Маргарет Олифант

ТАЙНАЯ КОМНАТА

ГЛАВА I

Замок Гаури — один из самых известных и интересных во всей Шотландии. Начнем с того, что это прекрасный старинный дом, совершенный в своем древнем феодальном величии, с его возносящимися башенками и стенами, которые могли бы выдержать осаду целой армии; с его лабиринтами, потайными лестницами, длинными таинственными переходами, которые во многих случаях кажутся ни к чему не ведущими, но в отношении которых никто не может быть слишком уверен, что они ни к чему не ведут. К фасаду, с его прекрасными воротами и башнями по обеим сторонам, теперь примыкают бархатные лужайки и тихая, красивая старая аллея с двойными рядами деревьев; леса, из которых вырастают эти серые башни, кажутся такими же пышными и богатыми листвой, — если и не такими высокими, — как рощи юга. Но эта мягкость облика совершенно нова для этого места, то есть нова в течение одного или двух столетий, которые мало что значат в истории замка, по крайней мере, часть которого сохранилась с тех времен, когда саксонские Ательинги привнесли свою долю искусства, чтобы укрепить и упорядочить первоначальное кельтское, воздвигавшее резные камни на грубых захоронениях и сплетавшее мистические узлы на своих крестах доисторических времен. Даже от этих примитивных украшений остались реликвии в Гаури, где изгибы и двойники рунических вензелей все еще видны на некоторых фрагментах древних стен, твердых, как скалы, и почти таких же вечных. От них до изящных французских башенок, украшающих многие замки, — какой долгий промежуток времени! Но они в достаточной степени наполнены волнующими хрониками, помимо потускневших, не всегда поддающихся расшифровке записей, которые различные достижения архитектуры оставили на старом доме. Графы Гаури находились в эпицентре всех волнений, происходивших в этой горной местности или около нее, на протяжении многих поколений, о которых не могло написать ничто, кроме кельтского пера. Мятежи, месть, восстания, заговоры — ничто из того, что было полито кровью и привело к потере земель, не имело места в Шотландии, — в чем бы они не принимали участия; летописи этого замка подробны, но не лишены многих пятен. Это была смелая и энергичная фамилия, в представителях которой было много зла и немного добра, но никогда не было ничего незначительного, какими бы они ни были. Однако, нельзя сказать, что они так же замечательны в наши дни. Со времени первого восстания Стюартов, известного в Шотландии как «пятнадцать», они не сделали ничего такого, что стоило бы записывать, но все же их семейная история всегда была необычной. Рэндольфов нельзя было назвать эксцентричными самими по себе; напротив, если вы их знали, — они представали респектабельной семьей, исполненной всех добродетелей провинциальных джентльменов; и все же их общественная карьера, какой бы она ни была, не избежала влияния странных причуд и превратностей судьбы. Вы бы сказали, что это импульсивная, причудливая семья — то хватающаяся за какое-то призрачное преимущество, то бросающаяся в невообразимые спекуляции, то вдруг вмешивающаяся в общественную жизнь, — но вскоре снова впадающая в посредственность, не способная, по-видимому, даже тогда, когда импульс был чисто эгоистичным и корыстным, следовать ему. Но это вовсе не было бы истинным представлением о семейном характере; их действительные добродетели не были воображаемыми, а их причуды были тайной для их друзей. Тем не менее, именно наиболее импульсивные из рода Рэндольфов стали известны всему миру. Покойный граф был представительным пэром Шотландии (у них не было английского титула), очень удачно начал и в течение года или двух, казалось, был близок к тому, чтобы играть очень видную роль в шотландских делах; но оказалось, что его честолюбие использовало некоторые весьма двусмысленные способы завоевания влияния, поэтому он вдруг и навсегда исчез с политической арены. Это было довольно распространенным обстоятельством в семье. По-видимому, блестящее начало, негодные средства для достижения честолюбивых целей, внезапное исчезновение и любопытный вывод в конце: что этот интриган, этот беспринципный спекулянт или политик был, на самом деле, скучным, хорошим человеком — прямым, исполненным домашней доброты и доброжелательности. Эта семейная особенность делала историю Рэндольфов очень странной, прерываемой самыми странными событиями и не имеющей никакой определенной последовательности. Однако существовало одно обстоятельство, которое еще больше привлекало к себе внимание и удивление публики. Для того, кто может оценить такое сложное дело, как семейный характер, существуют сотни людей, интересующихся семейной тайной, а этим дом Рэндольфа отличался в полной мере. Это была тайна, которая будоражила воображение и возбуждала интерес всей страны. Ходили слухи, что где-то среди массивных стен и извилистых коридоров в замке Гоури есть тайная комната. Все знали о ее существовании; но, кроме графа, его наследника и еще одного человека, не принадлежащего к этой семье, но занимающего конфиденциальный пост на их службе, никто из смертных не знал, где находится это таинственное убежище. На этот счет было сделано бесчисленное множество предположений и изобретены всевозможные способы выяснить это. Каждый посетитель, когда-либо входивший в старые ворота, — нет, даже проходящие мимо путешественники, которые видели башенки с дороги, — искали взглядом малейший след этой таинственной комнаты. Но все догадки и поиски были одинаково тщетны.

Я уже собиралась сказать, что ни в одну историю о привидениях, о которой когда-либо слышала, никто так долго и упорно не верил. Но это было бы ошибкой, потому что никто с полной уверенностью не знал, связан ли с нею призрак. Тайная комната не была чем-то удивительным в таком старом доме. Без сомнения, они существуют во многих подобных старых домах и всегда любопытны и интересны — странные реликвии, более трогательные, чем любая история, о тех временах, когда человек не мог считать себя в безопасности даже в своем собственном доме, и когда, возможно, было необходимо обеспечить убежище вне досягаемости шпионов или предателей в любой момент. Такое убежище было жизненно необходимо средневековому дворянину. Однако особенность этой скрытой комнаты заключалась в том, что в ней присутствовала какая-то тайна, связанная с самим существованием семьи. Это было не просто тайное убежище при чрезвычайных обстоятельствах, своего рода историческое помещение, являвшееся замечательной достопримечательностью; в нем, возможно, скрывалось что-то, чем семья, несомненно, не могла гордиться. Удивительно, как легко владельцы исторических особняков раздражаются слухами о наличии привидения, в то время как призрак — это знак важности, который не следует презирать; комната с привидениями стоит столько же, сколько маленькая ферма. И, без сомнения, младшие ветви семейства Гоури, — ее легкомысленная часть, — знали это и гордились своей непостижимой тайной, и чувствовали трепет приятного благоговения перед ней и испытывали возбуждение, охватывавшее их, когда они вспоминали таинственное нечто, чего не знали в своем привычном доме. Этот трепет охватывал весь круг посетителей, детей и слуг, когда граф безапелляционно запрещал предполагаемые улучшения или останавливал безрассудные поиски. Они смотрели друг на друга с приятной дрожью. «Ты слышал? — говорили они. — Он не позволил леди Гоури забрать тот шкаф, который ей так нужен, из этого куска стены. Он прогнал рабочих прежде, чем они успели прикоснуться к нему, хотя стена имеет толщину в двадцать футов, если не больше!» — восклицали гости, глядя друг на друга, и это вызвало у них возбуждение от прикосновения к тайне; но даже своей жене, оплакивающей просторный шкаф, который она намеревалась получить, граф ничего не объяснил. Оно могло располагаться рядом с ее комнатой, это сокровенное потайное место; и можно предположить, что эта возможность вызывала у леди Гоури трепет, слишком ощутимый, чтобы быть приятным. Но она не принадлежала к числу тех, кому было дано узнать истину.

Мне нет нужды говорить, каковы были различные теории на этот счет. Некоторые думали, что там случилась резня в результате предательства и что тайная комната была завалена скелетами убитых гостей, — предательство, несомненно, покрывшее семью позором в свое время, но настолько смягченное долгими годами, что позор был забыт. На характере Рэндольфов, по крайней мере, это событие, если оно и вправду случилось, никак не отразилось. Они вовсе не были болезненно чувствительны. Некоторые говорили, будто граф Роберт, злой граф, был заключен там отбывать вечное наказание, — играть в карты с дьяволом на свою душу. Но это было бы слишком для семьи, — запереть таким образом дьявола или даже одного из его слуг, так сказать, в надежном месте, и чтобы этот факт стал причиной сколько-нибудь длительного позора. Наоборот, это было бы здорово — знать, где и как можно наложить руку на Князя Тьмы и доказать скептикам, раз и навсегда, что у него имеется копыто на ноге и все остальное, продемонстрировав его им!

