Маргарет Олифант

ОТКРЫТАЯ ДВЕРЬ

Я арендовал дом Брентвуда по возвращении из Индии в 18… году для временного размещения моей семьи, пока не смогу найти для нее постоянное жилье. У него было много преимуществ, которые делали его особенно подходящим. Он располагался недалеко от Эдинбурга, и мой мальчик Роланд, чье образование было в значительной степени запущено, мог ходить в школу пешком, что, как считалось, было для него лучше, чем пансион или приглашенные учителя. Первый из этих способов казался предпочтительнее мне; второй — его матери. Доктор, будучи человеком рассудительным, имел свое мнение. «Дайте ему пони, и пусть он каждое утро ездит в школу; это будет для него лучше всего, — сказал доктор Симсон. — А если погода плохая, — существует поезд». Его мать приняла это решение проблемы легче, чем я мог надеяться, и наш бледнолицый мальчик, никогда не знавший ничего более бодрящего, чем Шимла, узнал, что такое колючие северные ветра, чья суровость слегка смягчалась майской порой. Перед июльскими каникулами мы с удовольствием увидели, как он начинает приобретать что-то похожее на смуглый и румяный цвет лица своих школьных товарищей. В те дни английская система еще не была принята в Шотландии. В Феттсе не было маленького Итона, но я не думаю, что если бы он был, то благородная экзотика этого заведения соблазнила бы мою жену или меня. Этот мальчик был нам вдвойне дорог, поскольку остался единственным из многих; мы считали, что здоровье его оставляет желать лучшего, а, кроме того, он обладал чувствительной натурой. Оставить его дома и в то же время посылать в школу, — сочетание преимуществ этих двух подходов, казалось, было самым оптимальным решением. Обе девочки также нашли в Брентвуде все, чего только могли пожелать. Дом располагался достаточно близко к Эдинбургу, чтобы они могли иметь столько учителей и уроков, сколько им требовалось для завершения того бесконечного образования, которое, по-видимому, требуется молодым людям в наши дни. Их мать вышла за меня замуж, когда была моложе нашей Агаты, а мне хотелось бы, чтобы они могли во всем превзойти свою мать! Мне самому тогда исполнилось не более двадцати пяти лет; я вижу, как молодые люди этого возраста сейчас увиваются вокруг них, не имея ни малейшего представления о том, что они собираются делать в жизни. Однако, я полагаю, у каждого поколения есть самомнение, возвышающее его над предыдущими, и уж конечно же над тем, которое следует ему на смену.

Брентвуд расположен на том красивом, изобильном склоне — одном из самых богатых в Шотландии — который лежит между Пентлендскими холмами и Фиртом. В ясную погоду можно было увидеть голубое сияние, — подобное изогнутому луку, охватывающему возделанные поля и разбросанные фермы, — огромное устье реки по одну сторону от вас, а по другую — синие высоты, не такие гигантские, как те, к которым мы привыкли, но достаточно высокие, чтобы вместить все великолепие атмосферы, игру облаков и нежные отблески, придающие холмистой местности очарование, с которым ничто другое не может сравниться. Эдинбург — с его двумя меньшими высотами, Кастлом и Калтонским холмом, его шпилями и башнями, пробивающимися сквозь дым, и Троном Артура, подобным стражу, в котором больше нет особой нужды, а потому отдыхающим рядом с любимым подопечным, который теперь, так сказать, может сам позаботиться о себе без него, — лежал по правую руку от нас. Из окон гостиной мы могли видеть все эти разновидности ландшафта. Цвет был иногда немного холодноват, но иногда так же оживлен и полон превратностей судьбы, как сценическая драма. Мне это никогда не надоедало. Цвет и свежесть оживляли глаза, уставшие от засушливых равнин и пылающих небес. Ландшафт всегда был веселым, свежим и полным покоя.

Деревня Брентвуд лежала почти под самым домом, на другой стороне глубокого оврага, по которому между скалами и деревьями текла речка, — прелестная, резвая речушка. Однако она, подобно многому другому в этой местности, в прежние времена была принесена в жертву торговле и стала ужасно грязной от отходов производства бумаги. Но это не повлияло на получаемое нами удовольствие, поскольку нам доводилось видеть куда более грязные реки. Возможно, от того, что ее течение было быстрым, она была менее забита грязью и отбросами. Наша сторона лощины была очаровательно чиста и покрыта прекрасными деревьями, по ней петляли многочисленные тропинки, ведущие к реке и к деревенскому мосту над речкой. Деревня лежала в лощине и поднималась, очень прозаическими домами, на другую ее сторону. Деревенская архитектура не процветает в Шотландии. Голубые сланцы и серый камень — заклятые враги живописности; и хотя я, со своей стороны, не испытываю неприязни к интерьеру старомодной церкви с галереями и маленькими семейными склепами со всех сторон, — квадратная коробка с небольшим шпилем, похожим на ручку, чтобы ее поднимать, нисколько не украшает ландшафт. И все же, скопление домов на разных высотах, между которыми виднелись клочки садов, живые изгороди с разложенной для просушки одеждой, широкая улица, по которой снуют деревенские жители, женщины у дверей, медленно двигающийся фургон — все это образует весьма милый пейзаж. На него было приятно смотреть, он был красив во многих отношениях. Мы много гуляли, и лощина всегда была прекрасна во всех своих ипостасях, — будь то зеленый лес весной или красноватый осенью. В парке, окружавшем дом, виднелись развалины бывшего брентвудского особняка — гораздо меньших размеров и более скромного, чем то солидное здание в георгианском стиле, в котором мы жили. Руины, однако, были живописны и придавали этому месту особую прелесть. Даже мы, бывшие всего лишь временными жильцами, испытывали смутную гордость за них, как будто имели какое-то непосредственное отношение к их былому величию. От старого здания сохранились лишь остатки башни — неразличимая масса каменных глыб, заросшая плющом, а оставшиеся фрагменты стен были наполовину засыпаны землей. Мне стыдно признаться, но я никогда не рассматривал их вблизи. Там имелась большая комната, или то, что раньше было большой комнатой, с окнами, наполовину заполненными землей и скрытыми зарослями ежевики и другой всевозможной растительности. Это была самая старая часть из всех сохранившихся. Чуть поодаль виднелись какие-то очень обычные и разрозненные фрагменты здания, один из которых отличался своей самой обычной обычностью и был почти полностью разрушен. Он являл собой окончание низкого фронтона, кусочек серой стены, сплошь покрытой лишайниками, в которой имелась обычная дверь. Вероятно, это был вход для слуг, черный ход или вход в то, что в Шотландии называют «кабинетами». Не осталось ни одного помещения, куда можно было бы войти, — кладовая и кухня исчезли с лица земли; зато осталась дверь, одинокая, открытая всем ветрам, кроликам и диким зверям. В первый раз, когда я приехал в Брентвуд, мне это бросилось в глаза, как грустный комментарий к жизни, которая уже закончилась. Дверь, которая вела в никуда, — закрываемая когда-то, возможно, с тревожной осторожностью, тщательно запираемая на засов, — что теперь не имело никакого смысла. Она произвела на меня впечатление, насколько мне помнится, с самого начала; так что, пожалуй, можно сказать, что мой ум был готов придать ей ничем не оправданное, исключительное значение.

Лето было счастливым периодом отдыха для всех нас. Жар индийского солнца все еще тек в наших венах. Нам казалось, что мы никогда не сможем насытиться зеленью, росой, свежестью северного пейзажа. Даже его туманы были приятны нам, изгоняя из нас горячку и наполняя энергией и бодростью. Осенью мы последовали тогдашней моде и решились искать перемен, которые нам нисколько не требовались. И именно тогда, когда мы устроились на зиму, когда дни были короткими и темными, когда нагрянули суровые морозы, произошли события, которые только и способны послужить оправданием моему рассказу о своей личной жизни. Эти происшествия носили столь любопытный характер, что я надеюсь, неизбежные упоминания моей семьи и кое-каких личных моментов найдут всеобщее понимание и прощение.

Я отлучился в Лондон, когда все это началось. Тот, кто провел много времени в Индии, вернувшись в Лондон, снова возвращается в атмосферу, которой была пронизана все его былое существование, на каждом шагу встречая старых друзей. Я проводил с ними время, наслаждаясь возвращением к своей прежней жизни, — хотя когда-то был даже рад ее окончанию, — и не получил несколько домашних писем, потому что с пятницы до понедельника гостил в деревне у старины Бенбоу, а на обратном пути остановился пообедать и переночевать у Селлара, а потом заглянуть в конюшни Кросса, что заняло еще один день. Письма всегда следует читать. В этой преходящей жизни, говорится в молитвеннике, — как можно быть уверенным в том, что случится завтра? Дома все было хорошо. Я точно знал (как мне казалось), что мне пишут: «Погода стоит прекрасная, Роланд еще ни разу не пользовался поездом, в полной мере получая наслаждение от верховой езды». «Дорогой папа, убедись, что ты ничего не забыл, и привези нам то-то и то-то» — с приложением списка, длиной с мою руку. Чудесные мои девочки, и ваша дорогая мама! Я ни за что на свете не забыл бы ваших поручений и не потерял бы их милые письма, даже ради всех Бенбоу и Кроссов в мире.

Я был совершенно уверен, что в моем доме царят уют и безмятежное спокойствие. Однако, когда я вернулся в клуб, там лежали три или четыре письма, причем на некоторых я заметил пометки «немедленно», «срочно», — все еще оказывающих влияние на скорость доставки почты, как полагают люди старого времени. Я уже собирался вскрыть одно из них, когда портье принес мне две телеграммы, одна из которых, по его словам, пришла накануне вечером. Разумеется, я вскрыл эту последнюю, и прочел следующее: «Почему ты не приезжаешь и не отвечаешь? Ради Бога, возвращайся. Ему гораздо хуже». Эти слова были сродни молнии, обрушившейся на голову человека, у которого был единственный сын! Другая телеграмма, которую мне удалось вскрыть не сразу, по причине сильной дрожи в руках, была почти того же содержания: «Улучшения нет. Доктор опасается лихорадки мозга. Он зовет тебя днем и ночью. Оставь все, и возвращайся». Первое, что я сделал, — это взглянул на расписание поездов, чтобы узнать, есть ли какой-нибудь способ отправиться раньше, чем ночным поездом, хотя прекрасно знал, что это невозможно; а потом я прочел письма, в которых, увы, не содержалось ничего из того, что я себе воображал. Вместо этого в них сообщалось, что мальчик уже некоторое время был бледен и выглядел испуганным. Мать заметила это еще до того, как я уехал, но не сказала ничего такого, что могло бы меня встревожить. Этот состояние усиливался день ото дня, и вскоре было замечено, что Роланд возвращается домой через парк бешеным галопом, его пони храпит и покрыт пеной, а сам он «бледен как полотно», хотя со лба у него струится пот. Долгое время он не желал отвечать ни на какие вопросы, и, в конце концов, стал подвержен странным переменам настроения; он не желал идти в школу, или просил отвезти его туда ночью в экипаже, — совершенно нелепая просьба, — боялся выходить в сад и нервно вздрагивал при каждом звуке, — так что мать, в конце концов, настояла на объяснении. И когда мальчик, — наш Роланд, не знавший, что такое страх, — заговорил с ней о голосах, которые слышал в парке, и о тенях, которые показывались ему среди развалин, моя жена уложила его в постель и послала за доктором Симсоном, что, конечно же, было единственным выходом.

