Миссис Молесуорт

КОМНАТА С ГОБЕЛЕНАМИ

Глава I. МАДЕМУАЗЕЛЬ ЖАННА

«Вороне где-то Бог послал кусочек сыру».

Лафонтен[1]

Было холодно. Ах, как ужасно холодно! Так думал старый ворон, ковыляя взад и вперед по дорожке возле террасы позади дома — дорожке, которая была так приятна летом, с прекрасным видом на нижний сад, веселая с яркими, чопорно расставленными цветочными клумбами, такая теплая и одновременно затененная старыми деревьями, где троюродные братья ворона, грачи, занимались своими делами, надо признаться, не без шумной болтовни. «Глупые птицы», — с презрением называл их ворон, — разумеется, про себя, потому что никто не понимал, как он каркает, хотя он и был французским вороном и получил самое лучшее образование. Но сегодня он был слишком подавлен холодом, чтобы думать о своих родственниках или об их поведении. Он просто скакал или ковылял, — не знаю, как это назвать, — медленно и торжественно, вверх и вниз, по длинной дорожке, на которой снег лежал так густо, что при каждом прыжке он увязал все глубже и глубже, что очень раздражало его, уверяю вас, и заставляло его больше, чем когда-либо, желать, чтобы лето вернулось.

Бедный старый ворон! Обычно он не был недоволен, но сегодня, надо признать, он был прав насчет холода. Было очень холодно.

Несколько птиц, расположившихся неподалеку от ворона, тоже так думали, — это были три цыпленка, жившие в странном маленьком домике в углу двора, — и они теснее прижались друг к другу, устраиваясь на ночлег. Хотя было только половина четвертого пополудни, они решили, что нет смысла больше ждать изменения погоды к лучшему, поскольку даже самому маленькому лучику солнца не удалось пробиться сквозь свинцово-серое небо. И черепаха тоже так подумала бы, если бы могла, но она была слишком сонной, чтобы думать вообще, так как спряталась в свой панцирь в углу лавровой изгороди и мечтала о хороших жарких днях, которые, увы, прошли.

И наверху, в старом доме, кто-то еще думал точно так же, — маленькая кто-то, кто, казалось, делала все возможное, чтобы сделать себя, особенно свой нос, еще холоднее, потому что изо всех сил прижимала его к ледяному оконному стеклу, смотрела на пустынный, заснеженный сад, думала, как холодно, и желала, чтобы снова наступило лето, и воображала, каково это, — быть вороном, как старый Дуду, — все сразу, перескакивая с пятого на десятое, как обычно думает смешной маленький мозг ребенка, — мадемуазель Жанна.

В комнате становилось темно, и белый снег снаружи, казалось, делал ее еще темнее.

— Мадемуазель Жанна, — послышался голос служанки, открывшей дверь. — Мадемуазель Жанна, что вы делаете у окна? Вы простудитесь.

Жанна слегка вздрогнула, когда услышала, что к ней обращаются. Какое-то время она была совсем одна в комнате, и вокруг нее не было слышно ни звука. Она медленно отвернулась от окна и подошла к камину.

— Если бы я простудилась, это было бы неплохо, — сказала она. — Я бы осталась в постели, а вы, Марселина, приготовили бы мне что-нибудь вкусненькое, и никто бы не говорил: «Не делайте то, мадемуазель, не делайте это». Это было бы очаровательно.

Марселина была старой нянькой Жанны, а когда-то и ее матери. На самом деле, она была очень стара, и никто точно не знал, сколько ей лет, но Жанна считала ее очень-очень старой и однажды спросила, не была ли она также няней у ее бабушки. Любая другая, кроме Марселины, обиделась бы на такой вопрос, но Марселина была не такая, как все, и никогда ни на что не обижалась. Она была так стара, что уже много лет никто не замечал в ней никакой перемены, — она достигла именно такой разновидности старости, — как кресло, которое, возможно, когда-то было покрыто ярким шелком, но со временем и износом приобрело совершенно старый вид, который, кажется, никогда уже не станет хуже. Не то чтобы Марселина была скучной или серой на вид; наоборот, она была яркой и жизнерадостной, и когда на ней был новый чистый чепец, весь в красивых оборочках и складках вокруг лица, Жанна говорила ей, что она красива, очень красива, и что если она будет очень хорошей и всегда будет делать то, что просит Жанна, то она — Жанна — попросит ее быть няней для своих детей, когда вырастет леди и выйдет замуж за какого-нибудь очень хорошего джентльмена.

Когда Жанна болтала подобным образом, Марселина обычно улыбалась; она никогда ничего не говорила, она просто улыбалась. Иногда Жанне нравилось видеть ее улыбку, иногда это раздражало ее, и тогда она говорила: «Почему вы так улыбаетесь, Марселина? Говорите! Когда я говорю, мне хочется, чтобы вы тоже говорили».

Но все, что она могла заставить Марселину ответить, было: «Ну, мадемуазель, вполне достаточно того, что говорите вы».

В этот вечер, — или, может быть, лучше сказать, в полдень, потому что, сколько бы ни показывали часы цыплят в маленьком домике в углу двора, на огромных часах, стоявших в конце длинного коридора у двери в комнату Жанны, было только половина четвертого, — в этот день Жанна была не так оживлена, как иногда в другие дни. Она села на пол перед камином и уставилась на огонь. На него было приятно смотреть, потому что дерево горело красным, и при малейшем прикосновении к нему пламени целая стайка прекрасных искр вылетала, подобно пчелам из улья, или стайке птиц, или, еще лучше, тысяче заключенных фей, спасающихся от какого-нибудь волшебного прикосновения. Больше всего на свете Жанна любила дарить это волшебное прикосновение. Кочерги не было, но она с таким же успехом управлялась с деревянной палкой, а иногда, когда была совершенно уверена, что Марселина ее не видит, носком своей маленькой туфельки. Как раз именно сейчас Марселина освободила волшебные искры, немного сдвинув поленья и положив новое сверху.

— Какие они хорошенькие, правда, Марселина? — сказала Жанна.

Марселина ничего не ответила, и, когда Жанна подняла на нее глаза, то при свете камина увидела, что она улыбается. Жанна подняла указательный палец.

— Непослушная Марселина, — сказала она, — вы не должны улыбаться. Вы должны говорить. Я очень хочу, чтобы вы говорили, потому что мне скучно, и совершенно нечего делать. Я хочу, чтобы вы рассказывали мне истории, Марселина. Вы слышите, маленькая непослушница?

— О чем же мне рассказать вам, мадемуазель? Вы уже давно узнали обо всем, что сохранилось в моей старой голове, а когда зерно перемолото, что может сделать мельник?

— Принести еще, конечно, — сказала Жанна. — Я могла бы сочинять сказки, если бы захотела, а мне всего семь лет, в то время как вам — целых сто… неужели вам сто лет, Марселина?

Марселина покачала головой.

— Не совсем, мадемуазель, — ответила она.

— В любом случае, вы уже достаточно взрослая, чтобы сочинять разные истории. Расскажите мне побольше о стране, в которой вы жили, когда были такой же маленькой, как я; о стране, названия которой вы никогда мне не говорили. О, мне очень нравится эта история о Золотой принцессе, запертой в замке у моря! Больше всего я люблю истории про принцесс. Я действительно хочу быть принцессой; помимо моего самого большого желания, я хочу быть принцессой. Марселина, вы слышите? Я хочу, чтобы вы рассказали мне историю.

Марселина по-прежнему не отвечала. Она также смотрела на огонь. Внезапно она заговорила.

— Раз, два, три, — сказала она. — Скорее, мадемуазель, скорее, скорее. Загадайте желание, пока не погасла последняя искра. Скорее, мадемуазель.

— О Боже, чего же мне пожелать? — воскликнула Жанна. — Когда вы говорите мне, чтобы я поторопился, у меня все вылетает из головы, но теперь я знаю. Я хочу…

— Тише, мадемуазель, — снова быстро сказала Марселина. — Вы не должны произносить это вслух. Ничего страшного, все в порядке. Вы пожелали этого еще до того, как погасла искра. Это непременно сбудется, мадемуазель.

Блестящие темные глаза Жанны смотрели на Марселину со смешанным выражением любопытства и уважения.

— Откуда вы знаете, что это сбудется? — спросила она.

В старых глазах Марселины, почти таких же ярких и темных, как у Жанны, появилось лукавое выражение, когда она ответила, важно покачивая головой:

— Я знаю, мадемуазель, и это все, что я могу сказать. И когда придет время исполниться вашему желанию, вы увидите, что я была права.

— Когда же оно придет, это время? — сказала Жанна, наполовину пораженная, наполовину возмущенная. — Феи вам что-то сказали, Марселина? Не то, чтобы я верила в существование фей — во всяком случае, сейчас.

— Не говорите так, мадемуазель, — сказала Марселина. — В той стране, о которой я вам рассказывала, никто никогда не говорил ничего подобного.

— А почему они этого не делали? Неужели они действительно видели там фей? — спросила Жанна, немного понизив голос.

— Может быть, — ответила Марселина, но это было все, что она хотела сказать, и Жанна не могла заставить ее рассказывать ей сказки, и ей пришлось довольствоваться тем, что она сама придумывала их для себя, глядя на странные очертания горящих дров.

Она была так занята своими фантазиями, что не услышала ни щелканья спиц Марселины, ни того, как старая няня встала со стула и вышла из комнаты. За несколько минут до этого почтальон позвонил в колокольчик у больших деревянных ворот двора — довольно редкое событие, потому что в те дни письма приходили только два раза в неделю, — но и этого маленькая Жанна не слышала. Должно быть, она задремала от тишины и жара камина, потому что вздрогнула, когда дверь снова отворилась, и голос Марселины сказал ей, что мать хочет, чтобы она спустилась в гостиную.

— Ах, Марселина, — сказала Жанна, протирая глаза, — я не знала, что вы уходили. Чего хочет мама? Ах, Марселина, я хочу лечь в постель, я просто засыпаю.

— Лечь спать, мадемуазель, когда нет еще и пяти часов! О нет, вы сразу же проснетесь, когда спуститесь в гостиную.

— Я так устала, Марселина, — настаивала Жанна. — В эти зимние дни так скучно. Летом я ничего не имею против, потому что могу играть в саду с Дуду, черепахой и другими животными. Но зимой здесь так скучно. Я бы не устала, если бы у меня был маленький друг, чтобы играть со мной.

— Не падайте духом, мадемуазель. Случались и более странные вещи, чем те, что вам скоро будет, с кем поиграть.

— Что вы имеете в виду, Марселина? — с любопытством спросила Жанна. — Вы что-то знаете? Скажите мне, пожалуйста. Вы знаете, каким было мое загаданное желание? — с жаром добавила она.

— Я знаю, мадемуазель, что мадам ждет вас в гостиной. Мы можем поговорить о вашем желании позже, когда я уложу вас спать.

Она больше ничего не сказала, но пригладила мягкие темные волосы Жанны, которые никогда не были слишком растрепанными, потому что всегда были аккуратно заплетены в два хвостика, свисавших ей на спину, по тогдашней моде для маленьких девочек ее возраста и страны, и снова попросила ее не откладывая спуститься вниз.

Жанна отправилась в путь. В этом огромном ветхом доме от ее комнаты до гостиной матери было действительно далеко. Предстояло пройти по длинному коридору, в одном конце которого находились покои Жанны, а в другом — комната, которая с самого детства вызывала у нее одновременно восхищение и благоговейный трепет. В ней висел гобелен, очень старый, местами выцветший, но с все еще отчетливо видимым рисунком. Проходя мимо этой комнаты, Жанна заметила, что она открыта, и слабый лунный свет, падавший на заснеженный сад, привлек ее внимание.

— Из окна комнаты с гобеленом террасу видно гораздо лучше, — сказала она себе. — Интересно, что делает Дуду, бедняга. О, как ему, должно быть, холодно! Полагаю, Гриньян спит в норе в изгороди, и с цыплятами тоже все будет в порядке. Я весь день не видела Упе.

Из всех трех цыплят Жанна больше всех любила Упе. Он получил свое имя из-за чудесного пучка перьев на макушке, который торчал прямо вверх, а затем снова опускался вниз, — что-то вроде маленького зонтика. Без сомнения, он был очень редким и замечательным цыпленком, и если бы я разбиралась в цыплятах, то могла бы многое рассказать вам о нем. Но я этого сделать не могу. Я могу только сказать, что он был самым странным существом, которое когда-либо клевало зерна на птичьем дворе; но как случилось, что Жанна так восхищалась им, я тоже не могу вам сказать.

— Бедный Упе! — повторила она, пробегая через комнату с гобеленом к незанавешенному окну. — Я уверена, что ему было очень грустно без меня весь день. У него такое любящее сердце. Другие тоже хорошие, но не настолько любвеобильны. А у Гриньяна вообще нет сердца; я думаю, у черепах его не бывает; только он очень смешной, что почти так же приятно. Что же касается Дуду, то я действительно могу сказать, — он так высокомерен, как будто знает все на свете лучше, чем кто-либо другой. А, вот и он, старина! Ну, Дуду, — позвала она, как будто ворон мог услышать ее так далеко и через плотно закрытое окно, — ну, Дуду, как вы сегодня, мой дорогой господин? Как вам нравится снег и холод?

Дуду преспокойно продолжал расхаживать по террасе. Жанна ясно различала его черный силуэт на фоне заснеженной земли.

— Я иду вниз к маме, Дуду, — продолжала она. — Я очень люблю маму, но мне бы хотелось, чтобы она была мне не мамой, а сестрой. Я хочу, чтобы она превратилась в маленькую девочку, чтобы играть со мной, а папа превратился в маленького мальчика. Как забавно он будет выглядеть со своими седыми волосами, правда, Дуду? Ах ты, глупый Дуду, почему ты не хочешь поговорить со мной? Я бы хотела, чтобы ты поднялся сюда; на гобелене есть прекрасный замок и сад, где ты мог бы играть с двумя павлинами, — потому что как раз в этот момент луна, показавшись из-за облака, осветила одну сторону гобелена, который, как и сказала Жанна, представлял собой сад с различными любопытными обитателями. И когда колеблющийся свет поочередно осветил гротескные фигуры, маленькой девочке действительно показалось, будто они двигаются. Наполовину довольная, наполовину пораженная своей фантазией, она захлопала в ладоши.

— Дуду, Дуду, — закричала она, — павлины хотят, чтобы ты пришел, они начинают прыгать, — и едва она произнесла эти слова, как в ушах у нее раздалось громкое карканье ворона, и, обернувшись, она, к своему изумлению, увидела Дуду, стоявшего на подоконнике снаружи, с блестящими глазами, хлопающего черными крыльями, как будто он хотел сказать:

— Впустите меня, мадемуазель. Почему вы издеваетесь надо мной, зовя меня, если не хотите впустить?

Изумленная, Жанна повернулась и убежала.

— Он, должно быть, фэйри, — сказала она себе. — Я больше никогда не буду смеяться над Дуду, никогда. Он, должно быть, фэйри, иначе как бы он в одно мгновение поднялся с террасы на подоконник? И я не думаю, что фэйри-ворон — это хорошо; скорее всего, это что-то вроде беса. Я бы не возражала, если бы Упе был фэйри, — он такой нежный и любящий; но Дуду, это просто какой-то фэйри-людоед, он такой черный и важный. О Господи, как он меня напугал! Как он туда попал? Я очень рада, что не сплю в комнате с гобеленами.

Когда она спустилась в ярко освещенную гостиную, ее щеки были так бледны, а глаза так испуганы, что мать очень встревожилась и нетерпеливо спросила, в чем дело.

— Ничего, — поначалу ответила Жанна так, как это делают маленькие девочки, да и мальчики тоже, когда не хотят, чтобы их расспрашивали; но через некоторое время она призналась, что забежала в комнату с гобеленом, когда спускалась вниз, что в лунном свете фигурки выглядели так, будто они двигаются, и что Дуду взлетел на подоконник и закаркал на нее.

— Дуду — на подоконнике комнаты с гобеленами! — повторил отец. — Невозможно, дитя мое! Да ведь Дуду никакими мыслимыми путями не мог туда забраться; с тем же успехом ты могла бы сказать, что видела там черепаху.

«Если бы я позвала ее, может быть, она тоже пришла бы; думаю, что Дуду и черепаха большие друзья», — подумала про себя Жанна, потому что ее разум находился в странном смятении, и она ничему бы не удивилась. Но вслух она только повторила: «Я уверена, что он был там, дорогой папа».

Тогда, чтобы успокоить девочку, ее добрый отец, хотя он был уже не так молод, как прежде, а плохая погода вызвала приступ ревматизма, поднялся наверх, в комнату с гобеленом, и тщательно осмотрел окно изнутри и снаружи.

— Ничего, моя маленькая девочка, — доложил он. — Мастер Дуду, как обычно, ковылял по снегу, прогуливаясь по террасе. Кстати, я надеюсь, что слуги дадут ему немного мяса в такую холодную погоду. Я должен поговорить об этом с Эженом. То, что тебе показалось Дуду, моя маленькая Жанна, — продолжал он, — должно быть, ветка плюща, которую ветром сдуло на окно. В лунном свете и в отблесках снега вещи принимают странные очертания.

«Но здесь нет ветра, плющ не растет так высоко, и плющ не умеет каркать», — снова подумала Жанна, хотя она была слишком хорошо воспитанной маленькой француженкой, чтобы противоречить отцу, сказав это.

— Может быть, и так, дорогой папа, — ответила она.

Но ее родители все еще выглядели немного встревоженными.

— Она не совсем здорова, — сказала мать. — Наверное, у нее жар. Я должна сказать Марселине, чтобы она приготовила ей немного отвара; пусть она примет его перед тем, как лечь спать.

— Не стоит! — сказал седовласый папа Жанны. — То, о чем мы говорили, будет гораздо лучшим лекарством, чем отвар. Ей нужно общество ее ровесников.

Жанна навострила уши и вопросительно посмотрела на мать. Тут же в ее голове всплыло пророчество Марселины о ее желании.

«Маленькая озорная Марселина! — подумала она про себя. — Она обманывала меня. Я думаю, она знала, что что-то должно произойти». — Мама, моя дорогая мама! — воскликнула она нетерпеливо, но почтительно. — Ты хочешь мне что-то сказать? Ты получила письмо из деревни, где живет маленький кузен?

Мать Жанны нежно погладила ее по щекам, уже достаточно покрасневшим от возбуждения.

— Да, дитя мое, — ответила она. — Я получила письмо. Именно для этого я и послала за тобой, — чтобы сказать об этом. Я получила письмо от дедушки Хью, с которым он живет с тех пор, как умерли его родители, и он принял мое приглашение. Хью будет жить с нами, как того хотела бы его мать. Его дедушка может отпустить его, потому что у него есть другие внуки, а Хью очень нужен нам, не так ли, моя Жанна? Моей маленькой девочке нужен маленький брат, — а я так любила его мать, — добавила она, понизив голос.

Жанна не могла вымолвить ни слова. Ее лицо пылало от возбуждения, дыхание стало быстрым и прерывистым, казалось, она вот-вот заплачет.

— Ах, мама! — это все, что она могла сказать… — Ах, мама! — но мать прекрасно поняла ее.

— А когда он приедет? — спросила Жанна.

— Надеюсь, скоро. Через несколько дней, но это сильно зависит от погоды. Говорят, снегопад в нескольких местах завалил дороги, но дед пишет, что хотел бы, чтобы Хью поскорее приехал, так как сам он должен уехать из дому.

— И он всегда будет с нами? Будет ли он делать уроки со мной, мама, и ездить с нами на отдых летом?

— Надеюсь, что так. В течение длительного времени, по крайней мере. И поначалу он будет заниматься с тобой, хотя, когда вырастет, ему, конечно, понадобятся другие учителя.

— Он на год старше меня, мама.

— Да, ему восемь лет.

— И еще, мама, — добавила Жанна после некоторого раздумья, — какая у него будет комната?

— Комната с гобеленом, — сказала мать. — Она самая теплая, а Хью довольно чувствителен и может ощущать здесь холод. А комната с гобеленом недалеко от твоей, моя маленькая Жанна, так что вы сможете держать свои игрушки и книги вместе. Только одно я не совсем поняла из этого письма, — продолжала мать Жанны, обращаясь к мужу, как она всегда делала в трудную минуту, — он был гораздо старше и мудрее ее. — Дедушка Хью говорит, что Хью попросил разрешения взять с собой домашнее животное, и он надеется, что я не буду возражать. Что это может быть? Я не могу прочитать это слово.

— Наверное, маленькая собачка, — сказал отец Жанны, надевая его очки, взяв у жены письмо, — «домашнее животное»… а потом другое слово, начинающиеся с «с». Оно похоже на «свинку», но ведь не может же он привезти с собой поросенка… Нет, я тоже не могу его прочесть; надо подождать, пока он приедет.

В ту ночь, когда Марселина собиралась уложить Жанну в постель, девочка вдруг обвила руками шею своей няни и так приблизила ее старое лицо, что оно оказалось на одном уровне с ее собственным.

— Посмотрите мне в глаза, Марселина, — сказала она. — Посмотрите мне в глаза и признайтесь. Так вот, разве вы не знали, что мама получила сегодня вечером письмо, о чем в нем говорилось, и разве вы не знали, что мое желание сбудется?

Марселина улыбнулась.

— Знала, мадемуазель, — сказала она.

— Ну, это доказывает, что я права, не веря в фэйри. Я действительно сначала подумала, что фэйри рассказали вам что-то, но… — внезапно она замолчала, вспомнив о своем приключении в комнате с гобеленом. «Дуду может быть фэйри, независимо от того, имеет ли Марселина какое-либо отношение к фэйри или нет», — подумала она. Конечно, к таким вещам лучше подходить с уважением. — Марселина, — добавила она после некоторого молчания, — есть только одна вещь, которая мне не нравится. Лучше бы маленький кузен не спал в комнате с гобеленом.