Таким образом, это решение нельзя было считать удовлетворительным, равно как и не могло быть предложено никакого другого, более подходящего для этой цели. Народное сознание отвергло его, но все же не отказалось полностью; и каждый, кто посещает Гоури, будь то гость, турист, или простой проезжий, только мельком видящий вдалеке его башенки, из проезжающей коляски или мчащегося поезда, ежедневно и ежегодно с любопытством и удивлением смотрит на них, вспоминая о тайной комнате — самом необычном и неразгаданном чуде, сохранившемся нераскрытым и неразгаданным до наших дней.

Так обстояло дело, когда юный Джон Рэндольф, лорд Линдорес, достиг совершеннолетия. Это был молодой человек, характером и энергией не вполне похожий на обычных Рэндольфов, ибо, как мы уже говорили, тип характера, распространенный в этой семье, несмотря на беспорядочные происшествия, свойственные им, отличался вялостью и честностью, особенно в юности. Но молодой Линдорес был не совсем таким. Он был честен и благороден, — но не вял. Он получил замечательное образование в школе и университете, — возможно, не совсем обычным способом обучения, — вполне достаточное, чтобы привлечь к себе внимание. Он произнес не одну прекрасную речь в Союзе. Он был полон честолюбия, силы и энергии, стремился к великим свершениям и намеревался сделать свое положение ступенькой ко всему прекрасному в общественной жизни. Деревенское джентльменское существование, свойственное его отцу, было не для него. Мысль о том, что он унаследует фамильные почести и станет шотландским пэром, наполняла его ужасом, а сыновнее благочестие в его случае подогревалось всей энергией личных надежд, когда он молился о том, чтобы его отец прожил, если не мафусаилов век, то хотя бы дольше, чем любой лорд Гоури прожил за последние сто или два столетия. Он был так же уверен в своем избрании в следующий раз, когда представится такой шанс, как никто не может быть уверен ни в чем; а тем временем намеревался отправиться в путешествие, — в Америку, неизвестно куда, в поисках знаний и опыта, как это принято в наши дни у энергичных молодых людей с парламентскими наклонностями. В прежние времена он отправился бы «на войну в Германию» или в крестовый поход в Святую Землю; но дни крестоносцев и солдат удачи миновали, и Линдорес последовал моде своего времени. Он уже сделал все необходимые приготовления к поездке, и отец не возражал против этого. Напротив, лорд Гоури поощрял все эти планы, хотя и с печальной снисходительностью, которую его сын не мог понять. «Это пойдет тебе на пользу, — сказал лорд со вздохом. — Да, да, мой мальчик, так будет лучше для тебя». Это, без сомнения, было достаточно верно, но при всем том слова эти означали, что молодому человеку потребуется что-то, что пойдет ему на пользу, что он будет нуждаться в успокоении и удовлетворении своих желаний; так говорят о выздоравливающем или жертве какого-нибудь несчастья. Этот тон озадачил Линдореса, который, хотя и считал, что путешествовать и добывать информацию — прекрасное занятие, относился к идее о пользе с таким же презрением, как это естественно для любого красивого молодого человека, только что окончившего Оксфорд. Но он подумал, что старая школа по-своему относится к некоторым вещам, и остался доволен этим объяснением. Все было устроено соответствующим образом для этого путешествия, прежде чем он вернулся домой, чтобы пройти через церемониальные обряды, связанные с наступлением совершеннолетия: обед с арендаторами, речи, поздравления, банкет его отца, бал его матери. Его друг, который должен был сопровождать его в поездке, — как он сопровождал его на протяжении значительной части своей жизни, — Алмерик Ффаррингтон, молодой человек с такими же устремлениями, — приехал вместе с ним в Шотландию на эти торжества. И пока они мчались сквозь ночь по Великой Северной железной дороге, в промежутках между двумя дневными снами, они говорили о предстоящих церемониях. «Это будет скучно, но долго не продлится», — сказал Линдорес. Они оба придерживались мнения, что все, не дающее информации или не способствующее развитию культуры, является скучным.

— Но разве среди всего остального, что тебе предстоит, нет ничего интересного? — спросил Ффаррингтон. — Разве тебе не должны показать тайную комнату и все такое прочее? Я хотел бы увидеть ее вместе с тобой, Линдорес.

— Ах, — сказал наследник, — я совсем забыл об этой части дела. Право же, я не знаю, стоит ли мне об этом спрашивать. Даже семейные догмы в наши дни немногого стоят.

— О, я бы настоял на этом, — беспечно заявил Ффаррингтон. — Не многие имеют возможность нанести подобный визит — это поинтереснее, чем спиритические сеансы. Я бы на этом настаивал.

— У меня нет никаких оснований предполагать, что это как-то связано с призраками, — слегка раздраженно сказал Линдорес. Он был человеком здравомыслящим, но тайна в его собственной семье не была похожа на обычные тайны. Он не хотел, чтобы она служила поводом для распространения слухов.

— О, не обижайся, — сказал его спутник. — Я всегда считал, что поезд — самое подходящее место для призраков. Если бы кто-нибудь вдруг появился на этом свободном месте рядом с тобой, каким бы триумфальным доказательством их существования это было! Но они не пользуются своими возможностями.

Линдорес не мог сказать, что именно заставило его в этот момент вспомнить о портрете, который он видел в задней комнате замка — старого графа Роберта, злого графа. Это был плохой портрет, — попросту мазня, сделанная художником-любителем, — оригинал, из-за ужаса перед графом Робертом и его дурными привычками был снят кем-то из прежних родственников со своего места в галерее.

Линдорес никогда не видела оригинала — ничего, кроме этой копии-мазни. И все же каким-то странным образом он вспомнил это лицо — казалось, оно появилось перед его глазами, когда его друг заговорил. Легкая дрожь пробежала по его телу. Это было очень странно. Он ничего не ответил Ффаррингтону, но подумал: как могло случиться, что скрытое присутствие в его сознании некоего предвкушения приближающегося разоблачения, явленного к жизни предложением его друга, вызвало в его памяти мимолетное видение признанного семейного мага. Это предложение полно длинных слов; но, к сожалению, в данном случае требуются именно длинные слова. И этот процесс был очень прост, если его проследить. Это был самый ясный случай бессознательной деятельности мозга. Он закрыл глаза, чтобы обеспечить себе уединение, пока обдумывал все это, и, будучи усталым и нисколько не встревоженным своим бессознательным умственным упражнением, прежде чем снова открыть их, крепко заснул.

День его рождения, последовавший за прибытием в Гленлион, был очень насыщенным. У него не было времени думать ни о чем, кроме как о сиюминутных заботах. Публичные и частные приветствия, поздравления, подарки сыпались на него. Гаури были популярны в этом поколении, что не могло считаться обычным явлением в семье. Леди Гаури была великодушна и добра той добротой, которая исходит от сердца и которая является единственной добротой, способной произвести впечатление на проницательное общественное мнение; а лорд Гаури имел лишь малую долю двусмысленной репутации своих предшественников. Они могли бы время от времени блистать, хотя в целом были достаточно невзрачны; все это нравится публике. Это было скучно, говорил Линдорес, но все же молодой человек не испытывал неприязни к почестям, к лести, к сердечным речам и добрым пожеланиям. Молодому человеку приятно чувствовать себя средоточием всех надежд. Ему казалось вполне разумным, — вполне естественным, — что так оно и будет, и что фермеры будут с гордостью ожидать его будущие выступления в парламенте. Он искренне пообещал им, что не обманет их ожиданий, что он воспринимает их интерес к нему как дополнительный стимул действовать. Что может быть естественнее этого интереса и этих ожиданий? Он занимал важное положение; он был так молод, на него смотрело так много людей, исполнение столь многих надежд зависело от него; и все же это было вполне естественно. Однако его отец выглядел так, словно занимал еще более важное положение, чем Линдорес, и это было, по меньшей мере, странно. С каждым часом его лицо становилось все мрачнее и мрачнее, пока ему не стало казаться, что он недоволен популярностью своего сына или что его мучает какая-то мысль. Ему не терпелось поскорее покончить с обедом и избавиться от своих гостей, и, как только они удалились, он выказал такое же беспокойство по поводу того, что его сын тоже должен удалиться.

— Немедленно ложись спать, — сказал лорд Гаури, — окажи мне любезность. Завтра у тебя будет очень насыщенный день.