Как и следовало ожидать, я, крайне встревоженный, поспешил уехать тем же вечером. Не могу сказать, чего мне стоили часы, проведенные в ожидании поезда. Мы все должны быть благодарны железной дороге за ее быстроту, особенно когда нас что-то тревожит; но сесть в почтовую карету, если бы только можно было запрячь лошадей, было бы большим облегчением. Я добрался до Эдинбурга очень рано, в темноте зимнего утра, и едва осмеливался взглянуть в лицо вознице, у которого спросил: «Какие новости?» Моя жена прислала за мной коляску, и я решил, что это дурной знак, еще до того, как он заговорил. Его ответ был тем стереотипным ответом, который предоставляет воображению абсолютную свободу: «Все по-прежнему». Все по-прежнему! Что бы это могло значить? Лошади, как мне показалось, едва плелись по длинной темной проселочной дороге. Когда мы ехали через парк, мне показалось, будто кто-то застонал среди деревьев, и я яростно погрозил кулаком в его сторону (кем бы он ни был). Почему эта глупая женщина у ворот позволила кому-то войти и нарушить тишину этого места? Если бы я так не спешил попасть домой, то, наверное, остановил бы коляску и вышел посмотреть, что за бродяга явился сюда и выбрал именно мой участок, когда мой мальчик так болен! — чтобы ворчать и стонать. Но у меня не было больше причин жаловаться на нашу медлительность. Лошади с быстротой молнии пронеслись по дорожке и остановились у дверей, тяжело дыша, словно после забега. Моя жена стояла, ожидая меня, с бледным лицом и свечой в руке, отчего казалась еще бледнее, когда ветер раздувал пламя. «Он спит», — сказала она шепотом, как будто ее голос мог разбудить его. И я ответил, когда снова обрел дар речи, также шепотом, словно мой голос мог прозвучать громче звона лошадиной упряжи и стука копыт. Я немного постоял рядом с ней на ступеньках, почти боясь войти в дом теперь, когда оказался здесь; и мне показалось, что я увидел, — не замечая, если можно так выразиться, — что лошади не хотели поворачивать назад, хотя их конюшни находились в той стороне, или что слуги не торопились этого делать. Все это пришло мне в голову впоследствии, хотя в тот момент я был не способен ни на что другое, кроме как задавать вопросы и выслушивать ответы о состоянии мальчика.

Я посмотрел на него из-за двери его комнаты, потому что мы боялись подойти ближе, чтобы не потревожить этот благословенный сон. Это было похоже на настоящий сон, а не на летаргию, в которую, по словам моей жены, он иногда впадал. Она рассказала мне все в соседней комнате, сообщавшейся с его, время от времени вставая и подходя к двери между ними; и в этом было много такого, что очень поражало и смущало ум. Оказалось, что с самого начала зимы — с тех самых пор, когда он начал возвращаться из школы после наступления темноты, — он слышал голоса среди развалин: сначала только стоны, сказал он, пугавшие его пони не меньше, чем его самого, но мало-помалу стал слышен голос. Слезы текли по щекам моей жены, когда она рассказывала мне, как он просыпался ночью и кричал: «О, мама, впусти меня! О, мама, впусти меня!», голосом, разрывавшим ей сердце. Она сидела рядом с ним, готовая сделать все, что только он пожелает! И хотя она пыталась успокоить его, говоря: «Ты дома, мой дорогой. Я здесь. Разве ты меня не узнаешь? Твоя мать здесь!» — он только смотрел на нее и через некоторое время снова вскакивал с тем же криком. В другое время он был вполне благоразумен, сказала она, и нетерпеливо спрашивал, когда я приеду, заявляя, что должен пойти со мной, как только я вернусь, «чтобы впустить их». «Доктор считает, что его нервная система, должно быть, пережила шок, — сказала моя жена. — Ах, Генри, неужели мы слишком загружаем его учебой — такого хрупкого мальчика, как Роланд? Что значит учеба в сравнении с его здоровьем? Даже ты не будешь думать о почестях и призах, если это повредит здоровью мальчика». Даже я! — словно я был жестокосердным отцом, приносящим своего ребенка в жертву своим амбициям. Но я не стал усугублять ее беспокойство возражениями. Через некоторое время меня уговорили лечь, отдохнуть и подкрепить силы, что было совершенно невозможно с тех пор, как я получил их письма. Сам факт нахождения на месте, конечно, сам по себе был великой вещью; а когда я понял, что меня могут позвать в любое мгновение, как только он проснется и захочет меня видеть, я почувствовал, что даже в темных, холодных утренних сумерках смогу позволить себе часок-другой сна. Так вышло, что я был измучен тревожным напряжением, а он — спокоен, узнав, что я вернулся, и меня не беспокоили до самого вечера, когда сумерки снова сгустились. Было достаточно светло, чтобы разглядеть его лицо, когда я пришел к нему; но какая перемена случилась в нем всего лишь за две недели! Он был бледнее и казался измученным еще сильнее, чем в те ужасные дни на равнинах перед нашим отъездом из Индии. Мне показалось, что его волосы стали длинными и тонкими, а глаза — похожими на сверкающие огни, горевшие на его белом лице. Он схватил меня за руку холодными дрожащими пальцами и махнул всем, чтобы они ушли. «Уходите, и ты, мама, тоже, — сказал он, — уходите». Ей было больно это слышать, поскольку ей не нравилось, что мальчик доверяет мне больше, чем ей; но моя жена никогда не думала только о себе, и оставила нас одних. «Они ушли? — наконец, нетерпеливо сказал он. — Я не хотел говорить при них. Доктор обращается со мной так, словно я слабоумный. Но ты же знаешь, что я не слабоумный, папа».

— Конечно, мальчик мой, я это знаю. Но ты болен, и тебе необходима тишина. Ты не только не слабоумный, Роланд; ты — мальчик рассудительный и все понимаешь. Но когда ты болен, то должен забыть на время себя прежнего; ты не должен делать все, что мог делать, будучи здоровым.

Он с каким-то негодованием махнул своей худой рукой.

— Отец, я вовсе не болен, — воскликнул он. — О, я думал, когда ты приедешь, то поймешь меня! Как ты думаешь, что со мной происходит, со всеми нами? Симсон вполне здоров, но он всего лишь врач. Как ты думаешь, что со мной происходит? Я болен не больше вашего. Врач, стоит ему только посмотреть на вас, сразу считает вас больным, — и он здесь именно для этого, — и его единственная цель — это уложить вас в постель.

— Это самое лучшее место для тебя сейчас, мой дорогой мальчик.

— Я решил, — сказал он, — что буду терпеть все, пока ты не вернешься домой. Я сказал себе, что не буду пугать маму и девочек. Но теперь, отец, — воскликнул он, чуть не вскакивая с постели, — я скажу тебе: это не болезнь, а тайна.

Его глаза сияли, его лицо горело так, что у меня сжалось сердце. Это могла быть только лихорадка, а лихорадка вполне могла оказаться смертельной. Я взял его на руки, чтобы уложить обратно в постель. «Роланд, — сказал я, стараясь подыграть бедному мальчику, что, как я знал, было единственно возможным в данной ситуации, — если ты собираешься открыть мне эту тайну, намереваясь сделать что-то хорошее, то должен совершенно успокоиться и не волноваться. Но если ты будешь волноваться, я буду вынужден не позволить тебе говорить».

— Хорошо, отец, — ответил мальчик. Он был спокоен, как если бы все прекрасно пониял. Когда я уложил его обратно на подушку, он устремил на меня тот благодарный, ласковый взгляд, которым дети, когда они больны, разбивают сердце; слезы, вызванные слабостью, показались у него на глазах. — Я был уверен, что как только ты приедешь, то сразу поймешь, что нужно делать, — сказал он.

— Ты можешь быть уверен в этом, мой мальчик. А теперь, спокойно, расскажи все, как подобает настоящему мужчине. — Подумать только, я лгал своему собственному ребенку! И сделал это только потому, что полагал его рассудок нездоровым.

— Да, отец. В парке есть кто-то… с кем плохо обошлись.

— Успокойся, мой дорогой, ты же помнишь, что волноваться тебе нельзя. И кто же этот «кто-то», с кем плохо обошлись? Мы все исправим.

— Это не так просто, — воскликнул Роланд, — как ты думаешь. Я не знаю, кто это. Там просто кто-то плачет. О, если бы ты только мог это услышать! Он проникал в мою голову во сне. Я слышал его ясно, очень отчетливо, а они думают, что я все выдумал или, может быть, у меня бред, — сказал мальчик с презрительной улыбкой.

Этот его взгляд озадачил меня; он был не так уж похож на больного лихорадкой, как я думал. — А ты уверен, что тебе это не приснилось, Роланд? — спросил я.

— Приснилось? Нет! — Он снова вскочил, как вдруг спохватился и лег обратно, с той же самой улыбкой на лице. — Пони тоже это слышал, — сказал он. — Он подскочил, как будто его подстрелили. Если бы я не схватил поводья, — ведь я был напуган, отец…

— Тебе нечего стыдится, мой мальчик, — сказал я, сам не зная почему.

— Если бы я не вцепился в него, как пиявка, он бы перебросил меня через голову; он мчался и, казалось, даже не дышал, пока мы не оказались возле двери. Неужели и пони это тоже почудилось? — произнес он с легким презрением, но все же проявив снисходительность к моему непониманию. Потом он медленно добавил: — В первый раз это был всего лишь крик; я услышал его до твоего отъезда. Я ничего не сказал тебе, потому что это было так ужасно — бояться. Я подумал, что это может быть заяц или кролик, попавший в силки, и пошел утром посмотреть, но там ничего не было. Но уже после того, как ты уехал, я услышал очень отчетливо; кто-то говорил. — Он приподнялся на локте, подвинулся поближе ко мне и посмотрел в лицо: — «О, мама, впусти меня! О, мама, впусти меня!» — Когда он произнес эти слова, его лицо затуманилось, губы задрожали, мягкие черты лица исказились, а когда он закончил произносить эти слова, из глаз его хлынули слезы.

Может быть, это была галлюцинация? Может быть, это была лихорадка мозга? Не было ли это фантазией, порожденной большой телесной слабостью? Откуда мне было знать? Я подумал, что разумнее всего будет принять это за истину.

— Это очень трогательно, Роланд, — сказала я.

— Ах, если бы ты только слышал это, отец! Я сказал себе, что если бы отец услышал это, он бы что-нибудь сделал; но мама, знаешь ли, позвала Симсона, а этот доктор, — он только и думает, как бы уложить вас в постель.

— Мы не должны винить Симсона за то, что он врач, Роланд.

— Нет, нет, — сказал мой мальчик с восхитительной снисходительностью, — о, нет, это хорошо, я знаю. Но ты… ты — другой; ты просто отец; и ты сделаешь что-нибудь, папа; сегодня же ночью.

— Конечно, — сказал я. — Без сомнения, это какой-нибудь маленький потерявшийся ребенок.

Он бросил на меня быстрый, испытующий взгляд, изучая мое лицо, как бы желая узнать, действительно ли это то, что оказалось способно понять его величество «отец». Затем он схватил меня за плечо и сжал его своей тонкой рукой.

— Послушай, — сказал он с дрожью в голосе. — А что, если бы это было вовсе не живое существо?

— Мой дорогой мальчик, тогда как бы ты его услышать? — спросил я.

Он отвернулся от меня с раздраженным восклицанием: «Ты делаешь вид, будто не понимаешь!»

— Ты хочешь сказать, что это призрак?

Роланд убрал руку; лицо его приняло выражение величайшего достоинства и серьезности; по губам пробежала легкая дрожь.

— Как бы там ни было, ты всегда говорил, что мы не должны никого обижать. Это был кто-то… попавший в беду. О, папа, в страшную беду!

— Но, мой мальчик, — сказал я (я был в полном смятении), — если это был потерявшийся ребенок или какое-нибудь несчастное человеческое существо… Роланд, что ты хочешь, чтобы я сделал?

— На твоем месте, я бы это знал, — с жаром ответил он. — Я всегда говорил себе: отец знает, что делать. О, папа, папа, мне приходится сталкиваться с этим ночь за ночью, с такой ужасной, ужасной бедой, и я не в состоянии помочь! Я не хочу плакать, как маленький, — но что я могу сделать еще? С ним что-то случилось, и никто не хочет ему помочь! Я этого не вынесу! Не вынесу! — воскликнул мой великодушный мальчик. И, по причине слабости не будучи в силах сдержаться, разразился слезами.

Не знаю, бывал ли я когда-нибудь в большей растерянности, но потом, вспоминая об этом, мне казалось, что в той ситуации присутствовало что-то комическое. Достаточно плохо, само по себе, обнаружить, что ум вашего ребенка одержим убеждением, будто он видел или слышал призрака; но то, что он потребовал от вас немедленно пойти и помочь этому призраку, — было самым ошеломляющим требованием, с которым мне когда-либо приходилось сталкиваться. Я — здравомыслящий человек, не склонный к суевериям; по крайней мере, не больше, чем все. Конечно же, я не верю в привидения; но я не отрицаю, как и другие люди, что есть истории, которые я не могу объяснить. У меня кровь застыла в венах при мысли, что Роланд может видеть призраков, ибо это обычно означает истерический темперамент и слабое здоровье, — то, что мужчины больше всего опасаются увидеть в своих детях. Но то, что мне нужно было встретиться с привидением и выручить его из беды, являло собой такую миссию, какая могла озадачить любого. Я сделал все возможное, чтобы утешить моего мальчика, не давая никаких конкретных обещаний; но он не хотел моих утешений. С рыданиями, прерывавшими время от времени его голос, и каплями дождя, падавшими с век, он все же нашел в себе силы вернуться к разговору.