— Не в комнате с гобеленом, мадемуазель? — воскликнула Марселина. — Но ведь это лучшая комната в доме! Вы ведь так любите истории, мадемуазель, — а ведь на стенах комнаты с гобеленом происходит бесконечное множество историй, особенно в лунную ночь!

— Правда? — сказала Жанна. — Интересно, сумеет ли маленький кузен увидеть их? Если он это сделает, то должен будет рассказать мне. Это истории про фэйри, Марселина?

Но старая Марселина только улыбнулась.

Глава II. ПРИНЦ ШЕРИ

«Я всегда буду брать свою морскую свинку с собой в церковь».

Детский мир.

Если в то время в хорошо отапливаемом старом доме с толстыми стенами, в котором жила Жанна, было холодно, то можете себе представить, как холодно было в грохочущем дилижансе, в те дни бывшем единственным средством передвижения по Франции. И для маленького мальчика, чей опыт долгих путешествий был невелик, оно действительно было довольно трудным. Но кузен Жанны, Хью, был очень терпеливым мальчиком. Его жизнь после смерти родителей была не очень счастливой, и он научился переносить неприятности, не жалуясь. И теперь, когда он ехал к добрым кузенам, о которых так часто говорила ему мать, к кузенам, которые были так добры к ней, когда у нее еще не было собственного дома, — его сердце было так наполнено счастьем, что, даже если бы путешествие было вдвое холоднее и неудобнее, он ничуть не пожалел бы об этом.

Маленькое бледное личико смотрело из окна дилижанса на разные места, где тот останавливался, а довольно робкий голос спрашивал на ломаном французском, который был не совсем забыт с тех пор, как мать научила его своему родному языку, — немного молока для его «любимца». Животное, которое проделало весь путь из Англии на коленях, уютно устроившись на сене и вате в своей клетке, похожей на большую мышеловку, по-своему, конечно, чувствовало себя гораздо лучше, чем его бедный маленький хозяин. Но это было для него большим утешением: вид забавного маленького носика, высунувшегося между прутьями клетки, заставлял Хью чувствовать себя гораздо менее одиноким, а когда он раздобыл немного молока для своей морской свинки, то, казалось, это было единственным, что заботило его.

И все же, это было долгое и утомительное путешествие, и бедный Хью очень обрадовался, когда его разбудили от неспокойного сна, или, скорее, дремоты, и сообщили, что они, наконец, прибыли. Это был город, где жили его друзья, и «мсье», добавил кондуктор, справлялся о нем — это был камердинер отца Жанны, посланный встретить его и отвезти в старый дом, где нетерпеливое маленькое сердце считало минуты до его приезда.

Когда они, наконец, встретились, то с любопытством посмотрели друг на друга. Глаза Жанны блестели, щеки горели, все ее маленькое личико трепетало от радостного возбуждения, а она — не могла говорить. Теперь, когда маленький кузен действительно стоял перед ней, — она не могла говорить. Почему? Он оказался не совсем таким, как она ожидала; он выглядел бледнее и спокойнее, чем все мальчики, которых она видела, и — разве он не рад ее видеть? — разве он не рад, что приехал? — спросила она себя с некоторой опаской. Она снова посмотрела на него — его голубые глаза были очень милыми и нежными, и, несмотря на усталость, Жанна заметила, что он пытается улыбнуться и выглядеть довольным. Но он был очень усталым и очень застенчивым. Вот и все, в чем было дело. И его застенчивость заставила застесняться и Жанну.

— Ты очень устал, кузен? — сказала она, наконец.

— Спасибо, не очень, — ответил Хью. — Я немного устал, но не очень голоден, — добавил он, бросив взгляд на столик, где был накрыт для него небольшой ужин. — Я не очень голоден, но думаю, что Ниббл проголодался. Можно мне немного молока для Ниббла?

Говоря это, он показал Жанне маленькую коробочку, которую нес, и она тихонько вскрикнула от удовольствия, когда сквозь прутья решетки увидела мягкий нос морской свинки, высунувшийся наружу и говоривший так же ясно, как если бы произносил слова: «Я хочу поужинать; пожалуйста, немедленно позаботься о моем ужине, девочка».

— Ниббл! — воскликнула Жанна. — О, кузен, Ниббл — это твой любимец? Это же морская свинка! О, какой милый малыш! Мы не могли — по крайней мере, папа и мама — понять, кто он такой. А ты привез его сюда, мой кузен, потому что очень его любишь? Марселина, Марселина, о, дай нам немного молока для морской свинки — ах, посмотри, Марселина, какая она милая!

Забыв про застенчивость, она заговорила так быстро, что иногда Хью с трудом понимал ее. Но лед все равно был сломан, и когда час или два спустя мать Жанны сказала ей, что она может отвести Хью наверх, чтобы показать ему его комнату, они побежали, держась за руки, как будто были близкими друзьями в течение многих лет.

— Надеюсь, тебе понравится твоя комната, chéri, — сказала Жанна чуть покровительственным тоном. — Она рядом с моей, и мама говорит, что мы можем держать все наши игрушки и книги вместе в моем большом шкафу в коридоре.

Хью молча посмотрел на Жанну.

— Как ты меня только что назвала, Жанна? — спросил он после небольшой паузы.

Жанна на минуту задумалась.

— Мой кузен, разве нет? — сказала она. — Ах, нет, я помню, это было chéri. Я не могу произнести твое имя — я пыталась все эти дни; я не могу произнести его лучше, чем «Иу», что не очень красиво.

Она скривила свой маленький розовый ротик самым смешным образом, пытаясь справиться с «Хью». Хью едва удержался от смеха.

— Ничего страшного, — сказал он. — Мне гораздо больше нравится Шери. Мне это нравится больше, чем «мой кузен» или какое-нибудь другое имя, потому что, знаешь ли, — прибавил он, понизив голос, — я теперь припоминаю, — хотя и забыл, пока ты не напомнила, — что так называла меня мама.

— Шери! — повторила Жанна, остановившись на полпути к лестнице, чтобы обнять Хью за шею с величайшим риском для равновесия всей компании, включая морскую свинку. — Тогда я всегда буду называть тебя так. Ты будешь моим принцем Шери. Разве ты не любишь сказки, кузен?

— Ужасно люблю, — ответил Хью от всей души.

— Я так и знала, — торжествующе сказала Жанна. — О, и я тоже! Марселина говорит, Шери, что комната с гобеленом, — это та комната, в которой ты будешь жить, — полна сказок. Интересно, найдешь ли ты хоть одну из них? Ты должен сказать мне, если это случиться.

— В комнате с гобеленом? Я никогда не видел комнаты с гобеленом, — сказал Хью. — О, — добавил он, когда внезапное воспоминание поразило его, — это похоже на то, что давным-давно сделала та королева: с битвами и всем таким? Я имею в виду — все о Вильгельме Завоевателе.

— Нет, — сказала Жанна, — этот совсем другой. Я видел его, так что я знаю. Это совсем не так красиво. Это просто длинные полоски полотна с причудливыми лошадьми и всякой всячиной. Совсем не красиво. Но зато я думаю, что картины на стенах твоей комнаты очень красивые. Вот она. Разве это не забавная комната, Шери?

С этими словами она открыла дверь комнаты с гобеленом, потому что, болтая, они поднялись по лестнице и миновали коридор. Хью последовал за своей маленькой кузиной в комнату и остановился, оглядываясь вокруг со странным удивлением и удовольствием. Стены были хорошо освещены, потому что Марселина принесла наверх лампу и поставила ее на стол, а в большом старинном очаге ярко горел огонь.

— Жанна, — сказал Хью после минутного молчания, — Жанна, это смешно, но, знаешь, я уверен, что видел эту комнату раньше. Кажется, я узнаю картины на стенах. О, как они хороши! Я не думал, что на гобелене изображено именно это. Ах, как я рад, что это моя комната, — неужели и твоя такая же?

Жанна покачала головой.

— О нет, Шери, — сказала она. — В моей комнате есть красивые обои — розы и тому подобное, тянущиеся вверх и спускающиеся вниз. Я очень рада, что моя комната не такая. Не думаю, что мне хотелось бы видеть всех этих забавных существ ночью. Ты даже не представляешь, как странно они выглядят в лунном свете. Однажды они меня очень напугали.

Хью широко раскрыл свои голубые глаза.

— Напугали тебя? — сказал он. — Я никогда их не испугаюсь. Они такие милые и забавные. Ты только посмотри на этих павлинов, Жанна. Они прекрасны.

Жанна снова покачала головой.

— Я так не думаю, — сказала она. — Терпеть не могу этих павлинов. Но я очень рада, что они тебе нравятся, Шери.

— Жаль, что сегодня не полнолуние, — продолжал Хью. — Не думаю, что мне вообще стоило бы ложиться спать. Я лежал бы без сна и смотрел на все эти картины. Осмелюсь сказать, что при свете камина они тоже выглядят довольно мило, но все же не так красиво, как в лунном свете.

— Да, сударь, — ответила Марселина, которая вошла в комнату вслед за детьми. — Лунная ночь — самое подходящее время, чтобы разглядеть их получше. В лунную ночь цвета снова выглядят довольно свежими. Мадемуазель Жанна никогда толком не рассматривала гобелен при лунном свете, иначе бы он понравился ей.

— Я бы не возражала против этого, — сказала Жанна. — Шери, ты должен позвать меня как-нибудь вечером, когда он будет полнолуние, и мы вместе на него посмотрим.

Марселина улыбнулась и казалась довольной, что было довольно забавно. Большинство нянек принялись бы бранить Жанну за то, что она мечтает о том, чтобы бегать по дому среди ночи, любуясь лунным светом на гобеленах или на чем-нибудь еще. Но ведь Марселина была довольно забавным человеком.

— А морская свинка, где она будет спать, сударь? — спросила она Хью.

Хью выглядел довольно расстроенным.

— Не знаю, — ответил он. — Дома она спала в своем маленьком домике на балконе, который был прямо за моим окном. Но здесь нет балкона — к тому же, очень холодно, а она, знаете ли, очень странная.

Он умоляюще посмотрел на Марселину.

— Осмелюсь предположить, что, пока так холодно, мадам не будет возражать, если мы поместим ее в шкаф в коридоре, — сказала она, но Жанна перебила ее.

— О нет, — сказала она, — ей было бы гораздо лучше в курятнике. Там хорошо и тепло, я знаю, и ее клетка может стоять в углу. Она не будет так одинока, и завтра я скажу Упе и остальным, что они должны быть очень добры к ней. Упе всегда делает то, что я ему говорю.

— Кто такой Упе? — спросил Хью.

— Это мой любимый цыпленок, — ответила Жанна. — Все они, конечно, очень милые, но он — самый лучший из всех. Он живет в курятнике с двумя другими маленькими цыплятами. O Шери, — добавила она, оглянувшись и увидев, что Марселина вышла из комнаты, — давай выбежим и заглянем на минутку в дом. Мы можем пройти через тоннель, а курятник совсем рядом.

С этими словами она помчалась прочь, а Хью, держа в руках клетку со своей драгоценной морской свинкой, последовал за ней. Они пробежали по длинному коридору, в который выходили двери комнаты с гобеленом и комнаты Жанны в другом конце, через небольшую прихожую, а затем, — хотя они были наверху, но сад, построенный террасами, находился в этой части дома на одном уровне с первым этажом, — прямо в то, что маленькая Жанна называла «тоннель».

Хью застыл неподвижно и смотрел вокруг с восторгом и изумлением.

— О Жанна, — воскликнул он, — как это красиво! О, как это мило!

Жанна резко остановилась на своем пути по тоннелю.

— Что именно? — спросила она будничным тоном. — Ты имеешь в виду заснеженный сад?

— Нет-нет, это тоже красиво, но я имею в виду деревья. Посмотри наверх, Жанна, только посмотри.

Луны не было, но свет из окон лился туда, где стояли дети, и освещал прекрасные сосульки на ветвях над их головами. Потому что тоннель был чем-то вроде беседки — длинный крытый проход, образованный деревьями с каждой стороны, чьи ветви смыкались и переплетались над головой. И теперь, с их волшебным узором из снега и инея, эффект бесчисленных маленьких ветвей, образующих сверкающую крышу, был прекрасен и причудлив до крайности. Жанна подняла голову, как ей было сказано.

— Да, — сказала она, — очень красиво. Если бы это был лунный свет, было бы еще красивее, потому что тогда мы могли бы видеть весь тоннель до самого конца.

— Я не думаю, что это было бы лучше, — сказал Хью. — Темнота в конце делает его таким красивым, как будто это волшебная дверь в какое-то странное место — волшебную пещеру или что-то в этом роде.

— Так оно и есть, — ответила Жанна. — Какие у тебя красивые фантазии, Шери! Но мне бы хотелось, чтобы ты мог увидеть тоннель летом. Тогда он очень красивый, со всеми этими листьями. Но мы должны бежать быстро, иначе Марселина позовет нас раньше, чем мы доберемся до курятника.

Она снова тронулась в путь, и Хью последовал за ней, хотя и не так быстро, потому что Жанна знала каждый дюйм, а бедный Хью никогда раньше не бывал в саду. Однако идти было недалеко — курятник находился в маленьком дворике всего в нескольких шагах от тоннеля, и, ориентируясь по голосу Жанны впереди, а также по силуэту ее фигуры, темного на фоне снега, Хью вскоре оказался в безопасности рядом с ней у дверей курятника. Жанна ощупью нашла щеколду, подняла ее и уже собиралась толкнуть дверь и войти, когда Хью остановил ее.

— Жанна, — сказал он, — уже совсем темно. Мы не можем видеть кур. Может быть, нам лучше подождать до завтра, а на сегодняшнюю ночь поместить Ниббла в шкаф, как сказала Марселина?

— О нет, — сказала Жанна. — То, что здесь темно, не имеет ни малейшего значения. — С этими словами она открыла дверь и мягко потянула Хью за собой. — Послушай, — продолжала она, — в конце концов, когда дверь открыта, из кухонного окна льется свет, хотя очень и очень слабый. Смотри, Шери, вон в том углу спят Упе и остальные. Поставь сюда морскую свинку… так-то лучше. Здесь она будет в полной безопасности. Ты чувствуешь, что здесь совсем не холодно?

— А здесь нет крыс или непослушных собак — ничего подобного? — с тревогой спросил Хью.

— Конечно, нет, — ответила Жанна. — Неужели ты думаешь, что я оставила бы Упе здесь, если бы они были? Я сейчас же разбужу Упе и скажу ему, чтобы он был добр к маленькой свинке.

— Но Упе спит, и, кроме того, откуда ему знать, что ты говоришь? — возразил Хью.

Вместо ответа, Жанна издала что-то вроде свиста — наполовину свист, наполовину воркование. — Упе, Упе, — тихо позвала она, — мы принесли в ваш дом маленькую морскую свинку. Вы должны быть очень добры к ней — слышишь, дорогой Упе? А утром ты должен слететь вниз, заглянуть к ней в клетку и сказать, что очень рад ее видеть.

Наверху, в том углу, где, как Жанна пыталась убедить кузена, можно было увидеть цыплят, послышался слабый, очень слабый шорох, и, обрадованная этим доказательством, что ее услышали, она торжествующе повернулась к нему.

— Это Упе, — сказала она. — Милый малыш, он слишком сонный, чтобы кукарекать — он только слегка пошевелился, чтобы показать, что услышал меня. А теперь поставь клетку, Шери, — вот так, — и давай побежим назад. Твой питомец будет в полной безопасности, но если мы не поторопимся, Марселина отправится искать нас.

Она нащупала руку Хью и, взяв ее, повернулась, чтобы уйти. Но остановилась и на мгновение снова просунула голову в дверь.

— Упе, дорогой, — сказала она, — не впускай Дуду в свой дом. Если он попытается это сделать, вы должны налететь на него, отругать и поклевать.

— Кто такой Дуду? — спросил Хью, когда они вместе бежали к дому по заснеженной садовой дорожке.

— Он… — начала Жанна. — Тише, — продолжала она, понизив голос, — вот он! Я верю, он слышал, что я сказала, и он сердится. — Прямо перед ними на тропинке стоял старый ворон, как обычно, на одной ноге, хотя было слишком темно, чтобы разглядеть его. И когда Жанна заговорила, он издал резкое, внезапное карканье, заставившее обоих детей вздрогнуть, а затем намеренно отпрыгнул в сторону.

— Это же ворон! — сказал Хью с удивлением. — Ах, какие у вас забавные животные, Жанна!

Жанна рассмеялась.

— Дуду не мой любимец, — сказала она. — Он мне не нравится. Сказать по правде, Шери, я его немного побаиваюсь. Я думаю, он что-то вроде фэйри.

Хью выглядел очень впечатленным, но совсем не удивленным.

— Неужели? — спросил он.

— Да, — ответила она, — и я это знаю. И я не уверена, но Гриньян тоже. По крайней мере, я думаю, что Гриньян заколдован, а Дуду — злобный фэйри, который это сделал. Гриньян — это черепаха.

— Да, — сказал Хью, — ты рассказывала мне о нем. Интересно, правда ли то, что ты думаешь, — задумчиво добавил он. — Мы должны попытаться это выяснить, Жанна.

— Но мы не должны обижать Дуду, — сказала Жанна. — Он может превратить нас во что-нибудь — скажем, в двух маленьких мышек, — это было бы не очень приятно, правда, Шери?

— Не знаю, — ответил Хью. — Я бы не возражал, если бы он в кого-нибудь нас превратил. Мы могли бы попасть в разные забавные места и увидеть всякие забавные вещи — не так ли, Жанна?

Они оба весело рассмеялись при этой мысли и все еще смеялись, когда столкнулись с Марселиной у двери, которую оставили открытой в конце тоннеля.

— Дети! — воскликнула она. — Мсье Шери и мадемуазель Жанна! Где вы пропадали? Вы бегали по снегу! Кто бы мог подумать?

Ее тон был встревоженным, но не сердитым. Однако она поспешно подвела их к огню и тщательно осмотрела их ноги, чтобы убедиться, что туфли и чулки не промокли.

— Марселина очень добра, — сказал Хью, с удивлением глядя на старую няню своими нежными голубыми глазами. — Дома бабушкина горничная страшно отругала бы меня, если бы я выбежал на снег.

— Да, — сказала Жанна, обвивая руками шею старой няни и целуя ее то в одну, то в другую щеку, — она очень добра. Милая старушка Марселина.

— Возможно, — задумчиво проговорил Хью, — она помнит, что в детстве любила делать такие вещи сама.

— Я не верю, что вы когда-нибудь были маленькой девочкой, правда, Марселина? — сказала Жанна. — Мне кажется, вы всегда были такой же маленькой старушкой, как сейчас.

Марселина рассмеялась, но ничего не сказала.

— Спроси Дуду, — сказала она, наконец. — Если он фэйри, то должен знать.

Услышав это, Жанна навострила уши.

— Марселина, — торжественно произнесла она, — мне кажется, вы кое-что знаете о Дуду. О, расскажите нам, дорогая Марселина.

Но больше ничего нельзя было вытянуть из старой няни.

Когда дети разделись, Жанна попросила разрешения сбегать в комнату Хью, уложить его в постель и дать ему почувствовать себя как дома в первую ночь. В комнате не было лампы, но отблески огня странно плясали на причудливых фигурах на стенах.

— Ты уверен, что не боишься, Шери? — сказала маленькая Жанна по-матерински, выходя из комнаты.

— Бояться! Чего тут бояться? — удивился Хью.

— Забавные фигурки, — сказала Жанна. — У этих павлинов такой вид, будто они вот-вот на тебя выпрыгнут.

— По-моему, они выглядят очень мило, — ответил Хью. — Я уверен, что мне будут сниться приятные сны. Я заставлю павлинов как-нибудь вечером устроить вечеринку, Жанна, и мы пригласим Дуду и Гриньяна, и Упе, и двух маленьких цыплят, и Ниббла, конечно, и заставим их всех рассказывать сказки.

Жанна захлопала в ладоши.

— Ах, как весело! — воскликнула она. — И ты позовешь меня и позволишь мне услышать эти истории, не так ли, Шери?

— Конечно, — пообещал Хью.

И Жанна, довольная, умчалась к себе.

Глава III. В ЛУННУЮ НОЧЬ

— О Луна! Ночью я видел, как ты медленно плывешь,

И сияешь, такая круглая, над вершинами деревьев.

Детская природа

— И что же тебе приснилось, Шери? — спросила Жанна на следующее утро доверительным и таинственным тоном.

Хью замялся.

— Не знаю, — сказал он, наконец. — По крайней мере… — Он замолчал и снова замялся.

Дети ели свой «маленький завтрак», состоявший из двух больших чашек крепкого горячего кофе с молоком и двух больших ломтей хлеба со сладким свежим маслом, которым славилась местность, где жила Жанна. Они были одни в комнате Жанны, и Марселина придвинула для них маленький столик поближе к огню, потому что в это утро было холоднее, чем накануне; ночью выпал свежий снег, и в саду не было видно ничего, кроме гладких округлых белых холмиков разной величины, а высоко в небе тусклая сине-серая завеса снежных облаков заставляла отшатнуться от окна, дрожа, как будто солнце ушло и никогда больше не вернется.

Зато внутри, у ярко пылающего камина, Жанна и Хью чувствовали себя «очень хорошо», как выразилась девочка, — действительно, очень хорошо. И горячий кофе был очень хорош, гораздо лучше, подумал Хью, чем очень слабый чай, который служанка его бабушки обычно подавала ему на завтрак дома. Он медленно помешивал его ложкой, глядя в чашку, и в ответ на вопрос маленькой Жанны о том, что ему снилось, повторил: «Не знаю».

— Но ведь что-то же тебе приснилось? — нетерпеливо сказала Жанна. — И ты не можешь рассказать мне об этом? Я думала, ты будешь рассказывать мне всякие смешные вещи. Ты сказал, что устроишь вечеринку с павлинами и всеми домашними животными и заставишь их рассказывать истории.