— Вам не нужно беспокоиться за меня, сэр, — сказал Линдорес, почти оскорбленный, но повиновался, чувствуя себя усталым. За весь этот долгий день он ни разу не подумал о тайне, которую ему предстояло раскрыть для себя. Но когда он внезапно проснулся среди ночи и увидел, что в его комнате зажжены все свечи, а отец стоит у его постели, Линдорес мгновенно вспомнил об этом и через мгновение почувствовал, что главное событие, — возможно, самое главное в его жизни, — произойдет именно сейчас.

ГЛАВА II

Лорд Гаури был очень серьезен и очень бледен. Он стоял, положив руку на плечо сына, чтобы разбудить его; его платье не изменилось с того момента, как они расстались. И вид этого парадного костюма очень смутил молодого человека, когда он вскочил с постели. Но в следующий момент он, казалось, точно знал, почему было именно так, и, более того, казалось, — он знал это всю свою жизнь. Объяснения казались излишними. В любой другой момент, в любом другом месте человек был бы поражен, если бы его внезапно разбудили посреди ночи. Но у Линдореса такого чувства не было; он даже не задал вопроса, а вскочил и устремил свой взор на лицо отца.

— Вставай, мой мальчик, — сказал лорд Гаури, — и одевайся как можно скорее. Я зажег свечи, все уже готово. Ты крепко и долго спал.

Даже сейчас молодой человек не спросил, что случилось, хотя в любых других обстоятельствах, сделал бы это непременно. Он встал, не говоря ни слова, с нервной быстротой и стремительностью движений, которые может дать только возбуждение, и молча оделся. Это была любопытная сцена: комната, сверкающая огнями, торопливый туалет, и тишина глубокой ночи вокруг. Дом, хотя и был полон гостей, а отголоски празднества только что стихли, выглядел так, будто в нем не было ни одного живого существа — и даже еще более тихим, ибо тишина пустоты и вполовину не так впечатляет, как тишина дремлющей или погруженной в сон жизни.

Когда он оделся, лорд Гаури подошел к столу и налил бокал вина из стоявшей на нем бутылки — золотистого вина, чей аромат сразу же распространился по всей комнате.

— Тебе понадобятся все твои силы, — сказал он. — Выпей это перед тем, как мы пойдем. Это знаменитый императорский токай; еще совсем немного, и тебе понадобятся все твои силы.

Линдорес взял кубок; он никогда прежде не пил ничего подобного, и странный аромат остался в его сознании, как это часто бывает с духами, с целым миром ассоциаций в них. Отец с сочувствием смотрел на него.

— Тебе предстоит величайшее испытание в твоей жизни, — сказал он и, взяв руку молодого человека в свою, пощупал его пульс. — Учащен, но бьется ровно, ты хорошо выспался. — После чего сделал то, что англичанам не присуще, — поцеловал сына в щеку. — Да благословит тебя Господь! — произнес он, запинаясь. — Итак, Линдорес, все готово.

Он взял в руки маленькую лампу, которую, по-видимому, принес с собой, и пошел впереди. К этому времени Линдорес снова начал чувствовать себя самим собой. Ощущение того, что он был одним из членов семьи, у которой была тайна, и что настал момент его личной встречи с ней, было первой волнующей, ошеломляющей мыслью. Сейчас, следуя за отцом, Линдорес вдруг подумал, что он сам отличается от других людей; что в нем есть нечто, делающее вполне естественным то, что он прольет некоторый свет, — о чем и подумать не мог, — на эту тщательно сохраняемую тайну. Какая же тайна его ждет — тайна наследственной склонности, сверхъестественной силы, ментальной структуры или какого-то странного сочетания обстоятельств, одновременно более и менее могущественных, чем эти, — ему предстояло выяснить. Он полностью сконцентрировался, напомнил себе о современном состоянии науки и постарался настроить себя соответствующим образом по отношению ко всем ужасам минувших времен. Он тоже пощупал свой пульс, следуя за отцом. Провести ночь, быть может, среди скелетов той резни старых времен и покаяться в грехах своих предков — оказаться в зоне действия некоего оптического обмана, в который до сих пор верили все поколения и который, несомненно, был поразительным, иначе его отец не выглядел бы таким серьезным, — он чувствовал в себе достаточно силы, чтобы встретиться с этим. Его сердце билось ровно, он был готов ко всему. Молодой человек лишь изредка имеет возможность столкнуться с чем-то подобным, и ему представился такой шанс, который выпадает очень немногим. Без сомнения, это было что-то такое, что чрезвычайно воздействовало на нервы и воображение. Он призвал все свои силы, чтобы справиться с тем и другим. И, вместе с этим призывом к спокойствию, он испытывал не менее серьезное любопытство: наконец-то он увидит, что это за тайная комната, где она находится, как вписывается в лабиринты старого дома. Он постарался представить себе этот самый интересный объект. Он сказал себе, что охотно отправился бы в дальнее путешествие в любое время, чтобы присутствовать при таком исследовании; и нет сомнения, что при других обстоятельствах тайная комната, возможно, с каким-то немыслимым историческим интересом к ней, была бы очень увлекательным открытием. Он очень старался возбудить себя по этому поводу, но было очевидно, насколько второстепенен этот интерес; он сознавал, что это была всего лишь неудачная попытка почувствовать хоть какое-то любопытство к этому предмету. Дело было в том, что тайная комната казалась чем-то совершенно второстепенным — ее затмевало более важное. Всепоглощающая мысль о том, что находилось в ней, отогнала прочь здоровое, естественное любопытство.

Не следует, однако, думать, что отцу и сыну предстояло проделать достаточно долгий путь, чтобы у последнего было достаточно времени для всех этих мыслей. Они вышли из комнаты Линдореса и направились по коридору, не далее, чем в собственную комнату лорда Гаури, — естественно, одну из главных комнат дома. Почти напротив нее, в нескольких шагах дальше, находилась маленькая заброшенная комнатка для хранения дерева, с которой Линдорес был знаком всю свою жизнь. Почему это гнездо старого хлама, пыли и паутины находилось так близко от спальни главы дома, удивляло многих — и гостей, видевших его во время осмотра, и каждого нового слуги, который планировал разобрать этот древний склад, возмущаясь тем, что его предшественники пренебрегли им. Однако все их попытки расчистить ее встречали сопротивление, и никто не мог сказать, почему, да и вообще не считал нужным расспрашивать. Что же касается Линдореса, то он привык к этому месту с детства и потому воспринимал его как самую естественную вещь на свете. Он сто раз входил и выходил из нее. И именно здесь, как ему внезапно вспомнилось, он увидел тот ужасный образ графа Роберта, который так странно предстал его глазам во время путешествия сюда, благодаря мысленному движению, которое он сразу же определил как бессознательное. Первое, что он почувствовал, когда отец подошел к открытой двери этой кладовой, было удивление. И что же он там собирается найти? Какой-нибудь старый пентакль, какой-нибудь амулет или обрывок древней магии, чтобы послужил бы броней против зла? Но лорд Гаури, пройдя дальше и поставив лампу на стол, повернулся к сыну с выражением волнения и боли на лице, которое не позволило последнему улыбнуться; он схватил его за руку и сжал ее в своих ладонях. «Сейчас, мой мальчик, мой дорогой сын», — сказал он, едва слышно. Его лицо было полно тоскливой боли наблюдателя — того, кому не угрожает личная опасность, но участь его куда более ужасна: наблюдать за теми, кому угрожает смерть. Это был сильный человек, но его крупная фигура дрожала от волнения; на лбу выступили крупные капли влаги. Старый меч с крестообразной рукоятью лежал на пыльном стуле среди других пыльных старых реликвий. «Возьми это с собой», — сказал он все тем же неслышным, задыхающимся голосом — то ли как оружие, то ли как религиозный символ, Линдорес догадаться не мог. Молодой человек машинально взял его. Отец толкнул дверь, которую, как ему показалось, он никогда раньше не видел, и провел его в другую сводчатую комнату. Здесь даже ограниченная способность говорить, казалось, покинула лорда Гаури, и голос его превратился в хриплое невнятное бормотание. За неимением слов, он указал на другую дверь, в дальнем углу этой маленькой пустой комнаты, жестом давая ему понять, что он должен постучать в нее, и затем вернулся в кладовую. Дверь, в которую они вошли, оставалась открытой, и слабый отблеск лампы проливал свет на это маленькое промежуточное место — эту спорную область между видимым и невидимым. Вопреки своему желанию, Линдорес начал испытывать волнение. Он на некоторое время замер, чувствуя, что у него кружится голова. Он держал в руке старый меч, не зная, что это такое. Затем, собрав все свое мужество, он прошел вперед и постучал в закрытую дверь. Стук был негромким, но, казалось, эхо разнеслось по всему безмолвному дому. Неужели все услышат, проснутся и бросятся посмотреть, что случилось? Этот каприз воображения овладел им, вытеснив прочие мысли и нарушив непоколебимое спокойствие ума, с которым он должен был встретить эту тайну. Неужели они все ворвутся сюда в ночных халатах, в ужасе и смятении, прежде чем дверь откроется? Как долго она открывается! Он снова коснулся панели рукой. На этот раз никакой задержки не было. Через мгновение, как будто кто-то внутри внезапно потянул ее, она шевельнулась. Она открылась ровно настолько, чтобы впустить его, замерев на полпути, как будто кто-то невидимый держал ее, достаточно широко для приветствия, но не более того. Линдорес переступил порог с бьющимся сердцем. Что же он сейчас увидит? Скелеты убитых жертв? Призрачный склеп, полный кровавых следов преступления? Казалось, его торопят и толкают вперед, чтобы он, наконец, сделал этот шаг. Что это был за таинственный мир, в который он погружался, что он там должен увидеть?

