит призраком. Если говорить простым языком. Я весь вечер чувствовал вокруг что-то зловещее.

Когда я в первый раз подозвал вас к окну, мне показалось, будто я это видел. Я уверен, Тантенберг находился где-то поблизости, хотя тогда я этого не знал. Он пытался убежать от этого, пытался найти меня, чтобы я ему помог. Но он опоздал. Я не смог спасти беднягу от смерти. Только от смерти, Холлистер. — Его губы сжались. — Но, да поможет мне Бог, этот дьявол не получит его тело!

— Какая польза от его тела для этого? — У меня голова шла кругом. Все это было чудовищно, невероятно. И все же я поймал себя на том, что задаю этот вопрос трезво, хотя в горле так пересохло, что слова с трудом срывались с языка.

— Спросите меня об этом позже. Вам будет проще, пока вы не знаете. Нам предстоит борьба. Помните, что сказал Святой Павел? — Его голос понизился: — «Мы боремся не против плоти и крови, но против Начальств, против Властей, против Правителей Тьмы этого мира». Такова ситуация, Холлистер. Все, что я хочу, чтобы вы сделали, это сидели там — сидели и были самим собой, здравомыслящим и прозаичным. Вот как вы можете помочь. Сидите там — и постарайтесь сохранить рассудок!

Я наклонился вперед в своем кресле — к нему и к трупу на диване. Внезапно у меня возникло ужасное подозрение относительно того, что он имел в виду.

— Вы хотите сказать, что это ударит по нашему…

— Нашему разуму, — мрачно закончил он за меня. — Теперь вы знаете. Постарайтесь не думать об этом. Думайте о чем-нибудь другом — о чем-нибудь, что находится далеко отсюда.

Я почувствовал, как мои зубы впились в губы от усилия, которое я предпринял, чтобы последовать его совету и подумать о чем-нибудь, не связанном с этой комнатой — с молчаливым обитателем дивана, с маленькой лужицей болезненно-желтого света на ковре, с темным окном, из которого дул тихий, призрачный ветерок.

Лучшее, что я мог сделать, — это воскресить в памяти старый дом с продуваемыми сквозняками коридорами; себя, тщедушного и дрожащего, сидящего у этого черного окна — окна в прошлое — не смея заглянуть в темноту за ним из страха перед поджидающим волком. Я попытался направить свои мысли в более светлое русло. На мгновение мелькнули приятные воспоминания. Но они не остались. Когда я в них нуждался, — украдкой взглянув в мрачные глаза Арнольда, я понял, как сильно в них нуждался, — они быстро проносились мимо, а волк все еще был там.

Я старался не смотреть на безмятежное лицо Тантенберга. Но внезапно Арнольд с шипением втянул воздух, застав меня врасплох. Я проследил за его взглядом, направленным на спинку дивана. Один из локонов мертвеца приподнялся от внезапного порыва ветра. Он на мгновение приподнялся и снова опустился ему на лоб. В следующее мгновение снаружи раздался протяжный, тонкий смешок — я не могу назвать его по-другому. Казалось, он раздался где-то высоко в воздухе.

Арнольд вскочил.

— Слышали это, Холлистер?

У меня не было времени ответить. В комнате завыл ветер. Он ворвался в комнату, когда смех стих. Арнольд бросился к лампе. Я прыгнул, протянув руку к окну, но его повелительный приказ остановил меня на полпути.

— Не закрывайте окно! Клянусь своей жизнью, не смейте закрывать окно! Осторожно!

Он заслонял лампу своим телом. Широкое пламя, сильно наклонившееся и почти погасшее от силы первого порыва, восстановилось.

— Берегите ее, Холлистер. Я должен вернуться к Тантенбергу. Они попытаются потушить лампу — не позволяйте им. Вот они снова здесь!

Я не заметил, как он внезапно перешел на множественное число, но это показалось мне точным. Порыв ветра, исходящий от одного источника, вряд ли мог бы охватить столько направлений, сколько налетевший в этот момент ветер. Я перегнулся через стол, пытаясь буквально втиснуться между лампой и окном. На столе не было скатерти, которую можно было бы использовать в качестве ширмы.

Эта атака показалась мне более продолжительной. Они чуть не одолели меня. Как раз в тот момент, когда пламя разгорелось так сильно, что малейшее дополнительное усилие могло бы его погасить, я хлопнул ладонью по дымоходу. Желтый полукруг пламени вспыхнул ярко и сильно.

— Холлистер! — Арнольд стоял перед телом на диване. Это была оборонительная поза. Его горящие глаза были устремлены на открытое окно. — Следите за ними, Холлистер!

Ветер стих. Я снова протянул обожженную руку к лампе, затем замер и вопросительно посмотрел на него. Я почувствовал легкое дуновение, словно ребенок задувал свечу на день рождения. Лампа мигнула. Прежде чем моя рука коснулась горячего стекла, мы оказались в темноте.

— Это здесь, Холлистер! Помогите! Помогите!

Стол, на котором стояла потухшая лампа, с грохотом упал на меня. Я попытался отодвинуть его в сторону. Потерпев неудачу, я нашел проход между столом и стеной. Где-то в густой темноте прямо передо мной шла ожесточенная борьба. Арнольд снова позвал меня по имени, но его голос сорвался. Я резко рванулся на звук.

И обнаружил, что лежу на диване. Тело исчезло. Не задумываясь, что бы это могло значить, я упал на колени. Две борющиеся фигуры оказались между мной и окном.

— Держитесь, Арнольд! Я иду!

Голос принадлежал мне, но я едва ли осознавал, что произношу слова. Я бросился к ним, но не успел. Как раз перед тем, как я добрался до борцов, один из них вывалился из окна. Раздался хриплый крик.

Оставшийся в комнате повернулся и с яростью бросился на меня. Его силуэт все еще вырисовывался на фоне окна. Я разглядел, что это был невысокий мужчина. Возможно, это придало мне храбрости. А может, дело было в том, что схватка, похоже, стала телесной. Несмотря на свой маленький рост, я был спортсменом в гораздо большей степени, чем Арнольд. Я не боялся попробовать свои силы в бою такого рода.

Мой противник не сделал ни малейшей попытки защититься. И действительно, когда мои пальцы потянулись к его горлу, он рассмеялся. Затем я схватил его за горло. Мои руки начали сжимать его трахею.

Так же быстро моя хватка снова ослабла. Его борода коснулась тыльной стороны моих пальцев. В тот же миг я осознал, что кожа у него липкая и довольно холодная. И на горле не было пульса. Меня охватил ужас.

Смех раздался снова. Холодные пальцы сомкнулись на моем горле. На меня навалилось чье-то жесткое тело и медленно отбросило меня назад. Я погрузился в кромешную тьму, в которой мои чувства стучали, как барабаны, и черные тучи расступились, чтобы принять меня.