— Да, — медленно произнес Хью. — Но я не могу их заставить — я должен ждать, пока они придут. Кажется, прошлой ночью мне снились какие-то странные вещи, но я не могу вспомнить. Мне показалось, что там много болтают, и один раз — будто я вижу ворона, стоящего в ногах кровати, но на этот раз я не спал. Мне очень хотелось спать, и я не понял, что он говорил. Он как будто хотел, чтобы я что-то сделал, а потом кивнул головой туда, где сидят павлины, и знаешь, Жанна, мне показалось, что они тоже кивнули. Разве это не смешно? Но осмелюсь предположить, что это был всего лишь отблеск — огонь догорел, а потом вдруг снова вспыхнул.

— А что еще? — нетерпеливо спросила Жанна. — О Шери, я думаю, это замечательно! Расскажи мне еще что-нибудь.

— Кажется, я больше ничего не помню, — сказал Хью. — После этого я заснул, и все пошло наперекосяк. Вокруг бегали цыплята, Ниббл и черепаха, а Дуду, казалось, все время разговаривал со мной. Но это была просто путаница; ты же знаешь, какие иногда бывают сны. А когда я проснулся, огонь совсем потух, и было совсем темно. А потом я увидел сквозь дверную петлю свет свечи Марселины, и она пришла сказать мне, что пора вставать.

— О Господи, — сказала Жанна, — я надеюсь, что сегодня ночью ты снова увидишь сон.

— Осмелюсь предположить, что мне вообще ничего не приснится, — сказал Хью. — Иногда я ложусь спать, и через минуту наступает утро. Мне это не очень нравится, потому что приятно просыпаться и чувствовать, как уютно в постели.

— Но, Шери, — продолжала Жанна после нескольких минут молчания и еще нескольких кусочков хлеба с маслом, — есть одна вещь, которую я не понимаю. Речь идет о Дуду. Ты сказал, что это не сон, — ты в этом уверен. Как ты думаешь, он действительно был там, в ногах кровати? Может быть, свет огня и заставил тебя подумать, что ты видишь кивающих павлинов, но свет огня не мог заставить тебя подумать, что ты видишь Дуду.

— Нет, — согласился Хью. — Я тоже ничего не понимаю. Если это и был сон, то очень странный, потому что я никогда в жизни не чувствовал себя таким бодрым. Вот что я тебе скажу, Жанна, когда я в следующий раз увижу Дуду в таком виде, я позову тебя.

— Да, конечно, — сказала Жанна, — хотя я не уверена, что от этого будет много пользы. Дуду ужасно хитер.

Она не сказала Хью о проделке ворона, хотя и не могла объяснить, почему. Может быть, ей было немного стыдно за то, что она так испугалась; может быть, она все еще немного боялась Дуду; а больше всего, я думаю, ей было очень любопытно узнать побольше о таинственной птице, и она решила, что лучше оставить Хью наедине с его собственными приключениями.

«Если Дуду думает, что я рассказала Шери все о его странностях, — сказала она себе, — возможно, он рассердится, и больше не будет делать ничего странного».

Снег все еще скрывал землю, — как я уже сказала, — плотной пеленой, даже более плотной, чем накануне. Но детям все равно было весело. Марселина и слышать не хотела о том, чтобы они куда-нибудь выходили, даже в курятник, но днем она принесла Ниббла, и они отлично поиграли с ним.

— Он выглядит очень счастливым, правда, Шери? — сказала Жанна. — Я уверена, что Упе был добр к нему. Какая жалость, что домашние животные не могут говорить, не так ли? Они могли бы рассказать нам такие милые забавные вещи.

— Да, — согласился Хью. — Я часто думал об этом, и, наверное, Ниббл мог бы заговорить, если бы захотел.

— Упе тоже мог бы, я совершенно уверена, — сказала Жанна, — и я думаю, что Дуду и он разговаривают друг с другом. Ты и сам это увидишь, если понаблюдаешь за ними. Кстати, вот же они! — добавила она, вплотную приблизившись к окну, возле которого стояла. — Иди сюда, Шери, быстро, но очень тихо.

Хью подошел ближе и выглянул наружу. Там было четыре птицы — самая причудливая группа, какую только можно себе представить. Упе с развевающимся пучком перьев сидел на верхней ступеньке короткой садовой лесенки, а рядом с ним, как обычно, сидели два других цыпленка. А внизу, на тропинке, стоял ворон, конечно, на одной ноге, склонив набок свою странную черную голову, и разглядывал маленькую группу над собой.

— Глупая молодежь, — казалось, говорил он сам себе, но Упе нельзя было так унижать. С пронзительным криком, он спустился со своего насеста, подошел вплотную к Дуду, посмотрел ему в глаза и затем тихо зашагал прочь, сопровождаемый двумя своими товарищами. Дети наблюдали за этой сценой с величайшим интересом.

— Похоже, они разговаривают друг с другом, — заметил Хью. — Интересно, что случилось?

— Может быть, это из-за вечеринки, — сказала Жанна, — той самой, которую ты обещал устроить павлинам на стене и всем домашним животным.

— Возможно, — ответил Хью. — Я уверен, что в этом замке должны быть красивые большие комнаты с множеством ступенек, ведущих туда, где стоят павлины. Тебе не кажется, что было бы неплохо попасть в этот замок и посмотреть, на что он похож?

— Ну, конечно! — сказала Жанна, хлопая в ладоши. — Как бы мне этого хотелось! Ты мог бы сказать Дуду, чтобы он проводил нас, Шери. Возможно, это действительно сказочный дворец, хотя он только выглядит как картинка, и если Дуду — фэйри, он может знать об этом.

— Я спрошу его, если представится случай, — согласился Хью. — Доброе утро, господин Дуду, — продолжал он, вежливо кланяясь ворону, который склонил голову в другую сторону и теперь, казалось, смотрел на детей тем же надменным взглядом, каким он смотрел на цыплят. — Доброе утро, господин Дуду, надеюсь, вы не простудитесь в такую снежную погоду. Видишь ли, лучше всего быть с ним очень вежливым, — прибавил Хью, обращаясь к Жанне, — потому что он обидится, если мы станем с ним шутить.

— О да, — сказала Жанна, — лучше быть с ним очень вежливыми. Посмотри на него сейчас, Шери; разве он не выглядит так, будто знает, о чем мы говорим?

К этому времени Дуду уже совершенно очевидно разглядывал их, склонив голову набок, а хромая нога торчала в воздухе, подобно трости.

— Именно так он и стоял в ногах кровати, — шепотом сказал Хью.

— И ты не испугался, Шери? — удивилась Жанна. — Мне всегда казалось, что Дуду совсем не похож на доброго фэйри, когда он наклоняет голову набок и вот так выставляет коготь. Тогда я вполне верю, что он злой чародей. O Шери, — продолжала она, схватив Хью за руку, — что нам делать, если он превратит нас в двух маленьких лягушек или жаб?

— Наверное, нам придется жить в воде и питаться маленькими мерзкими червячками и мухами, — серьезно ответил Хью.

— И всякой травой и зеленью, которая растет на поверхности грязных прудов, — сказала Жанна жалобно. — Как это можно есть вместо супа? О, Шери, мы должны быть очень вежливы с Дуду и постараться не обидеть его, а если он придет к тебе ночью, ты должен немедленно позвать меня.

Но на следующую ночь и еще несколько ночей после этого не было слышно и не было видно г-на Дуду. Погода немного смягчилась, то есть снег постепенно растаял, и детям разрешили выйти в сад и навестить своих питомцев. Ниббл, казалось, чувствовал себя как дома в своем новом жилище, и теперь ему было позволено бегать по курятнику сколько угодно; и Жанна очень хвалила Упе за его доброту к маленькому незнакомцу, за которую цыпленок получил хорошее вознаграждение в виде кусочков, оставшихся на тарелках детей.

— Видишь, какой он ручной, — сказала однажды Жанна, когда ей удалось уговорить Упе склевать крошки с ее руки. — Правда, он милый, Шери, с этим забавным пучком перьев на макушке?

— Он ужасно забавно выглядит, — задумчиво сказал Хью. — Ты действительно считаешь его очень красивым, Жанна?

— Конечно, — возмутилась Жанна. — Все мои любимцы хорошенькие, но Упе — самый хорошенький из всех.

— Он, конечно, красивее Гриньяна, — сказал Хью, дружески подтолкнув черепаху, лежавшую у его ног, — но мне нравится Гриньян, он такой смешной.

— Я думаю, что Гриньян должен знать очень много, — ответила Жанна, — он такой серьезный.

— И Дуду тоже, — сказал Хью. — Между прочим, Жанна, — продолжал он, но вдруг замолчал.

— Что? — сказала Жанна.

— Пока мы разговаривали, мне вдруг пришло в голову, что прошлой ночью мне опять приснился Дуду; я пытаюсь вспомнить свой сон, но он совсем вылетел у меня из головы.

— Какая жалость, — сказала Жанна. — Постарайся вспомнить. Может быть, он снова подошел и встал в ногах кровати, как в прошлый раз? Ты обещал позвать меня, если он это сделает.

— Нет, не думаю, чтобы он это сделал. У меня такое чувство, что он и павлины на стене шептались друг с другом… они говорили что-то о нас… о тебе и обо мне, Жанна… кажется, так оно и было.

— Может быть, они собирались устроить вечеринку и пригласить нас? — предположила Жанна.

— Не знаю, — ответил Хью. — Скорее всего, нет. Это просто сон, будто я что-то услышал. Больше я ничего не помню, и чем больше пытаюсь вспомнить, тем меньше вспоминаю.

— Ну, если ты вспомнишь что-нибудь еще, обязательно скажи мне. Я очень долго не спала ночью, но мне было все равно, поскольку за окном чудесно светила луна.

— Светила луна? — повторил Хью. — Я этого не знал. Я постараюсь не заснуть сегодня ночью, потому что Марселина сказала, будто фигуры на стенах очень красивые, когда светит луна.

— А если придет Дуду или ты увидишь что-нибудь смешное, ты обещаешь позвать меня? — сказала Жанна.

Хью кивнул головой. У него не было ни одного шанса забыть свое обещание. Жанна напоминала ему о нем весь день, и когда дети поцеловались на прощание, она снова прошептала: «Не забудь позвать меня, Шери».

Шери отправился спать с самыми лучшими намерениями, чтобы «вспомнить». Во-первых, он вовсе не собирался заспать, потому что, бросив последний взгляд в окно перед тем, как лечь в кровать, увидел мсье Дуду на дорожке террасы, по-видимому, наслаждавшегося лунным светом, но, как сильно подозревал Хью, замышлявшего какое-то озорство, поскольку голова его была сильно наклонена набок, а коготь так торчал наружу, что, по словам Жанны, это делало его похожим на очень озорного ворона.

«Интересно, что Марселина имела в виду, говоря о лунном свете? — подумал Хью, ложась в постель. — Я вообще почти не вижу фигур на стене. Луна, должно быть, скрылась за облаками. Интересно, будет ли светлее в середине ночи? Не думаю, чтобы мне нужно было бодрствовать всю ночь, чтобы увидеть. Я легко могу проснуться. А сначала я немного посплю».

Но этот короткий сон оказался таким долгим, что когда бедный Хью открыл глаза, то увидел Марселину, стоявшую возле его кровати и говорившую ему, что пора вставать, и что он опоздает к своему учителю, если сейчас же не оденется.

— О Господи! — воскликнул Хью. — Какая жалость! Я собирался бодрствовать всю ночь, чтобы любоваться лунным светом.

Марселина улыбнулась той самой улыбкой, которую Жанна называла забавной.

— Думаю, вам будет очень трудно это сделать, мой маленький мсье, — сказала она. — Тем не менее, вы не так уж много пропустили вчера вечером. Тучи сгустились так, что у луны не было ни единого шанса. Но, возможно, сегодня вечером все прояснится.

Этой надеждой Хью и должен был удовлетвориться, как и его маленькая кузина, которая сначала была очень разочарована тем, что он не может сообщить ей ничего удивительного.

— Сегодня ночью, — сказала она, — я буду бодрствовать всю ночь, и если лунный свет будет ярким, я приду и разбужу тебя, соня Шери. Мне так хочется подняться по этим ступеням и войти в замок, где у дверей стоят павлины.

— И мне тоже, — сказал Хью, несколько смущенный, — но если кто-то засыпает, то кто же в этом виноват? Я уверен, что ты тоже заснешь, если постараешься бодрствовать. Ничто так быстро не заставляет людей засыпать, как попытка бодрствовать.

— Ну, тогда не пытайся, — сказала Жанна, — и посмотрим, что получится.

Но когда наступила ночь, Хью, отчасти, может быть, потому, что ему особенно хотелось спать, — день был так прекрасен, что дети с удовольствием бегали взад и вперед по длинной террасе в саду, и это упражнение очень подготовило их обоих ко сну, когда пришло время, — последовал совету Жанны, уютно свернулся калачиком и заснул, не думая ни о лунном свете, ни о павлинах, ни о Дуду, ни о чем другом. Он спал так крепко, что, когда проснулся, ему показалось, будто уже утро, причем утро такое светлое, какого он не видел с тех пор, как приехал к Жанне.

— О Господи! Должно быть, уже очень поздно, — сказал он себе, протирая глаза. — Светло так, словно вернулось лето, — потому что вся комната была залита светом, — таким прекрасным светом, чистым и ясным, но в то же время мягким. Неудивительно, что Хью растерянно потер глаза — и только когда он сел в постели и огляделся вокруг, совершенно проснувшись, он увидел, что на самом деле это был лунный свет, а не солнечный, который освещал старую комнату с гобеленом и все, что в ней находилось, таким чудесным образом.

— О, как это красиво! — подумал Хью. — Неудивительно, что Марселина сказала нам: мы должны увидеть гобелен в лунном свете. Я никогда бы не подумал, что это будет выглядеть так красиво. Даже павлиньи хвосты, кажется, приобрели новые цвета.

Он наклонился, чтобы рассмотреть их получше. Павлины располагались, как обычно, по обе стороны лестницы, ведущей в замок. Но когда Хью смотрел на них, ему, конечно, показалось… разумеется, это была всего лишь его фантазия… — нет, это, скорее всего, была правда, — что их длинные хвосты стали еще длиннее и величественнее расстилались по земле — и вдруг — пух! — на мгновение показалось, будто пронесся легкий ветерок, и — пух! — оба павлина распустили свои хвосты и теперь стояли с гордо поднятыми веерами за спиной, совсем как настоящие живые птицы, которыми Хью часто любовался в саду своего деда. Хью был слишком поражен, чтобы снова протереть глаза — он не мог ничего сделать, кроме как смотреть, и он смотрел изо всех сил, но мгновение или два спустя уже ничего не было видно. Павлины стояли неподвижно — так неподвижно, что Хью уже начал сомневаться, стояли ли они только что с раскрытыми хвостами, как он видел их, и не были ли эти самые хвосты, сейчас вытянувшиеся по земле, только плодом его воображения. Сильно озадаченный и немного разочарованный, он отвернулся, чтобы посмотреть на другую часть изображения, когда снова легкое движение привлекло его внимание. Что должно было случиться на этот раз?

— Может быть, они снова распустили хвосты? — подумал Хью, но нет. По обе стороны от двери замка павлины торжественно сделали несколько шагов, затем остановились, — совершенно неподвижно, — но все же с каким-то выжидательным видом, как будто ожидали кого-то или чего-то. Долго ждать не пришлось. Дверь замка медленно, очень медленно отворилась, павлины шагнули еще немного вперед, и из дверей замка — замка, в который так мечтала войти маленькая Жанна — вышел кто, как вы думаете? Это был Дуду!

Маленькая черная фигурка, черная с головы до ног, голова сильно склонена набок, лапа, — точнее, коготь, — торчала, как трость; он стоял между павлинами, прямо перед дверью, которая закрылась за ним, на верхней площадке высокой лестницы. Он стоял неподвижно с видом величественного достоинства, которое, казалось, говорило: «Вы впервые видите меня в моем законном качестве — монарха всего, что я вижу». И Хью почему-то почувствовал, что это невысказанное обращение адресовано ему. Затем, спокойно и с достоинством, ворон повернулся сначала направо, потом налево и серьезно поклонился двум павлинам, которые по очереди почтительно поклонились ему и отошли немного назад, после чего Дуду начал очень медленно и внушительно спускаться по ступеням. Как ему удалось сделать это так внушительно, оставалось загадкой, потому что, в конце концов, его спуск был, несомненно, серией прыжков, и все же он был очень величественным, и Хью наблюдал за ним, затаив дыхание.

— Раз, два, три, четыре, — говорил Хью, бессознательно считая каждый шаг, пока ворон приближался, — сколько шагов! Пять, шесть, семь, — досчитал он до двадцати трех. — И что он теперь будет делать? — добавил мальчик, когда Дуду оказался у подножия лестницы и минуту-другую спокойно оглядывался по сторонам, словно обдумывая свои дальнейшие действия. Затем, — как ему это удалось, Хью сказать не мог, — он внезапно вышел из пейзажа на гобелене и через мгновение уже сидел на своем прежнем месте в ногах кровати Хью.

Несколько мгновений он серьезно и внимательно смотрел на мальчика, потом вежливо поклонился. Хью, полусидевший на кровати, тоже поклонился, но ничего не сказал. Он вспомнил, что Жанна велела ему быть очень вежливым с вороном, и решил, что лучше будет не позволять себе никаких вольностей, а терпеливо ждать, пока он не услышит, что скажет господин Дуду. Потому что ему почему-то казалось само собой разумеющимся, что ворон может говорить — и он нисколько не удивился, когда, наконец, Дуду напыщенно откашлялся и начал:

— Ты ждал меня, не так ли?

Хью смутился.

— Я точно не знаю. Я не совсем уверен. Да, кажется, я думал, что вы придете. Ну да! Пожалуйста, мсье Дуду, — воскликнул он, внезапно вскочив, — позвольте мне пойти и позвать Жанну. Я обещал ей, что сделаю это, если вы придете или если я увижу что-нибудь интересное. Позвольте мне сделать это. Я не задержусь ни на минуту.

Но ворон склонил голову набок и довольно сурово посмотрел на Хью.

— Нет, — сказал он. — Ты не можешь позвать Жанну. В настоящее время я этого не желаю.

Хью почувствовал себя довольно сердитым. С какой стати Дуду считал себя в праве подобным образом приказывать ему?

— Но я же обещал… — начал он.

— Люди не должны обещать того, в чем они не уверены, — наставительно сказал ворон. — Кроме того, даже если бы ты побежал за Жанной, она не смогла бы прийти. Она всегда так далеко.

— Далеко! — повторил Хью в изумлении. — Далеко! Маленькая Жанна далеко. О нет, вы, должно быть, шутите, Ду… прошу прощения, мсье Дуду.

— Вовсе нет, — сказал Дуду. — Она далеко, гораздо дальше, чем ты или она думаете, хотя если бы ты вошел в ее комнату, то увидел бы ее маленькое розовое личико, лежащее на подушке. Ее нет дома.

Хью все еще выглядел озадаченным, хотя и не так сильно.

— Вы имеете в виду, что ее мысли далеко, я полагаю, — сказал он. — Но я могу разбудить ее.

Ворон снова склонил голову набок.

— Нет, — сказал он. — В настоящее время ты должен довольствоваться тем, что желаю я. А теперь скажи мне, чего ты хочешь. Почему ты хотел, чтобы я пришел к вам?

— Я хотел… по крайней мере, я так думал, и Жанна тоже так сказала, — начал Хью. — Мы подумали, что вы, может быть, фэйри, господин Дуду, и что вы могли бы провести нас в замок на гобелене. Еще несколько минут назад он казался таким ярким и настоящим, — добавил он, повернувшись к стене, которая теперь была лишь слабо освещена лунным светом, и гобелен на ней ничем не отличался от того, который Хью видел днем. — Что сталось с прекрасным замком, господин Дуду? А павлины? Они снова сложили свои хвосты…

— Ничего страшного, — сказал ворон. — Так ты хочешь посмотреть замок, да? — спросил он.

— Да, — ответил Хью, — но не так, как Жанна. Именно этого она и хочет больше всего. Ей ужасно хочется осмотреть его. Я подумал, — добавил он довольно робко, — что мы могли бы устроить вечеринку в замке и пригласить Упе, ну, вы знаете, и перекусить.

— Только, — сухо заметил ворон, — против этого есть одно маленькое возражение. Вообще-то, я, конечно, могу ошибаться, мои представления очень старомодны, — но, как правило, люди устраивают вечеринки в своих собственных домах, не так ли?

Говоря это, он смотрел прямо на Хью, еще больше склонив голову набок.

Глава IV. РАДУЖНЫЙ ЛЕС

«Роза и аметист, золото и сумрак».

«Однажды»

Хью почувствовал себя обиженным. Как мне кажется, это вполне естественно. По крайней мере, я уверена, что на его месте мне тоже было бы обидно. Он не сказал ничего такого, что заставило бы ворона говорить в такой неприятной саркастической манере.

«Жаль, что здесь нет Жанны, — сказал он себе, — она бы придумала что-нибудь, чтобы хоть немного сбить с него спесь».

Но вслух он ничего не сказал, поэтому велико было его удивление, когда ворон холодно заметил в ответ на его невысказанные мысли:

— Так ты думаешь, Жанна могла бы сбить с меня спесь? Признаюсь, я с тобой не согласен. Впрочем, не обращай на это внимания. Со временем мы станем очень хорошими друзьями. А теперь, как насчет посещения замка?

— Я бы с удовольствием осмотрел его, — ответил Хью, решив, что, учитывая все обстоятельства, будет разумнее постараться забыть обиду. — Я бы очень хотел посмотреть замок, хотя мне хотелось бы, чтобы Жанна была со мной, но все же, — продолжал он, думая, что Жанна будет крайне разочарована, если он не воспользуется этой возможностью, — если вы будете так добры показать мне дорогу, господин Дуду, я хотел бы пойти, а потом, во всяком случае, я могу все рассказать Жанне.

— Я не могу показать тебе дорогу, — сказал ворон, — я только страж на этой стороне. Но если ты будешь внимателен к тому, что я говорю, тебе все удастся. Вот, во-первых, пара стенолазов, надень их себе на ноги.