Он не увидел ничего, кроме того, что было увидеть достаточно приятно, — старинную комнату, увешанную гобеленами, очень старыми гобеленами грубого рисунка, выцветшими до мягкости и гармонии; между их складками тут и там виднелась резная деревянная панель, тоже грубая по рисунку, со следами полустершейся позолоты; стол, со странными инструментами, пергаментами, химическими трубками и любопытными механизмами, — все причудливой формы и тусклые, что говорило об их почтенном возрасте. На столе лежала тяжелая старая бархатная скатерть, густо украшенная выцветшей почти до неузнаваемости вышивкой; на стене над ним висело что-то похожее на очень старое венецианское зеркало, — стекло было таким тусклым и покрытым коркой, что почти не отражало, а на полу лежал старый мягкий персидский ковер, потертый до неясного смешения всех цветов. Это было все, что он, как ему казалось, увидел. Его сердце, которое колотилось так громко, что он ничего не слышал, кроме его стука, успокоилось, он пришел в себя. Совершенная неподвижность, поблекшие краски, отсутствие кого-либо; здесь не имелось ни видимого источника света, ни окон, ни лампы, ни камина — и все же какой-то странный свет делал все вокруг совершенно ясным. Он огляделся, пытаясь улыбнуться своему ужасу, пытаясь сказать себе, что это было самое странное место, которое он когда-либо видел, что он должен показать Ффаррингтону часть этих гобеленов и панели с этой резьбой, как вдруг увидел, что дверь, через которую он вошел, закрылась — нет, даже более, чем закрылась; она стала неразличима, покрыта, как и все остальные стены, этими странными гобеленами. Когда он осознал это, его сердце снова тревожно забилось. Он еще раз огляделся и, внезапно вздрогнув, обнаружил то, что казалось живым существом. Неужели его глаза были неспособны увидеть его сразу? Кто это сидел в большом кресле?

Линдоресу показалось, что он не заметил ни кресла, ни человека, когда он вошел. Однако они были здесь, узнаваемые совершенно безошибочно: резное кресло, похожее на панно, человек, сидящий перед столом. Он посмотрел на Линдореса спокойным и открытым взглядом, изучая его. Сердце молодого человека, казалось, трепетало в горле, словно птица, но он был храбр, и его разум сделал последнюю попытку разрушить заклинание. Он попытался заговорить, стараясь произносить слова безразличным голосом и с пересохшими губами, не способными произвести ни звука. «Я вижу, как это бывает», — вот что он хотел сказать. На него смотрело лицо графа Роберта, и, как бы он ни был поражен, он тут же обратился к своей философии, чтобы она поддержала его. Что же это может быть, как не оптический обман, неосознанная мозговая деятельность, неестественный припадок впечатленного этим лицом разума? Но он не мог произнести ни слова, дрожа, с пересохшими губами, безмолвный.

Видение улыбнулось, словно угадав его мысли, — не злорадно, — но с некоторым удивлением, смешанным с презрением. Затем оно заговорило, и этот звук, казалось, пронесся по комнате, не похожий ни на один голос, когда-либо слышанный Линдоресом, — нечто вроде дуновения воздуха или ряби моря.

— Сегодня вечером ты поймешь: это не фантом твоего мозга, это я.

— Во имя Господа! — воскликнул юноша; он не знал, произнес ли эти слова вслух или нет. — Во имя Господа, кто вы?

Фигура поднялась, словно собираясь ответить ему, и Линдорес, подавленный этим движением, с трудом устоял. Крик вырвался из его груди, — на этот раз он услышал его, — и даже в этом своем бесчувственном состоянии ощутил боль от ужаса, прозвучавшего в его собственном голосе. Но он не дрогнул, он стоял в отчаянии, вся его сила была сосредоточена на том, чтобы не отвернуться и не отшатнуться. В его сознании смутно мелькнула мысль о том, что такой контакт с невидимым был бы самым желанным экспериментом на земле, окончательным решением сотни вопросов; но его способности были недостаточно развиты для этого. Он просто стоял, вот и все.

Фигура не стала приближаться к нему; через мгновение она снова опустилась в кресло и затихла, потому что ни малейший звук не сопровождал ее движений. Это был человек средних лет, с белыми волосами, но бородой, лишь слегка тронутой сединой, с чертами лица как на портрете — знакомое лицо, более или менее похожее на всех Рэндольфов, но с отпечатком господства и власти, совершенно не свойственными лицам этой семьи. Он был одет в длинное темное одеяние, расшитое странными линиями и символами. В атмосфере комнаты не было ничего отталкивающего или ужасного — ничего, кроме безмолвия, спокойствия, абсолютной неподвижности, бывшей такой же сильной в этом месте, как и в нем самом, что заставляло смотревшего на него юношу непроизвольно дрожать. Выражение его лица было полно достоинства и задумчивости, но не злобы или недоброжелательности. Он мог бы быть добрым патриархом этого дома, наблюдающим за его судьбой в уединении, которое сам же и выбрал. Волнение, охватившее Линдореса, понемногу утихало. Чего он так испугался? Он даже попытался посмеяться над самим собой, когда стоял там, подобный нелепому герою старинного романа, с ржавым, древним мечом, — ни на что не годным, и уж конечно не приспособленным для борьбы с этим благородным старым магом, — в руке…

— Ты прав, — сказал голос, снова отвечая на его мысли. — Что ты можешь сделать с этим мечом против меня, юный Линдорес? Положи его рядом. Почему мои дети встречают меня как врага? Ты — моя плоть и кровь. Дай мне свою руку.

Дрожь пробежала по телу молодого человека. Протянутая ему рука была большой, изящной и белой, с прямой линией поперек ладони, — фамильный знак, которым гордились Рэндольфы, — дружеская рука; старик улыбнулся ему, устремив на него свои спокойные, глубокие голубые глаза. — Пойдем, — сказал голос. Это слово, казалось, заполнило все пространство, таяло в нем со всех сторон, шепталось вокруг него с самым мягким убеждением. Оно убаюкивало и успокаивало. Дух или не дух, но почему бы ему не принять это приглашение? Какой от этого может быть вред? Главное, что удерживало его, — это старый меч, тяжелый и бесполезный, который он держал машинально, но какое-то внутреннее чувство, — он не мог сказать, что именно, — мешало ему опустить его. Возможно, суеверие?

— Да, это суеверие, — безмятежно сказал его предок. — Положи его и иди сюда.

— Вы читаете мои мысли, — сказал Линдорес. — Я ничего не говорил вслух.

— Твой разум говорил, и говорил справедливо. Опусти этот символ грубой силы и суеверия вместе. Здесь именно разум правит всем. Подойди.

Линдорес стоял в нерешительности. Он был спокоен, к нему вернулась способность мыслить. Если этот благожелательный почтенный патриарх был тем, кем казался, то почему же его отец так испугался? К чему эта тайна, в которую было вовлечено его существо? Его собственный разум, хотя и был спокоен, казалось, действовал не так, как обычно. Мысли, казалось, неслись в нем, подобно ветру. Внезапно ему пришло в голову…

«Он смотрел ему в лицо, прекрасный и светлый ангел, но он знал, что это дьявол».

Эта мысль еще не исчезла, когда граф Роберт вдруг нетерпеливо произнес:

— Дьяволы — это порождение человеческой фантазии, равно как ангелы и другие безумства. Я твой отец. Ты знаешь меня, и ты мой, Линдорес. У меня есть сила, превосходящая все, что ты способен понять, но я желаю наслаждений плоти и крови. Подойди, Линдорес!