— Он там!.. Он будет там всю ночь! Ты только, подумай, папа, только подумай, — а если бы это был я! Я не могу успокоиться, думая о нем. Не надо! — воскликнул он, отталкивая мою руку. — Не надо! Ты пойдешь и поможешь ему, а мама позаботится обо мне.

— Но, Роланд, что я могу сделать?

Мой мальчик широко раскрыл глаза, — блестевшие от слабости и лихорадки, — и улыбнулся мне такой улыбкой, на какую, как мне кажется, способны только больные дети.

— Я был уверен, что ты знаешь, как нужно поступить. Я всегда говорил, что отец знает. А мама, — воскликнул он, и черты его лица стали смягчаться, его руки и ноги расслабились, и он опустился на постель, — мама может прийти и позаботиться обо мне.

Я позвал ее и увидел, как он повернулся к ней с трогательной покорностью ребенка матери, а потом вышел и оставил их, растерянный так, как был бы растерян на моем месте любой мужчина в Шотландии. Должен сказать, однако, что у меня появилось некоторое утешение относительно состояния Роланда. Возможно, у него случилась галлюцинация, но разум его был достаточно ясен, и я не думал, — в отличие от остальных, — что он так уж сильно болен. Девочки были поражены той легкостью, с которой я это воспринял.

— Как он? — воскликнули они на одном дыхании, подходя ко мне и обнимая меня.

— И вполовину не так плохо, как я ожидал, — ответил я. — Совсем не так уж плохо.

— Ах, папа, ты просто прелесть! — воскликнула Агата, поцеловав меня и припав к моему плечу, а маленькая Джини, такая же бледная, как Роланд, обняла меня обеими руками и совсем не могла говорить. Я и вполовину не знал того, что знал Симсон; но они верили в меня: у них было предчувствие, что все будет хорошо. Бог очень добр к вам, если ваши дети смотрят на вас таким образом. Но это не повод для гордости, это делает человека смиренным. Я не был достоин этого; а потом я вспомнил, что должен буду сыграть роль отца для призрака Роланда, и это заставило меня почти рассмеяться, хотя с таким же успехом я мог бы заплакать. Это была самая странная миссия, которую когда-либо поручали кому-нибудь из смертных.

Внезапно я вспомнил взгляды слуг, которыми они обменялись, когда они, в темноте, свернули к конюшне. Им это не нравилось, да и лошадям тоже. Я вспомнил, как услышал, несмотря на беспокойство за Роланда, быстрое и громкое движение коляски, и мысленно дал себе слово выяснить причину этой странности. Мне показалось, — сейчас наступил самый подходящий момент, чтобы сделать это, — то есть, пойти в конюшню и поговорить. Умы деревенских жителей понять сложно, если вообще возможно; это могла быть какая-то дьявольская шутка, или же они просто могли быть заинтересованы, по какой-то причине, в том, чтобы за Брентвудской аллеей закрепилась дурная слава. К тому времени, как я вышел из дому, уже стемнело, и никому из тех, кто знает эту местность, не нужно объяснять, как черна ноябрьская ночь под высокими лавровыми кустами и тисами. Я два или три раза входил в самую гущу кустарников, ничего не различая впереди себя далее шага, пока не оказался на широкой дороге, где деревья слегка раздались и стало видно слабое серое мерцание неба, под которым темнели, подобно призракам, огромные липы и вязы; но когда я приблизился к развалинам, снова стало темно. Как и следовало ожидать, я напрягал зрение и слух, но ничего не видел в абсолютном мраке и, насколько помню, ничего не слышал. Тем не менее, у меня возникло ощущение, что там кто-то есть. Ощущение, которое на моем месте испытало бы большинство людей. Оно было достаточно сильным, чтобы пробудить меня ото сна, — ощущение того, будто кто-то наблюдает за мной. Полагаю, на мое воображение повлиял рассказ Роланда, а тьма всегда полна тайн. Я яростно затопал ногами по гравию, чтобы прийти в себя, и резко крикнул: «Кто здесь?» Никто мне не ответил, да я и не ожидал, что кто-нибудь ответит; к тому же, из моей затеи ничего не вышло — ощущение, будто за мной кто-то наблюдает, охватывало меня с прежней силой. Я оказался настолько глуп, что не хотел оглядываться назад, а отступил в сторону и обернулся, пристально вглядываясь в мрак. С огромным облегчением я заметил, что в конюшне горит свет, создавая в темноте своего рода оазис. Я быстро проследовал в это освещенное и веселое места, подумав о том, что звон ведра конюха, пожалуй, один из самых приятных звуков, которые я когда-либо слышал. Кучер был главой этой маленькой колонии, и именно к нему я отправился, чтобы продолжить свое расследование. Он был местным уроженцем и в течение многих лет заботился о поместье в отсутствие семьи; он должен был знать все, что происходит, и все традиции этого места. Я видел, как слуги с тревогой следили за мной, когда я являлся среди них в столь поздний час, и провожали меня взглядами до самого дома Джарвиса, где он жил один со своей старой женой; их дети обзавелись собственными семьями и покинули отчий кров. Миссис Джарвис засыпала меня тревожными вопросами. Как чувствует бедный молодой джентльмен? Но остальные знали, — я видел это по их лицам, — что именно привело меня сюда.

* * *

— Звуки?.. О да, там постоянно шум… ветер в деревьях, вода в низинах журчит. Что же касается бродяг, полковник, то здесь они почти не появляются, да и Мерран, что сторожит у ворот, женщина решительная. — Говоря это, Джарвис смущенно переминался с ноги на ногу. Он держался в тени и старался не смотреть на меня без необходимости. Очевидно, его разум пребывал в смятении, и у него были причины держать свое мнение при себе. Его жена сидела рядом, время от времени бросая на него быстрый взгляд, но ничего не говоря. Кухня была очень уютной, теплой и светлой — создавая поразительный контраст с холодом и таинственностью ночи снаружи.

— Я думаю, что вы шутите, Джарвис, — сказал я.

— Шучу, полковник? Кто угодно, только не я. С чего бы это мне шутить? Даже если сам дьявол поселился в старом доме, меня это не интересует…

— Сэнди, замолчи! — повелительно воскликнула его жена.

— Чего ради я должен молчать, если полковник стоит здесь и задает мне вопросы? Я же говорю, если сам дьявол…

— А я тебе говорю — замолчи! — воскликнула женщина в сильном волнении. — Такой темной ночью, в ноябре, при такой погоде… Как ты смеешь называть… имя, которое не следует произносить? — Она отложила чулок и встала. — Я же говорила, тебе все равно не удастся сохранить это в тайне. Это не та вещь, которую можно спрятать. Расскажи полковнику все, — или я сделаю это сама. Я не хранительница твоих секретов и тайн дома! — Она щелкнула пальцами с видом полного презрения. Что же касается Джарвиса, румяного и полного, каким он был, то перед этой решительной женщиной он как-то сразу съежился. Он повторил ей два или три раза ее же собственное заклинание: «Замолчи!», а затем, внезапно изменив тон, воскликнул: — Так скажи ему, черт тебя побери! Да пусть хоть все призраки Шотландии поселятся в старом доме, разве это моя забота?

После этого я без особого труда узнал всю историю. По мнению Джарвиса и местных жителей, то, что это место населено призраками, не вызывало никаких сомнений. По мере того, как Сэнди и его жена с жаром рассказывали эту историю, перебивая один другого в своем стремлении изложить ее как можно подробнее, она постепенно превращалась в самое обычное суеверие, впрочем, не лишенное своеобразной поэзии. Сколько времени прошло с тех пор, когда этот голос был услышан в первый, с уверенностью не мог сказать никто. Джарвис считал, что его отец, служивший кучером в Брентвуде до него, никогда ничего об этом не слышал, так история началась, скорее всего, около десяти лет назад, после того, как старый дом был полностью разобран, что было на удивление недавней датой для столь хорошо укоренившегося в умах поверья. Согласно этим двум свидетелям, а также некоторым из тех, кого я расспросил впоследствии, — чьи рассказы полностью соответствовали уже услышанному мною, — «посещения» случались только в ноябре и декабре. В течение этих месяцев, самых темных в году, едва ли хоть одна ночь проходила без этих необъяснимых криков. Говорили, что никто никогда ничего не видел, по крайней мере, ничего такого, что можно было бы опознать. Некоторые люди, более смелые или наделенные большим воображением, чем прочие, утверждали, будто видели, как движется «сама ночная мгла», — таковы были бессознательно поэтические слова, использованные миссис Джарвис. Звуки начинались с наступлением ночи и продолжались через определенные промежутки времени, пока не наступал рассвет. Очень часто это были только нечленораздельные крики и стоны, но иногда отчетливо слышались слова, овладевшие воображением моего бедного мальчика: «О, мама, впусти меня!» Джарвисы не знали, проводилось ли когда-либо какое-нибудь расследование. Поместье Брентвуд перешло в руки представителей дальней ветви семьи, которые пробыли там очень недолго, а из многих людей, арендовавших его, подобно мне, лишь немногим удалось прожить в нем хотя бы год. И никто не взял на себя труд тщательно изучить эти факты. «Нет, нет, — сказал Джарвис, качая головой, — Нет, нет, полковник. С чего бы это кому-то выставлять себя на посмешище в деревенской глуши, толкуя о привидениях? В призраков никто не верит. Должно быть, это ветер в деревьях, сказал последний джентльмен, или это вода, текущая среди скал. И хотя, по его словам, объяснение было совершенно очевидным, он отказался от аренды. Когда приехали вы, полковник, мы очень боялись, как бы вы не услышали эти разговоры. С какой стати я должен был стать причиной срыва сделки, вот так, ни за что ни про что?»

— Неужели вы ни во что не ставите жизнь моего ребенка? — воскликнул я в самый неподходящий момент, не в силах сдержаться. — И вместо того, чтобы рассказать все это мне, вы рассказали это ему, нежному мальчику, неспособному критически ее воспринять и отделить правду от вымысла, юному существу…

Я в гневе ходил по комнате; случившееся казалось мне выходящим за рамки добра и зла. Мое сердце было полно горечи в отношении равнодушных слуг, которым были безразличны жизнь чужого ребенка и чужое спокойствие, лишь бы не пустовал дом. Если бы я был предупрежден, я мог бы принять меры предосторожности, или покинуть это место, или отослать Роланда, — предпринять сотню вещей, которые теперь я сделать не мог; и вот я здесь, с моим мальчиком, у которого воспаление мозга, и сама его жизнь, самая драгоценная жизнь на земле, висит на волоске, — и зависит от того, смогу ли я добраться до причины банальной истории о привидениях или нет! Я расхаживал взад и вперед в сильном раздражении, не зная, что мне делать, потому что увезти Роланда, — даже если бы он мог уехать, — не значило успокоить его взволнованный ум; и я боялся даже того, что научное объяснение преломления звука, или реверберации, или любое другое простое истолкование, которого нам, людям в возрасте, вполне достаточно, окажет на мальчика очень слабое воздействие.

— Полковник, — торжественно произнес Джарвис, — жена свидетель, что молодой джентльмен никогда не слышал от меня ни слова… ни от меня, ни от конюха, ни от садовника. Во-первых, он не тот парень, с которым тебе хочется поговорить. Есть разговорчивые, а есть и такие, из которых слова не вытянешь. Мастер Роланд, — его мысли заняты только книгами. Да, он вежлив, добр и славный малый, но не из разговорчивых. Вы понимаете, полковник, это в наших интересах, чтобы вы остались в Брентвуде. Я твердо решил, — ни единого слова ни мастеру Роланду, ни молодым леди, — ни единого слова. Женщины-служанки, у которых нет причин гулять по ночам, почти ничего об этом не знают. А некоторые считают, что это здорово — иметь привидение, пока оно им не мешает. Если бы вам рассказали эту историю с самого начала, возможно, вы бы и сами так подумали.