— Холлистер! Малыш Холлистер!

Я медленно выныривал из глубин и наконец открыл глаза в ответ на повторяющийся зов. Надо мной склонился Арнольд, одна сторона его лица была в синяках, почти неузнаваема. Я лежал на его кровати, и благословенный дневной свет наполнял комнату.

Таковы были мои первые ощущения. Следующим моим ощущением было то, что у меня сильно болит горло. Я осторожно дотронулся до него рукой и обнаружил, что оно забинтовано. Арнольд с улыбкой кивнул.

— Не пытайтесь пока разговаривать, Холлистер. Я расскажу вам все. Не знаю, кому из нас повезло больше. Я пролетел два этажа и упал сначала в кусты, а потом на цветочную клумбу, и это спасло мне жизнь. И я вернулся сюда как раз вовремя, чтобы убрать его пальцы с вашего горла, и это спасло вас. Конечно, дневной свет тоже имеет к этому отношение. Если когда-нибудь рассвет и наступал вовремя, то это случилось прошедшей ночью.

Мой затуманенный мозг уловил в его словах едва заметный акцент.

— Чьи пальцы? — прошептал я.

— Примите это спокойно, старина! Я обещал, что расскажу вам все, — я так и сделаю. Помните, я говорил вам, что оно может попытаться завладеть телом бедного старого Тантенберга? Я боролся с ним силой воли и света. Но ему повезло, лампа погасла.

Я сел. Ужас победил мою слабость.

— Он ушел?

Арнольд медленно покачал головой и улыбнулся.

— Его бедная, изношенная оболочка лежит на диване в нашей комнате, там же, где ее положили прошлой ночью. Скоро должен приехать гробовщик — я надеюсь, он не обнаружит ничего подозрительного. Нет, Холлистер, старина, мы все-таки одержали победу; поражение, которое закончилось победой. Оно достигло своей первой цели — тела. Оно почти достигло своей второй — вашей и моей смерти. Но третья попытка — бессрочное обладание смертным телом, в котором можно претворять в жизнь свои коварные замыслы, — потерпела полный провал. Вы, я и дневной свет помешали ему. Второй попытки не будет. Не знаю почему, но ее не будет.

В моей голове промелькнула странная мысль. Ей не было места в той невероятной трагедии, через которую мы прошли, и все же она пришла.

— Арнольд, — сказал я, — если это будет делом всей вашей жизни, придется ли вам падать из окна двухэтажного дома каждый раз?

Он не ответил словами; он улыбнулся. Немного искаженная, немного вымученная из-за того, что половина его лица напоминала бифштекс, это была, тем не менее, та самая добродушная улыбка, которую я так хорошо знал.

СЕКРЕТЫ ЛЖЕМЕДИУМОВ И ИХ ЧУДЕСА

Тео Аннеман

То, что известно как «начертательная система» чтений экстрасенсов-шарлатанов, полностью зависит от врожденной проницательности и интуиции, а также от способности навязать собеседнику «тему разговора», соответствующую его характеру, образованию и обстоятельствам.

Такое чтение обычно проводится без каких-либо ухищрений. В основе метода лежит набор важных условий, ассоциаций и событий, который фиксируется в сознании медиума и на основе которого строится и совершенствуется чтение. Этот базовый набор опытный медиум тщательно использует в соответствии с индивидуальностью и внешним видом клиента.

Однако сначала медиум, предварительно побеседовав с клиентом, пытается изучить его характерные черты и запомнить детали его внешности. Ибо, отметив цвет глаз, волос, лица, форму черт и любые другие физические особенности, медиум способен дать более или менее точные описания так называемых «естественных» друзей, врагов и соперников.

Обратите также внимание, что медиум начинает чтение с того, что закрывает глаза, поскольку было обнаружено, впечатления воспринимаются легче, а клиенты лучше реагируют, когда глаза закрыты. Кроме того, медиум всегда стремится к физическому контакту, держа клиента за руки. Это помогает, благодаря деликатным и непроизвольным мышечным действиям со стороны клиента, удерживать медиума на правильном пути.

Чтобы продолжить чтение: следующие темы, в указанном порядке, представляют собой основы методики, так сказать, «общий план»:

1. Настоящее время.

2. Личный магнетизм. Очарование. Контроль над другими.

3. Возраст. Болезни, на которые следует обратить внимание. Несчастные случаи.

4. Инвестиции. Партнерские отношения. Трудоустройство.

5. Лучшие друзья. Препятствия на пути.

6. Враги, за которыми стоит понаблюдать. Неуверенность в себе.

7. Экстрасенсорные способности. Предчувствия. Понимание человеческой натуры.

8. Браки. Денежные затруднения.

9. Предупреждения.

10. Перемены в отношениях. Поездки.

11. Сюрпризы. Удачные годы, месяцы, даты и дни.

12. Причина всех неблагоприятных событий. Перемены и результат.

Вышеприведенные двенадцать разделов охватывают практически все сферы жизни клиента, и экстрасенс может использовать их с максимальной пользой. Приведу типичное толкование, основанное на вышеприведенных двенадцати разделах, которое применимо к большинству людей, желающих узнать будущее. Итак:

«Я вижу, что в настоящее время дела внутри страны и в финансовом плане идут не так хорошо, как вам хотелось бы. В некотором смысле, вы заходите довольно далеко, а затем возвращаетесь к тому, с чего начали. Вам кажется, что вы не продвигаетесь вперед, и не получаете вознаграждение пропорционально количеству энергии, затраченной на данное предприятие.

Проблема в том, что вы окружены злым влиянием, беспокоящим элементом, вызывающим задержки, разочарования, потери и неуверенность; и пока вы не устраните это влияние, не приведете силы в гармонию и не направите их в нужное русло, вы не добьетесь успеха, к которому стремитесь.

Ваш личный магнетизм исключительно силен, но в настоящее время, из-за нерешительности вашего ума и условий, в которых вы находитесь, он не находится непосредственно под контролем вашей воли. Вы обладаете способностью влиять на тех, с кем вступаете в контакт, очаровывать их и управлять ими таким образом, который был бы выгоден вам самим; но вы используете лишь малую часть той силы, какой обладаете, по сравнению с тем объемом, который можете использовать. Развитие в этом направлении существенно помогло бы вам в реализации ваших желаний.

Теперь вибрация меняется, и я вижу нечто похожее на фигуру. Да, это фигура. Вам суждено прожить довольно долгую жизнь. Вы достигнете преклонного возраста в восемьдесят шесть или восемьдесят семь лет, и до семьдесят первого года своей жизни вы должны быть в значительной степени свободны от травм, телесных заболеваний или несчастных случаев любого рода. Позже у вас будет небольшое нервное расстройство, некоторое расстройство желудка и нарушение работы желез, но все это пройдет само собой, так что не беспокойтесь о них, поскольку результат будет благоприятным.