Он протянул ему другую руку. Действие, взгляд были полны доброты, почти тоски, и лицо было знакомо, и голос звучал как голос любого представителя семьи. Сверхъестественное! Было ли сверхъестественным, что этот человек живет здесь взаперти целую вечность? Почему? Как такое возможно? Было ли этому какое-нибудь объяснение? У молодого человека голова пошла кругом. Он не мог сказать, что было настоящим — та жизнь, которую он покинул полчаса назад, или эта. Он попытался оглядеться, но не смог; его взгляд был пойман родственными глазами, которые, казалось, становились шире и глубже, когда он смотрел в них, и притягивали его со странным принуждением. Он почувствовал, что уступает, движется навстречу странному существу, которое так его манит к себе. Что может случиться, если он уступит? Он не мог отвернуться, не мог высвободиться от очарования этих глаз. С внезапным странным импульсом, причиной которого были и отчаяние, и смущение, и сознательное желание испытать одну силу против другой, он вытянул вперед крест старого меча, между собой и этими умоляющими руками.

— Во имя всего святого! — сказал он.

Линдорес не мог сказать, то ли он сам потерял сознание, то ли обморок явился следствием сильного и напряженного волнения, то ли это сработало его заклинание. Но произошла мгновенная перемена. На мгновение все поплыло вокруг него, он почувствовал головокружение и почти ослеп; он не видел ничего, кроме смутных очертаний комнаты, пустой, как и тогда, когда он вошел в нее. Но, постепенно, сознание вернулось к нему, и он обнаружил, что стоит на том же самом месте, сжимая в руке старый меч, и точно просыпаясь, узнал ту же самую фигуру, появившуюся из тумана, который — неужели только в его собственных глазах? — обволакивал все вокруг. Но фигура уже не была в прежнем положении. Протянутые к нему руки были заняты то какими-то странными инструментами на столе, двигаясь то в процессе письма, то словно бы управляя клавишами телеграфа. Линдорес почувствовал, что работа его мозга полностью нарушена; но он все еще оставался человеком своего века. Он думал о телеграфе с острым трепетом любопытства в разгар своих оживающих ощущений. Что же это за общение происходило у него на глазах? Видение за столом продолжало работать. Лицо его было обращено к жертве, но руки постоянно двигались. И Линдорес, по мере привыкания к этому положению, начал уставать — чувствовать себя забытым просителем, ожидающим аудиенции. Быть доведенным до такого напряжения чувств, а затем оставленным ждать, было невыносимо; нетерпение охватило его. Какие могут существовать обстоятельства, — какими бы ужасными они ни были, — при которых человек не будет испытывать нетерпения? Он сделал много попыток заговорить, прежде чем ему это удалось. Ему казалось, что он испытывает больший страх, чем когда-либо, что мышцы его сжались, горло пересохло, язык отказывался подчиняться ему, хотя разум оставался незатронутым и невозмутимым. Наконец, он обрел дар речи, несмотря на все сопротивление своей плоти и крови.

— Кто вы такой? — хрипло сказал он. — Вы что, живете здесь и преследуете этот дом?

Видение подняло на него свои полные слез глаза, и снова появилась эта странная тень улыбки, насмешливой, но не недоброй.

— Ты помнишь, что видел меня, — сказал он, — когда ехал сюда?

— Это было… наваждение.

Молодой человек с трудом перевел дыхание.

— Скорее, наваждение — это ты. Ты продержался всего лишь двадцать один год, а я — несколько столетий.

— Как? На протяжении столетий… Но почему? Ответьте мне — вы человек или демон? — воскликнул Линдорес, с трудом выталкивая слова из собственного горла. — Вы живой или мертвый?

Чародей посмотрел на него все тем же пристальным взглядом, что и прежде.

— Доверься мне, и ты все узнаешь, Линдорес. Мне нужен один из моей семьи. Я мог бы выбрать многих, но я выбрал тебя. Рэндольф, Рэндольф! И ты. Мертв! Неужели я кажусь мертвым? Ты получишь все — больше, чем можешь себе представить, — если доверишься мне.

«Может ли он дать то, чего у него нет?» — именно эта мысль пронеслась в голове Линдореса. Но он не мог произнести это вслух. Что-то душило его, и слова застряли в горле.

— Могу ли я дать то, чего у меня нет? У меня есть все; власть, — единственное, что стоит иметь; а у тебя будет больше, чем власть, потому что ты молод — мой сын! Линдорес!

Аргумент против был налицо, и это придало молодому человеку сил.

— Разве это жизнь, — сказал он, — здесь? Чего стоит вся твоя сила — здесь? Сидеть взаперти целую вечность и делать семью несчастной?

Мгновенная судорога пробежала по неподвижному лицу старца.

— Ты презираешь меня, — воскликнул он с видимым волнением, — потому что не понимаешь, как я управляю миром. Власть! Большая, чем способна представить себе фантазия. И ты ее получишь! — сказал чародей с каким-то фальшивым воодушевлением. Казалось, он приближается, становится больше. Он снова протянул руку, на этот раз так близко, что казалось невозможным уклониться. Желания бурным потоком хлынули в сознание Линдореса. Что плохого в том, чтобы попытаться, если это может оказаться правдой? Попробовать, что это; возможно, — ничего, бред, показное тщеславие, и тогда от этого не будет никакого вреда; но, может быть, он обретет знания, которое и дадут власть. «Попробуй, попробуй, попробуй!» — гудел воздух вокруг него. Комната, казалось, была полна голосов, призывающих его к этому. Его тело охватил чудовищный вихрь возбуждения, вены, казалось, набухли и лопнули, дрожащие губы, казалось, выдавили «да»… Но он нашел в себе силы призвать имя, которое тоже было заклинанием, и воскликнул: «Помоги мне, Боже!» — сам не понимая, почему.

Снова возникла пауза — он почувствовал себя так, словно его выпустило что-то, державшее его, и он упал с высоты, потеряв сознание. Возбуждение оказалось большим, чем он мог вынести. Снова все поплыло вокруг него, и он не понимал, где находится. «Неужели он сбежал?» — это было первой мыслью пробуждающегося сознания. Но когда он снова обрел прежнюю способность мыслить и видеть, он был все еще там, на том же месте, окруженный старыми занавесками и резными панелями — но один. Он также чувствовал, что может двигаться, но оставалось странное двойственное сознание. Его тело ощущалось им так же, как испуганная лошадь ощущает на себе всадника, — нечто отдельное и более испуганное, чем он, — но при этом видящая дальше. Его конечности дрожали от страха и слабости, почти отказываясь повиноваться его воле, ноги под ним подкашивались, когда он пытался заставить себя двигаться. Волосы у него встали дыбом — каждый палец дрожал, как при параличе; губы, веки — все дрожало от нервного возбуждения. Но его разум был крепок, и призывал тело к спокойствию. Он протащился по комнате, пересек то самое место, где только что стоял чародей, — все было пусто и тихо. Неужели он победил? Эта мысль пришла ему в голову с невольным торжеством. К нему вернулось прежнее напряжение чувств. Такие усилия могут быть вызваны, возможно, только воображением, возбуждением, заблуждением…

Линдорес поднял глаза, испытывая внезапное влечение, которого он не мог понять: и кровь, кипевшая и бродившая в его венах, внезапно застыла. Кто-то смотрел на него из старого зеркала на стене. Лицо не человеческое и живое, как у здешнего обитателя, — но призрачное и страшное, как у мертвеца; и пока он смотрел, сзади появилось множество других лиц; все смотрели на него, одни печально, другие — с угрозой в страшных глазах. Зеркало не изменилось, но в его маленьком тусклом пространстве, казалось, собралось неисчислимое множество людей, толпившихся наверху и внизу, и все они смотрели на него. Его губы широко раскрылись от ужаса. Их становилось все больше и больше! Он стоял рядом со столом, когда появилась эта толпа. И вдруг на него легла холодная рука. Он повернулся; рядом с ним, отряхивая его халат и крепко держа за руку, сидел граф Роберт в своем огромном кресле. С губ молодого человека сорвался пронзительный крик. Ему казалось, что он слышит эхо, отдающееся в непостижимой дали. Холодное прикосновение проникло в самую его душу.

— Ты пытаешься наложить на меня чары, Линдорес? Это инструмент прошлого. У тебя будет кое-что получше. И так ли уж ты уверен в том, к кому обращаешься? Если Он есть, то почему Он должен помогать тебе, кто никогда не обращался к нему раньше?