Это было достаточно верно, хотя и не проливало никакого света на мое недоумение. Если бы мы с самого начала услышали об этом, вполне возможно, что вся семья сочла бы обладание призраком явным преимуществом. Такова мода нашего времени. Мы никогда не задумываемся, как рискованно играть с юным воображением, но с радостью восклицаем: «Призрак! Ах, как это романтично!» Я и сам поддался бы этому. Конечно, я улыбнуться бы при мысли о призраке, но мое тщеславие было бы удовлетворено. О, я не претендую на то, чтобы быть исключением. Девочки были бы в восторге. Я мог представить себе их нетерпение, интерес и волнение. Нет, если бы мы были предупреждены, это не принесло бы никакой пользы, — мы заключили бы сделку с еще большей охотой.

— И никто не пытался заняться исследованиями, — спросил я, — чтобы понять, что это такое на самом деле?

— Ах, полковник, — ответила жена кучера, — кто бы стал заниматься исследованием, как вы это называете, того, во что никто не верит? Он бы стал посмешищем для всей округи, как сказал мой муж.

— Но вы же верите в это, — сказал я, поспешно поворачиваясь к ней. Женщина была застигнута врасплох.

— Господи, полковник, вы меня напугали! Это я-то! Да, в этом мире есть очень странные вещи. Необразованный человек не знает, что и думать о них. Но священник и господа просто посмеются вам в лицо. Исследовать то, чего нет! Нет, нет, пусть все остается, как есть.

— Идемте со мной, Джарвис, — торопливо сказал я, — и мы хотя бы попытаемся узнать причину. Ничего не говорите слугам, и вообще никому. Я вернусь после ужина, и мы предпримем попытку выяснить, что это такое, — если там вообще что-то есть. Если я услышу эти звуки, — в чем я сомневаюсь, — то можете быть уверены: я не успокоюсь, пока не разберусь до конца. Будьте готовы к десяти часам.

— Полковник! — жалобно произнес Джарвис. Я не смотрел на него, поглощенный своими мыслями, но когда взглянул, то обнаружил сильную перемену, произошедшую с полным и румяным кучером. — Полковник! — повторил он, вытирая пот со лба. Его румяное лицо обвисло дряблыми складками, колени подогнулись, голос, казалось, наполовину застревал в горле. Затем он начал потирать руки и улыбаться мне с осуждающей, глупой улыбкой. — Нет ничего, что я не сделал бы, чтобы доставить вам удовольствие, полковник, — он сделал один шаг назад. — Я уверен, что никогда не имел дела с более честным и порядочным джентльменом… — Тут Джарвис замолчал, снова глядя на меня и потирая руки.

— И?.. — сказал я.

— Видите ли, сэр! — продолжал он все с той же глуповатой, вкрадчивой улыбкой. — Не подумайте, что я не доверяю своим ногам… Но я, определенно, ничуть не хуже прочих, если у меня имеется лошадь между ними или поводья в руке… Понимаете, полковник, я всю свою жизнь был кавалеристом, — произнес он с легким хриплым смешком. — И встретиться лицом к лицу с тем, чего не понимаешь… стоя на ногах…

— Ну, сэр, если на это способен я, то почему бы и вам этого не сделать?

— Видите ли, полковник, разница огромна! Во-первых, вы бродите по холмам и нисколько не устаете; меня же прогулка утомляет больше, чем сто миль езды верхом; кроме того, вы джентльмен, и для вас это одно удовольствие; вы не так стары, как я; вы делаете это ради вашего ребенка, полковник; и потом…

— Он верит в это, полковник, а вы в это не верите, — сказала женщина.

— А вы пойдете со мной? — спросил я, поворачиваясь к ней.

Она отскочила назад, в замешательстве опрокинув стул.

— Я! — воскликнула она, а потом разразился каким-то истерическим смехом. — Я бы пошла; но что скажут люди, услышав о полковнике Мортимере, за которым по пятам идет старая глупая женщина?

Это ситуация показалась мне забавной, хотя я и не испытывал особого желания смеяться.

— Мне очень жаль, что в вас так мало мужества, Джарвис, — сказал я. — Думаю, мне придется найти кого-нибудь другого.

Джарвис, задетый этими словами, начал было возражать, но я оборвал его: мой дворецкий был солдатом, служившим вместе со мной в Индии, и не боялся ничего, — ни человека, ни дьявола, — во всяком случае, первого; я чувствовал, что понапрасну теряю время. Джарвисы были рады, когда я уходил. Они проводили меня до двери, осыпая любезностями. Снаружи стояли двое конюхов, немного смутившиеся при моем внезапном появлении. Не знаю, может быть, они подслушивали, — по крайней мере, стояли они довольно близко, и могли слышать обрывки разговора. Проходя мимо, я помахал им рукой в ответ на их приветствия, и мне стало совершенно ясно, что они тоже рады моему уходу.

Это покажется странным, но было бы слабостью не добавить, что я сам, хотя и был увлечен расследованием, которое клятвенно обещал Роланду провести, ибо чувствовал, что здоровье моего мальчика, а может быть, и жизнь его зависят от его результатов, — при этом я ощущал необъяснимое нежелание проходить мимо этих развалин по дороге домой. Только сильное любопытство заставляло меня двигаться вперед вопреки этому моему нежеланию. Осмелюсь предположить, что ученые люди не согласились бы со мной и приписали бы мою трусость расстроенному состоянию моего желудка. Я двигался вперед; но если бы я последовал своему порыву, то повернулся бы и убежал. Все во мне, казалось, восставало против меня: мое сердце бешено колотилось, пульс бился в ушах подобно кузнечному молоту, и это биение отзывалось в каждой части тела. Как я уже говорил, было очень темно; старый дом с его обвалившейся башней вырисовывался во мраке тяжелой каменной массой. Огромные темные кедры, которыми мы так гордились, казалось, заполонили ночь. Мое смятение и окружавший меня мрак стали причиной того, что я соступил с тропинки и с криком отшатнулся, когда почувствовал, что наткнулся на что-то твердое. Что это было? Соприкосновение с твердым камнем, известью и колючими кустами ежевики немного вернуло меня к действительности. «О, это всего лишь старый фронтон», — сказал я вслух, коротко рассмеявшись, чтобы успокоить себя. Грубое прикосновение камней придало мне уверенности. Пробираясь на ощупь, я стряхнул с себя свой глупый страх. Что может быть так легко объяснимо, как то, что я сбился с пути в темноте? Это вернуло меня к обычному существованию, как будто мудрая рука вытряхнула из меня суеверные глупости. В конце концов, как это было глупо! Какая разница, по какой дороге я пойду? Я снова рассмеялся, на этот раз с большим облегчением, как вдруг кровь застыла у меня в венах, по спине пробежала дрожь, и мне показалось, что мои чувства вот-вот покинут меня. Совсем рядом со мной, у моих ног, раздался вздох. Нет, не стон, ничего такого определенного, — очень слабый, невнятный вздох. Я отскочил назад, и мое сердце остановилось. О, если бы мне это просто показалось! Но нет, ошибиться было невозможно. Я слышал его так же ясно, как слышу свой собственный голос: долгий, тихий, усталый вздох, высвобождавший опустошающий груз печали, наполнявший грудь. Услышав это один, в темноте, ночью (хотя было еще рано), я испытал ощущения, какие не могу описать словами. Я почувствовал, как что-то холодное ползет по мне, вверх к волосам и вниз к ногам, которые отказываются двигаться. Я воскликнул дрожащим голосом: «Кто здесь?» — как и прежде, но ответа не последовало.

Я добрался до дома, сам не помню как, но в моем сознании уже не было никакого сомнения в том, что в этих развалинах обитает нечто. Мой скептицизм рассеялся, подобно туману. Я был столь же твердо уверен, что там что-то есть, как и Роланд. Я ни на минуту не стал притворяться перед самим собой, будто был обманут; там присутствовали движения и шумы, которые я понимал, — треск маленьких веток на морозе и маленькие камешки гравия на дорожке, которые иногда производят очень жуткий звук и озадачивают вас вопросом, кто это сделал, при отсутствии настоящей тайны; но, уверяю, все эти маленькие движения и звуки в природе совершенно не влияют на вас, когда она присутствует. Их я понимал. Вздоха — нет. Это не было чем-то природным; в нем был смысл, чувство, душа невидимого существа. Это — то, перед чем трепещет человеческая природа, — существо невидимое, но обладающее ощущениями, чувствами, способностью как-то выражать себя. У меня не возникло прежнего желания повернуться спиной к месту таинственного происшествия, которое я испытал, идя в конюшню; но я почти побежал домой, побуждаемый желанием сделать все, что нужно было сделать, приложить все силы к тому, чтобы найти его источник. Когда я вошел, Бэгли, как обычно, был в холле. Он всегда был там днем, и всегда с занятым видом, но, насколько я знаю, никогда ничего не делал. Дверь была открыта, так что я поспешил войти, не задерживаясь, переводя дыхание; но его спокойный вид, когда он подошел, чтобы помочь мне снять пальто, сразу же успокоил меня. Все непонятное исчезло, превратилось в ничто, в присутствии Бэгли. Глядя на него, нельзя было не удивляться тому, каков он; пробор в его волосах, его белый шейный платок, покрой его брюк, — все это было прекрасно, словно произведение искусства; но вы могли видеть, что это — реально, и это все меняло.

— Бэгли, — сказал я, — я хочу, чтобы ты пошел со мной сегодня ночью на охоту.

— Браконьеры, полковник? — спросил он, и искры удовольствия мелькнули в его глазах.

— Нет, Бэгли, гораздо хуже, — ответил я.

— В котором часу, сэр? — спросил он, хотя я еще не сказал ему, на что именно мы собираемся охотиться.

Было уже десять часов, когда мы отправились в путь. В доме царила тишина. Моя жена была с Роландом, который оставался совершенно спокоен, — сказала она, — и который (без сомнения, лихорадка уже прошла) чувствовал себя лучше с тех пор, как я приехал. Я велел Бэгли надеть поверх вечернего сюртука толстое пальто и сам надел крепкие сапоги, потому что земля была как губка, а то и хуже. Разговаривая с ним, я почти забыл, что мы собирались делать. Было еще темнее, чем вчера, и Бэгли держался близко ко мне, пока мы шли. В руке у меня был маленький фонарь, который отчасти помогал нам ориентироваться. Мы дошли до поворота тропинки. С одной стороны располагалась лужайка, из которой девочки сделали площадку для крокета, — чудесная лужайка, окруженная высокой живой изгородью из остролиста, которому было лет триста или даже больше; с другой — развалины. Я решил, что лучше всего остановиться здесь и перевести дух.

— Бэгли, — сказал я, — в этих развалинах есть что-то такое, чего я не понимаю. Именно туда мы и направляемся. Держи свои глаза открытыми, будь внимателен. Хватай любого незнакомца, какого увидишь, — мужчину или женщину. Не делай больно, но хватай, когобы ни увидел.

— Полковник, — отозвался Бэгли с легкой дрожью в голосе, — говорят, что там есть вещи, которые не мужчина и ни женщина.

У меня не было времени на пререкания.

— Ты готов следовать за мной, друг мой? Это единственное, что я хотел бы знать, — сказал я.

Бэгли, не говоря ни слова, отдал честь. Я понял, что бояться мне нечего.

Мы шли, насколько я мог судить, точно тем же путем, каким я шел, когда услышал вздох. Однако мрак был настолько полным, что мы не видели ни деревьев, ни тропинки. Мы чувствовали, как наши ноги ступают по гравию, а спустя мгновение, — как они бесшумно погружаются в скользкую траву, вот и все. Я выключил фонарь, не желая никого пугать, кто бы это ни был. Бэгли следовал, как мне казалось, точно по моим следам, когда я, как и предполагал, направился к громаде разрушенного дома. Казалось, мы долго шли на ощупь, ища нужное место; всхлипы влажной почвы под ногами были единственным признаком нашего продвижения вперед. Через некоторое время я остановился, чтобы посмотреть или, скорее, прочувствовать, где мы находимся. Темнота была очень тихой, но не более тихой, чем это обычно бывает в зимнюю ночь. Звуки, о которых я упоминал, — треск веток, шорох гальки, сухих листьев или ползущей по траве твари, — становились слышны, когда вы прислушивались, и все они были достаточно таинственны, если ваш ум не был занят чем-то другим, но для меня они были сейчас радостными признаками живой природы, даже в смертельных объятиях мороза. Пока мы стояли неподвижно, из-за деревьев в долине донеслось протяжное уханье совы. Бэгли вздрогнул, пребывая в состоянии общей нервозности и не зная, чего он боится. Но для меня этот звук был ободряющим и приятным, так как был вполне понятен.