Инвестиции в недвижимость, должны оказаться для вас чрезвычайно успешными. В деловых отношениях вы никогда не должны каким-либо образом связывать себя с другим человеком. Вам не следует вступать в партнерские отношения с кем-либо еще, равно как и работать на другого человека, потому что вам не нравится, когда другие диктуют вам свои условия, поскольку вы вполне компетентны в управлении своими собственными делами и знаете это.

Люди противоположного пола — лучшие друзья для вас, чем люди вашего собственного пола. Сейчас я ощущаю влияние человека, чей разум довольно сильно повлиял на ваш. Но точно так же я ощущаю, что ваш разум сильно воздействовал на разум этого человека, однако, похоже, существует какое-то препятствие, какой-то неизвестный фактор или что-то еще, что мешает этому человеку быть для вас именно таким, каким вы хотели бы. Казалось бы, что бы вы ни делали для этого человека и как бы ни старались ему угодить, вы сталкиваетесь с явным безразличием. Однако на самом деле это только кажется, потому что этот человек естественным образом адаптирован к вам и мог бы сделать вашу жизнь счастливой и успешной.

Я также ощущаю влияние другого человека, с которым вы вступаете в контакт, и, похоже, это женщина с голубыми глазами и светлыми волосами. Признаки указывают на то, что вы рискуете быть обманутым таким человеком. В ваших отношениях с ней не слишком полагайтесь на ее слова, но, так сказать, держите ухо востро, потому что этот человек может оказаться лживым в отношении вас. Есть также еще один человек, который недостоин вашего доверия. На самом деле, похоже, есть много людей из тех, с которыми вы общаетесь, завидующие вам из-за вашего успеха в определенном направлении.

Однако в настоящее время, пока они не в состоянии причинить вам вред или серьезные неприятности, вам придется очень внимательно следить за ними. В таких условиях, в каких вы находитесь в настоящее время, эти люди повергают вас в состояние нерешительности, и вы не знаете точно, как вам лучше поступить.

Прямо сейчас у вас на уме два решения, и вы не знаете точно, какое из них выбрать. Вы не знаете, стоит ли позволить этим условиям оставаться такими, какие они есть, еще какое-то время и ждать результата, или попытаться приложить все усилия, чтобы добиться желаемых изменений в вашей жизни. Именно этот последний путь я бы посоветовал вам выбрать.

Вы — человек, который часто имеет представление о том, как будут происходить события, еще до того, как они произошли. Эти впечатления или предчувствия почти всегда верны, но вы не всегда им следуете. В прошлом вы совершали серьезные ошибки, игнорируя их, и все же, благодаря своим экстрасенсорным способностям, вы всегда должны прислушиваться к предупреждениям, которые приходят к вам изнутри. Это убережет вас от того, чтобы быть обманутым. Однако вас не так уж часто обманывают, так как вы хорошо разбираетесь в человеческой натуре. Тем не менее, в прошлом вы были обмануты человеком, против которого вас предостерегали, но это было то предупреждение, к которому вы не прислушались.

В вашей жизни я вижу два брака, один из которых успешен, а другой — умеренно успешен. Первый из двух — это все, чего можно желать во всех отношениях. С вами довольно туманно связаны какие-то деньги, которые позже поступят через некоего человека, но с получением которых у вас возникнут некоторые трудности. По этому поводу возникнут споры, некоторая задержка или возникнут трудности с установлением точных сумм, но, тем не менее, вы их получите.

Я также вижу какой-то важный документ, который вам предстоит подписать, и по этому документу ползет зеленая змея. Этот знак указывает на то, что с документом связан какой-то обман. Я должен попросить вас быть очень осторожными в отношении него. Позади вас в воздухе парит большой темный глаз, который указывает на то, что кто-то по какой-то причине наблюдает за вами. Это предупреждает вас о необходимости быть осторожным и, по-видимому, предвещает получение каких-то неожиданных новостей в течение нескольких дней. Однако это не будет плохой новостью и не будет иметь большого значения.

Некий человек собирается прийти к вам и поделиться важной информацией, которую вы будете рады услышать. Это касается другого человека и того, что будет сказано или сделано в отношении его планов и намерений, — со всем этим вы будете связаны. Примерно в это же время вы также получите письмо, в котором будет содержаться сюрприз или какое-либо неожиданное предложение.

В течение этого года я предвижу перемены в ваших делах. Кажется, это полностью изменит вашу жизнь, но если это произойдет при тех условиях, которые вас окружают сейчас, это окажется пагубным и крайне неблагоприятным для вас. Я чувствую путешествие. Оно будет сочетать в себе как удовольствие, так и выгоду для вас.

1931 и 1932 годы окажутся для вас очень насыщенными событиями из-за ряда неожиданностей и перемен, которые, однако, не будут благоприятными. Самыми лучшими и удачными днями месяца для вас являются второе, двенадцатое и двадцать второе число. Это подтверждает мою теорию о том, что в вашей жизни полностью доминирует цифра 2. Любые важные изменения в бизнесе, сделки или начинания имеют гораздо больше шансов на успех, если они совершаются в один из ваших удачных дней. Среди дней недели среда — это тот день, который, по-видимому, соответствует вашей индивидуальности.

Наконец, я хочу донести до вас, что при тех условиях, которые вас окружают сейчас, вы вынуждены думать, будто все работает против вас. Из-за того, что события развиваются не так, как надо, независимо от того, что вы делаете или как сильно стараетесь, я могу только предположить, что это прямой результат того, что называется «антагонистическим влиянием», которое, должно быть, окружает вас. Это влияние, которое вы можете временами ощущать, воздействуя на вашу нервную систему, заставляет вас чувствовать себя подавленным и обескураженным. Это просто потому, что некоторые оккультные силы вокруг вас находятся в дисгармонии, и я бы посоветовал вам привести эти силы в гармонию; устранить вредные влияния, что приведет к полному изменению вашей жизни с той, какая она есть сейчас, на ту, какой вы хотите ее видеть. Очевидно, это также повлияло бы на другого человека в вашей жизни, о котором я говорил, и привело бы к идеальному состоянию любви, гармонии, счастья и успеха. Конечно, это было бы все, чего только может пожелать человек.

Теперь, если у вас есть какие-либо важные вопросы или проблемы, на которые я не ответил в ходе этого чтения, вы можете высказать их, но после такой просьбы, пожалуйста, сосредоточьте все свое внимание на этих условиях, иначе я не смогу уловить нужную вибрацию».