Линдорес не мог сказать, были ли эти слова произнесены; они возникли в его мозгу. И он услышал, как что-то ответило, но не только ему самому. Казалось, он стоял неподвижно и слушал спор.

— Разве Бог оставит человека, попавшего в беду, даже если он никогда прежде не призывал его? Говорю тебе (теперь он чувствовал, что он сказал это сам): «Изыди, злой дух! Изыди, мертвый и проклятый! Изыди, во имя Господа!»

Он почувствовал, как его с силой швырнуло на стену. Слабый сдавленный смех, сопровождаемый стоном, прокатился по комнате; старые занавески, казалось, то тут, то там раздвигались и трепетали, как будто кто-то приходил и уходил. Линдорес прислонился спиной к стене, и все его чувства вернулись к нему. Он почувствовал, как кровь потекла по его шее, и, ощутив это соприкосновение с физическим, его тело, охваченное безумным страхом, стало более управляемым. Впервые он почувствовал, что полностью владеет собой. Хотя чародей стоял на своем месте — огромная, величественная, ужасающая фигура, — он не съежился.

— Лжец! — воскликнул он голосом, который звенел и отдавался эхом. — Цепляясь за жалкую жизнь, как червь, как рептилия, обещая все, — и при этом не имея ничего, кроме берлоги, не посещаемой дневным светом. Разве это твоя сила — твое превосходство над людьми, которые умирают? Ради этого ты угнетаешь семью и делаешь несчастным дом? Клянусь именем Господа, твое владычество окончено! Ты и твоя тайна больше никогда не будут тайной.

Ответа не последовало. Но Линдорес почувствовал, что глаза его ужасного предка вновь обретают ту гипнотическую власть над ним, которая почти преодолела его силы. Он должен отвести свой взгляд или погибнуть. Он по-человечески боялся повернуться спиной к этому противнику: встретиться с ним лицом к лицу казалось единственным спасением, но встретиться с ним лицом к лицу могло означать — быть побежденным. Медленно, с неописуемой болью он оторвался от этого взгляда: казалось, что тот вырывает его глаза из орбит, а сердце — из груди. Решительно, с дерзостью отчаяния, он повернулся к тому месту, откуда вошел, — туда, где не было двери, — слыша шаги за собой, чувствуя хватку, которая раздавит и задушит его, но слишком отчаявшись, чтобы обращать на это внимание.

ГЛАВА III

Как чудесен голубой рассвет нового дня перед восходом солнца! Не с розовыми перстами, как у той Авроры греков, которая приходит позже со всем своим богатством красок, но все же мечтательный, чудесный, крадущийся из невидимого, смущенный торжественностью нового рождения. Когда встревоженные наблюдатели видят, как этот первый свет робко устремляется на ожидающие его небеса, какое смешанное облегчение и возобновление страдания заключено в нем! Еще один долгий день, сулящий заботы, еще одна печальная ночь позади! Лорд Гаури сидел среди пыли и паутины, его лампа едва горела в голубом утреннем свете. Он слышал голос своего сына, но не более того; он ожидал, что невидимые руки вынесут его оттуда, как это случилось когда-то с ним самим, и оставят лежать в долгом смертельном обмороке перед этой таинственной дверью. Так это происходило со всеми наследниками, так передавалось от отца к сыну, по мере того как тайна раскрывалась. Один или два носителя имени Линдорес так и не пришли в себя; большинство из них остались подавленными на всю жизнь. Он с грустью вспоминал свежесть бытия, которая никогда не возвращалась к нему; надежды, которые никогда больше не расцветали; уверенность, с которой он никогда больше не мог идти по жизни. И теперь его сын станет таким же, как он сам, — ему предстоит забыть о славе; его амбиции, его устремления будут разрушены. Он не был одарен так, как его сын, он был простым, честным человеком, — ничего больше; но опыт и жизнь дали ему достаточно мудрости, чтобы иногда улыбаться кокетству ума, которому предавался Линдорес. Неужели все они теперь кончились, эти шалости юного интеллекта, эти восторги души? Проклятие дома обрушилось на него — магнетизм этого странного присутствия, всегда живого, всегда бдительного, пронизывающего семейную историю. Его сердце болело за сына; и все же, вместе с этим он находил некоторое утешение в том, что отныне у него есть сообщник в этой тайне — кто-то, с кем он мог бы говорить о ней так, как не мог говорить с времени смерти его собственного отца. Почти вся душевная борьба, которую знал Гаури, была связана с этой тайной, и он был вынужден прятать ее в себе — прятать даже тогда, когда она разрывала его надвое. Теперь у него появился напарник в его беде. Вот о чем он думал всю ночь напролет. Как медленно тянулись мгновения! Он даже не заметил, как в комнату проник дневной свет. Через некоторое время даже мысль перестала его слушаться. Разве время еще не подошло к концу? Он встал и начал расхаживать по загроможденному пространству. В стене имелся старый шкаф, в котором хранились восстановительные средства — эссенции и сердечные капли, а также свежая вода, которую он принес сам, — все было готово; вскоре на его попечение будет брошено тело его полумертвого сына.

Но все произошло совсем не так. Пока он ждал, настолько напряженный, что все его тело, казалось, обрело способность слышать, он услышал, как хлопнула дверь, со звуком, который прокатился приглушенным эхом по всему дому, и появился сам Линдорес, действительно страшный, как мертвец, но идущий прямо и твердо, с обострившимися чертами лица и вытаращенными глазами. Лорд Гаури вскрикнул. Он был более встревожен этим неожиданным возвращением, чем появлением беспомощного тела, которого он ожидал. Он отшатнулся от сына, словно тот тоже был духом. «Линдорес!» — воскликнул он; был ли это Линдорес или кто-то другой, принявший его облик? Юноша словно не видел его. Он прошел прямо туда, где на пыльном столе стояла вода, сделал большой глоток и повернулся к двери. «Линдорес! — воскликнул его отец с горестной тревогой. — Ты не узнаешь меня?» Но даже тогда молодой человек лишь едва взглянул на него и протянул руку, почти такую же холодную, как та, что сжимала его самого в потайной комнате; слабая улыбка появилась на его лице. «Идем отсюда, — прошептал он, — идем! Идем!»

Лорд Гаури взял руку сына и почувствовал, как он весь трепещет от нервного напряжения, превосходящего человеческие силы. Он едва поспевал за ним, когда тот шел по коридору к своей комнате, спотыкаясь, словно ничего не видел, но все же очень быстро. Когда они добрались до его комнаты, он повернулся, закрыл и запер дверь, а потом рассмеялся и, пошатываясь, подошел к кровати.

— Но ведь это его не остановит, правда? — сказал он.

— Линдорес, — сказал отец, — я ожидал увидеть тебя без сознания. Я еще больше боюсь, видя тебя в таком состоянии. Мне нет нужды спрашивать, видел ли ты его…

— Да, я видел его. Старый лжец! Отец, обещай разоблачить его, прогнать, обещай очистить это проклятое старое гнездо! Это наша собственная вина. Почему мы оставили такое место закрытым от дневного света? Разве в Библии ничего не говорится о тех, кто творит зло, ненавидя свет?

— Линдорес! Ты не часто обращаешься к Библии.

— Нет, я полагаю, что нет; но во многих вещах есть больше правды, чем мы думали.

— Ложись, — сказал встревоженный отец. — Выпей немного этого вина и постарайся уснуть.

— Убери его, не давайте мне больше этого дьявольского напитка. Поговори со мной — так будет лучше. Неужели ты тоже прошел через это, бедный папа? Дай мне руку. Ты теплый — ты живой! — воскликнул он. Он накрыл ладонями руки отца, согревая их своим прикосновением; по-детски прижался щекой к руке отца. Он издал слабый смешок, но в глазах его стояли слезы. — Теплый и живой, — повторил он. — Плоть и кровь! Ты тоже прошел через это?

— Мальчик мой! — воскликнул отец, чувствуя, как рвется его сердце к сыну, который уже много лет был разлучен с ним тем развитием юношества и зрелого интеллекта, которое так часто разрывает и ослабляет узы родства. Лорд Гаури чувствовал, что Линдорес наполовину презирает его простой ум и скудное воображение, но любовь одолела его, и на глазах у него выступили слезы. — Наверное, я упал в обморок. Я так и не узнал, чем все кончилось. Он делал из меня все, что хотел. Но ты, мой храбрый мальчик, вышел сам.

Линдорес вздрогнул.