Он протянул лапу с когтем, на конце которого, на узкой ленте, висели две круглые подушечки размером с миндальное печенье. Хью взял их и с любопытством осмотрел. Они были мягкими и эластичными, и сделаны из какого-то материала, похожего на индийский каучук, и точно такого же цвета, как его кожа.

— Какие смешные! — сказал Хью.

— Они сделаны по образцу стенолазов мухи, — заметил ворон. — Надень их — то есть, привяжи так, чтобы они были как раз посередине твоей ноги, разумеется, на ступне снизу. А теперь вылезай из постели и следуй за мной, — и прежде чем Хью понял, что делает, он обнаружил, что с величайшей легкостью идет прямо по стене туда, где начиналась длинная лестница, ведущая к замку на гобелене. На нижней ступеньке ворон на мгновение остановился.

— Могу я теперь снять их? — спросил Хью. — Чтобы подниматься по ступенькам, они мне не нужны.

— Снять их? — удивился ворон. — О Господи, конечно, нет. Когда они будут тебе не нужны, они не будут мешать, зато их не нужно будет снова привязывать, когда они опять понадобятся. Кроме того, хотя тебе может показаться, что это не так, по этим ступеням не так легко подняться, как ты думаешь. По крайней мере, без стенолазов.

Ворон оказался прав, — со стенолазами Хью в мгновение ока оказался на верхней ступеньке лестницы перед дверью, из которой вышел Дуду. Павлины, стоявшие теперь уже совсем близко, казались ему крупнее обычных павлинов, но яркие цвета их перьев, какие он видел при ярком лунном свете, исчезли. Было достаточно светло, чтобы различить их силуэты, но и только.

— Теперь я должен тебя покинуть, — сказал ворон, — но вы прекрасно поладите. Только запомни эти две вещи — будь терпелив и не снимай своих стенолазов; а если ты попадешь в затруднительное положение, позови меня.

— Как же мне вас позвать? — спросил Хью.

— Свистни тихонько три раза. А теперь, я думаю, пришло время идти дальше. Павлины.

Павлины, по одному с каждой стороны двери, торжественно выступили вперед, приветствуя ворона с величайшим уважением.

— Звоните, — сказал ворон, и, к удивлению Хью, каждый павлин поднял лапу и, взявшись за веревку звонка, — которых было две, по одной с каждой стороны двери, — энергично потянули их. Не последовало ни звука, но в тот же миг вспыхнул тот же мягкий, но яркий свет, который так восхитил Хью, когда он впервые проснулся, и который, как он теперь обнаружил, исходил не от луны, все еще мягко светившей в окно комнаты с гобеленом внизу, а из окон замка, у дверей которого он стоял. Он никогда раньше не замечал, сколько в нем окон. Они с Жанной заметили только дверь наверху лестницы, но теперь свет, льющийся сверху, был таким ясным и ярким, что казалось, будто весь замок должен быть прозрачным. Хью стоял в нетерпеливом ожидании того, что произойдет дальше, и уже собирался заговорить с вороном, находившимся, как ему показалось, рядом с ним, когда внезапный звук заставил его обернуться. Это открылась дверь замка, и в тот же миг два павлина, подойдя к нему, легонько подтолкнули его, каждый со своей стороны, так что Хью вынужден был войти. Он отнюдь не был против этого, но в последний раз оглянулся в поисках своего проводника. Однако тот исчез.

На мгновение Хью почувствовал себя немного испуганным и сбитым с толку.

— Жаль, что Дуду не пошел со мной, — сказал он. Но прежде чем он успел обдумать свои слова, то, что он увидел перед собой, настолько поглотило его внимание, что он забыл обо всем остальном.

Это был длинный, очень длинный коридор, высоко под самой крышей, хотя и узкий, конечно, по сравнению с его длиной, но достаточно широкий для Хью, — даже для Хью и Жанны, взявшихся за руки, — чтобы идти по нему совершенно комфортно и удобно, потому что он был так красиво освещен! Осмелюсь предположить, что вы, дети, часто восхищались в Лондоне, Париже или каком-нибудь большом городе рядами газовых фонарей, освещающих по ночам мили какой-нибудь очень длинной улицы. Представьте себе эти огни бесконечно ярче и яснее, и при этом свет которых спокойнее, чем у любых ламп, какие вы когда-либо видели, и каждый из них разного цвета, от самого насыщенного малинового до самого мягкого бледно-голубого, и вы получите некоторое представление о том, как красиво выглядел длинный коридор перед Хью. Он с удовольствием зашагал по нему. «Ну, это само по себе стоит того, чтобы не спать столько ночей, — сказал он себе, — только мне очень хотелось бы, чтобы Жанна была со мной».

Куда ведет этот коридор? Некоторое время он бежал, не думая об этом, так ему было интересно наблюдать за лампами и за тем, как красиво чередуются цвета; но через некоторое время он начал находить это немного однообразным, особенно когда заметил, что через большие промежутки времени цвета повторяются, и последовательность оттенков также время от времени начинается снова.

«Я выучу их расположение наизусть, если останусь здесь еще хотя бы не надолго, — подумал Хью. — Пожалуй, я немного посижу и отдохну. Не то чтобы я устал от ходьбы, но могу же я немного присесть?»

Он так и сделал, — сел на пол, потому что больше сидеть было не на чем, — и тут произошло нечто очень странное. Лампы стали двигаться вместо него, так что, когда он смотрел на них, впечатление было точно такое же, как и тогда, когда он бежал сам. Цвета сменяли друг друга в том же порядке, и Хью начал сомневаться, не обманывают ли его каким-то странным образом его собственные глаза.

— В любом случае, я пробегу еще немного, — сказал он себе, — и если скоро не дойду до конца этого коридора, то развернусь и побегу в его начало. Я чувствую себя так, словно попал в калейдоскоп.

Он поспешил дальше и уже начал подумывать о том, чтобы повернуть назад и бежать в другую сторону, как вдруг, — все в этом странном гобеленовом мире, в который он попал, казалось, происходило внезапно, — раздался звон колокольчика, чистый и серебристый, но не очень громкий, и в следующее мгновение — о Господи! — все красивые цветные лампы погасли, и бедный Хью остался стоять в полной темноте. Он не знал, где находится, не знал, что ему делать; если бы ему не исполнилось восемь лет в свой последний день рождения, я думаю, он бы заплакал. Ему вдруг стало очень холодно, хотя перед тем, как встать с постели, он предусмотрительно надел красный фланелевый халат и до сих пор чувствовал себя довольно тепло. Однако мысль заплакать пришла ему в голову лишь на мгновение.

— Я очень рад, что бедняжки Жанны здесь нет, — сказал он себе, чтобы поддержать свою храбрость, — она бы испугалась. Но поскольку я — мальчик, это не имеет значения. Но я все равно постараюсь найти дорогу. Наверное, это какой-то трюк Дуду.

Несколько минут он храбро шел на ощупь и еще храбрее сдерживал слезы, когда до его ушей донесся какой-то звук. Это был крик петуха, резкий и пронзительный, но все же звучащий как будто вне того места, где он находился. Это очень ободрило Хью, который продолжал свой путь в темноте, очень довольный тем, что чем дальше он уходил, тем ближе и яснее звучал крик петуха, повторявшийся каждые несколько секунд. Наконец, он очутился в конце коридора; он знал, что так оно и есть, потому что путь ему был прегражден, а совсем близко, как ему казалось, раздавался пронзительный крик петуха. Он толкал и тянул некоторое время, но напрасно. Если в этом конце коридора и была дверь, — а она, несомненно, должна была быть, — кто бы сделал проход и так красиво украсил его лампами, если бы он вел в никуда? — это была дверь, ручку которой было очень трудно найти.

— О Господи! — воскликнул Хью почти в отчаянии. — Что же мне делать?

— Ку-ка-ре-ку, — прокричал петух. «Попробуй еще раз», — казалось, ободряюще говорил он. Наконец, рука Хью коснулась маленькой круглой ручки, и как только он коснулся ее, все вокруг снова озарилось тем же ясным, прекрасным светом, исходившим от тысяч ламп в длинном коридоре позади него. Но Хью даже не обернулся посмотреть на них — то, что он увидел перед собой, было восхитительно и удивительно.

Дверь открылась, и Хью обнаружил, что стоит на ступенях, которые, по-видимому, были задним проходом к странному длинному коридору, в который он вошел из комнаты с гобеленом. Снаружи тоже было светло, но не так, как в чудесном ярком сиянии, исходившем из замка на другой стороне. Здесь был только очень мягкий, очень чистый лунный свет. Перед ним были деревья — казалось, что он стоит у входа в лес. Но, как ни странно, это были не зимние деревья, какие он оставил в саду дома Жанны, — голые и безлистные, а если и покрытые, то только рождественским одеянием из снега и сосулек, — эти деревья были одеты в прелестнейшую листву, свежую, зеленую и пушистую, которой не касались ни зимние бури, ни пронизывающие морозы. И в маленьком пространстве между дверью, в которой застыл Хью, и этими чудесными деревьями, словно ожидая его, стояла самая красивая, самая странная, самая восхитительная маленькая карета, какую кто-либо когда-либо видел. Она была открыта; подушки, которыми она была устлана, были из розового плюша — но не бархата, я думаю; по крайней мере, если это и был бархат, то какого-то удивительного вида, гладкий и мягкий, как бы вы его ни гладили; кузов кареты был чем-то похож на раковину моллюска; вы могли лежать в нем очень удобно, не ворочаясь и не напрягая шею или плечи ни в малейшей степени; и там имелись места только для двоих. Один из этих двоих уже удобно устроился; сказать ли вам сейчас, кто это был, или минутку подождать, когда я закончу описывать карету? Да, так будет лучше. Потому что самые смешные вещи о карете еще предстоит рассказать. На козлах, на месте кучера, как вы понимаете, с видом величайшей важности держа в одной лапе пару желтых шелковых вожжей, в расшитой золотом ливрейной шляпе, которая, однако, должна была иметь отверстие посередине, чтобы пропустить хохолок, потому что там он и красовался во всем своем великолепии, развеваясь над шляпой, словно драгунский плюмаж, — сидел или, скорее, стоял Упе; а сзади, подобно настоящим лакеям, расположились два других цыпленка. На них тоже были шляпы с золотыми галунами, и они имели вид торжественной благопристойности, не такой величественной, как у Упе, — потому что в их случае импозантный хохолок отсутствовал, — но все же был очень красив в своем роде. А кто, по-вашему, были лошади? Потому что их было две — или, правильнее сказать, лошадей совсем не было, но на том месте, где они должны были быть, стояли, запряжены тандемом, но не в ряд, морская свинка Ниббл и черепаха Гриньян! Ниббл располагался ближе к карете, а Гриньян стоял первым.

Увидев их, Хью расхохотался так, что позабыл приглядеться к человеку, сидевшему в карете, лица которого он еще не видел, поскольку оно было повернуто в другую сторону. Но звук его смеха был слишком заразителен, чтобы сдерживаться — маленькая фигурка задрожала всем телом и, наконец, с радостным криком маленькая Жанна, — ибо это была она, — выскочила из кареты и бросилась на шею Хью.

— Ах, Шери, — сказала она, — я не могла больше молчать, хотя мне хотелось скрывать лицо до тех пор, пока ты не сядешь в карету, чтобы сделать тебе сюрприз. Но мне было так приятно слышать твой смех — и я не смогла усидеть на месте.

Хью был слишком удивлен, чтобы ответить. Он смотрел на Жанну так, словно не мог поверить своим глазам. А вот Жанна ничуть не удивилась! Для Хью это было самой большой странностью во всем происходящем.

— Жанна! — воскликнул он. — Ты здесь! Но ведь Дуду сказал мне, что ты очень далеко…

— Так и есть, — ответила Жанна, снова рассмеявшись. — И ты тоже, Шери. Ты даже не представляешь, как далеко ты находишься — за мили, и мили, и мили, только в этой стране нет камней, отмечающих расстояние. Тут все совсем по-другому.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Хью. — Откуда ты все это знаешь? Ты ведь никогда не бывала здесь прежде, не так ли? Я не совсем понял Дуду; он имел в виду, — как я его понял, — что твои мысли, или твое воображение, находятся далеко отсюда.

Жанна снова рассмеялась. Хью почувствовал легкое нетерпение.

— Жанна, — сказал он, — перестань смеяться и поговори со мной. Что это за место? Как ты сюда попала? Ты бывала здесь раньше?

— Да, — ответила Жанна, — я думаю, что да, но я не знаю, как я попала сюда. И я не хочу ничего делать, кроме как смеяться и веселиться. Неважно, как мы сюда попали. Во всяком случае, это прекрасная страна, и разве тебе доводилось когда-нибудь ранее видеть что-нибудь более милое, чем маленькая карета, которую они прислали за нами, и разве не было приятно увидеть Упе и всех остальных?

— Приятно, — сказал Хью, — очень приятно. Но кого ты имеешь в виду, говоря «они», Жанна?

— Ах! — воскликнула Жанна. — Какой ты ужасный мальчик! Перестань задавать вопросы, и давай повеселимся. Смотри, Гриньян и маленькая свинка очень хотят ехать. А теперь прыгай ко мне — нам будет ужасно весело!

Хью с готовностью сел в карету, хотя все же предпочел бы услышать от Жанны хоть какие-то объяснения происходящего.

— Разве это не мило? — сказала Жанна, когда они оба уютно устроились на восхитительных мягких подушках.

— Да, — согласился Хью, — сейчас здесь очень хорошо, но было не очень хорошо, когда я оказался совсем один в темноте этого длинного коридора. Поскольку ты, кажется, знаешь все обо всем, Жанна, я полагаю, что ты знаешь и об этом.

Он говорил ворчливо, правда, совсем чуть-чуть ворчливо, но Жанна, к его удивлению, на этот раз не посмеялась над ним. Вместо этого она серьезно посмотрела ему в лицо со странным выражением в глазах.

— Мне кажется, нам очень часто приходится искать дорогу в темноте, — мечтательно произнесла она. — И я об этом помню. Но, — продолжала она совершенно изменившимся голосом, и глаза ее весело заблестели, как будто они никогда в жизни не выглядели серьезными, — сейчас совсем не темно, Шери, а дальше будет совсем светло. Просто посмотри на прекрасную луну, которую видно сквозь листву. А теперь, давай поедем. Ну-ка, щелкни кнутом, Упе, и пусть наши «лошади» скачут так быстро, как только могут.

Они тронулись в путь и, конечно, мчались плавно и быстро, но все же не так быстро, чтобы дети не могли полюбоваться красивой перистой листвой, когда та оказывалась рядом. Они ехали через лес — ибо деревья, которыми так восхищался Хью, были лесом, — все дальше и дальше, быстро, но плавно; никогда в жизни Хью не ездил таким восхитительным образом.

— Упе — замечательный кучер! — воскликнул Хью. — Никогда бы не подумал, что он так хорошо умеет управляться с каретой. Откуда он знает дорогу, Жанна?

— Здесь нет никакой дороги, так что ему незачем ее знать, — ответила Жанна. — Посмотри перед собой, Шери. Ты видишь, что здесь нет никакой дороги. Она появляется там, куда мы едем, так что мы не можем ошибиться.

Хью посмотрел прямо перед собой. Все было так, как сказала Жанна. Деревья росли густо и близко, при этом тая, подобно туману, когда причудливая маленькая карета приближалась к ним.

Хью с удивлением смотрел на них.

— Разве это не настоящие деревья? — спросил он.

— Конечно, настоящие, — ответила Жанна. — Просто они умеют меняться; это показывает, что мы уже в самом центре леса. Смотри, смотри!

Хью смотрел во все глаза. То, что Жанна называла «изменением», было очень удивительным процессом. Деревья, которые до сих пор были очень яркого, нежного зеленого цвета, начали постепенно бледнеть, становясь сначала зеленовато-желтыми, затем канареечными, а потом и совсем белыми. Из белых они превратились в серебряные, сверкая, словно бесчисленные алмазы, а затем, медленно, в некоторого рода серебристо-серые, постепенно меняя окраску на серо-голубую и пурпурно-синюю. Потом начались новые превращения: став золотыми, они постепенно сменили цвет на глубокий, но яркий малиновый. Невозможно было бы перечислить все вариации, через которые они проходили. Я использую названия цветов и оттенков, которые знакомы вам, дети, но само название любого оттенка дает не вполне верное представление о том удивительном тонком различии между этими оттенками, — это так же трудно, как пытаться описать различия оттенков цвета груди голубя или неба на закате. И все это время сами деревья сохраняли ту же форму и листву, что и вначале, причем листья, — больше походившие на нежные папоротники, чем на обычные листья деревьев, — которыми была пышно одета каждая ветвь, казалось, купались в каждом новом цвете подобно тому, как лепестки цветка нежатся в потоке яркого солнечного света.

— Ах, какая прелесть! — сказал Хью с глубоким вздохом. — Они похожи на фонари, только гораздо красивее. Я думаю, Жанна, что это, должно быть, страна красивых цветов.

— Этот лес называется Радужным лесом. Я это знаю, — ответила Жанна. — Но я не думаю, что эта страна называется страной красивых цветов, Шери. Видишь ли, это страна очень многих красивых вещей. Если бы мы жили в ней всегда, мы никогда не увидели бы конца тем прекрасным вещам, которые в ней есть. Только…

— Только — что? — спросил Хью.

— Я не думаю, что это было бы хорошо — жить в ней всегда. Лучше иногда, как мне кажется. Потому что либо вещи не будут такими красивыми, либо наши глаза не будут видеть их такими через некоторое время. Но, ты видишь, Шери, деревья снова становятся обычными, и Упе останавливается. Должно быть, мы добрались до конца Радужного леса.

— И куда мы поедем теперь? — спросил Хью. — Как ты думаешь, Жанна, нам надо выбираться отсюда? О, я, кажется, слышу шум воды! Ты слышишь его, Жанна? Где-то здесь должна быть река. Мне бы хотелось, чтобы лунный свет был немного ярче. Теперь, когда деревья не дают света, здесь довольно темно. Но как отчетливо я слышу шум воды! Послушай, Жанна, неужели ты совсем не слышишь его?

— Слышу, — ответила Жанна. Но прежде чем она успела сказать что-то еще, они внезапно покинули волшебный лес; в одно мгновение все следы деревьев со странными листьями исчезли. Упе остановил своих «коней», оба цыпленка сошли с задка кареты и встали по обе стороны ее дверцы, очевидно ожидая, когда Хью и Жанна выйдут. И еще яснее и ближе, чем прежде, донесся звук быстро бегущей воды.

— Мне кажется, мы должны выйти, — сказал Хью.

— Да, — согласилась Жанна, робко оглядываясь по сторонам. — Знаешь, Шери, я чувствую себя немного испуганной. Это такое странное место, и я не представляю, что нам делать. Тебе не кажется, что нам лучше попросить Упе отвезти нас обратно?

— О нет, — ответил Хью. — Я уверен, что все будет в порядке. Ты сказала, что хочешь повеселиться, Жанна, и, кажется, ты все должна знать. Тебе нечего бояться.

— Нет, конечно, нет, — сказала Жанна, снова оживившись, — но давай подождем минутку, Хью, прежде чем выйти из кареты, и осмотримся. Разве это не странное место?

«Это» была широкая и далеко простиравшаяся равнина, над которой мягко сиял лунный свет. Ни вдали, ни вблизи не было видно ни кустика, ни дерева, но все же это не было похоже на пустыню, потому что земля была сплошь покрыта прекраснейшим мхом, таким свежим и зеленым даже при лунном свете, что трудно было поверить, чтобы жаркое солнце когда-либо освещало ее. Тут и там, по всей этой огромной равнине, — по крайней мере, насколько хватало глаз, — внезапно из земли поднимались бесчисленные струи воды, похожие не столько на фонтаны, сколько на маленькие водопады, повернутые не в ту сторону; они устремлялись вверх с удивительной силой и шумом и снова падали на землю бесчисленными тончайшими нитями.

— Похоже, как будто кто-то стреляет из водяного пистолета, правда? — сказал Хью. — Я никогда не видел таких странных фонтанов.

— Пойдем посмотрим на них поближе, — предложила Жанна, собираясь слезать. Но прежде чем она успела это сделать, Упе издал пронзительный, довольно повелительный крик, и Жанна в изумлении замерла.

— Чего ты хочешь, Упе? — спросила она.

Вместо ответа, Упе спрыгнул с козел и каким-то удивительно ловким способом, прежде чем дети успели разглядеть, что он делает, распряг Ниббла и Гриньяна. Затем все трое выстроились в небольшую процессию и остановились в нескольких шагах от кареты, возле которой все еще стояли лакеи-цыплята. Хотя они и не могли говорить, их вид был красноречивее любых слов.

— Они покажут нам дорогу, — сказал Хью, и с этими словами выскочил из экипажа, а вслед за ним и Жанна.

Глава V. ЛЯГУШАЧЬЯ ЗЕМЛЯ

У них очень красивый остров,

На котором они отдыхают по ночам;

У них есть сверкающее озеро,

По глади которого они плавают.

«Два лебедя»

Маленькая процессия бесшумно двинулась вперед: первым шел Упе, с развевающимся, как обычно, хохолком, с довольным видом и очень важный; за ним, рядом, шли Ниббл и Гриньян — лапа в лапе, хотела я сказать; за ними — Хью и Жанна, а замыкали шествие два слуги-цыпленка.

— Интересно, куда они нас поведут, — тихо сказал Хью. Все это: мягкий свет, странное одиночество великой равнины, где теперь, когда они немного привыкли к ней, журчание бесчисленных родников слилось в один ровный звук, торжественное поведение их странных проводников — повлияло на детей. Жанна больше не говорила о том, что ей «весело», но она не казалась ни испуганной, ни подавленной; она просто стала тихой и серьезной.

— Как ты думаешь, куда они нас ведут? — повторил Хью.