Таким образом, мы сделали еще одно толкование и заработали еще два доллара, рассказав вам то, что представляет собой не что иное, как общие положения, применимые к жизни любого человека. Мне всегда казалось странным, что серьезно настроенные люди впоследствии искренне думают, что медиум действительно рассказал им то, чего никто, кроме них самих, не знал. Отчасти это объясняется тем, что, когда во время чтения упоминается другой человек, описание всегда довольно расплывчатое и никогда не бывает полным. Разум клиента немедленно отреагирует и выберет единственного человека в его жизни, у которого могут быть причины быть врагом или другом, в зависимости от обстоятельств.

На самом деле не медиум рассказывает о каком-то конкретном человеке, а клиент составляет каталог фигур и расставляет их по местам. Своим рассказом медиум вызывает в воображении клиента серию картинок, в которых всех персонажей играют родственники и друзья клиента. Стоит ли тогда удивляться, если клиент уходит с твердым впечатлением, что совершенно незнакомый человек рассказал ему абсолютные факты о его личной жизни и людях, которые его окружают?

Я предлагаю это как единственное объяснение такой доверчивости обычного человека, который соглашается и платит хорошие деньги за подобное чтение.

Те, кто занимается подобными вещами, зарабатывают, как они это называют, небольшие деньги, но рассчитывают на большие деньги за счет «возврата». Они всегда будут пытаться «подыскать» клиента. Чтобы объяснить это, давайте предположим, что у женщины есть недвижимость, которую она хочет продать, и медиум в ходе чтения развивает эту тему.

Он говорит женщине, что видит будущее светлым и радужным, но что необходимо преодолеть множество влияний, прежде чем все встанет на свои места. Однако, продолжает он, его работа заключается не только в том, чтобы рассказывать людям об их проблемах, но и в том, чтобы по возможности помогать им в реализации их желаний. В этот момент «мистик» произведет некоторые подсчеты и, «подумав», назовет цену, скажем, в 14,50 долларов, за которую он возьмется за ее дело и приложит все свои силы для его благополучного окончания.

Он обязательно попросит клиента подписать заявление, как было описано выше, чтобы обезопасить себя. Как правило, можно легко организовать оплату. Цена, о которой уже говорилось, не самая высокая.

Есть несколько знаменитых экстрасенсов и «духовных наставников», которые неплохо наживаются, потому что их амбиции исчисляются тысячами. Но такие случаи чреваты неприятностями, потому что некоторые люди позже «приходят в себя» и понимают, что что-то не так. Они всегда спешат пожаловаться, когда на кону стоят большие деньги. Другие, конечно, решат отказаться, опасаясь прослыть «легкой добычей». Пока в дело не вовлечено слишком много денег, медиум просто законно берет плату за «консультацию», — совершенно законно.

«Поиск потерянного мужа» — это еще один из старых стандартных приемов, который является, более или менее, еще одним способом «раскрутить» клиента. Часто женщина в ходе гадания просит провидца попытаться найти ее мужа, который исчез, не оставив никаких следов.

Если обратиться к медиуму по этому важному вопросу, то после значительных умственных усилий у него сложится впечатление, что некий адрес, по его мнению, имеет какую-то связь с пропавшим мужем. Этот адрес дает женщина, и он всегда находится на некотором расстоянии. Клиентку просят написать своему мужу по этому адресу, и чтение заканчивается.

Можете сами судить о том, в какое волнение приходит клиентка, получив такую информацию вместе с адресом.

Само собой разумеется, письмо бывает написано без промедления и отправлено по почте. Проходит несколько дней ожидания и неизвестности, прежде чем приходит ответ в таком духе, а внутри все еще запечатанное письмо от клиентки:

«Я возвращаю ваше письмо мистеру… согласно обратному адресу, указанному на конверте. Он снимал комнату в моем доме до позавчерашнего дня, когда получил телеграмму и внезапно уехал, не оставив адреса».

Приходит ли клиентка в восторг и возносит ли медиума на высокий пьедестал подлинной оккультной силы? Увы, да! Это свидетельство убеждает ее больше, чем когда-либо. Разве она почти не нашла своего мужа?

Она и не подозревает, что далекий соратник и друг медиума всегда готов оказать услугу, чтобы заставить мужа оказаться там, где его нет.

Итак, дама возвращается и рассказывает медиуму, насколько успешным он был. Она неизменно хочет, чтобы он попробовал еще раз, и находится в таком состоянии духа, что отбрасывает всякую осторожность.

Теперь провидец говорит ей, что условия изменились и что из-за некоторого волнения ее муж быстро передвигается и никогда не задерживается надолго на одном месте. Он утверждает, что потребуется много сил, чтобы найти его в таких нестабильных условиях, но он попытается. Еще одна встреча назначается на три-четыре дня вперед, но, когда приходит время, провидец признает, что успех ему не сопутствовал, и назначает другую дату. На этой встрече он объясняет, что добился неплохих результатов, но из-за того, что потратил много времени, ему придется спросить дополнительную плату. Эта цена всегда составляет сумму, которую клиентка может себе позволить. Обычно это двадцать или пятьдесят, а иногда и сто долларов. Я знал людей, которые брали взаймы пятнадцать долларов, чтобы собрать двадцать пять, необходимые для специальной консультации.

Итак, мы получаем новый адрес и снова отправляем письмо, на которое возлагаем большие надежды. Что происходит? Другой сообщник медиума уничтожает полученное письмо и никогда на него не отвечает. Проходит время, и когда встревоженная клиентка снова обращается к медиуму, ему остается только сказать, что муж, должно быть, не хочет возвращаться. Ведь муж наверняка получил письмо, иначе оно было бы возвращено.

Очень редко такая клиентка осознает, что у нее просто выманили деньги. И действительно, такого человека трудно убедить в том, что экстрасенс, которому она так безгранично доверяла, — мошенник.

Сотни раз эта схема срабатывала, так будет продолжаться и впредь.

Профессия не зависит полностью от «общих» знаний, с помощью которых они могут заниматься предсказательством. В ход идут тонкие методы обмана, когда это считается целесообразным.

Среди медиумического братства часто встречается история о «синей книге», в которой содержатся данные о личной жизни и семейных делах каждого человека. Но в такой всеобъемлющей степени «синей книги» не существует, да она и не могла бы быть такой полной.

Люди, помешанные на предсказаниях и гаданиях на картах, никогда не успокаиваются, и они всегда находятся в поиске, чтобы увидеть нового замечательного медиума, о котором слышали. Из-за этого каждый медиум, экстрасенс и провидец ведет записи или досье на своих клиентов, с подробными заметками об истории, семье, личной жизни и обо всем интересном, что медиум почерпнул у них во время одного-двух сеансов.

В Сент-Луисе есть один экстрасенс, у которого имеется список из 12 000 разных людей и информация о них.