— Я сбежал! — сказал он. — В этом нет никакой чести. У меня не хватило мужества смотреть ему в лицо дольше. Я тебе потом все расскажу. Но я хочу узнать обо всем, что случилось с тобой.

Как легко было рассказывать отцу! В течение многих лет это хранилось в его груди и делало его одиноким даже среди друзей.

— Слава Богу, — сказал он, — что я могу говорить с тобой, Линдорес. Часто-часто меня так и подмывало рассказать об этом твоей матери. Но почему я должен делать ее несчастной? Она знает, что там что-то есть, что я знаю, что это, — но больше ничего не знает.

— Когда ты видел его? — Линдорес приподнялся на постели, и к нему вернулся его ужасный взгляд. Затем он поднял сжатый кулак и потряс им в воздухе. — Подлый дьявол, трус, обманщик!

— Тише, тише, тише, Линдорес! Да поможет нам Бог! Кто знает, какие неприятности ты навлек на нас!

— И да поможет мне Бог, какие бы беды я ни принес, — сказал молодой человек. — Я бросаю ему вызов, отец. Это проклятое существо должно быть менее, а не более могущественным, чем мы — с Богом, поддерживающим нас. Только будь рядом со мной: стой рядом со мной…

— Тише, Линдорес! Ты еще не понимаешь этого — ты никогда не перестанешь слышать о нем всю свою жизнь! Он заставит тебя заплатить за случившееся — если не сейчас, то после; когда ты вспомнишь, что он там! Но я надеюсь, что с тобой все будет не так плохо, как со мной, мой бедный мальчик. Да поможет тебе Бог, если это действительно так, ибо у тебя больше воображения и больше ума. Я иногда забываю о нем, когда занят делами, когда нахожусь на охоте, когда путешествую. Но ты же не охотник, мой бедный мальчик, — сказал лорд Гаури со странным сожалением. Затем он понизил голос: — Линдорес, это случилось со мной с того момента, как я протянул ему руку.

— Я не подал ему руки.

— Ты не подал ему руку? Да благословит тебя Господь, мой мальчик! Неужели ты этого не сделал? — воскликнул лорд, и слезы снова подступили к его глазам. — Говорят… Говорят… но я не знаю, есть ли в этом хоть капля правды. — Лорд Гаури встал со своего места рядом с сыном и возбужденно зашагал взад и вперед. — Если бы в этом была хоть доля правды! Многие люди думают, что все это просто фантазия. Если бы только в этом была правда, Линдорес!

— В чем, отец?

— Считается, что если ему однажды воспротивятся, то его власть будет сломлена — если один-единственный раз ему откажут. Ты смог противостоять ему — ты! Прости меня, мой мальчик, и я надеюсь, что Бог простит меня за то, что я так мало думал о Его лучшем даре, — воскликнул лорд Гаури, возвращаясь с мокрыми глазами, и, наклонившись, поцеловал руку сына. — Я думал, что ты будешь больше потрясен увиденным, что у тебя ум сильнее тела, — смиренно сказал он. — Я думал, если бы только мог спасти тебя от этого испытания… Но ты… ты вышел из него победителем!

— Разве я победитель? Мне кажется, что у меня сломаны все кости, отец, — сказал молодой человек тихим голосом. — Пожалуй, я усну.

— Да, отдыхай, мой мальчик. Так будет лучше для тебя, — сказал отец, хотя и испытал мгновенное разочарование.

Линдорес снова откинулся на подушку. Он был так бледен, что со стороны могло показаться, будто он мертв. Он взял отца за руку.

— Теплый… живой, — произнес он со слабой улыбкой на губах и заснул.

Дневной свет заполнил комнату, пробиваясь сквозь ставни и занавески и насмехаясь над лампой, все еще горевшей на столе. Она казалось символом душевных и телесных расстройств этой странной ночи; и, как таковая, действовала на ясность разума лорда Гаури, который никак не мог погасить ее, чей ум снова и снова возвращался к этому символу беспокойства. Мало-помалу, когда хватка Линдореса ослабла, он высвободил свою руку, встал с постели сына и потушил лампу, осторожно убрав ее со стола. С такой же осторожностью он убрал со стола вино и придал комнате обычный вид, тихонько приоткрыв окно, впуская свежий утренний воздух. Сад нежился в лучах раннего солнца, спокойный, если не считать щебетания птиц, освеженный росой и сияющий в том мягком свете утра, которое кончается прежде, чем просыпаются заботы смертных. Возможно, никогда еще Гаури не смотрел на прекрасный мир вокруг своего дома, не думая о том странном существовании, находившемся так близко от него, которое продолжалось в течение многих столетий, скрытое от солнечного света. Тайная комната была рядом с ним с тех пор, как он ее увидел. Он так и не смог освободиться от ее чар. Он чувствовал, что за ним наблюдают, следят изо дня в день, с тех пор как он достиг возраста Линдореса, а это было тридцать лет назад. Он вспоминал это, пока стоял там, а его сын спал. Он уже готов был рассказать все это своему сыну, который теперь унаследовал знание своей семьи. И был разочарован тем, что не успел этого сделать. Интересно, услышит ли он его, когда проснется? Не лучше ли ему, думал лорд Гаури, отодвинуть эту мысль как можно дальше от себя и постараться забыть — до тех пор, пока не придет время? Он вспомнил, что и сам был таким же. Он не хотел слушать рассказ собственного отца. «Я помню, — сказал он себе, — я помню», — прокручивая все в голове. Если бы только Линдорес захотел услышать эту историю, когда проснется! Но тогда он сам не был готов, — когда был Линдоресом, — и он мог понять своего сына, и не винил его; но это было бы большим разочарованием. Он думал об этом, когда услышал голос Линдореса, зовущий его. Он поспешно вернулся к постели. Странно было видеть его в вечернем платье, с изможденным лицом, в свежем утреннем свете, льющемся из каждой щели.

— А моя мать знает? — спросил Линдорес. — Что она подумает?

— Немногое; она знает, что тебе предстоит пройти через какое-то испытание. Скорее всего, она будет молиться за нас обоих, так уж устроены женщины, — сказал лорд Гаури с той трепетной нежностью, которая иногда появляется в голосе мужчины, когда он говорит о своей жене. — Я пойду, успокою ее и скажу, что все кончилось хорошо…

— Не сейчас. Сначала расскажи мне, — сказал молодой человек, положив руку на плечо отца.

Как просто! «Я не был так добр к своему отцу», — подумал тот про себя, внезапно раскаявшись в своем давно забытом проступке, который, впрочем, никогда раньше не воспринимал как проступок. И он рассказал сыну всю историю своей жизни — как он почти никогда не оставался один, не чувствуя при этом, как из какого-нибудь угла комнаты, из-за какой-нибудь занавески на него смотрят эти глаза; и как в его жизни присутствовал этот тайный обитатель дома, сидел рядом с ним и давал ему советы. «Всякий раз, когда нужно было что-то сделать, когда возникал вопрос выбора между двумя возможностями, я видел его рядом с собой: я чувствовал, когда он приближается. Не имеет значения, где я находился, — здесь или где-нибудь еще, — как только речь заходила о семейных делах; и он всегда убеждал меня выбрать ложный путь, Линдорес. Я уступал ему, но что я мог поделать? Он делал все таким ясным; он заставлял неправильное казаться правильным. Если в свое время я совершал несправедливые поступки…»

— Ты не совершал их, отец.

— Совершал: я изгнал горцев. Я не хотел этого делать, Линдорес, но он сказал мне, что так будет лучше для нашей семьи. И моя бедная сестра, которая вышла замуж за Твидсайда и была несчастна всю свою жизнь. Это его рук дело, этот брак; он сказал, что она будет богата, и так оно и было, — бедняжка, бедняжка! — и умерла от этого. А еще старый Макалистер… Линдорес, Линдорес! У меня сердце болит, когда я об этом вспоминаю. Я знал, что он придет и даст неверный совет, и скажет мне что-то такое, в чем я потом раскаюсь.

— Надо было заранее решить, хорошо это или плохо, и не следовать его советам.

Лорд Гаури смутился.

— Я не такой сильный, как ты, и не такой умный, — я не могу сопротивляться. Иногда я вовремя раскаиваюсь и не делаю этого; но потом! Если бы не твоя мать и не вы, дети, я бы много раз не дал и фартинга за свою жизнь.

— Отец, — сказал Линдорес, вскакивая с постели, — вдвоем мы можем многое сделать. Дай мне слово очистить это проклятое логово тьмы сегодня же.