— Я не знаю… по крайней мере, не уверена, — ответила Жанна. — Но, Шери, разве не хорошо, что Упе и другие идут с нами, чтобы показать нам дорогу, потому что, хотя все здесь выглядит так красиво, мы идем, как мне кажется, по болоту. Я замечаю, что Упе старается держаться от фонтанов подальше, а как раз в тот момент, когда минуту назад я подошла совсем близко к одному из них, мои ноги начали проваливаться.

— Со мной не случалось ничего подобного, — сказал Хью. — Возможно, это из-за моих стенолазов. Дуду подарил мне пару стенолазов, так что я могу передвигаться, как муха.

— Неужели? — ответила Жанна, ничуть не удивившись и так, словно стенолазы были не более редки, чем калоши. — Он мне ничего не давал, но я попала сюда другим путем. Я думаю, что каждый попадает в эту страну по-своему, Понимаешь, Шери?

— Вероятно, Дуду думал, что я смогу нести тебя, если нам повстречается место, куда ты не сможешь забраться, — важно сказал Хью. — Уверен, что я… — Он резко замолчал, потому что внезапный крик Упе заставил всех собравшихся замереть. Сначала дети не могли понять, почему их проводник остановился — ничего не было видно. Но, сделав несколько шагов к тому месту, где стоял Упе, Хью увидел вросший в мох у его ног камень с кольцом, точь-в-точь как те, о которых читают в «Тысяче и одной ночи». Упе стоял на краю камня, серьезно глядя на него, и каким-то образом ему удалось заставить Хью понять, что тот должен поднять его. В этом не было ничего особенного, мальчик усомнился только, хватит ли у него для этого сил, а потому, наклоняясь вперед и протягивая руку к кольцу, он шепнул Жанне:

— Это становится похоже на настоящую сказку, не так ли, Жанна?

Жанна кивнула, но вид у нее был озабоченный.

— Боюсь, ты не сможешь его поднять, Шери, — сказала она. — Наверное, мне будет лучше встать сзади и ухватиться за тебя — кольцо недостаточно большое, чтобы мы оба могли просунуть в него ладони.

Хью не стал возражать против ее предложения; Жанна обняла его за талию, а когда он потянул кольцо, она потянула его. Но это оказалось бесполезно, — камень даже не шелохнулся.

— Попробуем еще раз, — сказал Хью, и они попробовали еще раз. Но нет — вторая попытка удалась не лучше первой, — и дети недоуменно переглянулись. Вдруг среди животных, стоявших кругом и наблюдавших за потугами детей, что-то зашевелилось; Жанна почувствовала, как кто-то слегка дернул ее за юбку — как это случилось, я не могу сказать, но, кажется, я забыла об одном: что, в отличие от Хью, в его красном фланелевом халате, она была гораздо лучше одета для приключений — в свою замечательную воскресную накидку, отороченную мехом, — и, оглянувшись, о чудо! — она увидела Упе, ухватившегося за нее клювом, а за ним стоял Ниддл, обеими передними лапами обнимая пернатое тело Упе; Гриньян расположился позади морской свинки, вцепившись зубами в мех Ниббла, а два цыпленка в конце держались за Гриньяна и друг за друга каким-то неописуемым и чудесным образом. Это было похоже на то, как если бы они готовились к финальной части игры в «апельсины и лимоны» или в «лисицу и гусей»!

Зрелище было настолько комичным, что дети изо всех сил старались сохранять серьезность; однако им это удавалось, из опасения, как бы животные не обиделись, если им покажется, будто они смеются над их добрыми намерениями.

— Не то чтобы от них была какая-то польза, — прошептал Хью, — но все равно, они очень добры.

— Я вовсе не уверена, что от них нет никакой пользы, — возразила Жанна. — Вспомни, как хорошо вел карету Упе.

— Ладно, взялись, — сказал Хью. — Раз, два, три! — и с этими словами он сильно дернул — гораздо сильнее, чем требовалось, потому что, к его удивлению, камень сразу поддался без малейшего сопротивления, и все они упали друг на друга: Хью, Жанна, Упе, Ниббл, Гриньян и два цыпленка! Но никто из них не ушибся, и, с величайшим желанием увидеть то, что можно было увидеть на том месте, где прежде был камень, Хью и Жанна вскочили и подбежали к открывшемуся отверстию.

— Там должна быть, — сказала Жанна, задыхаясь, — должна быть маленькая лестница, чтобы мы могли спуститься, потому что это так похоже на сказки «Тысячи и одной ночи».

И, как ни удивительно, так оно и было! Дети не поверили своим глазам, когда внизу увидели винтовую лестницу из белого камня или мрамора с аккуратной медной балюстрадой сбоку, словно бы манившую их спуститься. Путь казался довольно хорошо освещен, хотя, конечно, они ничего не могли различить внизу, так как винтовые изгибы лестницы полностью заслоняли видимость.

Упе прыгнул вперед и замер на верхней ступеньке лестницы, негромко кукарекая.

— Он хочет сказать, что мы должны спуститься вниз, — понял Хью. — Мы спустимся?

— Конечно, — ответила Жанна. — Я ничуточки не боюсь. Нам не будет весело, если мы не пойдем дальше.

— Ну что ж, — сказал Хью, — я пойду первым, потому что я мальчик, — на всякий случай, знаешь ли, Жанна, если впереди нас ждет что-нибудь неприятное.

И он пошел вниз, а Жанна следовала за ним по пятам.

— Я думаю, Упе и другие идут за нами, — сказала Жанна с некоторым беспокойством. Но как только она произнесла эти слова, довольно пронзительный крик заставил ее и Хью резко остановиться и посмотреть наверх. Они увидели Упе и остальных, стоявших у края ямы. Упе издал еще один крик, в котором оба цыпленка присоединились к нему, а затем внезапно камень закрылся — и двое детей оказались одни в этом странном месте, ведущем неизвестно куда! Жанна вскрикнула; Хью тоже на мгновение испугался, но вскоре пришел в себя.

— Жанна, — сказал он, — все должно быть в порядке. Я не думаю, что нам стоит бояться. Смотри, совсем светло! Свет поднимается снизу — там, внизу, он должен быть ярким и веселым. Дай мне твою руку; мы будем спускаться боком — так, чтобы мы могли держать друг друга за руки всю дорогу.

Так, довольно странным образом, они спустились по длинной лестнице. К тому времени, как они добрались до ее конца, они уже порядком устали от бесконечных поворотов. Но теперь открывшийся перед ними вид был так приятен, что они забыли обо всех своих волнениях.

У подножия лестницы они обнаружили маленькую дверцу, которая легко открылась. Они миновали ее, и перед ними открылось прекрасное водное пространство, окруженное холмами; дверь, которая закрылась за ними, казалось, была сделана из дерна холма и почти невидима. Было светло, как и сказал Хью, но не так, как от солнца или луны; мягкое сияние лилось отовсюду. Холмы по обе стороны воды, которая была больше похожа на спокойную реку, чем на озеро, мешали им видеть далеко; но возле берега, на котором они стояли, была пришвартована лодка — маленькая лодка с сиденьями для двоих и одной парой легких весел.

— Ах, как мило! — сказала Жанна. — Здесь даже лучше, чем в карете. Садись, Хью, и давай спустимся вниз по реке. Лодка, должно быть, предназначена для нас.

Они сели в лодку, и Хью, хотя до этого он греб всего раз или два в жизни, нашел это очень легким и приятным, так что они быстро и плавно поплыли по воде. Через некоторое время холмы стали приближаться, а широкая река постепенно превратилась в ручей, такой узкий и маленький, что даже их крошечная лодка не могла двигаться дальше. Хью был вынужден прекратить грести.

— Я полагаю, мы должны высадиться здесь, — сказал он. — Дальше лодка все равно не пройдет.

Жанна всматривалась вперед: прямо перед ними ручей или то, что от него осталось, почти исчезало в узком ущелье между холмами.

— Шери, — сказала она, — я не удивлюсь, если ручей снова станет шире на другой стороне этого маленького узкого места. Не кажется ли тебе, что нам лучше попытаться вытащить лодку, чтобы потом мы могли снова сесть в нее?

— Возможно, — сказал Хью. — Мы можем попытаться.

Дети вышли. Жанна тянула лодку спереди, Хью толкал сзади. Она была так легка, что толкать ее не составляло никакого труда; вот только ущелье оказалось таким узким, что лодка, в конце концов, застряла.

— Нам лучше оставить ее и идти дальше пешком, — сказал Хью.

— Но, Шери, мы не можем! — воскликнула Жанна. — С того места, где я стою, я вижу, что немного дальше ручей снова становится шире. А скалы там очень крутые. Мы не сможем на них взобраться, а вода, мне кажется, очень глубокая. Там есть много маленьких ручейков, стекающих в ручей со скал, и лодка могла бы плыть, если бы мы смогли продвинуть ее немного дальше.

— Но мы не можем, — сказал Хью, — она застряла.

— О Господи, — вздохнула Жанна, — нам придется вернуться. Но как нам найти дверь в склоне холма, чтобы подняться по лестнице? А если мы все-таки поднимемся, как нам отодвинуть камень? И даже тогда нам придется идти через лес, и, возможно, мы не сможем найти дорогу среди деревьев, как это сделал Упе. О Шери, что же нам делать?

Хью стоял неподвижно и размышлял.

— Я думаю, — ответил он, наконец, — что пришло время посвистеть.

И прежде чем Жанна успела спросить, что он имеет в виду, он трижды коротко и отчетливо свистнул и подождал, чтобы увидеть результат.

Который оказался совершенно неожиданным. Хью не ожидал ничего иного, кроме внезапного появления, где-то и каким-то образом, самого мсье Дуду, огромного, как сама жизнь, — возможно, в этой странной стране сюрпризов, где они оказались, даже немного больше! Когда и как он появится, Хью совершенно не мог себе представить — он мог слететь с неба, мог выпрыгнуть из воды, мог просто внезапно предстать перед ними. Хью рассмеялся про себя при мысли об изумлении Жанны, но, в конце концов, именно Жанна обратила его внимание на то, что происходит.

— Тише, Шери, слушай! — воскликнула она. — Что за странный шум! Что это может быть?

Внимание Хью было так поглощено поисками ворона, что он не обратил внимания на звук, который услышала Жанна, и который усиливался с каждым мгновением.

Это был тихий, шуршащий звук — словно бесчисленные маленькие лодки плыли по направлению к ним, или же купались бесчисленные маленькие феи; но только с каждым мгновением он становился все ближе и ближе, пока, наконец, со всех сторон, в лодку, в которой стояли дети, не вползло много-много маленьких ярко-зеленых лягушек, которые перелезли через борта и выстроились в линию вдоль краев самым упорядоченным образом. Жанна вскрикнула от ужаса и бросилась через лодку туда, где стоял Хью.

— O Шери, — воскликнула она, — зачем ты свистел? Все из-за этого озорника Дуду. Я думаю, он собирается превратить нас в лягушек, поскольку считает, что я смеялась над ним. О Господи, что же нам делать?

Сам Шери, хотя и не был так напуган, как Жанна, тем не менее, был не очень доволен результатом своего обращения к ворону.

— Это действительно выглядит как жалкий фокус, — сказал он, — и все же я не думаю, чтобы эти существа хотели причинить нам какой-либо вред. И я еще не чувствую, что превращаюсь в лягушку. А ты, Жанна?

— Не знаю, — ответила Жанна, немного успокоенная, — я не знаю, каково это — превратиться в лягушку; я всегда была маленькой девочкой и поэтому ничего не могу сказать. Я ощущаю себя довольно жутко, мне холодно, но, возможно, это только при виде лягушек. Какие у них смешные красные глаза. Что они делают?

Она забыла о своих страхах, наблюдая за ними; Хью тоже во все глаза смотрел на лягушек, которые, выстроившись в ровные ряды вокруг борта лодки, принялись усердно работать над чем-то, чего дети не могли разглядеть в течение нескольких минут. Наконец, Жанна сказала:

— Они возятся с нитками, Шери, у них много-много маленьких нитей. Должно быть, там, внизу, их поджидают другие лягушки.

Так оно и было: каждая лягушка, казалось, сматывала со своего тела несколько нитей; эти нити ловил внизу кто-то невидимый и скручивал несколько раз, пока они не становились прочными, словно тонкая бечевка. И когда, по-видимому, лягушки решили, что они сделали достаточно канатов, они уселись, каждая твердо на двух задних лапах, держась за канат передними, и затем, — в следующий момент, — к великой радости детей, они почувствовали, что лодка начала двигаться. Она двигалась плавно, — почти так же плавно, как по воде, — не было ни толчков, ни рывков, как это могло бы быть, если бы ее тянули два или три грубых, крепких каната, потому что сотни крошечных канатов, сходившихся вместе, позволяли это.

— Ах, какие они умные! — воскликнула Жанна. — Мы перемещаемся так же плавно, как если бы у лодки имелись колеса. Милые маленькие лягушечки. Я уверена, что мы им очень обязаны — не так ли, Шери?

— И Дуду тоже, — заметил Хью.

Жанна пожала плечами. Даже сейчас она не была полностью уверена в Дуду.

Некоторое время лодка двигалась; проход между холмами был темным и мрачным, и хотя ручей становился шире, как заметила Жанна, они пока не могли воспользоваться веслами. Через некоторое время вдруг стало намного светлее; они миновали узкий проход и оказались всего в нескольких ярдах от неподвижной воды, окруженной деревьями, — казалось, это было нечто вроде горного озера, безмолвного и одинокого, отражающего от своей спокойной глади мягкое, серебристое, ровное сияние, которое с тех пор, как они вышли из двери на склоне холма, было единственным светом.

А посреди этого озера лежал маленький островок, — идеальное гнездышко деревьев, длинные поникшие ветви которых свисали к воде.

— Ну что ж, давай грести к острову, — с готовностью предложила Жанна, потому что к этому времени лягушки уже вытащили их на берег озера, и грести самим было уже нетрудно.

— Во всяком случае, сначала мы должны поблагодарить лягушек, — сказал Хью, вставая. Он снял бы фуражку, если бы она была на нем, а так ему оставалось только вежливо поклониться.

Когда он это сделал, все лягушки повернулись к нему лицами и слегка покачали головами, что, хотя и не очень грациозно, очевидно, означало признание любезности Хью.

— Они — очень вежливые лягушки, — прошептал Хью. — Жанна, встань и поклонись им тоже.

Жанна, которая все это время сидела, поджав под себя ноги, не выказала ни малейшего желания двигаться.

— Я не люблю вставать, — сказала она, — потому что боюсь, как бы лягушки не забрались мне на ноги. Но я могу поблагодарить их и сидя. Лягушки, — добавила она, — лягушки, я вам очень признательна и надеюсь, что вы извините меня за то, что я не встала.

Лягушки снова поклонились, что было очень любезно с их стороны; затем вдруг среди них что-то зашевелилось; те, что были на конце лодки, немного отодвинулись, и лягушка, которую дети до сих пор не замечали, вышла вперед и встала перед остальными. Она была больше остальных, ее цвет был ярко-зеленым, а глаза — ярко-красными. Она встала на задние лапы и вежливо поклонилась. Затем, прочистив горло, в чем была большая нужда, так как даже с этой предосторожностью голос ее звучал очень хрипло, она обратилась к детям.

— Мсье и мадемуазель, — начала она, — очень рады тому, что мы для них сделали, — той небольшой услуге, которую мы им оказали. Мсье и мадемуазель, я и мои спутники… — «Она должна была бы сказать: „мои спутники и я“», — прошептала Жанна, — хорошо воспитанные лягушки. Мы знаем свое место в обществе. Мы не одобряем новомодных идей. Мы — лягушки, и мы не хотим быть ничем иным, и мы глубоко тронуты той честью, которую оказали нам мсье и мадемуазель своим визитом.

— Она действительно очень хорошо говорит, — прошептала Жанна.

— Прежде чем мсье и мадемуазель попрощаются с нами, прежде чем они покинут наши берега, — продолжала лягушка, взмахнув своими «верхними лапами», как впоследствии назвала их Жанна, — мы желаем дать им то, что я без всякой самонадеянности могу назвать угощением. Мсье и мадемуазель, без сомнения, знают, что в своем скромном роде мы — художники. Наша слабость, — точнее, наша сила, — это музыка. Наши квакающие концерты известны во всем мире, и по счастливому стечению обстоятельств, один из них вот-вот состоится, чтобы отпраздновать прощание, — отъезд в другую область, — певца, представителя семейства, чья слава гремит на протяжении многих веков. Мсье и мадемуазель, сегодня вечером мы впервые в этом столетии услышим «Песню Лебедя».

— Песня лебедя, — повторил Хью несколько озадаченно. — Я и не знал, что лебеди когда-нибудь поют. Я думал, это просто старая поговорка, что они поют только один раз — когда умирают.

Лягушка поклонилась.

— Именно так, — подтвердила она, — это правда. И, следовательно, такое выступление смело можно назвать уникальным. Такая возможность выпадает очень редко — не более полудюжины раз, если вспомнить рассказы старейших из моих почтенных кузенов, жаб, — а что касается того, бывали ли когда-нибудь прежде человеческие уши потчеваны тем, чем вы сможете насладиться, вы должны позволить мне, мсье и мадемуазель, со всем почтением к вашей расе, — а мы, естественно, питаем к ней величайшее уважение, — выразить сомнение.

— Немного трудно понять, что она имеет в виду, не так ли, Шери? — прошептала Жанна. — Но, конечно, мы не должны говорить этого вслух. Это может ранить ее чувства.

— Да, — согласился Хью, — может быть. Но мы должны сказать что-нибудь вежливое.

— Говори ты, — сказала Жанна, — я действительно не смею встать, а произнести речь сидя не так-то легко.

— Мадемуазель Фрог, мы вам очень признательны, — начал Хью. — Пожалуйста, передайте это и всем остальным лягушкам. Нам бы очень хотелось послушать этот концерт. Когда он начнется, и где будет происходить?

— Он будет происходить здесь, — напыщенно ответила лягушка. — Главный исполнитель живет на острове, который вы видите отсюда, а остальные расположатся на берегу вокруг озера. Если вы немного продвинетесь вперед и остановитесь примерно на полпути между берегом и островом, — то, я думаю, это место будет самым замечательным. Но прежде, — сказала она, заметив, что Хью собирается взяться за весла, — позвольте нам, мсье и мадемуазель, предложить вам немного подкрепиться после утомительного путешествия к нашим берегам.

— О Господи! — прошептала в испуге Жанна. — Пожалуйста, скажи: «Нет, спасибо», Шери. Я знаю, что они принесут нам эту ужасную зеленую дрянь.

— Большое вам спасибо, — сказал Хью. — Вы очень добры, госпожа Фрог, но, право же, мы не голодны.

— Слегка подкрепиться, только и всего, — сказала лягушка, изящно и убедительно размахивая лапами. — Головастики, — произнесла она бодрым, властным тоном, — головастики, угощение для наших гостей.

Жанна вздрогнула, но все же не могла не взглянуть с любопытством. Десятки маленьких головастиков запрыгали по бортам лодки, и каждая дюжина или около того из них несла большие листья кувшинок, на каждом из которых были расположены любопытные и изящные на вид маленькие пирожные и конфеты. Первое, что было подано Жанне, это аккуратные маленькие бисквиты размером с полкроны, соблазнительного насыщенного коричневого цвета.

— Лепешки из ирисовой муки, — сказала лягушка. — Мы перемалываем их в муку на наших собственных мельницах. Вы найдете их очень вкусными.

Жанна взяла одну и действительно нашла ее очень вкусной. Она взяла бы еще одну, но перед ней уже стоял второй поднос — полный листьев, с розовыми шариками.

— Они сделаны из сахара водяной ежевики, — заметила лягушка с самодовольной улыбкой. — Без сомнения, вы удивлены деликатностью и утонченностью наших вкусов. Многие люди совершают прискорбную ошибку, полагая, что мы живем в склизкой воде и питаемся грязными насекомыми — ха, ха, ха! — в то время как наша кухня поражает разнообразием и изысканностью. Если бы не было слишком поздно в этом сезоне, я бы хотела, чтобы вы попробовали наши грибные паштеты и волован из икры пескарей.

— Спасибо, — сказал Хью, — то, что мы ели, действительно очень вкусно.

— Я не могу есть икру пескарей, — прошептала Жанна, с сомнением глядя на череду подносов с листьями, которые продолжали появляться. Она съела несколько менее необычных лепешек, которые, как сообщила ей лягушка, были сделаны из сердцевины тростника, поджаренного и измельченного, а затем сдобренного эссенцией болотных ноготков, и нашла их почти такими же вкусными, как миндальное печенье. Затем, когда они съели столько, сколько им хотелось, головастики дали каждому по листу чистейшей воды, которую дети выпили с большим удовольствием.

— Теперь, — сказал Хью, — мы вполне готовы к концерту. Мне грести на середину озера, госпожа Лягушка?

— Остановитесь на полпути между берегом и островом, — ответила та, — это будет самое лучшее место, — и так как к этому времени все лягушки, сидевшие на краю лодки, исчезли, Хью взял весла и поплыл туда, куда ему было указано.

Глава VI. «ПЕСНЯ ЛЕБЕДЯ»

«…если бы я оказалась на этом берегу,

То жила бы там в радости, обретя бессмертие».

Джин Инджелоу

— Пожалуй, остановимся здесь — что вы на это скажете, госпожа Лягушка? — спросил Хью, убрав весла на полпути к острову. Но ответа не последовало. Лягушка исчезла.

— Как странно ведут себя все эти существа, правда, Жанна? — сказал он. — Сначала Дуду, потом Упе и остальные. Они внезапно исчезают самым непонятным образом.

— Наверное, им приходится исчезать, когда они нам больше не нужны, — ответила Жанна. — Осмелюсь предположить, что они обязаны это делать.

— А кто их обязывает? — спросил Хью.

— О, я не знаю! Наверное, феи, — сказала Жанна.

— Ты имела в виду фей, когда говорила «они»? — снова спросил Хью.

— Не знаю… может быть… не спрашивай, — ответила Жанна. — Феи, или духи снов, или что-то в этом роде. Неважно, кто, если они поступают хорошо по отношению к нам. Ведь и лягушки были очень добры, не так ли?