Если странствующий экстрасенс принадлежит к определенной группе и находится в дружеских отношениях с одним или двумя постоянными медиумами в незнакомом городе, он может получить доступ к записям или любую информацию, которая ему может понадобиться. Вот причина, по которой незнакомый экстрасенс, к которому вы никогда раньше не обращались, может дать вам информацию во время сеанса, которая убедит вас в его искренности. Вы можете не осознавать, что он, возможно, получил эту информацию от другого медиума в том же городе, к которому вы обращались несколько раз.

Почти у всех постоянных медиумов есть большой каталог, охватывающий большинство крупных городов страны. Если у них есть имя и они знают город, у них под рукой достаточно информации, чтобы начать работу. Хотя это не всегда дает стопроцентную гарантию, это источник информации, которым не пренебрегает ни один из современных экстрасенсов.

Пальто, оставленное в прихожей, часто приносит свои плоды благодаря бумажкам и заметкам, которые могут находиться в карманах. Даже на одной из них могут быть инициалы, а на этикетке пальто или шляпы неизменно будет название города, где оно было приобретено. Все эти моменты полезны.

Довольно известный джентльмен, который читает лекции и отвечает на вопросы во время своих экстрасенсорных выступлений, взял за правило звонить хозяину или хозяйке дома за несколько дней до сеанса и спрашивать имена тех, кто, как ожидается, будет присутствовать. Его оправдание заключается в том, что, появившись перед таким количеством людей, он хочет изменить свою «программу» на случай, если среди присутствующих окажутся те, кто уже был свидетелем его демонстрации раньше. Зная даже несколько таких имен, он может заранее узнать информацию об их носителях и в течение вечера убедить их в своей оккультной силе.

Часто медиум просит собеседника написать свое имя и несколько вопросов, на которые он хотел бы получить ответ. Хотя экстрасенс, по-видимому, никогда не соприкасается с написанным и не видит его, в ходе сеанса спрашивающий получает ответы на вопросы, а его имя оказывается известным медиуму. Возможно, если я опишу методы достижения этой цели, это может позабавить читателей, которые захотят развлечь и озадачить своих друзей подобной демонстрацией. С этой целью я расскажу о своем собственном опыте общения с экстрасенсом, у которого я консультировался.

Войдя в комнату, я увидел в центре небольшой круглый стол, по обе стороны от которого стояли стулья для провидца и клиентов. После вступительного приветствия мне вручили лист мягкой бумаги размером примерно три на пять дюймов и мягкий свинцовый карандаш.

— Сначала напишите имя духа, желательно очень близкого вам, — объяснил медиум. — Это может быть мужчина или женщина, которые находятся в Запредельном мире. Затем напишите три важных вопроса, которые вы хотели бы задать, и, наконец, полностью укажите свое правильное имя. После этого, пожалуйста, сложите бумагу три раза сверху вниз и четыре раза крест-накрест.

Сказав это, он взял листок и сложил его так, как проинструктировал меня. Я предполагаю (на самом деле, знаю), он сложил его, чтобы убедиться, — я сложу его точно так же, когда закончу писать. Развернув и передав мне бумагу, он пересек комнату и, по-видимому, читал что-то в книге, пока я не сказал ему, что готов.

Но со страниц этой книги, — я знаю это, — он взял еще один лист бумаги, сложенный таким же образом, зажал его в левой руке и, вернувшись к столу, сел напротив меня. Он положил левую руку на стол, но так как тыльная сторона его ладони была обращена ко мне, я никоим образом не мог видеть бумагу или подозревать, что она находится у него под ладонью.

Мой сложенный листок лежал на столе, там, где я его положил; взяв его правой рукой, медиум объяснил, что хочет, чтобы я крепко сжал его в ладони левой руки. С этими словами он положил листок на ладонь своей левой руки, прямо поверх муляжа, который у него был. В то же время он просунул большой палец правой руки под муляж и перевернул оба листка вместе. Они выглядели как один лист бумаги, как будто он просто показывал мне, как я должен его держать. В результате на его ладони остался лист бумаги, на котором писал я, а сверху — чистый.

Когда он правой рукой поднял пустой лист в воздух дюймов на пятнадцать, стала очевидна «психология» этого движения. Когда он поднял правую руку, держа пустой лист на виду, его левая рука соскользнула на край стола, и мой настоящий листок упал ему на колени. Его взгляд непрерывно перебегал с моих глаз на листок бумаги в его поднятой правой руке и обратно.

Внезапно он опустил его и снова — на этот раз очень открыто — положил себе на левую ладонь. Затем он вложил его в мою левую ладонь и попросил меня крепко держать его. Все это время он был очень осторожен, давая мне понять, что больше в его руках ничего нет.

Он продолжил свою речь и перешел к чтению. Пока он говорил, его левая рука опустилась на колено и раскрыла сложенный листок. Тем временем его правая рука лежала на столе, и, судя по движению его тела в этот момент, думаю, он зажал развернутый лист между коленом и столешницей, чтобы она не могла соскользнуть, поскольку теперь он снова положил левую руку на стол. Открыв маленький выдвижной ящик на своей стороне, он достал маленький блокнот, который я использовал. Он взял карандаш и, положив блокнот очень близко к краю стола, спросил меня о дате моего рождения, которую он записал. Он составил краткий гороскоп и, немного поразмыслив, рассказал мне о моих счастливых днях в этом месяце.

Как я полагаю, именно в это время он читал мой листок, раскрытый у него на коленях, потому что мог смотреть поверх блокнота, а я этого не замечал и не мог видеть направление, в котором он смотрел. Оторвав верхний лист, он отдал его мне на хранение. Между прочим, на нем были указаны его имя, адрес и номер телефона.

Откинувшись на спинку стула, он продолжал читать в течение нескольких минут, а затем сделал вид, что больше у него информации нет. Затем, взяв спичку, он открыто взял бумагу из моей руки (чистую) и сжег ее в пепельнице. Затем, почувствовав себя более непринужденно, он продолжил и в течение следующих нескольких минут давал ответы на мои вопросы. Все это время он играл с блокнотом, который несколько раз оказывался у него на колене. Закончив, он выдвинул ящик стола, небрежно бросил в него блокнот и снова закрыл его. У меня нет никаких сомнений в том, что моя бумага оказалась в ящике под блокнотом.

Отвечая на мои вопросы, экстрасенс сказал следующее:

— Я вижу довольно темную тень, стоящую у вас за спиной. Кажется, это мужчина, который кладет руку вам на правое плечо. Над вашей головой огненными буквами написано имя Джон. [Я написал имя Джона Хейса.] Он говорит очень тихо и просит: «Передайте Теодору, что я сегодня с ним. О, я так хочу ему помочь!»