— Линдорес, тише, тише, ради всего святого!

— Я не стану молчать! Откроем двери — пусть все, кто хочет увидеть, увидят… Покончим с тайной… Уберем все: шторы, стены. Что ты говоришь? Окропить святой водой? Ты что, смеешься надо мной?

— Я ничего не говорил, — сказал граф Гаури, сильно побледнев и схватив сына за руку обеими руками. — Тише, мальчик, неужели ты думаешь, что он не слышит?

А потом рядом с ними раздался тихий смех — такой близкий, что оба сжались; смех был не громче дыхания.

— Ты смеялся, отец?

— Нет, Линдорес. — Лорд Гаури не сводил с него глаз. Он был бледен, как мертвец. Какое-то мгновение он крепко держал сына, потом отвел взгляд, его хватка ослабла, и он, внезапно ослабев, откинулся на спинку стула.

— Вот видишь! Что бы мы ни делали, это бесполезно; мы в его власти.

Последовала длительная пауза, означавшая, что озадаченные люди столкнулись с безнадежной ситуацией. Но в это мгновение в тишине утра послышались первые слабые шаги в доме — кто-то открыл окно, кто-то отодвинул засов, раздались шаги и приглушенные голоса. Лорд Гаури встрепенулся.

— Нас не должны застать в таком виде, — сказал он. — Мы не должны показывать, как провели ночь. Все кончено, слава Богу! И — о, мой мальчик, прости меня! Я благодарен, что нас двое, чтобы нести это бремя; хотя я смиренно прошу у тебя прощения за то, что так говорю. Я бы избавил тебя от этого, если бы мог, Линдорес.

— Я не хочу, чтобы меня избавляли, я этого не вынесу. Я положу этому конец, — сказал молодой человек, а его отец снова произнес: «Тише, тише». С выражением ужаса и боли на лице он оставил его; и все же, в душе он гордился им. Какой смелый мальчик! Даже после того, как он там побывал. Неужели все это кончится ничем, как и все предыдущие попытки сопротивления?

— Полагаю, теперь ты все знаешь, Линдорес, — сказал его друг Ффаррингтон после завтрака. — К счастью для нас, тех, кто осматривает дом. Какое это славное старое место!

— Не думаю, что Линдорес сегодня в восторге от этого славного старого места, — пробормотал кто-то из гостей себе под нос. — Какой он бледный! Похоже, он вообще не спал.

— Я проведу вас по всем закоулкам, где когда-либо бывал, — сказал Линдорес. Он посмотрел на отца почти повелительным взглядом. — Пойдемте со мной, все вместе. У нас больше не будет секретов.

— Ты что, с ума сошел? — прошептал ему на ухо отец.

— Вовсе нет! — воскликнул молодой человек. — О, поверь мне, я сделаю это с полным правом. Ну что, все готовы? — В нем присутствовало какое-то волнение, наполовину пугавшее, наполовину возбуждавшее всю компанию. Все встали, нетерпеливые, и в то же время сомневающиеся. Мать подошла к нему и взяла за руку.

— Линдорес! Ты не сделаешь ничего, что могло бы огорчить твоего отца и сделать его несчастным. Я не знаю ваших секретов, но послушай, у него и так хватает забот.

— Я хочу, чтобы ты узнала наши секреты, мама. Почему у нас должны быть секреты от тебя?

— В самом деле, почему? — сказала она со слезами на глазах. — Но, Линдорес, мой дорогой мальчик, не делай ему хуже.

— Даю тебе слово, я буду осторожен, — ответил он, и она оставила его, чтобы присоединиться к отцу, который следовал за ними с тревожным выражением на лице.

— Ты тоже пойдешь? — спросил он.

— Я? Нет, я не пойду, но доверься ему, доверься нашему мальчику, Джон.

— Он ничего не сможет сделать, он ничего не сможет сделать, — пробормотал тот.

Наконец, гости отправились на экскурсию по дому — сын впереди, взволнованный и трепещущий, встревоженный отец — сзади. Они начали по обыкновению, со старых парадных комнат и картинной галереи, и вскоре вся компания уже почти забыла, что в этом осмотре присутствовало что-то необычное. Однако когда они были уже на полпути вниз по галерее, Линдорес резко остановился с удивленным видом.

— Значит, вы вернули его обратно? — сказал он. Он стоял перед пустым местом, где должен был находиться портрет графа Роберта.

— Что такое? — воскликнули гости, толпясь вокруг него, готовые к любому чуду. Но так как вокруг ничего не было видно, они просто улыбнулись друг другу.

— Да, конечно, ничто так не наводит на размышления, как пустое место, — сказала одна дама, присутствовавшая на вечеринке. — Чей портрет должен быть здесь, лорд Линдорес?

Он посмотрел на своего отца, который сделал легкий одобрительный жест, а затем уныло покачал головой.

— А кто его сюда повесил? — шепотом спросил Линдорес.

— Его там нет, но мы с тобой его видим, — сказал лорд Гаури со вздохом.

Гости поняли, что отец и сын чем-то взволнованы, и, несмотря на их горячее любопытство, повиновались предписаниям вежливости и разбрелись по группам, разглядывая другие картины. Линдорес стиснул зубы и сжал кулаки. В нем росла ярость, а не благоговейный трепет, наполнявший сознание отца.

— Мы оставим все это до другого раза, — крикнул он, обращаясь к остальным. — Пойдемте, я покажу вам кое-что более поразительное. — Он больше не делал вид, будто систематически осматривает дом. Он повернулся и пошел прямо вверх по лестнице, а потом по коридору.

— Мы будем осматривать спальни? — спросил кто-то. Линдорес повел их прямиком в старую кладовую — странное место для такой веселой вечеринки. Дамы следили за своими платьями. Здесь не было места и для половины гостей. Те, кто мог войти внутрь, принялись разбирать странные предметы, лежавшие вокруг, касаясь их пальцами и восклицая, какие они пыльные. Окно было наполовину завалено старыми доспехами и ржавым оружием, но это не мешало яркому летнему дневному свету проникать внутрь. Линдорес вошел с твердой решимостью на лице. Он подошел прямо к стене, как будто хотел пройти сквозь нее, но остановился.

— А где же дверь? — пробормотал он.

— Ты ошибся, — сказал лорд Гаури, обращаясь к нему поверх голов остальных. — Линдорес! Ты очень хорошо знаешь, что там никогда не было никакой двери; стена очень толстая; вы можете видеть это по глубине окна. Там нет никакой двери.

Молодой человек протянул руку. Стена была гладкой и покрытой вековой пылью. Со стоном, он отвернулся. В этот момент рядом с ним раздался сдержанный смех, тихий, но отчетливый.

— Это ты смеялся? — яростно воскликнул он, обращаясь к Ффаррингтону и хлопая его по плечу.

— Я… смеялся! И в мыслях не было, — сказал его друг, который с любопытством рассматривал что-то, лежавшее на старом резном стуле. — Взгляни! Какой чудесный меч с крестообразной рукоятью! Неужели это Андреа? Что случилось, Линдорес?

Линдорес выхватил меч у него из рук, и со сдавленным проклятием ударил им в стену. Гости застыли, ошеломленные.

— Линдорес! — предостерегающе произнес его отец. Молодой человек со стоном выронил бесполезное оружие. — Тогда помоги нам Бог! Но я найду другой способ, — сказал он.

— Тут неподалеку есть очень интересная комната, — поспешно сказал лорд Гаури. — Сюда! Линдорес был введен в заблуждение некоторыми изменениями, которые были сделаны без его ведома, — спокойно сказал он. — Вы не должны обращать на него внимания. Он разочарован. Он, пожалуй, иногда ведет себя слишком несдержанно.

Но лорд Гаури знал, что ему никто не верит. Он отвел гостей в соседнюю комнату и рассказал какую-то историю о привидении, которое преследовало ее.

— Вы когда-нибудь видели его? — с притворным интересом спросили гости.

— Я — нет, но мы и не боимся привидений в этом доме, — ответил он с улыбкой. После чего они продолжили свой обход старого дома.

Я не могу рассказать читателю, что сделал молодой Линдорес, чтобы сдержать свое обещание и спасти свою семью. Возможно, это станет известно не скоро или вообще останется неизвестным, и мне не доведется написать заключительную главу; но если случится так, что ее можно будет рассказать, никто не скажет, что тайна замка Гаури была обычной историей о призраке, хотя некоторые склонны думать так и сейчас.

Content

Маргарет Олифант
ТАЙНАЯ КОМНАТА

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III