— Да; теперь ты не будешь их так бояться, правда, Жанна?

— Ну, я не знаю. Наверное, не буду, потому что они совсем не похожи на наших лягушек. Наши не такие ярко-зеленые, и глаза у них не красные, и говорить они не умеют. О нет, наши лягушки совсем не такие, как эти, Шери, — убежденно добавила она.

— Так же, как наши деревья и все остальное, я полагаю, — сказал Хью. — Конечно, это забавная страна. Но тише, Жанна! Я думаю, что концерт вот-вот начнется.

Они сидели совершенно неподвижно, прислушиваясь, но минуту или две звук, привлекший внимание Хью, не повторялся. Все вокруг них было погружено в тишину, за исключением того, что время от времени мягкий слабый ветерок, казалось, трепетал над водой, слегка возмущая ее поверхность. Странный ровный свет, озарявший все вокруг с тех пор, как дети вышли из дверей дома на склоне холма, стал теперь бледнее: он не был достаточно ярким, чтобы различить больше, чем можно разглядеть в осенних сумерках. Воздух был свежим и чистым, хотя и не холодным; поникший вид низко свисающих ветвей островных деревьев вызывал у детей меланхолическое чувство, когда они смотрели в ту сторону.

— Мне это не очень нравится, — сказала Жанна. — Мне от этого грустно, а я хотела повеселиться.

— Бедному лебедю, должно быть, грустно умирать, — сказал Хью. — Но я не возражаю против такого печального чувства. Я думаю, что это довольно мило. Ах! Жанна, Послушай, вот оно опять. Они, должно быть, собираются начать.

«Это» было низким «звуком», который, казалось, пробежал по берегам озера, как предварительная нота, а затем полностью затих. Тотчас же со всех сторон зазвучала самая странная музыка, какую Хью и Жанна когда-либо слышали. Это было кваканье, но кваканье в унисон, и каким бы резким оно ни было, оно странным образом очаровывало — и это совершенно невозможно описать. Оно звучало то жалобно, то монотонно, но вместе с тем вдохновенно, подобно бою барабана, и дети слушали его с удовольствием. Оно продолжалось довольно долго, а затем прекратилось так же внезапно, как и началось; и затем снова, после нескольких минут совершенной тишины, оно возобновилось низким и ровным пением, — если это слово может быть использовано для кваканья, — ровном, равномерном кваканье, кваканье, как будто огромное количество странных инструментов издавали одну и ту же ноту так, что резкость смягчалась и терялась в единстве звука. Оно становилось все ниже и ниже, казалось, вот-вот совсем стихнет, когда с другой стороны, — с затененного деревьями острова в центре озера, — донеслась, сначала низкая и слабая, набирая странную силу по мере того, как крепла все сильнее и сильнее, песня лебедя.

Дети слушали, затаив дыхание, в полной тишине, чудесные звуки, которые достигали их ушей, — звуки, которые не могут описать никакие мои слова, потому что они сами по себе были словами, рассказывающими о страдании и горе, о прекрасном и печальном, о странных фантастических снах, о солнечном свете и цветах, о летних днях, о ледяных ветрах с заснеженных холмов, о днях уныния и одиночества. Каждый и все вместе следовали в строгой очередности; но, в конце концов, все растаяло, все слилось в одну великолепную песню блаженства и торжества, радостной нежности и блестящей надежды, слишком чистую и совершенную, чтобы ее можно было вообразить иначе, как во сне. И когда до слуха детей донеслись последние чистые, насыщенные звуки, казалось, вместе с ними донесся звук крыльев, и, вглядываясь все пристальнее в сторону острова, они увидели поднимающуюся вверх белоснежную птицу — все выше и выше, пока, наконец, с последним звуком песни, она не исчезла и не растаяла в опаловом сиянии спокойного неба над головой.

Дети долго смотрели ему вслед — пятно света, казалось, задержалось на некоторое время в небе, как раз там, где исчез лебедь, — почти, потому что белая птица, казалось, решила немного отдохнуть там, перед тем как снова вернуться на землю. Но это было не так. Медленно, подобно лучу угасающей звезды, свет мерк; не осталось и следа от полета лебедя; мягкий порыв ветра, словно прощальный вздох, пронесся над озером; дети отвели глаза от неба и посмотрели друг на друга.

— Жанна! — сказал Хью.

— Шери! — откликнулась Жанна.

— Что это было? Это был лебедь или ангел?

Жанна недоуменно покачала головой.

— Не знаю, — ответила она. — Но это было чудесно. Ты слышал все, что он сказал, Шери?

— Да, — ответил Хью. — Но никто и никогда не сможет повторить это снова, Жанна. Это — тайна.

— Даже для лягушек, — добавила Жанна.

— Даже для лягушек, — согласился Хью.

— Но, — сказала Жанна, — я думала, что лебедь умрет. А это была не смерть.

— Да, — раздался странный квакающий голос лягушки, внезапно появившийся на краю лодки, — да, дети мои, — повторила она со странной торжественностью, — для таких, как умирающий лебедь. А теперь еще раз, — ибо вы никогда больше не увидите меня и не вернетесь в эту страну, — еще раз, дети мои, я прощаюсь с вами.

Она помахала на прощание лапой и ускакала прочь.

— Шери, — сказала Жанна после недолгого молчания, — мне немного грустно и хочется спать. Как ты думаешь, может быть, я немного прилягу, — здесь совсем не холодно, — и немного посплю? Ты тоже можешь поспать, если хочешь. Я думаю, что у нас будет время, прежде чем мы поплывем обратно к берегу, только я не знаю, как мы протащим лодку через узкий проход, если все лягушки ушли. И, без сомнения, Упе и другие будут удивляться, почему нас так долго нет.

— Мы можем снова свистнуть Дуду, если понадобится, — сказал Хью. — В прошлый раз он нам очень помог. Мне тоже хочется спать, Жанна, но все же я думаю, что мне лучше не спать совсем. Ты ложись, а я буду грести очень медленно и тихо, а когда ты проснешься, мы решим, свистеть мне или нет.

Жанна, казалось, заснула в тот же миг, как только закрыла глаза. Хью продолжал грести спокойно, как и говорил, мечтательно думая о странных вещах, которые они видели и слышали в этой волшебной стране за гобеленовой дверью. Он не беспокоился о том, как они вернутся обратно; он очень верил в Дуду и был уверен, что все будет хорошо. Но мало-помалу его тоже начало клонить в сон; плеск весел и ровное дыхание маленькой Жанны, казалось, каким-то странным образом замедляли ход времени. Наконец, весла выскользнули из рук Хью; он лег рядом с Жанной, позволив лодке плыть по течению; ему так хотелось спать, что он не мог больше держаться на ногах.

Но через минуту или две, когда он еще не совсем заснул и лежал, прислушиваясь к тихому дыханию девочки, ему показалось, будто он все еще слышит мягкий плеск весел. Чем больше он слушал, тем больше убеждался, что так оно и есть, и, наконец, любопытство его возросло до такой степени, что почти пересилило сонливость. Он открыл глаза ровно настолько, чтобы посмотреть вверх. Да, он был прав, лодка уверенно скользила вперед, весла делали свое дело, и кто, по-вашему, были гребцы? Дуду с одной стороны, а Упе — с другой, и они гребли так ловко, как будто никогда в жизни не занимались ничем другим. Хью ничуть не удивился; он сонно улыбнулся и повернулся на другой бок, вполне удовлетворенный увиденным.

«Они вернут нас в целости и сохранности», — сказал он себе, и это было все, о чем он успел подумать.

— Спокойной ночи, Шери, спокойной ночи, — было следующее, что он услышал или вспомнил.

Хью приподнялся и потер глаза.

Где же он был?

Не в лодке, — не слышно было шума весел; свет, который он видел, не был светом той странной страны, где они с Жанной пережили такие странные приключения, — это был просто обычный лунный свет; а что касается того места, где он находился, — он лежал на полу комнаты с гобеленом, рядом с той частью стены, где стоял или висел замок с длинной лестницей, в который они с Жанной так хотели войти. А с другой стороны гобелена, можно даже сказать, изнутри замка, — раздался голос, который он слышал во сне, голос, который, казалось, разбудил его.

— Спокойной ночи, Шери, — произнес он, — спокойной ночи. Я пошла домой другой дорогой.

— Жанна, Жанна, где ты? Подожди! — воскликнул Хью, вскакивая на ноги. Но ответа не последовало.

Хью огляделся. Комната казалась такой же, как всегда, и если бы он выглянул в окно, хотя этого он не сделал, то увидел бы старого ворона, расхаживающего на террасе, и в своей обычной философской манере наслаждающегося лунным светом; внизу, в курятнике, в углу двора, спокойно устраивались на ночлег Упе и его друзья; толстый маленький Ниббл крепко спал в своей клетке, свернувшись калачиком на сене; безмятежный Гриньян отдыхал в своем обычном углу под лавровым кустом. Все это Хью увидел бы и, без сомнения, немало бы удивился. Но хотя он не устал и не замерз, ему все еще хотелось спать, очень хотелось, и, еще раз оглядевшись по сторонам, он решил отложить дальнейшие расспросы до утра, а пока последовать совету Жанны, сказав ей на прощание: «Спокойной ночи».

— В конце концов, — сказал он себе, забираясь в свою уютную постель, — в конце концов, постель очень хороша, хотя эта маленькая карета была ужасно веселой, а лодка даже еще лучше. Как забавно будет поговорить обо всем этом завтра утром с Жанной.

Было довольно странно, когда наступило утро — по крайней мере, когда он проснулся и обнаружил, что оно наступило; было довольно странно видеть, что все выглядит самым обычным образом. Хью не успел как следует подумать, потому что его разбудил стук Марселины в дверь; она сказала ему, что он спал дольше, чем обычно. Хью, однако, так хотел увидеть Жанну и обсудить с ней их чудесные приключения, что его не нужно было торопить. Но, к его удивлению, когда он вошел в комнату Жанны, где, как обычно, был приготовлен для них «маленький завтрак» на столе у камина, Жанна сидела на своем низком стуле и пила кофе в своей обычной манере, нисколько не отличавшейся от той, какой она была всегда, не особенно спеша и, по-видимому, не имея сказать ничего особенного.

— Доброе утро, Шери, — весело сказала она, — ты сегодня немного опоздал. Хорошо ли ты спал?

Хью посмотрел на нее; в ее лице не было озорства; она просто имела в виду то, что сказала. От изумления Хью протер глаза и снова уставился на нее.

— Жанна, — сказал он, совершенно сбитый с толку.

— Ну, Шери, — повторила она, — в чем дело? Как забавно ты выглядишь! — Жанна, в свою очередь, тоже казалась удивленной.

Хью оглянулся: старая Марселина уже вышла из комнаты.

— Жанна, — сказал он, — так странно видеть тебя такой, как всегда. Почему ты ничего не говоришь о случившемся?

— А что случилось? — спросила Жанна, по-видимому, сильно озадаченная.

— Ну как же? А наши приключения — поездка в карете с Упе в качестве кучера, лестница, ведущая в лягушачью страну, лягушки, лодка, концерт, и, о Жанна! — песня лебедя?

Жанна широко раскрыла глаза.

— Шери! Тебе снились все эти странные вещи? — спросила она.

Хью был так обижен и разочарован, что чуть не заплакал.

— Жанна, — ответил он, — это очень нехорошо так говорить, — и он отвернулся, огорченный и озадаченный.

Жанна бросилась к нему и обняла за шею.

— Шери, Шери, — сказала она, — я не хотела тебя обидеть, но я не понимаю, о чем ты говоришь.

Хью посмотрел в ее темные глаза своими серьезными голубыми глазами.

— Жанна, — сказал он, — неужели ты ничего не помнишь? Разве ты не помнишь, как деревья так красиво меняли свой цвет? Разве ты не помнишь угощение лягушек?

Жанна так пристально посмотрела на него, что даже нахмурилась.

— Мне кажется… мне кажется, — сказала она и замолчала. — Когда ты говоришь о деревьях, мне кажется, что я видела, как цвета радуги превращаются друг в друга. Я думаю, Шери, что часть меня была там, а часть — нет. Интересно, могут ли быть две меня? Но, пожалуйста, Шери, не спрашивай меня больше. Это меня сильно озадачивает, и я, сама того не желая, могу сказать что-то, что рассердит тебя. Давай лучше поиграем в наши обычные игры, и не будем думать о других вещах. Но если ты пойдешь куда-нибудь еще, попроси фей взять и меня, потому что мне нравится быть с тобой, Шери.

Они поцеловались и забыли о случившемся недоразумении. И все же, Хью это показалось очень странным. До сих пор Жанне всегда хотелось поговорить о замке на гобелене, она была полна фантазий о Дуду, Упе и других животных и с нетерпением ждала рассказов Хью о его снах. Теперь же она казалась вполне довольной окружавшим их повседневным миром, восхищенной новым и прекрасным фарфоровым сервизом, который прислала ей крестная, и поглощенной приготовлением всевозможных чудесных блюд для большого кукольного пира, на который она посылала приглашения всем своим куклам, молодым и старым, уродливым и хорошеньким, безруким и безногим, как некоторые, и блестящим совершенством парижских туалетов, как другие. Ведь у нее, как и у большинства девочек, была огромная коллекция кукол, хотя она и не любила их так, как многие другие маленькие девочки.

— Я думал, ты не очень любишь кукол. И это была одна из тех вещей, за которые я полюбил тебя с самого начала, — сказал Хью слегка обиженным тоном. Уроки закончились, и дети были заняты важным делом — приготовлением праздничного угощения. Хью не возражал против стряпни; он даже согласился на бумажный колпак, который Жанна смастерила для него по образцу колпака кухарки; он находил большое утешение в том, что взбивал яйцо, которое Марселина приготовила для них в качестве угощения, и огромное удовлетворение, наблюдая, как в одной из игрушечных кастрюль Жанны на камине в детской варится рагу из раздавленного чернослива, шоколадной пудры и хлебных крошек, которое должно было представлять собой «рагу а ля» — к сожалению, я не помню, а ля что именно.

— Я думал, ты не любишь кукол, Жанна, — повторил Хью. — Было бы гораздо приятнее, если бы все животные присутствовали на нашем пиру. Мы могли бы посадить их на стулья вокруг стола. Это было бы здорово.

— Они ни минуты не стали бы сидеть спокойно, — сказала Жанна. — Как забавно, что ты об этом подумал, Шери! Конечно, было бы весело, если бы они согласились; только представь себе, как Дуду и Гриньян помогают себе ножами и вилками, точно люди.

Жанна расхохоталась, представив себе эту картину, причем так искренне, что Хью тоже не смог удержаться от смеха. Но все равно сказал про себя:

«Я уверен, что Дуду и остальные могли бы сидеть за столом и вести себя как леди и джентльмены, если бы захотели. Как забавно, что Жанна забыла обо всем, что они делали! Но я больше ничего не стану ей говорить. Иначе мы можем поссориться. Жанн должно быть две, иначе „они“, кто бы они ни были, не заставили бы ее забыть о путешествии в волшебную страну».

А так как Хью, несмотря на свой возраст, был большим философом, то он решил просто весело провести время с маленькой Жанной. Праздник прошел с большим успехом. Куклы вели себя безукоризненно, и их хозяйка была склонна подшутить над Хью, когда в самом конце банкета, к его великому удовольствию, некая мадемуазель Зефирина, блондинка с льняными локонами и бирюзовыми глазами, вдруг опрокинулась: что-то нарушило ее равновесие, и она упала носом на стол.

— Ах! Моя бедная Зефирина упала в обморок! — воскликнула Жанна, сильно встревоженная, и бросилась к ней на помощь, но ситуация от этого лучше не стала. Мадам Лили и Жозефина, две дамы средних лет, при виде этого печального зрелища, — или же Жанна просто задела их рукавом платья, когда наклонилась над ними, — тоже упали со своих стульев: одна, как и Зефирина, на стол, другая — на пол, увлекая за собой тарелку с рагу, стоявшую перед ней, в то время как внезапное падение ее подруги на стол довершило общее опрокидывание и проливание, начатое Зефириной.

— О Господи! — воскликнула Жанна. — Все шоколадное рагу пролито, а взбитое яйцо смешалось с супом из апельсинового сока. О Господи! А я-то думала, что мы съедим все угощение сами, после того как куклы насытятся.

— Да, — заметил Хью, — вот что получается, когда на твоих праздниках появляются дурацкие куклы. Животные бы так себя не вели.

Но, видя, что бедная Жанна вся в слезах от такого несчастного окончания своего развлечения, он перестал поддразнивать ее и, сумев спасти некоторые остатки угощения, они вместе уселись на пол и дружно съели их.

— По-моему, я не очень люблю кукол, — задумчиво сказала Жанна, доев последние крошки миндаля, который должен был представлять собой какое-то очень вкусное блюдо. («Я ужасно люблю миндаль, а ты, Шери?») добавила она в скобках. — Нет, я не люблю кукол. Ты совершенно прав насчет них; они глупы, и ты не можешь ничего с этим поделать, потому что их лица всегда имеют одно и то же глупое выражение. Я не знаю, во что мне нравится играть больше всего. О Марселина! — воскликнула она, когда старая няня вошла в комнату. — О Марселина! Расскажите нам историю; мы устали играть.

— А мсье Шери тоже хочет, чтобы я рассказала историю? — спросила Марселина, с любопытством глядя на Хью.

— Да, конечно, — ответил тот. — Но почему вы так странно смотрите на меня, Марселина?

— Ну, — сказала Марселина, улыбаясь, — я думала только о том, что, может быть, мсье нашел в этом гобелене так много историй, что ему больше не нужны мои глупые старые сказки.

Хью не ответил. Он гадал про себя, что же на самом деле имела в виду Марселина: знала ли она о чудесах, скрытых за гобеленом, или просто слегка поддразнивала его, — как иногда делала это, — по-доброму, но странно.

— Марселина, — сказал он вдруг, — я вас не понимаю.

— А себя вы понимаете, мой маленький мсье? — сказала Марселина. — Кто-нибудь из нас понимает себя? Все эти разные «я», которыми является каждый из нас?

— Нет, — ответил Хью, — осмелюсь сказать, что мы этого не понимаем. Это очень озадачивает; все это очень озадачивает.

— В деревне, где я жила, когда была маленькой девочкой… — начала Марселина, но Жанна перебила ее.

— И с тех пор вы там ни разу не были? — спросила она.

Марселина снова улыбнулась своей забавной улыбкой.

— О Господи, конечно, была, — сказала она. — Часто, очень часто. Я не была бы так счастлива, как сейчас, если бы не бывала там часто.

— Боже мой! — воскликнула Жанна. — Как странно! Я и понятия об этом не имела. Но вы все равно не были там много лет, Марселина. Я слышала, как мама на днях говорила одной даме, будто она не помнит, чтобы вы уезжали, даже на один день, — ни разу с тех пор, как она родилась.

— Но, мадемуазель, мы не всегда знаем, что делают даже самые близкие нам люди. Я могла бы уехать и без ведома вашей мамы. Иногда мы далеко, хотя когда те, кто рядом с нами, думают, что мы близко.

— Да, — сказал Хью, внезапно подняв глаза, — это правда, Марселина.

То, что она сказала, заставило его вспомнить слова Дуду о Жанне накануне вечером, — о том, что она была далеко-далеко, и он почувствовал, что Марселина понимает многое из того, о чем редко упоминает.

Но Жанна восприняла ее слова иначе. Она прыгнула к Марселине на колени и сделала вид, что бьет ее.

— Ах вы, гадкая старуха, — сказала она. — Ах вы, гадкая старуха. Вы говорите такие вещи, чтобы озадачить меня, и знаете, что я этого не люблю. Возвращайтесь в свою страну, озорная старая Марселина; возвращайтесь в свою волшебную страну, или откуда бы вы там ни были, если вы и дальше собираетесь дразнить бедную маленькую Жанну.

— Дразнить вас, мадемуазель? — повторила Марселина.

— Да, дразнить меня, — настаивала Жанна. — Вы же знаете, я ненавижу, когда люди говорят о вещах, которые я не понимаю. А теперь расскажите нам историю, слышите, Марселина?

Хью ничего не сказал, но когда взглянул на лицо Марселины своими синими глазами, то увидел, что старая женщина снова улыбнулась. Она, казалось, была готова начать, но тут с лестницы раздался голос слуги, сказавшего, что мама Жанны хочет видеть детей. Жанна тут же спрыгнула на пол.

— Вы должны отложить эту историю на другой день, Марселина, — сказала она, выбегая из комнаты.

— Я уже слишком стара, чтобы рассказывать сказки, — пробормотала Марселина то ли самой себе, то ли Хью, который медленно последовал за кузиной. Он на мгновение остановился.

— Слишком стары? — повторил он.

— Да, мсье Шери, слишком стара, — ответила няня. — Мысли приходят уже не так быстро, как раньше, да и слова тоже ковыляют, точно хромые на костылях.

— Но, — робко возразил Хью, — вы никогда… я имею в виду, вы никогда не станете слишком старой, чтобы посещать ту страну, где так много историй?

— Может быть, и нет, — сказала Марселина, — но даже если и так, возможно, я не смогу их рассказать. Отправляйтесь и поищите их сами, господин Шери; вы еще совсем не знакомы с замком на гобелене.

Но когда Хью хотел спросить ее о чем-то еще, она не ответила, только улыбнулась и покачала головой. Поэтому мальчик медленно спустился вниз вслед за Жанной, недоумевая, что имеет в виду старая Марселина, наполовину озадаченный, наполовину довольный.

«Только, — сказал он себе, — если я попаду в замок, Жанна должна пойти со мной, если хочет послушать сказки».

Глава VII. КРЫЛЬЯ И КОШКИ

— И все их кошачьи жесты ясно говорили о том,

Что то, с чем они столкнулись, не пустяк.