— Сова, — пробормотал я себе под нос.

— Д-да, полковник, — сказал Бэгли, стуча зубами. Мы стояли около пяти минут, пока звук, прервавший неподвижную задумчивость воздуха, не расширился кругами и не умер в темноте. Этот звук, отнюдь не веселый, придал мне бодрости. Он был естественным и снял напряжение. Я двинулся дальше, мое нервное возбуждение постепенно стихало.

И вдруг, неожиданно, совсем близко от нас, у наших ног, раздался крик. Вздрогнув от удивления и ужаса, я отскочил назад и наткнулся на ту же грубую каменную кладку и кусты ежевики, на которые натыкался прежде. Этот новый звук донесся от земли, — низкий, стонущий, плачущий голос, полный страдания и боли. Контраст между этим криком и уханьем совы был неописуем: последний обладал целебной естественностью, которая никому не причиняла боли; первый — звук, от которого кровь стыла в венах, был полон человеческой боли. С большим трудом, — ибо, несмотря на все мои усилия собраться с духом, руки у меня дрожали, — мне удалось отодвинуть шторку фонаря. Свет вырвался наружу, словно нечто живое, и через мгновение все стало различимо. Мы находились в месте, которое можно было бы назвать внутренним помещением разрушенного здания, если бы от него осталось что-нибудь, кроме стены, которую я описал. Она была совсем близко от нас, дверной проем в ней выходила прямо в темноту снаружи. Свет падал на кусок стены, плющ блестел на ней облаками темно-зеленого цвета, ветви ежевики колыхались, а внизу виднелся дверной проем — ведущий в никуда. Именно оттуда исходил голос, который затих в тот самый миг, когда вспыхнувший свет озарил эту странную сцену. На мгновение воцарилась тишина, а затем звук раздался снова. Он был так близок, так пронзителен, так жалок, что, когда я нервно вздрогнул, фонарь выпал из моей руки. Пока я нащупывал его в темноте, мою руку схватил Бэгли, который, кажется, упал на колени; но я был слишком взволнован, чтобы подумать об этом. Он вцепился в меня в смятении ужаса, забыв обычные приличия.

— Ради Бога, в чем дело, сэр? — ахнул он.

Если я тоже поддамся страху, то, очевидно, это будет концом наших поисков.

— Я знаю не больше твоего, — ответил я. — Именно это нам и предстоит выяснить. Вставай же, вставай! — Я поднял его на ноги. — Ты обойдешь стену и осмотришься с другой стороны или останешься здесь с фонарем?

Бэгли ахнул, глядя на меня с выражением ужаса на лице.

— Разве мы не можем остаться вместе, полковник? — сказал он, и колени у него задрожали. Я толкнул его к углу стены и вложил ему в руки фонарь.

— Стой и не шевелись, пока я не вернусь; встряхнись же, и пусть ничто не проскочит мимо тебя, — сказал я. Голос раздавался в двух-трех футах от нас, в этом не могло быть никаких сомнений.

Я двинулся вдоль наружной стороны стены, держась поближе к ней. В руке Бэгли дрожал огонек, но, как он ни трепетал, он все же пробивался сквозь дверной проем — продолговатая полоска света высвечивала осыпающиеся углы и свисающие массы листвы. Может быть, то, что мы искали, представляло собой вон ту темную кучу рядом с ней? Я бросился вперед через освещенный дверной проем и уперся в нее руками; но это был всего лишь куст можжевельника, растущий у самой стены. Между тем, вид моей фигуры, пересекающей дверной проем, довел Бэгли до предела: он бросился на меня и схватил за плечо. «Я поймал его, полковник! Я поймал его!» — воскликнул он с ликованием в голосе. Он решил, что неведомое существо оказалось человеком, и сразу же почувствовал облегчение от этого. Но голос тотчас же снова раздался между нами, у наших ног, — ближе, чем могло располагаться какое-либо существо. Он отскочил от меня и привалился к стене, его челюсть отвисла, словно он умирал. Наверное, в тот же миг он понял, что поймал меня. Я, со своей стороны, владел собой едва ли лучше него. Я выхватил фонарь у него из рук и стал размахивать им вокруг себя. Ничего; куст можжевельника, который, как мне казалось, вырос тут только что, густая поросль блестящего плюща, колышущиеся ветви ежевики. Но звук раздавался совсем близко от моих ушей, плачущий, умоляющий. То ли я услышал те же слова, что и Роланд, то ли в моем возбужденном состоянии его воображение передалось мне. Голос продолжал звучать, становясь все отчетливей, раздаваясь то в одном месте, то в другом, как будто его обладатель медленно двигался взад и вперед. «Мама! Мама!» — а потом раздался плач. По мере того как мой разум успокаивался, привыкая (ибо человек привыкает ко всему), мне казалось, что какое-то беспокойное, несчастное существо расхаживает взад и вперед перед закрытой дверью. Иногда, — но это, скорее всего, было результатом возбуждения, — мне казалось, что я слышу звук, похожий на стук, а затем снова: «О, мама! Мама!» Все это происходило близко к тому месту, где я стоял с фонарем, — то передо мной, то позади меня: существо беспокойное, несчастное, стонущее, плачущее, перед дверью, которую никто больше не мог ни закрыть, ни открыть.

— Ты слышишь это, Бэгли? Ты слышишь, что он говорит? — воскликнул я, входя в дверной проем. Он лежал у стены с остекленевшими глазами, полумертвый от ужаса. Он сделал движение губами, как бы отвечая мне, но не издал ни звука; затем поднял руку странным повелительным движением, как бы приказывая мне замолчать и слушать.

Как долго это происходило, я сказать не могу. Это начало вызывать во мне интерес, возбуждение, которое я не мог описать словами. Казалось, это зримо воспроизводило в мозгу сцену, понятную любому, — нечто несчастное, беспокойно блуждающее взад и вперед; иногда голос затихал, словно удаляясь, иногда приближался, становясь резким и ясным. «О, мама, впусти меня! О, мама, мама, впусти меня! О, впусти меня!» — Я отчетливо слышал каждое слово. Неудивительно, что мой мальчик обезумел от жалости. Я попыталась сосредоточиться на Роланде, на его уверенности, что я могу что-то сделать, но голова у меня шла кругом от возбуждения, даже когда я частично справился с ужасом. Наконец слова прекратились, и послышались рыдания и стоны. Я воскликнул: «Во имя Господа, кто ты?» — в душе я чувствовал, что произносить имя Божие, — это нечестиво, так как я не верил ни в привидения, ни во что сверхъестественное; но я все равно сделал это и ждал, и сердце мое трепетало от страха, что мне ответят. Не знаю, почему, но у меня было такое чувство, что если бы последовал ответ, то это было бы нечто большее, чем я способен был вынести. Но ответа не последовало; стоны продолжались, а потом, в страшной реальности, голос снова возвысился, и снова послышались разрывавшие душу слова: «О, мама, впусти меня! О, мама, впусти меня!»

Страшной реальности! Что я хочу этим сказать? Наверное, по мере того, как все это происходило, я все меньше тревожился. Я начал понемногу приходить в себя, — мне казалось, что я объясняю себе все это тем, что это уже было, что это всего лишь воспоминание. Почему в этом объяснении должно было заключаться что-то удовлетворительное и успокаивающее, я сказать не могу, — но именно так оно и было. Я прислушивался, словно к происходящему на сцене, забыв о Бэгли, который, как мне кажется, чуть не падал в обморок, прислонившись к стене. Я вздрогнул от этого странного зрелища, которое внезапно обрушилось на меня, снова заставив мое сердце бешено заколотиться: большая черная фигура в дверном проеме размахивала руками. «Входи! Входи! Входи!» — хрипло выкрикнул бедняга Бэгли во весь голос, а потом без чувств рухнул на порог. Он был менее искушен, чем я, — он больше не мог этого выносить. Я принял его за нечто сверхъестественное, — как и он меня, — и прошло некоторое время, прежде чем я осознал происходящее. Только потом я вспомнил, что с того момента, как я обратил свое внимание на него, я перестал слышать другой голос. Прошло некоторое время, прежде чем я привел его в чувство. Должно быть, это была странная сцена: светящийся в темноте фонарь, белое лицо человека, лежащего на черной земле, я над ним, делаю для него все, что могу, и, вероятно, меня приняли бы за убийцу, если бы кто-нибудь нас увидел. Когда мне, наконец, удалось влить в него немного бренди, он сел и огляделся с диким видом. «Что случилось? — спросил он; затем, узнав меня, попытался подняться на ноги со слабым возгласом: — Прошу прощения, полковник». Я отвел его домой, как мог, заставив опереться на мою руку. Этот большой человек был слаб, словно ребенок. К счастью, какое-то время он не помнил, что произошло. С того момента, как Бэгли упал, голос прекратился, и все стихло.

* * *

— У вас в доме эпидемия, полковник, — сказал мне Симсон на следующее утро. — Что все это значит? Вот уже и ваш дворецкий бредит по поводу голоса. И, насколько я могу судить, именно вы приложили к этому руку.

— Да, доктор, вы правы. Я думаю, что мне будет лучше поговорить с вами. Конечно, вы очень внимательны к Роланду, но мальчик не бредит; он такой же нормальный, как вы или я. Все это правда.

— Такой же нормальный, как… я… или вы. Я никогда не считал этого мальчика ненормальным. У него умственное возбуждение, лихорадка. Но что с вами, я не знаю. Хотя в вашем взгляде присутствует нечто очень странное.

— Послушайте, — сказал я. — Вы же не можете всех нас уложить в постели. Вам лучше выслушать меня, и только потом ставить диагноз.

Доктор пожал плечами, но терпеливо выслушал меня. Он не поверил ни единому слову из этой истории, — это было ясно, — но он выслушал ее от начала до конца.

— Мой дорогой друг, — сказал он, — мальчик рассказал мне то же самое. Это настоящая эпидемия. Когда один человек становится жертвой такого рода вещей, это относительно безопасно; но вас здесь уже двое или трое.

— Тогда как же вы это объясняете? — спросил я.

— Объясняете! К сожалению, нет никакого объяснения той болезни, которая воздействовала на ваш мозг. Если это обман, если в основе его лежит эхо или ветер, то мы имеем дело с каким-то слуховым нарушением или чем-то в этом роде…

— Пойдемте со мной сегодня вечером, и вы все увидите сами, — сказал я.

Услышав это, он громко рассмеялся, а затем сказал:

— Это не такая уж плохая идея, но если бы стало известно, что Джон Симсон охотится за привидениями, моя репутация погибла бы безвозвратно.

— Вот оно как, — улыбнулся я. — Вы обвиняете нас, неученых, в каких-то слуховых расстройствах, но не осмеливаетесь сами исследовать, что же это такое на самом деле, из страха быть осмеянными. И это вы называете наукой!

— Это не наука, а здравый смысл, — ответил доктор. — Эта штуковина ни что иное, как просто наваждение. В данном случае, взяться за исследование — означает потворствовать нездоровой тенденции. Что хорошего может из этого выйти? Даже если я получу доказательства, я не собираюсь в них верить.

— Я должен был сказать вам это еще вчера, — я не собираюсь вас убеждать, и не хочу, чтобы вы обязательно поверили, — сказал я. — Если вы докажете, что это заблуждение, я буду вам весьма обязан. Пойдемте, — кто-нибудь должен пойти со мной.

— Вам следует успокоиться, — ответил доктор. — Вы вывели из строя этого вашего беднягу и сделали его, — в некотором смысле, — сумасшедшим на всю жизнь, а теперь хотите вывести из строя и меня. Но в кои-то веки я нарушу свои принципы. Чтобы сохранить лицо, если вы предоставите мне, где переночевать, я приду к вам после моего последнего обхода.

Было условлено, что я встречусь с ним у ворот, чтобы никто ничего не узнал, и что мы посетим место вчерашнего происшествия, прежде чем придем в дом. Едва ли можно было надеяться, что причина внезапной болезни Бэгли каким-то образом не станет известна слугам, и было бы лучше, если бы наше предприятие прошло незамеченным. Этот день показался мне очень длинным. Я должен был провести часть времени с Роландом, что стало для меня ужасным испытанием, ибо — что я мог сказать мальчику? Его состояние понемногу улучшалось, но все еще вызывало серьезные опасения, и волнение, с которым он повернулся ко мне, когда его мать вышла из комнаты, наполнила меня тревогой.