— Мистер Сквайрс, — продолжил экстрасенс, — Джон говорит, что он вас знает. Вы знаете его? [Я ответил утвердительно.] Он говорит, что вам не следует терять сон из-за инвестиций. В данный момент все выглядит плохо, но это всего лишь из-за общего спада, и в течение нескольких дней ситуация изменится к лучшему.

Аналогичным образом были даны ответы на другие вопросы. Я подписался как Теодор Сквайрс, и внимательное прочтение вышеизложенного покажет вам, как ловко и утонченно эти имена были использованы для чтения наиболее эффективным способом.

Есть один экстрасенс из Сент-Луиса, на которого я обратил особое внимание, и который успешно занимается своим ремеслом в этом «закрытом» городе благодаря тому, что защищен благодаря своим спиритическим связям. Он не использует ничего недозволенного, чтобы сделать свои чтения как можно более полными. У него есть интересный метод получения информации — «чистый» и не требующий особых усилий. Он использует печатные бланки для вашего имени, адреса, трех вопросов и пожелания.

Когда я пришел к нему, медиум сидел за небольшим письменным столом, придвинутым одной стороной к стене и примерно в одном ярде от угла комнаты, что давало ему как раз достаточно места, чтобы сесть за него. Таким образом, его спина и левый бок находились в углу, в то время как я сидел лицом к нему, прижавшись правым боком к стене.

На столе лежала стопка конвертов. Взяв верхний, медиум, казалось, положил в него мой сложенный листок и запечатал его. Однако на самом деле мой листок остался на обратной стороне конверта, и он придерживал его большим пальцем левой руки. Внутри конверта находился дубликат, который был помещен туда заранее.

Медиум промокнул конверт и запечатал его пальцами правой руки, затем правой рукой передал мне конверт. Однако непосредственно перед этим большим пальцем левой руки он сдвинул бумагу с обратной стороны и переложил ее в левую руку. Он стоял, когда делал это, и когда его правая рука протянула мне конверт, он сел, а левая опустилась и подтянула штанину, как это обычно делает мужчина, когда садится.

С этого момента процедура была практически такой же, как я уже описал. Через некоторое время он велел мне сжечь конверт. Поскольку между нами стояла настольная лампа, я мог видеть тень от бумаги на конверте и должен был быть уверен, что на самом деле сжигаю ту, на которой сделал записи.

Затем последовало чтение. Только несколько недель спустя, после того как я пообщался с несколькими людьми, которые занимаются этой «профессией», я узнал причину расположения стола и точный принцип работы медиума.

Когда медиум сел, он просто опустил мою бумагу в лопатку или что-то вроде плоского совка, который держала его жена — «за кулисами». Другими словами, плинтус в этом углу комнаты и слева от медиума был вырезан, чтобы образовать отверстие, через которое она могла работать из соседней комнаты. Развернув листок, она четко копировала его на другой лист и клала обратно, чтобы медиум мог прочитать его, глядя вниз. Тем временем она собирала всю возможную информацию обо мне и также отправляла ее через отверстие.

Но в моем случае медиуму, к сожалению, не повезло, так как я был слишком далеко от дома и не использовал свое настоящее имя. Я заметил, что он смотрел вниз во время чтения, но решил, что он, как обычно, читает, положив лист на колени. Я ушел с мыслью, что он был чрезвычайно ловок в обращении с бумагой, потому что практически все время держал ее в поле зрения; но это более позднее открытие раскрыло его кажущееся мастерство.

Существуют многочисленные и хитроумные способы получения информации о клиенте. Однако два описанных способа, на которых мы подробно остановимся, являются основными.

Я могу лишь изложить некоторые правила, соблюдение которых очень быстро позволит вам разоблачить мошенника.

Никогда не оставляйте в дальней комнате или вне поля вашего зрения ничего, что могло бы каким-либо образом рассказать о вас.

Если вы не пишете, во время чтения не говорите ничего, кроме «да» и «нет».

Ни в коем случае не сообщайте никакой информации. Если необходимо назвать свое имя, называйте любое, кроме настоящего. Если медиум настоящий, его сила должна немедленно сообщить ему, что вы его дезинформируете.

Если вам необходимо что-то записать, соблюдайте двойные меры предосторожности. Никогда не пишите на верхнем листе блокнота и не отрывайте его — вы можете оставить читаемый отпечаток внутри блокнота. Всегда пишите только на одном листе бумаги и ничем не подкрепляйте свои слова. Помните, в комнате медиума лучше не доверять ничему.

Всегда следите за тем, чтобы медиум был повернут к вам спиной, когда вы пишете, и чтобы вы закрывали текст как сзади, так спереди и с боков. Ногтем большого пальца сделайте надрезы на обеих сторонах сложенного листа бумаги. Вы можете увидеть эти отметки по ту сторону стола и всегда сможете определить, тот ли это лист, на котором вы писали, или другой. Не отрывайте глаз от этого листа.

Если вы на долю секунды потеряете его из виду, у вас могут возникнуть подозрения. Если бы в этом не было необходимости, медиум был бы слишком осторожен, чтобы все время держать его на виду.

Следите за глазами медиума на протяжении всего чтения. Если ваши вопросы заданы в письменном виде, примите как должное, что он должен их когда-нибудь прочитать, независимо от того, какой метод использует, и его глаза рано или поздно выдадут его.

Подводя итог, думаю, что разобрался в этом вопросе тщательно и беспристрастно, хотя, вероятно, не услышу ничего, кроме оскорблений со стороны леди и джентльменов, которые занимаются этой приносящей доход профессией в ущерб невинной публике.

У подлинных, честных и преданных последователей спиритуалистической религии должны быть причины поблагодарить меня за мои усилия по отделению зерен от плевел.

Закон не может и никогда не остановит мошеннические действия. Только безжалостное разоблачение может сделать это. Медиум принимает только одного свидетеля за раз, а по закону для вынесения обвинительного приговора требуется более одного свидетеля.

Наконец, если вы серьезно интересуетесь оккультными явлениями, посвятите свой разум открытию и поддержке их истинного разнообразия. «Лжепророки» в вас не нуждаются, ибо, увы, у них всегда слишком много жертв.

РАССКАЗЫ О ДУХАХ

Граф Калиостро

В дополнение к рассказу «Волшебный мешок», опубликованному в декабрьском номере этого журнала, нашим читателям будет интересен этот правдивый рассказ о предполагаемом колдовстве в округе Андерсон, Южная Каролина, присланный нам мистером Леоном Л. Райсом, адвокатом.

Стояла осень. Хлопковые поля в Дикси были снежно-белыми от пушистых коробочек, а денег было больше, чем когда-либо в течение года в горной местности Южной Каролины. На маленькой хлопковой ферме жил Енох Грир, бережливый и трудолюбивый негр, благодаря своему трудолюбию ставший владельцем собственной фермы. С ним жила его жена Ола, страдавшая неизлечимой болезнью, от которой она искала облегчения с помощью всевозможных целебных мазей, патентованных лекарств и старинных снадобий.