Чарльз Лэмб

Прошло несколько дней, дети не вспоминали о приключениях, которые так озадачили бедного Хью. Через некоторое время он, казалось, потерял всякое желание говорить о них с маленькой Жанной; или, вернее, он почувствовал, что не может подобрать нужных слов, а если и сможет, то они не выразят того, чего он хочет. Он думал о странных вещах, которые видел, но это было так, словно он читал о них, а не видел и слышал их на самом деле, или как будто они случились с кем-то другим. Всякий раз, когда он видел Дуду, Упе и других домашних животных, он смотрел на них сначала как бы в полусне, задаваясь вопросом, были ли они тоже озадачены, или же, поскольку были фэйри на самом деле, их ничего не могло озадачить! Единственным человеком (в конце концов, он часто не мог удержаться от того, чтобы не смотреть на всех животных как на людей), единственным человеком, который, как он почему-то был уверен, понимал его, была Марселина, и это доставляло ему огромное удовлетворение. Она не говорила ничего необычного; она почти никогда даже не улыбалась «забавной» улыбкой, как называла ее Жанна; но иногда в ее голосе звучала какая-то едва уловимая нотка, и легкая улыбка скорее в глазах, чем на губах говорила Хью, что старая Марселина, фея она или не фея, знает все, — и ему было приятно так думать.

Однажды вечером, когда Хью уютно устроился в постели, Марселина, как обычно, зашла к нему перед сном, чтобы погасить свет.

— Давно уже не было лунного света, Марселина, не так ли? — сказал он.

— Нет, сударь, не было, — ответила Марселина.

— Он скоро вернется? — спросил Хью.

— Тебе он так нравится, дитя мое? — сказала старая няня. У нее была забавная манера временами отвечать на один вопрос, задавая другой.

— Да, — ответил Хью. — По крайней мере, когда я крепко сплю, мне все равно, лунный это свет или нет. Но вы же знаете, за что я люблю этот замок, Марселина, а на днях вы сказали, что я и наполовину не видел гобеленового замка, но мне очень хочется его увидеть, Марселина, вот только было бы лучше, если бы Жанна оказалась там со мной, поскольку не уверен, что смог бы хорошо рассказать ей о волшебных вещах, если бы она не была со мной. Она, кажется, не понимает моих слов, и я не думаю, что смог бы подобрать правильные… Вы понимаете, Марселина?

Он приподнялся в постели, положил голову на локоть, которым опирался на подушку, и посмотрел в лицо старухи своими серьезными голубыми глазами. Марселина медленно покачала головой.

— Да, — сказала она, — вы правы. Нужные слова подобрать очень трудно. Вы старше мадемуазель Жанны, мсье Хью, и для нее все по-другому. Но это не имеет значения — день приносит свои удовольствия и интересы, которые не годятся для лунного света. Вам бы не понравился такой обед, как тот, что вы едите каждый день, тогда, когда вы слушаете песню лебедя?

— Нет, конечно, нет, — ответил Хью. — Я вижу, вы все понимаете, Марселина, лучше, чем кто-либо другой. Наверное, здесь все так, как я сказал: двое меня, две Жанны двое вас.

— Всех по двое, — сказала Марселина, — но самое главное, чтобы каждый или каждая из двух были на своем месте.

Она улыбнулась и уже собиралась уходить с лампой в руке, когда Хью позвал ее.

— А лунные ночи скоро вернутся, Марселина? Скажите мне, пожалуйста. Я уверен, что вы знаете.

— Потерпите немного, — ответила старая няня, — и вы все увидите сами.

И хотя Хью испытывал некоторое нетерпение, ему все же пришлось закрыть глаза и заснуть. В ту ночь лунного света все равно не было.

Но вскоре после этого его ожидал большой сюрприз.

Как ни странно, в ту ночь Хью заснул, не вспомнив о приключениях позади гобеленового замка. Они с Жанной весело провели время; они наряжались и устраивали прелестные розыгрыши, — например, постучали в дверь гостиной и, когда им разрешили войти, представились двумя очень-очень старыми крестьянами, ковыляющими на палках, — Жанна в чепце и вязаной шали Марселины, Хью — в блузе и хлопчатобумажном ночном колпаке, так что мать Жанны чуть не подпрыгнула при виде этих причудливых маленьких фигурок. Затем Жанна нарядилась феей и притворилась, что превращает Хью в морскую свинку; они с Нибблом поднялись в детскую, Хью спрятался в шкафу и старался, чтобы его голос звучал так, словно им говорит Ниббл, и эффект от этой проделки был так комичен, что дети смеялись, пока не покатились по полу. Но едва они перестали смеяться, — хотя Марселина делала все возможное, чтобы заставить их посидеть спокойно хотя бы полчаса, прежде чем лечь спать, — как пришло время пожелать спокойной ночи и приготовиться ко сну.

— Я не смогу заснуть, — сказал Хью, — и мне придется бодрствовать всю ночь.

— О, нет, вы не сделаете этого, — ответила Марселина с улыбкой, уходя и унося с собой лампу.

И, как ни странно, едва она закрыла дверь, Хью заснул — и заснул очень крепко. Он совершенно забыл о том, кто он такой, где он находится, и вообще, все на свете, — он просто крепко спал, без сновидений и без малейшего движения, потому что… Боже мой, я не знаю, сколько прошло времени, должно быть, несколько часов, когда — странным, внезапным образом, подобно тому, как это случалось с ним раз или два до того, как он просыпался в этой странной комнате с гобеленом, — он открыл глаза, словно пораженный электрическим током, и уставился перед собой, бодрый, словно перед тем совсем не спал.

Что разбудило его, и что он увидел? Он едва ли мог бы сказать, что его разбудило, если бы не то, что он увидел и услышал сейчас. Голос, очень хорошо знакомый голосок, говорил с ним. «Шери, — сказал он, — Шери, я пришла за тобой. Но взгляни, что у меня есть для тебя». Перед ним стояла маленькая Жанна, — но такая, какой он никогда ее не видел. Она вся блестела и сияла — на ней было какое-то сверкающее белое платье, а талию обвивал прелестный серебряный пояс; рукава тоже были подвязаны серебряными лентами, и, что самое прелестное, к плечам были прикреплены два белоснежных крыла. Она была похожа на королеву фей или на серебристую птицу, превратившуюся в маленькую девочку. В руке она держала еще одну пару крыльев, точно таких же, как у нее самой.

Хью удивленно посмотрел на нее.

— Ты что, переоделась? В середине ночи? — спросил он. — Ой, как забавно! Но, Жанна, ты выглядишь очень красиво!

Жанна весело рассмеялась.

— Ну, тогда вставай скорее, — сказала она, — и я тебя тоже сделаю очень красивым. Только я не могу обещать тебе такой же головной убор, как у меня, Шери.

Она слегка тряхнула головой, и только сейчас Хью заметил, что на ней надето что-то очень смешное, что поначалу, будучи черным, — ведь волосы Жанны тоже были черными, — не привлекло его внимания. Сначала он подумал, что это какой-то черный шелковый капюшон или шапочка, какие он видел у некоторых крестьян в Швейцарии, но, посмотрев еще раз, — нет, ничего подобного, — у головного убора имелась своя голова, и, когда Хью посмотрел на нее, она дерзко склонилась набок так, что Хью узнал бы ее где угодно. Да, это был Дуду, сидевший на маленькой гладкой головке Жанны так удобно, как будто он всегда был готов для использования в качестве шляпки.

— Дуду! — воскликнул Хью.

— Конечно, — ответила Жанна. — Ты же не думал, что мы могли отправиться без него, Шери.

— Куда отправиться? — спросил Хью, который к этому времени уже сидел в постели, но все еще был сильно озадачен.

— Наверх, в гобеленовый замок, — сказала Жанна, — куда мы так хотели попасть, хотя нам и пришлось ждать лунного света.

Это заставило Хью взглянуть на окно, потому что он впервые задумался, почему в его комнате так светло. Да, свет лился в комнату чудесным потоком, и гобелен на стенах снова приобрел те прелестные оттенки, которые при дневном свете уже не были видны.

Хью вскочил с кровати.

— Это для меня? — спросил он, дотрагиваясь до крыльев, которые держала Жанна.

— Разумеется, — ответила она. — Разве они не прелестны? Гораздо лучше, чем твои стенолазы, Шери. Я сама их выбрала. Повернись и дай мне их надеть на тебя.

Она надела их ему через голову, — они, казалось, были привязаны к ленте, — и в одно мгновение крылья идеально легли на свое место. Они были так легки, что Хью едва замечал их, и все же он мог двигать ими — вперед и назад, быстро или медленно, как ему заблагорассудится — так же легко, как двигал руками. Хью был чрезвычайно доволен ими, но взглянул на свою маленькую ночную рубашку с внезапной тревогой.

— Ты сказала, что я буду выглядеть красиво, Жанна, — заметил он. — Я не забочусь о себе, — мальчики не любят пышно одеваться, — но рядом с тобой я буду выглядеть довольно забавно, правда?

— Подожди минутку, — сказала Жанна, — ты еще не готов. Я собираюсь тебя припудрить. Закрой глаза.

Он так и сделал, а потому не мог видеть, что делает Жанна, но почувствовал на своем лице какое-то мягкое дуновение, а когда снова открыл глаза по просьбе Жанны, то увидел, к своему изумлению, что и он теперь одет в такую же красивую блестящую одежду, что и его маленькая кузина. Они выглядели точь-в-точь как два рождественских ангела на глазированном торте последнего дня Рождества.

— Ну вот, — сказала Жанна, — теперь ты доволен? Ты даже не представляешь, как хорошо выглядишь. А теперь, Дуду, мы готовы. Мы должны лететь в замок?

Дуду важно кивнул своей мудрой головой. Жанна взяла Хью за руку, и, хотя Хью не знал, как это делается, они все вместе взлетели на стену и оказались на террасе замка. На этот раз из окон не лился свет, и павлины стояли совершенно неподвижно на своем посту.

— Они что, спят? — спросил Хью.

— Возможно, — впервые заговорил Дуду. — Видишь ли, они ведут однообразную жизнь. Но у нас нет никакого повода беспокоить их.

Они стояли прямо перед дверью, через которую Хью в прошлый раз вошел в длинный освещенный коридор. Пока они стояли в ожидании, дверь медленно открылась, но, к великому удивлению Хью, позади нее все было совершенно по-другому. Им открылся очень большой зал, выкрашенный белой краской. Сводчатый потолок казался таким высоким, что больше походил на небо, чем на крышу дома. Этот большой зал был совершенно пуст, но все же в нем не было холодно, и слабый приятный аромат распространялся по нему, словно невдалеке росли цветы.

Хью и Жанна стояли, держась за руки, и смотрели по сторонам. Дверь, через которую они вошли, бесшумно закрылась, и когда они обернулись, то не увидели никаких признаков двери. Она каким-то образом скрылась среди панелей из белого дерева, образовывавших стены.

— Как же мы теперь выберемся отсюда? — сказал Хью.

Но Жанна только рассмеялась.

— Нам незачем беспокоиться об этом, — сказала она. — В прошлый раз у нас не возникло никаких затруднений. Я хочу знать, что нам делать дальше? Я не вижу выхода из этого зала, и хотя здесь довольно мило, но совсем не весело. Дуду, я хочу, чтобы вы сидели спокойно, — вы все время двигаетесь у меня на голове, что очень неудобно, — и заставляете меня чувствовать себя так, словно на мне шляпка, которая постоянно сваливается.

— Прошу прощения, мадемуазель Жанна, — с большим достоинством ответил Дуду. — Но ты иногда говоришь такие глупости, что совершенно невозможно сдержать свои чувства. Ты сказала: из этого зала нет выхода, в то время как он является входом куда угодно?

— Но как же мы попадем в это куда угодно? — спросила Жанна.

— Действительно! — сказал Дуду, словно теряя терпение. — Когда ты бегаешь взад и вперед по террасе в своей другой жизни, ты не стоишь на одном конце и не говоришь: «Дуду, как мне добраться до другого конца?» Ты двигаешь ногами, которые даны тебе для этой цели. А в нынешних обстоятельствах, вместо ног, вы, естественно…

— Должны использовать крылья! — крикнула Жанна. — О, разумеется. Мы должны лететь. Но, видите ли, Дуду, мы привыкли иметь ноги, бегать и ходить на них, но иметь крылья — это для нас нечто новое.

Дуду все еще смотрел, довольно презрительно, и Хью слегка потянул Жанну за руку.

— Пошли, — сказал он.

— Но куда же нам идти? — спросила Жанна.

Дуду негромко каркнул.

— Действительно, — повторил он. — И зачем только я здесь?

— О, чтобы показать нам дорогу, конечно, — сказала Жанна. — Я полагаю, вы собираетесь управлять нами с моей макушки. Ну что ж, мы вполне готовы.

Они отправились в путь. Полет на этот раз сам по себе доставлял немалое удовольствие, и чем выше они поднимались, тем легче и быстрее он становился. Зал был освещен с крыши, — по крайней мере, свет, казалось, шел из-под арок, таких высоких, что их очертания были едва различимы. Но был ли это дневной свет или что-то еще, дети не знали, а может быть, им и не приходило в голову подумать. Они просто тихо полетели дальше, пока Дуду внезапно не свернул в сторону, и они не оказались перед низкой резной дверью со ступенькой перед ней, достаточно большой, чтобы они могли стоять. Раньше они не замечали этой двери, — зал был так велик, а дверь по сравнению с ним так мала, и ступенька перед ней казалась маленьким выступом в резьбе, пока они не подошли к ней вплотную.

— Не оборачивайтесь, — сказал Дуду, — а то закружится голова. Толкните дверь и сразу входите.

Дети так и сделали. Дверь поддалась, и тут же, — в гобеленовом дворце все двери были ужасно воспитанными, — закрылась за ними. И то, что дети увидели теперь, было маленькой винтовой лестницей, самые нижние ступени которой располагались совсем близко от их ног.

— Здесь, — сказал Дуду, — я вас покину. Вы не сможете заблудиться.

Сказав это, он слетел с головы Жанны. Девочка слегка покачала головой; казалось, она вовсе не жалела, что освободилась от своего головного убора, ибо головной убор с претензиями — дело довольно неприятное.

— Я не против, чтобы вы оставили мою голову в покое, Дуду, — сказала она. — Но вы могли бы для разнообразия пересесть на голову к Шери. Жаль, что вы покидаете нас.

Хью удивленно посмотрел на Жанну. Он не мог понять, как это Жанна осмелилась так холодно говорить с вороном, — она, которая в их дневной жизни так опасалась его, что почти не подходила к нему, боясь, как бы он не превратил ее в мышь или не заколдовал каким-нибудь другим способом!

— Я думаю, что это очень мило со стороны господина Дуду, проводить нас так далеко, — сказал он. — Если бы не он, мы бы никогда не попали в гобеленовый замок.

— Нет, — ответил Дуду, — ты, определенно, не права. — Но он, казалось, не обиделся. — До свидания, — сказал он, — и если у вас возникнут неприятности, помните о прежней договоренности. Свистните три раза.

— До свидания, — сказали изумленные Хью и Жанна. Потому что стоило им это произнести, никакого Дуду рядом не оказалось — он исчез.

— Что за странная у него манера — так внезапно исчезать, — сказала Жанна.

— И что же нам теперь делать? — спросил Хью.

— Разумеется, подниматься по лестнице, пока не увидим, куда она ведет, — сказала Жанна.

— С нашими крыльями это будет довольно неудобно, — сказал Хью. — Лестница такая узкая и извилистая.

Жанна удивленно вскрикнула.

— Крылья! — сказала она. — Но, Шери, у тебя нет крыльев!

— И у тебя тоже! — ответил Хью.

Дети уставились друг на друга, потом повернулись и посмотрели на свои плечи, как будто не могли в это поверить.

— Очень жаль, — сказала Жанна. — Это все Дуду.

— Ничего страшного, — поспешил успокоить ее Хью. — Он не забрал бы их, если бы они нам снова понадобились, и, право же, Жанна, чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что мы никогда не смогли бы подняться по этой лестнице с крыльями.

— Может быть, и нет, — согласилась Жанна. — Во всяком случае, я не смогла бы взобраться на нее с Дуду на голове. Но давай продолжим путь, Шери. Ты не боишься? Я — ни капельки.

— Я тоже, — ответил Хью. — И все же, это очень странное место. Жаль, что с нами нет Дуду, или Упе, или кого-нибудь из них!

Они начали подниматься по крутой винтовой лестнице. Она оказалась настолько узкой, что о том, чтобы идти рука об руку, не могло быть и речи.

— Эта еще хуже, чем лестница в страну лягушек, — сказала Жанна.

Хью с торжеством посмотрел на нее.

— Ну вот, Жанна, теперь ты вспомнила, — сказал он. — Я думаю, ты просто притворялась, будто думаешь, что мне все это приснилось.

— Нет, — ответила Жанна, — ты не понимаешь, Шери. Сейчас я Жанна при лунном свете, а когда мы устраивали кукольный пир, я была Жанной при дневном свете. А ты ведь знаешь, что днем никогда не бывает лунного света.

— Ну, конечно, я не понимаю, — сказал Хью. — Но вот что важно: как получается, что при лунном свете ты помнишь то, что произошло при дневном свете, если при дневном свете ты совершенно забываешь о том, что произошло при лунном свете?

— Я не то чтобы совсем забываю, — сказала Жанна, — но все портится, когда смешивается. К тому же, многие вещи были бы совершенно испорчены, если их вынести на обычный дневной свет. Мне также кажется, что в лунном свете можно видеть дальше — и больше.

Она стояла у подножия лестницы, на ступеньку или две выше Хью, и мягкий свет, который все еще каким-то таинственным образом, казалось, лился сверху, — хотя, если смотреть на винтовую лестницу, ее вершина казалась теряющейся во мраке, — и падал на ее хорошенькое личико. Волосы ее ниспадали на плечи и лежали темными волнами на белоснежном блестящем платье; а в глазах было выражение, которого Хью никогда раньше не замечал, словно она могла видеть далеко-далеко. Хью серьезно посмотрел на нее.

— Жанна, — сказал он, — ты — настоящая загадка. Интересно, ты наполовину фея, или ангел, или сон? Я очень надеюсь, что ты не сон, когда ты находишься в лунном свете. Но, о Господи, я ничего не понимаю.

— Перестань пытаться понять, Шери, — ответила Жанна, — и давай веселиться. Я люблю тебя, Шери, кем бы я ни была, ведь правда?

Она повернулась к нему с такой веселой улыбкой на лице, что Хью тоже не смог удержаться от улыбки.

— Пойдем скорее, — сказала она, — я так хочу узнать, куда ведет эта лестница.

— Позволь мне пойти первым. Ты же знаешь, я мальчик, и будет правильно, если я пойду первым, потому что мы можем встретить что-нибудь, что может тебя напугать, — сказал Хью.

Он встал перед Жанной, и они медленно пошли вперед.

Идти быстро было невозможно. Никогда еще им не встречалось такой извилистой маленькой лестницы. Временами становилось темнее, так что они могли передвигаться только маленькими шагами. Казалось, они поднялись очень высоко, когда сверху донеслось слабое, тихое и жалобное мяуканье. «Мяу, мяу», снова мяукнул кто-то, а потом перестал.

Дети посмотрели друг на друга.

— Кошки! — сказали они одновременно.

— Хорошо еще, — сказал Хью, — что никто из зверей не пошел с нами, потому что многие из них — птицы.

Они поднялись по башенной лестнице, которая привела их в маленький зал, выкрашенный белой краской, подобно большому залу внизу. Он выглядел совершенно чистым, как будто его покрасили только вчера, и все же в нем было что-то странно старое, а в воздухе, казалось, витал слабый запах сухих розовых листьев.

В этом маленьком зале, как раз напротив верхней площадки лестницы, имелась дверь, и по обе стороны от нее стояли кресла, тоже белые, с белой атласной подушкой вместо сиденья. И на каждом из этих стульев сидела самая красивая белая кошка. Единственными яркими пятнами в зале был блеск их зеленых глаз, когда они повернулись к детям.

Жанна подошла поближе к Хью. Но причины для страха полностью отсутствовали. Кошки были настроены очень дружелюбно.

— Мяу! — сказала та, что сидела справа.

— Мяу! — сказала та, что сидела слева.

Потом они посмотрели друг на друга и, наконец, как будто решившись, вытянули правую лапу. Что-то в том, как они это сделали, напомнило Хью и Жанне Дуду, когда тот стоял на одной лапе, а другую выставлял вперед, подобно трости.

— Мяу! — повторили они, на этот раз обе вместе. А затем ясным, хотя и мяукающим голосом, правая кошка обратилась к детям:

— Мадам ждет вас, — сказал он.

Дети не знали, что ответить, поэтому они сказали: «Спасибо».

— Она уже давно ждет, — сказала кошка слева.

— Мне очень жаль, что мы заставили ее ждать, — сказал Хью, почувствовав, как Жанна толкнула его локтем. — Надеюсь, она не слишком долго ждала?

— О нет, — сказала кошка, сидевшая справа, — совсем недолго, не больше трехсот лет.

Жанна вздрогнула от изумления.

— Триста лет, — хотела она сказать, но левая кошка перебила ее.

— Вы не должны удивляться, — поспешно сказала она, и Жанна не могла понять, испугана она или рассержена, или и то и другое вместе. — Вы не должны удивляться. Здесь никто никогда не удивляется.

— Здесь никто никогда не удивляется, — повторила кошка справа. — Вы же знаете, что это Замок Белизны. Вы уверены, что в вас нет ничего цветного? — добавила она с тревогой.

Дети инстинктивно поднесли руки к головам.

— Только наши волосы, — сказали они.

— У меня, видите ли, светло-каштановые волосы, — сказал Хью.

— А у меня чер… — начала было Жанна, но кошки, на этот раз одновременно, прервали ее визгом ужаса.

— О, о, о! — они сказали. — Где ваши манеры? Вы никогда не должны упоминать это слово. У вас, мадемуазель, темные волосы. Вот правильное выражение.

Жанна рассердилась и промолчала. Хью чувствовал себя обязанным защитить ее от обвинения в плохих манерах.

— Вам незачем быть такими придирчивыми, — сказал он кошкам. — У вас такие зеленые глаза, какие только могут быть.