— Папа? — тихо сказал он.

— Да, мой мальчик, я уделяю этому самое пристальное внимание; я делаю все, что в моих силах. Я еще не пришел ни к какому определенному заключению — пока. Но я не пренебрегаю ничем из того, что ты сказал мне, — ответил я.

Чего я не мог сделать, так это предложить его уму хотя бы малейшую тень возможной разгадки. Это было нелегко, потому что он хотел получить от меня хоть сколько-нибудь обнадеживающую информацию. Он задумчиво посмотрел на меня своими большими голубыми глазами, ярко сиявшими на его бледном изможденном лице.

— Ты должен мне доверять, — сказал я.

— Да, папа. Папа все понимает, — сказал он себе, как бы успокаивая какое-то внутреннее сомнение. Я ушел от него, как только смог. Он был для меня самой драгоценной вещью на земле, я, прежде всего, заботился о его здоровье; и все же, почему-то, взволнованный другим предметом, я предпочел не сосредотачиваться целиком на Роланде, пусть даже он и был самой важной частью всего происходящего, ради которой я действовал.

В тот же вечер, в одиннадцать часов, я встретил Симсона у ворот. Он приехал поездом, и я сам осторожно впустил его. Я был так поглощен предстоящим экспериментом, что прошел мимо руин, направляясь к нему навстречу, почти не думая о том, что в них происходит, если вы сможете это понять. У меня был с собой фонарь, а он показал мне приготовленную свечу.

— Нет ничего лучше света, — произнес он своим насмешливым тоном. Ночь была очень тихая, почти беззвучная, но не такая уж и темная. Мы без труда достигли развалин. Когда мы приблизились к нужному месту, то услышали тихий стон, изредка прерываемый горьким плачем.

— Должно быть, это и есть ваш голос, — сказал доктор. — Признаться, я ожидал чего-нибудь подобного. Это бедное животное попало в одну из ваших ловушек; вы найдете его где-нибудь в кустах.

Я ничего не сказал. Я не ощущал особого страха, но испытывал торжествующее удовлетворение от того, что должно было последовать. Я подвел его к тому месту, где мы с Бэгли стояли прошлой ночью. Все было тихо, как только может быть тиха зимняя ночь, — так тихо, что мы слышали вдали топот лошадей в конюшне и стук закрываемого окна в доме. Симсон зажег свою свечу и принялся осматриваться, заглядывая во все темные углы. Мы были похожи на двух заговорщиков, подстерегающих какого-нибудь несчастного путника, но ни один звук не нарушал тишины. Стоны прекратились еще до того, как мы поднялись наверх; одна или две звезды сияли над нами в небе, глядя вниз, словно удивленные нашим странным поведением. Доктор Симсон только и делал, что тихонько посмеивался себе под нос.

— Я так и думал, — сказал он. — Точно так же обстоит дело со столами и прочими приспособлениями для общения с призраками; присутствие скептика нарушает контакт. Когда я присутствую, ничего не происходит. Как долго, по-вашему, нам придется здесь оставаться? О, я не жалуюсь; мне просто хотелось бы знать, когда вы будете удовлетворены. Что касается меня, то я увидел все, что хотел.

Не стану отрицать, что я был совершенно разочарован таким результатом. Я выставил себя впечатлительным глупцом. Это давало доктору безмерную власть надо мной. Его материализм, его скептицизм возросли сверх всякой меры.

— Похоже, вы правы, — сказал я, — и сегодня не случится никакого…

— Визита, — сказал он, смеясь, — так говорят все медиумы. Никаких явлений, если присутствует неверующий.

В наступившей тишине его смех показался мне неуместным, было уже около полуночи. Но этот смех словно бы послужил сигналом; прежде чем он затих, стоны, которые мы слышали раньше, возобновились. Они начались издалека и приближались к нам, все ближе и ближе, как будто кто-то шел и стонал. Теперь уже нельзя было предположить, что это заяц, попавший в капкан. Приближение было медленным, как если бы приближавшийся был очень слаб, с небольшими остановками и паузами. Мы услышали, как он движется по траве прямо к дверному проему. Первый же звук заставил Симсона слегка вздрогнуть.

— Ребенка нельзя оставлять вне дома так поздно, — поспешно сказал он.

Но он, как и я, понимал, что это не детский голос. Когда тот приблизился, доктор, подойдя к дверному проему со своей свечой, остановился, глядя в сторону, откуда доносился звук. Незащищенное пламя свечи развевалось в ночном воздухе, хотя ветра почти не было.

Я осветил фонарем то же самое пространство. Это был круг ослепительного света посреди темноты. При первом же звуке меня охватил легкий ледяной трепет, но когда стон приблизился, признаюсь, единственным моим чувством было удовлетворение. Насмешник был посрамлен. Свет упал на его лицо, и на нем появилось озадаченное выражение. Если он и боялся, то с большим успехом скрывал это; но, по крайней мере, он был явно озадачен. А потом все, что случилось прошлой ночью, повторилось снова. Повторилось странным образом. Каждый крик, каждый всхлип казались такими же, как и прежде. Я слушал их почти без всяких эмоций, думая о том, как это действует на Симсона. Сказать по правде, он держался неплохо. То, что издавало эти звуки, находилось, если верить нашим ушам, прямо перед дверным проемом, в свете, который отражался и сиял в блестящих листьях больших остролистов, росших в некотором отдалении. Ни один кролик не мог бы остаться незамеченным, но там ничего не было. Через некоторое время, Симсон, — как мне показалось, с некоторой осторожностью и неохотой, — вышел со своей свечой в это пространство. Его фигура четко вырисовывалась на фоне остролистов. Как раз в этот момент голос, по своему обыкновению, замер и, казалось, исчез под дверью. Симсон резко отшатнулся, как будто кто-то коснулся его, затем повернулся и низко опустил свою свечу, словно изучая что-то.

— Вы кого-нибудь видите? — шепотом воскликнул я, ощущая, как холодок пробежал по моему телу.

— Это всего лишь… проклятый можжевеловый куст, — ответил он. Я прекрасно понимал, что это чепуха, потому что куст можжевельника был совсем рядом. Он ходил после этого, круг за кругом, всюду тыча своей свечой, а потом вернулся ко мне с внутренней стороны стены. Он больше не смеялся, его лицо было бледным и напряженным.

— И как долго это будет продолжаться? — шепнул он мне, как человек, который не хочет прерывать того, кто говорит. Я был слишком взволнован, чтобы заметить, были ли перемены голоса такими же, как и прошлой ночью. Он внезапно растворился в воздухе, с тихим повторным всхлипом, затихающим вдали. Если бы там что-то было видно, я бы сказал, что человек в этот момент должен был сидеть на корточках на земле рядом с дверью.

После этого мы очень тихо пошли к дому. И только когда увидели его, я спросил:

— Что вы об этом думаете?

— Я не знаю, что и думать об этом, — быстро ответил он. Он взял с подноса, — хотя и был очень воздержанным человеком, — не кларет, который я собирался ему предложить, а немного бренди и проглотил его почти неразбавленным. — Заметьте, я не верю ни единому вашему слову, — сказал он, зажигая свечу, — но я не знаю, что и подумать, — прибавил он, когда был уже на полпути наверх.

Все это, однако, нисколько не помогло мне в решении моей проблемы. Я должен был помочь этому плачущему, рыдающему существу, которое стало для меня столь же реальной личностью, как и все, кого я знал; к тому же, что я мог сказать Роланду? Я опасался, что мой мальчик умрет, если я не найду способа помочь этому существу. Возможно, вы удивитесь, что я говорю об этом именно так. Я не знал, был ли это мужчина или женщина, но в том, что это была несчастная душа, я сомневался не больше, чем в своем собственном существовании, и моей задачей было успокоить эту боль, избавить от нее, если это было возможно. Было ли когда-нибудь подобное задание дано взволнованному отцу, опасающемуся за своего единственного сына? В глубине души я чувствовал, — каким бы фантастическим это ни казалось, — что я должен как-то исполнить это поручение или потерять своего ребенка; легко представить, что вместо этого я был готов умереть сам. Но даже моя смерть не продвинула бы меня вперед, если бы не привела в один мир с несчастным существом у двери.

* * *

На следующее утро Симсон ушел еще до завтрака и вернулся с влажными травинками на ботинках и выражением беспокойства и усталости, — свидетельством плохо проведенной ночи. После завтрака ему стало немного легче, и он осмотрел двух своих пациентов, поскольку Бэгли окончательно не оправился. Я проводил его на поезд, чтобы выслушать, что он скажет о мальчике.

— Пока все идет очень хорошо, — ответил он, — никаких осложнений нет. Но имейте в виду, Мортимер, вам нужно быть очень осторожным. Ни слова о прошлой ночи.

Мне пришлось рассказать ему о моем последнем разговоре с Роландом и о том невозможном требовании, которое он мне предъявил, и хотя он пытался шутить, я видел, что он был очень встревожен.

— Вам следует попросту солгать, — сказал он, — поклясться, что вы изгнали это существо, — но этот человек был слишком добросердечен, чтобы удовлетвориться этим. — Это ужасно серьезно, Мортимер. Я не могу отнестись к этому легкомысленно, как мне бы хотелось. Я желал бы найти выход из этого положения, ради вас. Кстати, — коротко добавил он, — вы заметили куст можжевельника слева?

— Один из них находился справа от дверного проема. Я заметил вашу ошибку вчера вечером.

— Ошибку! — воскликнул он с каким-то странным тихим смешком, подняв воротник пальто, словно почувствовав холод. — Сегодня утром там нет никакого можжевельника, ни справа, ни слева. Можете пойти и убедиться в этом сами. — Через несколько минут он уже садился в вагон; оглянулся на меня и помахал на прощание. — Я вернусь сегодня вечером, — сказал он.

Не думаю, чтобы у меня были какие-то чувства по поводу доктора, когда я шел прочь от суеты железнодорожной станции, заставлявшей меня воспринимать мои личные заботы как нечто весьма и весьма странное. Прежде я испытывал явное удовлетворение от того, что скептицизм Симсона был полностью побежден. Но теперь мне предстояла более серьезная часть дела. Я направился от станции прямо к дому священника, стоявшему на небольшой ровной поляне на берегу реки напротив Брентвудского леса. Священник принадлежал к той разновидности, какая сегодня почти не встречается в Шотландии, в отличие от прежних времен. Это был человек из хорошей семьи, прекрасно образованный, разбирающийся в философии, не столько следуя грекам, сколько собственному опыту, — человек, который встречался в течение своей жизни с большинством известных людей, когда-либо бывавших в Шотландии, и который, как говорили, был очень здрав в своих рассуждениях, не в ущерб той терпимости, которой обычно наделены старики, обладающие мягким характером. Он был старомоден; возможно, не задумывался о проблемах богословия, — обычно это свойственно молодым людям, — и не задавал себе никаких трудных вопросов об исповедании веры; но он понимал человеческую природу, и это, пожалуй, было лучшим его качеством. Он принял меня с самым сердечным радушием.

— Входите, полковник Мортимер, — сказал он. — Я тем более рад вас видеть, что считаю это хорошим знаком для мальчика. С ним все хорошо? Хвала Господу, да благословит Он его и сохранит. Я часто молюсь за него.

— Ваши молитвы помогают ему, доктор Монкрифф, — заверил его я. — Надеюсь сказать то же и о вашем совете.

И я рассказал ему всю историю, — подробнее, чем рассказал Симсону. Старый священник слушал меня, не перебивая, а когда я закончил, у него в глазах стояли слезы.

— Это просто прекрасно, — сказал он. — Я ничего не имею против того, чтобы слышать что-нибудь подобное; это так же прекрасно, как Берне, когда он желал избавления кому-то, — об этом не молятся ни в одной церкви. Ах, значит, он хочет, чтобы вы утешили бедного заблудшего духа? Да благословит Господь этого мальчика! В этом присутствует нечто, возвышающееся над обыденностью, полковник Мортимер. А также вера его в своего отца! Я бы хотел прочитать об этом проповедь. — Затем, бросив на меня встревоженный взгляд, поправился: — Нет, нет, я не имел в виду проповедь; я должен записать эту историю для детей, чтобы они читали ее и помнили о ней.