В разгар сезона сбора урожая на поле появилась белая женщина и спросила Еноха. Она сказала ему, что ее зовут мадам Салена и что она божественная целительница. Она также сказала: «Вы думаете, что ваша жена больна, но это не так; ее просто обманывают».

Как поняли Енох и Ола, под словом «обманули» она имела в виду «околдовали» или что на них наложили какое-то заклятие, спрятав какой-то таинственный «волшебный мешок» в доме или рядом с ним. Ола спросила ее, может ли она найти его, и мадам Салена ответила, что может, но что его удаление обойдется в двадцать долларов.

Ола тут же предложила заплатить, если она уберет его, и мадам Салена попросила принести немного соли, красного перца и песка. После некоторых церемоний она вышла на улицу и попросила кирку, лопату и вилку. Затем она подошла к месту во дворе рядом с дымоходом, сделала круглую отметку вилкой и сказала: «Здесь!» Она посыпала землю водой, солью и перцем и приказала копать.

Когда они копали, она останавливала их, поливала землю водой, посыпала солью и перцем и ворошила вилкой грязь, очевидно, в поисках таинственного предмета, который, как считала, был причиной всех неприятностей.

Наконец она воскликнула: «Я нашла это!» И вытащила из грязи старую тряпку, перевязанную грязной бечевкой, и, подозвав негров, развернула ее. В ней было несколько ржавых гвоздей, шурупы, проволока и маленький игрушечный человечек с поджатыми к туловищу ногами, похожий на Билликена.

Мадам Салена сказала: «Если бы это осталось здесь еще на неделю, вы бы все погибли». Затем она попросила принести спички и блюдце. Она насыпала в блюдце немного порошка и велела Еноху срезать несколько волос с головы своей жены и положить их в смесь. Затем она поднесла к ней спичку, и из блюдца поднялось несколько змееподобных колец. Ола вскрикнула. Затем мадам Салена сказала Оле, что теперь она освободилась от сковывавших ее чар. Ола тут же отдала ей двадцать долларов.

Мадам Салена велела своему водителю положить тряпку и ее содержимое под капот ее машины, так как боялась ездить с этим в машине. Капот был поднят, ужасный предмет положили на крышку двигателя, и она уехала. Но через несколько дней мадам Салена вернулась. На этот раз жертвой ее хитрости стал Енох. Она сказала ему, что, если его жена хочет полностью вылечиться, ему необходимо носить на поясе немного денег — чем больше денег, тем быстрее наступит выздоровление.

Енох сказал, что он не продал хлопок и у него нет денег. Она сказала ему продать немного хлопка и получить деньги двадцатидолларовыми купюрами, а она обвяжет их вокруг его талии и начнет процесс заживления. Енох согласился, на следующий день отнес в город три тюка хлопка, продал их и вернулся со ста сорока долларами.

Когда мадам Салена пришла снова, Енох сомневался, стоит ли зашивать деньги себе в пояс. Она возразила, что он может потерять их, если положит в банк, и что с деньгами на поясе будет безопаснее, чем в любом другом месте, где он мог бы их хранить. Конечно, после того, как лечение будет завершено, он может снять их и потратить или делать с ними все, что ему заблагорассудится.

Енох согласился, и она принесла небольшой сверток и оберточную бумагу. Она велела ему положить деньги в конверт, сама сложила его и завернула в оберточную бумагу. Затем она велела Еноху набрать воды и снять обувь. Все это время она держала на коленях бумагу с деньгами.

Она велела ему сделать пятьдесят шагов босиком в направлении двери и при каждом шаге капать немного воды на пальцы ног, считая каждый шаг. Енох подчинился и, досчитав до пятидесяти, вернулся к божественному целителю. Затем мадам Салена велела ему загадать три желания: первое — чтобы его жена выздоровела, и еще два, которые он должен держать в секрете. Загадывая каждое желание, он должен был подуть на бумажку с деньгами. Он так и сделал, мадам Салена взяла бумагу, вложила ее в хлопчатобумажную ленту, которая была приготовлена специально для этой цели, и зашила ее. Обернув ее вокруг талии Еноха, она сшила концы вместе и велела Еноху не снимать пояс и не заглядывать в него до двадцать девятого ноября. Его предупредили, чтобы он ни в коем случае не снимал его, иначе лечение не поможет.

Енох носил пояс непрерывно в течение трех недель; мадам Салена несколько раз возвращалась и ужинала с семьей Еноха. Она настояла на том, чтобы положить Еноху на пояс побольше денег, чтобы ускорить выздоровление. Тогда Енох согласился получить еще пятьдесят долларов, отвез в город еще один тюк хлопка и продал его.

На обратном пути он встретил Элберта Доусона, другого негра, который также носил пояс. У мадам Салены было множество пациентов из числа негров, страдавших различными недугами. Двое мужчин остановились поговорить и узнали, что у каждого из них на талии был пояс с деньгами.

Доусон рассказал Еноху о смерти соседа, которого лечила мадам Салена, и о том, что у него тоже был один из этих таинственных поясов на талии, когда он умер. Он сказал, что пояс был вскрыт и денег в нем не оказалось. Далее он предложил им заглянуть в свои собственные пояса. Енох поколебался, но в конце концов согласился. Когда они расстегнули свои пояса, денег там не было!

Они немедленно обратились за защитой к закону. Шериф отправил двух помощников шерифа в дом Еноха. Енох и Доусон ждали на обочине дороги, пока не приехали помощники шерифа; мадам Салена разговаривала с Олой, когда полицейские спросили ее, каким делом она занимается. Она ответила им, что она божественная целительница.

Помощник шерифа Браун спросил ее, есть ли у нее лицензия на практику, и она ответила, что никакой лицензии у нее нет, кроме как от Бога. Браун сказал, что ей придется прекратить выманивать деньги у невежественных негров, и приказал вернуть Еноху его сто сорок долларов.

Она спросила, можно ли будет ее освободить, если она вернет деньги Еноху и Доусону. Помощник шерифа сказал: «Нет, вы отправитесь в тюрьму». Затем мадам Салена спросила, может ли она пройти в отдельную комнату, чтобы достать деньги из своей одежды.

— Хорошо, пройдите, — сказал помощник шерифа.

Ола ушла в другую комнату с мадам Саленой, через несколько минут вышла и отдала Еноху сто пять долларов, заявив, что это сто десять. Помощник шерифа пересчитал их. Мадам Салена сунула руку в карман и протянула другую пятидолларовую купюру. Помощник шерифа сказал Еноху, чтобы тот заставил ее вернуть все деньги, но тот сказал, что его удовлетворит и эта сумма. Мадам Салена посмотрела на Еноха и Олу и поклялась, что поквитается с ними. Енох испугался и хотел вернуть деньги, но помощник шерифа Браун не позволил этого.

По прибытии в тюрьму, женщина-надзирательница обыскала мадам Салену и обнаружила у нее при себе двести тринадцать долларов. Они передали суду двести десять долларов и разрешили ей оставить себе три.

Четыре ордера по обвинению в мошенничестве были подписаны мировым судьей, и она была оставлена в тюрьме без залога до следующего срока судебного разбирательства по уголовным делам. В феврале большое жюри округа Андерсон предъявило ей обвинения по четырем пунктам обвинения, ее судили по одному пункту обвинения в мошенничестве и мошеннической деятельности, обмане Еноха Грира. Обвинение вел автор этой истории, который помогал адвокату, и на протяжении всего судебного процесса мадам Салена притворялась глухой.

Мадам Салена вела собственную защиту и свидетельствовала в свою пользу, утверждая, что она не должна быть осуждена на основании показаний четырех негров. Она обратилась к присяжным со слезами на глазах, довольно жалобно взывая к их сочувствию, но примерно через пятнадцать минут присяжные вынесли обвинительный вердикт. Судья спросил ее, хочет ли она что-нибудь сказать до вынесения ей приговора, и она ответила, что хочет нового судебного разбирательства; что присяжные не имеют права выносить ей обвинительный приговор на основании показаний негров. Судья вежливо отклонил ходатайство о новом судебном разбирательстве и приговорил ее к двум годам заключения в государственной тюрьме.

Плачущие камни замка Файви

Замок Файви — одно из самых величественных старинных зданий в Шотландии, и о нем ходит, пожалуй, больше слухов, связанных с привидениями, чем о любом из них. Он стоит на пологом холме у реки Итан в низменностях Абердиншира, представляя собой изящный величественный силуэт, по этим качествам превосходящий даже знаменитый замок Глэмис, также являющийся местом таинственного присутствия призраков.

Хотя верхней части замка всего около трехсот пятидесяти лет, и она была построена во времена Марии, королевы Шотландии, фундаменту и нижней части замка более шестисот. Прошло более шестисот лет с тех пор, как Томас Рифмач, знаменитый средневековый поэт и пророк, наложил на него свое проклятие.

Знаменитый Томас Рифмач был уроженцем прихода Эрлстон, графство Бервикшир. Его настоящее имя было сэр Томас Лермонт. Он жил в период между 1220 и 1300 годами и умер во второй половине XIII века.

В одной из самых известных ранних шотландских баллад, под названием «Трубач из Файви», рассказывается легенда об этом старом замке. «Трубачом» был Эндрю Ламми, любивший дочь мельника Тифти. Ее отец был против этого ухаживания. Эндрю уехал, чтобы сколотить состояние, но вскоре вернулся, чтобы ухаживать за своей Энни. Мельник и его семья были по-прежнему настроены против Эндрю и жестоко избили девушку, чтобы заставить ее отказаться от него. Однако она этого делать не стала.

Эндрю обычно поднимался на крышу дома и трубил в свою трубу, чтобы дать Энни понять, что он думает о ней. В конце концов, Энни умерла однажды ночью, услышав звук трубы в последний раз.

Согласно балладе, когда Эндрю Ламми узнал о судьбе своей возлюбленной, он быстро присоединился к ней в мире ином.

Существует несколько версий этой баллады и несколько более или менее противоречивых легенд, связанных с ней. Согласно одной из них, Эндрю Ламми заявил перед смертью, — его судьба была так жестока, что даже камни на дороге к замку Файви будут вечно оплакивать его.

Жители деревни сразу же обнаружили, что из трех больших камней необычным образом сочится вода. Лэрд Файви язвительно посмеялся над жалобным стоном Эндрю Ламми, заявив: абсурдно говорить, что камни могут плакать.

Чтобы подкрепить свои убеждения, он приказал бросить три камня на дно ямы в реке Итан, такой глубокой, что никто никогда не достигал его. Один из камней был таким образом спрятан, когда Томас Рифмач, великий маг, а также поэт и пророк, услышал о непочтительном поведении лэрда и вмешался.

Волшебник был очень разгневан жестокосердием лэрда и его недоверчивым отношением к сверхъестественным вещам. В качестве наказания он объявил, что замок Файви никогда не будет переходить от отца к сыну, пока не будет возвращен недостающий камень.

Согласно одной из версий легенды, Томас Рифмач произнес:

— За жестокосердие твое и за зло, которое ты причинил…

Никогда Файви не перейдет от отца к сыну,

Пока не будет найден третий из тех камней, что так печально плачут,

И не будет возвращен в твой дом из глубин.

Пророчество произвело должное впечатление на лэрда, и оставшиеся камни не тронули. Вскоре у насмешливого аристократа появились основания поверить в ужасное пророчество, поскольку его единственный сын был убит в лесу устроившими засаду врагами.

Как ни странно, с того дня и по сей день замок Файви ни разу не переходил от владельца мужского пола к его сыну! Он передавался по наследству братьям, кузенам и дочерям, но никогда напрямую от отца к сыну.

В замке до сих пор сохранились два плачущих камня. Они до сих пор каким-то таинственным образом источают влагу. Один из них встроен в замок, другой считается личной собственностью владельца замка.

Местонахождение третьего по прошествии шести столетий все еще остается загадкой. На одной из башенок находится поразительная статуя трубача, трубящего в свой рог, что является еще одним доказательством — в этой легенде есть доля правды.

Content

Рассказы из журнала «Ghost Stories», 1931, февраль

ЗАКЛИНАНИЕ Эйвис Фурман

УЗНИК СТРАХА Дуглас М. Долд

ЕГО ИСТОРИЯ

ЕЕ ИСТОРИЯ

ЗАПИСИ ВРАЧА

ДВЕНАДЦАТЫЙ Гарольд С. Корбин

ТАМ, ГДЕ НИКТО НЕ СМОГ БЫ ВЫЖИТЬ Артур Т. Джоллифф

КЛЮЧ К РАЗГАДКЕ — ГОЛУБАЯ БУСИНКА У. Гарольд Уилсон

ЧАСЫ С ЖИВЫМ ЦИФЕРБЛАТОМ Гораций Лиф, член Королевского Географического Общества

ГОЛОСА ДУХОВ НА ПЛАСТИНКАХ ДЛЯ ФОНОГРАФА

КОГДА ЛИНКОЛЬН УВИДЕЛ СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ ПРИЗРАК Герберт Холл Тейлор

ВОЛК В ТЕМНОТЕ Дж. Пол Сатер

СЕКРЕТЫ ЛЖЕМЕДИУМОВ И ИХ ЧУДЕСА Тео Аннеман

РАССКАЗЫ О ДУХАХ Граф Калиостро