Я понял, какая мысль мелькнула у него в голове. То ли он подумал, то ли испугался, что я восприму его слова о проповеди, как о проповеди на похоронах. Понятно, что это не прибавило мне настроения.

Едва ли я могу сказать, что доктор Монкрифф дал мне какой-то совет. Как вообще можно дать совет в столь странном деле? Но он сказал: «Пожалуй, я тоже пойду с вами. Я уже старик, и мне не так страшно, как тем, кто находится дальше от невидимого мира. Мне следует подумать о моем собственном путешествии туда. У меня нет определенных убеждений на этот счет. Я тоже приду, и, может быть, в этот момент Господь подаст нам знак, что делать».

Это немного утешило меня — даже больше, чем присутствие Симсона. Разъяснение причины происходящего вовсе не было моим самым страстным желанием. Все мои мысли были заняты только одним — моим мальчиком. Что же касается бедняги у дверного проема, то я, как уже говорил, сомневался в его существовании ничуть не больше, чем в своем собственном. Для меня это был не призрак. Я знал, что это существо, попавшее в беду. Я знал это так же хорошо, как и Роланд: услышать его в первый раз было большим потрясением для меня, но не сейчас; человек привыкает ко всему. Но сделать что-то для этого существа представлялось большой проблемой; как я мог быть полезен тому, кто невидим, кто больше не относится к смертным?

— Может быть, Господь подаст нам знак, что делать. — Это была старомодная фразеология, и за неделю до этого я, скорее всего, улыбнулся бы (по-доброму) наивности доктора Монкриффа; но в самих звуках этих слов звучало утешение, — разумное или нет, я сказать не могу.

Дорога к станции и деревне лежала через долину, в стороне от развалин; но хотя солнечный свет и свежий воздух, красота деревьев и шум воды действовали успокаивающе, мой ум был так занят интересовавшим его предметом, что я не мог удержаться от того, чтобы не повернуть направо, когда добрался до верха, и не направиться прямо к тому месту, которое я могу назвать местом сосредоточения всех моих мыслей. Оно было залито солнцем, подобно всему остальному миру. Разрушенный фронтон смотрел прямо на восток, солнечный свет струился через дверной проем, как прежде — свет нашего фонаря, освещая влажную траву за ним. Этот проем являл собой нечто странное, словно был символом тщеславия: все вокруг свободно, так что можно идти куда угодно, и при этом — существовало подобие ограды, ненужный, ни к чему не ведущий вход. И почему какое-то существо должно умолять и плакать, чтобы войти — в ничто, или быть удержанным — ничем, я не мог этого понять, и это заставляло мой мозг лихорадочно искать ответ. Однако я вспомнил, что говорил Симсон о можжевельнике, с легкой улыбкой подумав о той неточности воспоминаний, которая свойственна даже ученым людям. Я видел, как свет моего фонаря блестел на мокрой блестящей поверхности колючих листьев по правую руку, — а он готов был пойти на костер за свое убеждение, что рука была левой! Я обошел дом, чтобы убедиться в этом. И увидел, что он сказал правду. Ни справа, ни слева вообще не было никакого можжевельника! Я был сбит с толку, хотя все дело было только в деталях, ничего особенного, — куст можжевельника, трава, растущая до самых стен. Но, в конце концов, — хоть это и потрясло меня на мгновение, — какое это имело значение? Здесь были следы, как будто кто-то ходил взад и вперед перед проемом, но это могли быть и наши следы; все было светло, мирно и тихо. Некоторое время я бродил по другим развалинам — развалинам старого дома, как делал это прежде. Тут и там на траве виднелись следы, — их нельзя было в полном смысле назвать следами, — скорее, все вокруг было покрыто пятнами; но это также ни о чем не говорило. В первый же день я внимательно осмотрел разрушенные комнаты. Они были наполовину засыпаны землей и мусором, засохшими папоротниками и ежевикой, — убежища там ни для кого не было. Мне было досадно, что Джарвис увидел меня в этом месте, и подошел ко мне за приказаниями. Не знаю, пронюхали ли слуги о моих ночных вылазках, но на его лице появилось многозначительное выражение. Что-то в этом ощущении было похоже на мое собственное ощущение, когда Симсон в разгар торжества своего скептицизма лишился дара речи. Джарвис был удовлетворен тем, что его правдивость не подверглась сомнению. Я никогда раньше не разговаривал со своим слугой таким повелительным тоном. Я отослал его в очень резких выражениях, как он потом описал. Вмешательство любого рода было для меня невыносимо в такой момент.

Но самым странным было то, что я не мог встретиться с Роландом лицом к лицу. Я не сразу поднялся к нему в комнату, как это было бы естественно. Этого девочки никак не могли понять. Они увидели, что в этом есть какая-то тайна.

— Мама пошла прилечь, — сказала Агата. — Он вел себя ночью очень спокойно.

— Но ведь он так хочет видеть тебя, папа! — воскликнула маленькая Джини, как всегда, мило обнимая меня обеими руками.

В конце концов, мне пришлось пойти, но что я мог ему сообщить? Я мог только поцеловать его и сказать, чтобы он не волновался, — что я делаю все, что могу. В терпении ребенка есть что-то мистическое.

— Все будет хорошо, правда, папа? — сказал он.

— Дай Бог, чтобы это было возможно! Я надеюсь на это, Роланд.

— О да, все будет хорошо.

Может быть, он понимал, что, несмотря на мое беспокойство, я не могу оставаться с ним. Но девочки были удивлены больше, чем можно описать словами. Они смотрели на меня широко раскрытыми глазами.

— Если бы я заболела, папа, и ты остался со мной только на минуту, ты бы разбил мне сердце, — сказала Агата.

Но мальчик понял меня. Он знал, что по собственной воле я бы этого не сделал. Я заперся в библиотеке, где не мог найти покоя, и продолжал ходить взад и вперед, словно зверь в клетке. Но что я мог поделать? А если я ничего не смогу сделать, что станет с моим мальчиком? Это были вопросы, постоянно сменявшие один другой в моей голове.

Симсон прибыл после ужина, и когда в доме воцарилась тишина, а большинство слуг улеглось спать, мы вышли и встретили доктора Монкриффа, как и было условлено, при входе в долину. Симсон, со своей стороны, был склонен иронизировать над доктором.

— Если предстоят какие-то заклинания, я, знаете ли, уйду, — сказал он. Я не ответил. Я его не приглашал, он мог приходить и уходить, когда ему заблагорассудится. Он был очень разговорчив, гораздо более, чем прежде. — Одно я знаю наверняка: это дело рук какого-то человека, — сказал он. — Все это чушь — насчет привидений. Я никогда особо не исследовал законы звука, а в чревовещании есть много такого, о чем мы мало знаем.

— Если вам все равно, — сказал я, — то лучше держите ваши замечания при себе, Симсон. Они не соответствуют обстановке.

— О, идиосинкразию следует уважать, — ответил он. Сам тон его голоса раздражал меня сверх всякой меры. Я удивляюсь, как люди могут терпеть ученых, ведущих себя подобным образом, если вы не обращаете внимания на их хладнокровную уверенность. Доктор Монкрифф встретил нас около одиннадцати часов, в то же время, что и накануне вечером. Это был крупный мужчина с серьезным выражением лица и седыми волосами, старый, но полный сил, и он меньше думал о ночной прогулке в холодную погоду, чем многие молодые люди. У него был фонарь, как и у меня. Мы имели фонари, и были настроены решительно. По пути наверх мы коротко посовещались и разделились. Доктор Монкрифф остался внутри стены, — если можно назвать внутренним пространством место, где имелась только одна стена. Симсон встал сбоку от развалин, чтобы перехватить любого, кто попытается пройти к ним или из них выйти, на чем полностью сосредоточился. Я встал с другой стороны. Стоит ли говорить, что никто не смог бы приблизиться к развалинам незаметно для нас. Так было и в предыдущую ночь. Теперь, когда наши три фонаря горели во мраке, все вокруг казалось освещенным. Фонарь доктора Монкриффа, большой, без затвора, — старомодный фонарь с открытым, украшенным орнаментом верхом, — светил ровно, и лучи его устремлялись вверх, в темноту. Он поставил его на траву в то место, где должна была находиться середина комнаты, если бы это была комната. Обычный эффект света, льющегося из дверного проема, был предотвращен освещением, которое мы с Симсоном обеспечивали с обеих сторон. За исключением этого, все остальное выглядело так же, как и накануне вечером.

И то, что произошло, было совершенно таким же, и повторилось в той же последовательности, шаг за шагом, как и прежде. Мне казалось, будто владелец голоса отталкивает меня в сторону, пока беспокойно ходит взад и вперед, — хотя слова эти не имеют ровно никакого смысла, поскольку поток света от моего фонаря и от свечи Симсона охватывал широкое пространство, не создавая ни малейшей тени и не оставляя ни малейшего темного уголка. Что касается меня, то я даже перестал тревожиться. Мое сердце разрывалось от жалости и горя, — от жалости к бедному страдающему человеческому существу, которое так стонало и умоляло, — и от горя за меня и моего мальчика. Боже мой, если я не смогу оказать никакой помощи, — а какую помощь я могу оказать? — Роланд умрет.

Мы все стояли совершенно неподвижно, пока, как я знал по собственному опыту, не закончилась первая сцена. Доктор Монкрифф, для которого это было в новинку, застыл по другую сторону стены. Мое сердце почти не изменило ритма своего обычного биения, пока раздавался голос. Я уже привык к нему; он не действовал на меня сейчас так, как вначале. Но как раз в тот момент, когда он с рыданиями бросился к двери (я не могу подобрать других слов), внезапно произошло нечто такое, от чего кровь побежала по моим венам, а сердце подпрыгнуло к горлу. Это был голос за стеной, хорошо знакомый голос священника. Я был готов услышать какое-нибудь заклинание, но не был готов к тому, что услышал. Он произнес это с каким-то заиканием, как будто был слишком взволнован, чтобы говорить.

— Вилли, Вилли! О, храни нас Господь! Это ты?

Эти простые слова произвели на меня такое впечатление, что я перестал слышать голос невидимого существа. Мне показалось, что старик, которого я подверг опасности, сошел с ума от ужаса. Я бросился к другой стороне стены, наполовину обезумев от этой мысли. Он стоял там, где я его оставил, и его тень, расплывчатая и большая, падала на траву рядом с фонарем, стоявшим у его ног. Я поднял свой собственный фонарь, чтобы увидеть его лицо, и двинулся вперед. Он был очень бледен, глаза его влажно блестели, приоткрытые губы дрожали. Он не видел и не слышал меня. Он даже не подозревал, что я здесь. Все его существо, казалось, было поглощено тревогой и нежностью. Он протянул ко мне руки, которые дрожали, но мне показалось, — от нетерпения, а не от страха. Все это время он продолжал говорить.

— Вилли, если это ты, — а это ты, если это не обман Сатаны, — Вилли, мальчик! Зачем ты пришел сюда, пугать тех, кто тебя не знает? Почему ты не пришел ко мне?

Казалось, он ждал ответа. Когда он умолк, его лицо, каждая линия которого двигалась, продолжало говорить. Симсон испугал меня, прокравшись в открытый проем со своим фонарем, столь же испуганный, столь же сгорающий от любопытства, что и я, но священник продолжал, не видя Симсона, говорить с кем-то еще. В его голосе появились нотки упрека.

— Разве это хорошо — приходить сюда? Твоя мать покинула нас с твоим именем на устах. Неужели ты думаешь, что она когда-нибудь закроет свою дверь перед собственным сыном? Неужели ты думаешь, что Господь закроет дверь перед тобой, малодушное создание? — Нет! Я тебе запрещаю! Я тебе запрещаю! — воскликнул старик. Рыдающий голос снова начал обретать твердость. Он сделал шаг вперед, выкрикивая последние слова повелительным тоном. — Я тебе запрещаю! Не взывай больше к человекам. Ступай домой, блуждающий дух! Иди домой! Ты меня слышишь? Я, который крестил тебя, который боролся за тебя, призывая на помощь Господа! — Тут резкие интонации его голоса сменились нежностью. — И она тоже, бедная женщина! бедная женщина! Та, к которой ты обращаешься. Ее здесь нет. Ты найдешь ее вместе у Господа. Иди туда и ищи ее там, а не здесь. Ты слышишь меня, мальчик? Иди за ней туда. Она впустит тебя, хотя уже поздно. Если ты будешь рыдать, стонать и просить впустить тебя, то пусть это будет у врат рая, а не у разрушенной двери твоей бедной матери.

Он замолчал, чтобы перевести дух, и голос умолк, но не так, как раньше, когда его время кончилось, и все было сказано, а со всхлипывающим прерывистым вздохом, как будто его прервали. Затем священник снова заговорил.

— Ты слышишь меня, Уилл? О, мальчик, ты же всю свою жизнь любил нищенствовать. Покончим с этим. Иди домой к Отцу — к Отцу! Ты меня слышишь?

Тут старик опустился на колени, подняв лицо кверху, с дрожащими руками, бледный на свету посреди тьмы. Я сопротивлялся так долго, как только мог, хотя и не знаю почему; потом тоже упал на колени. Симсон все это время стоял в двери с таким выражением лица, которое невозможно было выразить словами: нижняя губа у него отвисла, взгляд был диким. Ему, этому образу полного невежества и удивления, казалось, что мы молимся. Все это время голос с тихим прерывистым рыданием раздавался как раз с того места, где он стоял, — как мне показалось.

— Господи, — сказал священник, — Господи, прими его в Свои вечные жилища. Мать, к которой он взывает, с Тобой. Кто может открыть ему, кроме Тебя? Господи, для Тебя не бывает слишком поздно или слишком тяжело. Господи, пусть эта женщина примет его в свои объятия! Позволь ей сделать это!

Я рванулся вперед, чтобы схватить нечто, метнувшееся в дверь. Иллюзия была так сильна, что я не останавливался до тех пор, пока не почувствовал, как мой лоб уперся в стену, а руки вцепились в землю, потому что там не было никого, кто мог бы уберечь меня от падения, как это показалось мне по моей глупости. Симсон протянул мне руку, чтобы помочь подняться. Он дрожал от холода, нижняя губа его отвисла, а речь была почти невнятной.

— Он исчез, — произнес он, запинаясь, — он исчез!

Мы на мгновение прижались друг к другу, дрожа так сильно, что вся сцена вокруг нас задрожала, словно собиралась вот-вот раствориться и исчезнуть; пока я жив, мне никогда не забыть этого: сияние странных огней, мрак вокруг, коленопреклоненная фигура и свет, сосредоточенный на ее белой почтенной голове и поднятых руках. Странная торжественная тишина, казалось, сомкнулась вокруг нас. С интервалами в один слог: «Господи! Господи!» — вырвалось из уст старого священника. Он никого из нас не видел и не думал о нас. Я не знал, как долго мы стояли, подобно часовым, охраняющим его во время молитвы, держа: я — фонарь, а Симсон — свечу, смущенные, ошеломленные, не понимая, что мы делаем. Наконец, он поднялся с колен, выпрямился во весь рост, поднял руки, как шотландец в конце богослужения, и торжественно произнес апостольское благословение — на что? На безмолвную землю, темный лес, открытое пространство, на все, чему мы были всего лишь зрителями… Аминь!

Мне казалось, что сейчас, должно быть, середина ночи, когда мы возвращались назад. На самом деле, было уже очень поздно. Доктор Монкрифф взял меня под руку. Он шел медленно, с видом полного изнеможения. Это было так, как если бы мы все поднялись со смертного одра. Что-то тихое и торжественное повисло в самом воздухе. В нем было то чувство облегчения, которое всегда бывает в конце смертельной схватки. Мы ничего не сказали друг другу и какое-то время шли молча; но когда мы выбрались из-за деревьев и подошли к просвету возле дома, сквозь который было видно небо, первым заговорил доктор Монкрифф.

— Мне пора, — сказал он. — Боюсь, уже очень поздно. Я пойду вниз по долине, тем же путем, каким пришел.

— Только не в одиночку. Я провожу вас, доктор.

— Ну, я не стану возражать. Я старый человек, и волнение утомляет меня больше, чем работа. Я вам очень благодарен. Сегодня вечером, полковник, вы сделали для меня больше, чем кто-либо.

Я сжимал его ладонь в своей руке, чувствуя, что не могу заговорить. Но Симсон, который вернулся вместе с нами и все это время шел с зажженной свечой в бессознательном состоянии, очнулся, очевидно, при звуке наших голосов, и быстрым движением, как бы стыдясь, потушил свой маленький факел.

— Позвольте мне нести ваш фонарь, — предложил он, — он очень тяжелый. — Он пришел в себя и в одно мгновение из испуганного зрителя превратился в самого себя — скептика и циника. — Я хотел бы задать вам один вопрос, — сказал он. — Вы верите в чистилище, доктор? Насколько мне известно, это не входит в догматы Церкви.

— Сэр, — ответил доктор Монкрифф, — такой старый человек, как я, иногда не вполне уверен в своих убеждениях. Есть только одна вещь, в которой я убежден — это любовь Господа.

— Мне кажется, чистилище — это наша жизнь. Я не богослов…

— Сэр, — заговорил старик, и я почувствовал, как дрожь пробежала по всему его телу, — если бы я увидел своего друга у врат ада, я бы не отчаялся, ибо его Отец все равно взял бы его за руку, если бы он плакал как тот, кого мы слышали.

— Готов признать, что это очень, очень странно. Я не могу доказать это, но уверен, что здесь не обошлось без человеческого вмешательства. Доктор, почему вы решили, что это именно этот человек и его зовут именно так?

Священник всплеснул руками жестом человека, которого спросили, как он узнал своего брата.

— Почему!.. — произнес он своим обычным тоном, а затем добавил, более серьезно: — Как же мне было не узнать человека, которого я знаю лучше, гораздо лучше, чем вас.

— Значит, вы увидели человека?

Доктор Монкрифф не ответил. Он сделал нетерпеливое движение и пошел дальше, тяжело опираясь на мою руку. Мы долго шли, не говоря ни слова, по темным тропинкам, крутым и скользким от зимней сырости. Воздух был очень спокоен, — нас сопровождали лишь слабые вздохи в ветвях, смешивавшиеся с шумом воды, к которой мы спускались. Когда мы снова заговорили, речь шла о посторонних вещах, — об уровне воды в реке и недавних дождях. Мы расстались со священником у двери его дома, где его встретила старая экономка, ожидавшая его в большом волнении.

— Ах! — воскликнула она. — Молодому джентльмену стало хуже?

— Совсем наоборот — лучше. Да пребудет с ним Господь! — ответил доктор Монкрифф.

Я думаю, что если бы Симсон снова обратился ко мне со своими вопросами, когда мы возвращались, я бы столкнул его вниз; но он молчал, словно по наитию. Небо было чище, чем много ночей назад, оно поднялось высоко над деревьями, и то тут, то там сквозь сплетение темных и голых ветвей слабо мерцала звезда. Воздух, как я уже говорил, был очень мягким, слышались тихие шорохи. Они были реальны, как любой естественный звук, и доносились до нас, принося с собой покой и облегчение. Мне показалось, что этот звук похож на дыхание спящего, и мне вдруг стало ясно, что Роланд сейчас, должно быть, спит, наконец-то успокоившись. Мы поднялись в его комнату, когда пришли. Здесь было очень тихо. Моя дремавшая жена открыла глаза и улыбнулась мне: «Я думаю, ему гораздо лучше, но вы очень задержались», — сказала она шепотом, заслоняя свет рукой, чтобы доктор мог осмотреть своего пациента. Мальчик возвращался к жизни. Он проснулся, когда мы стояли вокруг его кровати. Я наклонился и поцеловал его в лоб, влажный и прохладный.

— Все хорошо, Роланд, — сказал я. Он с благодарностью посмотрел на меня, взял мою руку, прижался к ней щекой и заснул.

* * *

В течение нескольких последующих ночей я приходил к руинам, проводя здесь темные часы до полуночи, обходя кусок стены, ставший причиной такого количества волнений, но ничто меня не потревожило; жизнь в природе текла своим чередом; и, насколько мне известно, больше здесь никто ничего никогда не слышал. Доктор Монкрифф рассказал мне историю мальчика, имя которого скрыл. Я не стал спрашивать, подобно Симсону, как он с ним познакомился. Он был блудным сыном, — слабым, глупым, легко поддававшимся чужому влиянию. «Все, что мы слышали, действительно произошло некогда в его жизни», — сказал доктор. Молодой человек вернулся домой через день или два после смерти своей матери, служившей экономкой в старом доме, и, пораженный этим известием, бросился к двери и крикнул ей, чтобы она впустила его. Старик едва мог говорить об этом из-за мешавших ему слез. Мне показалось, что… да поможет нам Бог, как мало мы знаем! — подобная сцена могла каким-то образом запечатлеться в скрытом сердце природы. Я не претендую на то, чтобы узнать — как, но ее повторение поразило меня своей странностью и непостижимостью, механической точностью, словно невидимый актер ничего не мог изменить, и должен был каждый раз играть свою роль, не отступая ни на йоту. Кроме того, меня поразило сходство между старым священником и моим мальчиком в отношении этих странных явлений. Доктор Монкрифф не был так напуган, как я сам и все остальные. Это был не «призрак», как, боюсь, мы все вульгарно его называли, а бедное существо, которое он тотчас же узнал, как прежде знал его во плоти, не сомневаясь в его личности. И для Роланда это было то же самое. Страдающий дух, — если это был дух, — этот голос из невидимого, — был бедным несчастным существом, которому нужно было помочь, — так считал мой мальчик. Когда ему стало лучше, он совершенно откровенно рассказал мне об этом.

— Я знал, что папа сможет это сделать, — сказал он. Это было сказано тогда, когда он полностью выздоровел и окреп, и всякая мысль о том, что он станет истериком или будет страдать галлюцинациями, исчезла навсегда.

* * *

Я должен добавить к своему рассказу один любопытный факт, который, как мне кажется, не имеет никакого отношения к вышесказанному, но который Симсон представил как доказательство человеческого вмешательства, и который он был полон решимости найти во что бы то ни стало. Во время этих событий мы очень внимательно осмотрели руины; но потом, когда все было кончено, когда мы, воспользовавшись праздностью воскресного дня, неторопливо обходили их, Симсон своей тростью ткнул в старое окно, полностью заваленное осыпавшейся землей. Он спрыгнул в него в сильном волнении и позвал меня. Мы обнаружили маленькую каморку, — ибо это была скорее каморка, чем комната, — полностью скрытую плющом и обломками, в углу которой лежала охапка соломы, как если бы кто-то устроил себе постель, и несколько хлебных корок на полу. Здесь кто-то жил, причем, не так уж много времени тому назад, — заявил Симсон; более того, он был теперь полностью убежден в том, что это неизвестное существо и стало причиной таинственных звуков, которые мы слышали.

— Я же говорил вам, что это дело рук человека, — с торжеством произнес он.

Я думаю, он забыл, как мы с ним стояли с нашими фонарями, ничего не видя, в то время как пространство между нами пересекало нечто, способное говорить, рыдать и страдать. Но с людьми подобного склада не поспоришь. Он готов был посмеяться надо мной.

— Я сам был озадачен, — поскольку не мог понять этого, — но я всегда был убежден, что в основе всего этого лежит человеческая воля. И вот вам очевидное доказательство; ловкий парень, нечего сказать, — заявил доктор.

Бэгли покинул меня, едва только поправился. Он уверял, что это вовсе не недостаток уважения, но он терпеть не мог «таких вещей»; он был так потрясен и напуган, что я с радостью пошел ему навстречу и отпустил его. Что касается меня, то я решил остаться в Брентвуде на все время аренды, но не стал ее возобновлять. К тому времени мы нашли другой уютный дом и приобрели его.

Должен добавить, что когда доктор начинает подтрунивать надо мной, я всегда могу вернуть серьезность его лицу и заставить замолчать, когда напоминаю ему о кусте можжевельника. Для меня это не имело особого значения. Я могу поверить, что ошибся. Так или иначе, меня это не волновало, но на него это напоминание производило совершенно иной эффект. Жалобный голос, мятущаяся душа, — все это он мог принять за результат чревовещания, или реверберации, или… чего угодно: тщательно продуманной мистификации, устроенной каким-то бродягой, нашедшим пристанище в старой башне; но можжевеловый куст ставил его в тупик. Разные люди по-разному воспринимают важность одних и тех же вещей.

Content

Маргарет Олифант
ОТКРЫТАЯ ДВЕРЬ