— Зеленый цвет не считается, — холодно ответила кошка справа.

— А откуда нам было это знать? — сказал Хью.

— Не знаю, — ответила кошка слева.

— Но ведь вы могли бы об этом подумать? — сказал Хью, который не был склонен уступать двум кошкам.

— Возможно, — сказала кошка, сидевшая справа. — Но…

Внезапно раздавшийся звук прервал ее, — словно кто-то передвигал скрипучую мебель.

— Мадам прядет, — сказала кошка слева. — Как обычно в это время время.

Обе кошки соскочили со своих кресел, и каждая, встав на задние лапы, начала открывать свою половинку двери, — потому что это была дверь на двух петлях, открывающаяся посередине, и самое смешное в этом было то, что одна сторона открывалась наружу, а другая внутрь, так что сначала, если только вы не стояли точно посередине, вы не могли отчетливо разглядеть, что находится внутри.

Глава VIII. БУРЫЙ БЫК ИЗ НОРРОВЫ

«Нежная, прочная, белая,

Да здравствует волшебная нить!»

Детский мир

Они не должны были удивляться! Жанна и Хью помнили это, но как же трудно было не удивиться!

Сначала они увидели только еще одну белую комнату, маленькую, с любопытным заостренным вверху окном в углу. Но когда двери полностью открылись, стало видно больше. В противоположном углу, было точно такое же второе окно, перед этим окном помещалась прялка, а перед этой прялкой сидела на белом стуле седовласая дама.

Она пряла и не подняла глаз, когда дети вошли. Она казалась полностью поглощенной своей работой. Поэтому дети стояли и смотрели на нее, а кошки спокойно стояли впереди, правая — перед Хью, левая — перед Жанной, не выказывая, конечно, ни малейшего удивления. Следует ли мне называть седовласую даму «старой» или нет, я не знаю. Без сомнения, она была стара, как мы понимаем старость, но все же, за исключением волос, она вовсе не выглядела таковой. Она была очень маленькой, одетой во все белое, и ее руки были самыми красивыми и маленькими, какие вы когда-либо видели. Но так как она не поднимала глаз, Хью и Жанна сначала не могли составить полное представление о ее лице. Они стояли, уставившись на нее, несколько минут, не говоря ни слова. Наконец, ситуация начала, особенно с точки зрения Жанны, становиться довольно глупой, поскольку детям не было позволено удивляться, и они застыли неподвижно, боясь, что кошки станут упрекать их в плохих манерах, если они сделают какие-нибудь замечания.

В коне концов, Жанна слегка потянула Хью за руку.

— Ты не хочешь поговорить с ней? — прошептала она очень, очень тихо.

Обе кошки мгновенно подняли свои правые лапы.

— Видишь? — ответил Хью, укоризненно глядя на Жанну. — Они начинают сердиться.

Тут кошки резко повернулись и посмотрели на детей.

— Мне все равно, — сказала Жанна. — Мне все равно. Это не наша вина. Они сказали, что она ждет нас, и пригласили войти.

— Мне сказали, что это кошка, — неожиданно произнес мягкий голос. — И еще послышалось что-то похожее на «все равно».

Тут же обе кошки бросились на пол, по-видимому, от горя.

— Она кошка, — закричали они. — О, какая самонадеянность! И еще она сказала: «Мне все равно». О Господи! Кто бы мог подумать?

Дама подняла голову и посмотрела на кошек и детей. На ее лице было странное выражение, как будто она только что проснулась. Глаза у нее были нежно-голубые, нежнее и мечтательнее, чем у Хью, а улыбка выглядела довольно грустно. Но выражение ее лица было очень… я не могу подобрать для этого подходящего слова. Казалось, оно задает тебе вопросы и в то же время знает о тебе больше, чем ты сам. Взглянув на нее, невозможно было отвести взгляд.

— Тише, кошки, — сказала она. — Не говорите глупостей, это почти так же плохо, как удивляться.

Кошки тотчас же снова уселись на свои места, такие спокойные и величественные, какими были раньше, а Жанна взглянула на Хью, как бы говоря: «Разве ты не рад, что она их немного пожурила?»

Затем леди перевела взгляд с кошек на детей.

— Все готово, — сказала она, — все нити прямые.

Что они могли ответить? Они понятия не имели, что она имеет в виду, и боялись спрашивать. Очевидно, Белая дама была того же мнения, что и кошки, о том, что удивляться невежливо; очень вероятно, что задавать вопросы было еще и грубо.

Жанна первая набралась храбрости.

— Мадам, — сказала она, — не хочу показаться невежливой, но я очень хочу пить. Наверное, это связано с полетами, потому что мы к ним не привыкли.

— Почему же ты не сказала этого раньше? — спросила дама. — Я могу дать тебе все, что ты захочешь. Все уже давно готово. Желаешь ли ты талую воду или молоко?

— Молоко, пожалуйста, — сказала Жанна.

Леди посмотрела на кошек.

— Принесите, — тихо сказала она. Кошки побежали прочь; они распахнули дверь, как и прежде, но на этот раз оставили ее открытой, и через минуту вернулись, неся между собой белый фарфоровый поднос, на котором стояли две чашки прекрасного густого молока. Они поднесли его детям, которые взяли по одной и выпили с большим удовольствием. Затем кошки забрали чашки и поднос, унесли, вернулись и сели, как прежде.

Дама улыбнулась детям.

— Ну что, — спросила она, — вы готовы?

Она была так добра в случае с молоком, что на этот раз набрался храбрости Хью.

— Нам очень жаль, — сказал он, — но мы не понимаем, чего вы от нас хотите.

— Хотите? — улыбнулась дама. — Да ведь вам ничего не остается, как только слушать. Разве вы не за этим пришли? Послушать истории, которые я сочиняю?

У детей широко открылись глаза — надо полагать, скорее от удовольствия, чем от удивления, потому что Белая дама, казалось, ничуть не рассердилась.

— О! — сказали они одновременно. — Это именно то, что вы прядете? Вы прядете сказки?

— Конечно, — ответила дама. — А как вы думаете, откуда они берутся, все эти истории там, внизу? — Она указала вниз, в направлении лестницы и большого зала. — Да ведь я здесь уже… нет, вам было бы страшно услышать, как долго, по вашим меркам, я сижу здесь за прялкой. Я пряду у этого окна, затем зажигаю свет, и пряду у другого. Если бы вы только увидели клубок, который я спряла! А нити! Не часто такие маленькие дети, как вы, приходят сюда, но иногда это случается. Так что для вас все готово.

— Как чудесно! — сказал Хью. — Но, наверное, иногда нити запутываются, и тогда запутываются истории.

— Именно так, — подтвердила Белая дама. — Нити моих историй нуждаются в бережном обращении, но иногда люди грубо хватают их, рвут и путают, и тогда, конечно, они перестают быть красивыми. А теперь, готовьтесь слушать. Что бы вы хотели услышать? Первая история — это очень, очень старая сказка. Я пряла ее для ваших прапрабабушек; не хотите ли, чтобы я снова спряла ее для вас?

— О, пожалуйста, — сказали Жанна и Хью одновременно.

— Тогда сядьте на пол и прислонитесь головами к моим коленям, — сказала дама. — Закройте глаза и слушайте. Это все, что вам нужно сделать. Не обращайте внимания на кошек, они будут вести себя очень тихо.

Хью и Жанна сделали, как она велела. Они склонили головы — гладкую черную маленькой девочки и белокурую кудрявую мальчика — на белое платье леди. Вы даже представить себе не можете, какое оно было мягкое и приятное на ощупь. Они погрузились в полусонное состояние; они закрыли глаза, и им не хотелось открывать их снова. Но на самом деле они не заснули; дама начала вращать колесо, и сквозь тихое жужжание послышался голос, но был ли это шум колеса или голос дамы, они сказать не могли. И это была старая-престарая история, которую рассказало им колесо.

ИСТОРИЯ ПРЯЛКИ

— Слушайте, дети, — начало оно.

— Мы слушаем, — сказала Жанна довольно раздраженно. — Не надо повторять это снова.

— Тише, Жанна, — одернул ее Хью, — оно ничего не будет рассказывать, если ты будешь его перебивать.

— Слушайте, дети, — повторил голос, и на этот раз Жанна промолчала.

— Когда-то, очень давно, в прекрасном замке жила прекрасная Принцесса. Она была молодая и очень-очень красивая; это говорили все, кто ее видел. А еще она была единственным ребенком своих родителей, которые не отказывали ей ни в чем. При ее рождении, феи преподнесли ей ценные подарки — ни одно злое пожелание не было произнесено над ее колыбелью. Только фея, наделившая ее здравым смыслом и острым умом, обронила несколько слов, которые заронили смутное беспокойство в ее родителях.

— Ей понадобятся мои подарки, — сказала фея. — Если она сумеет хорошо их использовать, то они и эти золотые шары очень ей помогут.

И, целуя ребенка, она положила на подушку три прелестных золотых шарика, и как только малышка увидела их, то тут же радостно улыбнулась и протянула свои маленькие ручки, чтобы схватить их.

Разумеется, это были волшебные шарики — сначала они были достаточно малы, чтобы маленькая Принцесса могла держать их в своих ручках, но по мере того, как она росла, они тоже увеличивались в размерах, пока, — когда ей исполнилось шестнадцать лет, — не стали размером с апельсин. Они были золотыми, но при этом не твердыми и не тяжелыми, и ничто не могло их испачкать или повредить. На протяжении всего детства, и в девичестве они были любимой игрушкой Принцессы. Она никогда не расставалась с ними, и к тому времени, когда выросла высокой и красивой девушкой, она научилась ловить их так же ловко, как индийский жонглер. Она могла удерживать их в воздухе одновременно, и никогда не позволяла ни одному упасть на землю. И все люди вокруг привыкли видеть свою прелестную Принцессу, когда она бродила по садам и лесам около замка, подбрасывая на ходу шары и снова подхватывая их без малейшего усилия.

Помня слова феи, подарившей их, отец и мать, естественно, радовались ее любви к волшебному подарку, и всем во дворце было запрещено смеяться или говорить, что это совсем по-детски для взрослой принцессы, — так много играть с шариками, забавлявшими ее в детстве.

Принцесса вовсе не была глупой. Она хорошо училась, и ей это нравилось; она была разумна, сообразительна и очень храбра. Так что никто не был склонен смеяться над ее милой забавой, даже если бы им и не запрещали этого делать. И она была так добра и весела, что если когда-нибудь во время своих прогулок встречала маленьких детей, которые смотрели на ее шары удивленными глазами, она заставляла своих дам остановиться, а сама подбрасывала шары в воздух, все выше и выше, ловя их снова, когда они летели обратно, и смеялась от удовольствия, видя, как маленькие существа восхищаются ее мастерством.

Она была такой счастливой Принцессой, что яркие шары напоминали ей саму себя — готовую поймать каждый лучик солнца и сделать его пленником. И пока ей не исполнилось шестнадцать лет, ни одно облачко не омрачало ее сияния. Примерно в это же время она заметила, что король, ее отец, стал выглядеть озабоченным и серьезным, и его часто посещали гонцы из самых дальних частей его королевства. Раз или два она даже услышала оброненные слова, которых не могла понять, кроме того, что было очевидно, — в скором времени им грозит какое-то несчастье. Однако, желая избавить дочь от всех горестей, король и королева приказали не говорить ей о беде, постигшей страну, и Принцесса ничего не могла узнать, даже расспросив своих фрейлин или старую няню, которая до сих пор никогда не отказывалась говорить ей то, что она хотела знать.

Однажды, гуляя по саду и играя, как обычно, своими золотыми шарами, она встретила девушку, которая, спрятавшись в кустах, горько плакала. Принцесса тотчас же остановилась, чтобы спросить ее, в чем дело, Но девушка только покачала головой и продолжала плакать, отказываясь отвечать.

— Я не смею сказать вам, Принцесса, — сказала она. — Не смею. Вы добрая, и я не смею винить вас в своих несчастьях. Если бы вы знали все, то пожалели бы меня.

И это было все, что она сказала.

Это была хорошенькая девушка, примерно одного возраста и роста с Принцессой, и Принцесса, поговорив с ней, вспомнила, что иногда видела ее раньше.

— Вы ведь — дочь садовника, не так ли? — спросила она.

— Да, — ответила девушка. — Мой отец — королевский садовник. Но я уехала с бабушкой. Они только вчера послали за мной, чтобы я вернулась домой… и… и… о, на следующей неделе я должна была выйти замуж за молодого пастуха, который любил меня с детства!

И с этими словами девушка снова разрыдалась, но больше не сказала ни слова.

В это время гувернантка принцессы, которая немного отстала, — иногда, играя с шарами, Принцесса бежала очень быстро, — подошла к двум молодым девушкам, разговаривавшим между собой. И когда она увидела, кто была собеседница принцессы, ей стало не по себе.

— Что она вам сказала, принцесса? — нетерпеливо спросила она. — Я вижу, это дочь садовника.

— Да, — ответила Принцесса. — Она дочь садовника, и у нее большие неприятности. Это все, что я знаю, потому что она ничего не говорит мне, кроме того, что она должна была выйти замуж на следующей неделе, а потом начинает плакать. Хотела бы я знать, в чем ее печаль, потому что, возможно, я могла бы ей помочь. Я отдала бы ей все свои деньги, если бы это помогло ей, — и Принцесса, казалось, сама готова была заплакать.

Но девушка только покачала головой.

— Нет, Принцесса, — сказала она, — это мне не поможет. Это не ваша вина, но мне очень тяжело!

Гувернантка казалась очень испуганной и резко заговорила с девушкой, упрекая ее за то, что она досаждает Принцессе своим горем. Принцесса была удивлена, потому что все ее дамы до сих пор, по желанию короля и королевы, поощряли ее быть доброй и сочувственной к тем, кто попал в беду, и делать все возможное, чтобы утешить их. Но так как ее также учили быть очень послушной, она не стала возражать, когда гувернантка попросила ее оставить девушку и вернуться в замок. Однако весь этот день Принцесса была молчалива и подавлена. Это был первый раз, когда тень упала на ее безмятежное счастье.

На следующее утро, когда она проснулась, солнце ярко светило. Это был чудесный весенний день. Прекрасное настроение Принцессы, казалось, вернулось. Она сказала себе, что расскажет королеве-матери о своей встрече с бедной девушкой, и, без сомнения, королева придумает какой-нибудь способ помочь ей. От этой мысли ей стало так легко, что она велела своим слугам принести ей красивое белое платье, отделанное серебром, которое было сшито для нее еще накануне. К ее удивлению, девушки в замешательстве переглянулись. Наконец, одна из них ответила, что королева была недовольна платьем и отослала его, но что к вечеру будет готово еще более красивое, отделанное золотом. Принцесса была озадачена; она не была так глупа, чтобы заботиться о платье, но ей казалось очень странным, что ее мать поступила так с таким прекрасным платьем. Но еще больше удивилась она тому, что, как только она оделась, ей принесли послание от короля и королевы, в котором они просили ее весь этот день оставаться в своих комнатах и никуда не выходить по причине, которая должна быть ей объяснена позже. Она не возражала, так как была покорной и послушной воле своих родителей, но ей было странно и грустно проводить этот прекрасный весенний день взаперти в своих комнатах, тем более что в ее любимом будуаре, — башенке, выходившей окнами во двор замка, — она обнаружила плотно задернутые шторы, как будто была ночь, и гувернантка сказала ей, что это тоже приказ короля; Принцессу попросили не смотреть в окна. При этих словах она почувствовала некоторую досаду.

— Я готова повиноваться моим родителям, — сказала она, — но мне бы хотелось, чтобы они доверяли мне, потому что я уже не ребенок. Какое-то несчастье грозит нам, я чувствую, и оно скрыто от меня, как будто я могу быть счастлива и спокойна, когда горе нависло над моими дорогими родителями или народом.

Но ей ничего не объяснили, и весь этот день она сидела в своей темной комнате, печально играя золотыми шарами и размышляя о скрываемой от нее тайне. А ближе к середине дня из внутреннего двора донесся шум. Казалось, кто-то бегает взад и вперед, слышится топот лошадей и тяжелые шаги, а время от времени — слабый плач.

— Отправляется ли сегодня король на охоту? — спросила она у своих дам. — И чей это плач я слышу?

Но дамы только молча качали головами.

К вечеру все, казалось, успокоилось. Принцессу, как обычно, попросили присоединиться к родителям, и ей принесли бело-золотую мантию. Она с удовольствием надела ее и сказала себе, что, в конце концов, никакого страшного несчастья быть не может, потому что иначе не было бы признаков радости, которые она заметила, проходя по дворцу. Никогда еще ее родители не были такими нежными и любящими. Казалось, они смотрели на нее так, словно никогда прежде она не была дорога им так, как сейчас, и принцесса была так тронута этими доказательствами их любви, что не решилась беспокоить их вопросами, на которые они, возможно, не хотели отвечать.

На другой день во дворце все шло своим чередом, и Принцессе казалось, что все испытывают общее чувство, словно какая-то великая опасность благополучно миновала. Но это длилось недолго; дня через три в замок снова явился запыленный и утомленный быстрой и тяжелой ездой гонец; лица помрачнели; король с королевой, по-видимому, снова были подавлены горем. Но Принцессе опять ничего не было сказано.

Она бродила по садам и замковым угодьям, играя, как обычно, со своими шарами, но с грустью размышляя, что представляет собой эта таинственная беда. И когда она проходила мимо птичьего двора, то услышала звук, который, казалось, соответствовал ее мыслям — кто-то плакал. Принцесса обернулась, чтобы посмотреть, кто это. Она увидела молодую девушку примерно своего возраста, которую очень хорошо знала в лицо, потому что она была дочерью королевской птичницы, и принцесса часто видела, как она гоняла стада индеек или гусей на поля или кормила красивых петухов и кур, которыми королева очень гордилась.

— В чем дело, Бруна? — спросила Принцесса, поверх калитки. — Крысы съели какого-нибудь маленького цыпленка, или твоя мать отругала тебя за то, что ты разбила несколько яиц?

— Ни то, ни другое, Принцесса, — сказала девушка сквозь рыдания. — Цыплят никогда не едят, и мама редко ругает меня. Моя беда гораздо хуже, но я не осмеливаюсь рассказать ее вам — вам, как никому другому на свете.

А гувернантка Принцессы, подошедшая как раз в этот момент, опять выглядела очень испуганной и встревоженной.

— Принцесса, — сказала она, — что за привычку вы приобрели: болтать со всеми этими глупыми девицами. Немедленно возвращайтесь со мной во дворец.

— Я и раньше часто разговаривала с Бруной, — мягко сказала Принцесса, — и никто меня за это не упрекал. Она — красивая девушка, и я знаю ее всю свою жизнь. Кто-то говорил, что она помолвлена с одним из охотников моего отца, и я хотела спросить, правда ли это. Может быть, они слишком бедны, чтобы пожениться, и потому она плачет.

Бруна услышала, что сказала Принцесса, и заплакала еще сильнее.

— Ах да, это правда! Но теперь я никогда, никогда не выйду за него замуж.

Но гувернантка Принцессы не позволила ей расспрашивать дальше. Она поспешила обратно в замок, и Принцесса, более чем когда-либо уверенная в том, что речь идет о какой-то таинственной беде, не смогла получить никаких объяснений.

В ту ночь она не видела короля и королеву, а на следующее утро случилось нечто странное — ее белая с золотом мантия исчезла. И все, что ее слуги могли сказать ей, было то, что ее забрали по приказу королевы.

— Значит, — сказала Принцесса, — от меня и вправду скрывается какая-то беда.

А когда она вошла в свою башенку и обнаружила, как и прежде, что все окна закрыты, так что она не может ничего увидеть снаружи, она села и заплакала от горя и тревоги.

И снова, около полудня, раздался тот же шум. Во дворе слышался топот лошадей и тяжелые шаги, и сквозь все это доносился слабый, сдавленный плач. Принцесса больше не могла выносить это. Она раздвинула занавески, открыла ставни и выглянула наружу. Из окна ей был хорошо виден двор. Как она и подозревала, он был полон людей; ряды всадников выстроились по бокам, а впереди, на ступенях, стояли король и королева и смотрели на странный предмет. Это был огромный бык: никогда еще принцесса не видела такого быка. Он был темно-коричневого цвета и нетерпеливо рыл землю перед собой, а на спине у него сидела молодая девушка, на которую Принцесса взглянула с удивлением. На мгновение ей показалось, что это она сама, и что ей снится сон! Девушка была одета в белое с золотом платье Принцессы, но лица ее не было видно, так как оно было закрыто густой вуалью, а множество женщин и слуг, стоявших вокруг, горько плакали. Как, очевидно, и сама девушка. Огромный бык нетерпеливо дернулся, девушка схватила его за рога, чтобы не упасть, и он помчался со страшной скоростью; раздался громкий крик, наполовину от страха, наполовину от радости, при виде того, что он убегает.

В эту минуту Принцесса услышала, как кто-то приближается к ее комнате. Она поспешно задернула занавески и села, играя своими шарами, как будто ничего не видела.

Она никому не сказала ни слова, но задумалась; в тот же вечер за ней прислали отец и мать, которые, как всегда, встретили ласково, оказывая всевозможные знаки самой нежной привязанности. Несколько дней прошло спокойно, а Принцесса все еще пребывала в задумчивости.

И вот однажды вечером, когда она сидела со своей матерью, король вдруг вошел в комнату в величайшем смятении и, не видя Принцессы, так как уже смеркалось, воскликнул:

— Мы опять потерпели неудачу. Мы не смогли обмануть чудовище. Оно клянется, что не прекратит бесчинствовать, пока не получит настоящую Принцессу, нашу любимую дочь. Оно появилось снова, еще более разъяренное, чем когда-либо; оно вырывает деревья с корнем, разрушает дома людей, топчет их поля и наполняет страну ужасом. Что же делать? Люди говорят, что больше не могут этого выносить. Девушка Бруна была найдена в синяках и крови на обочине дороги далеко отсюда, и она говорит то же, что и дочь садовника, о ярости монстра, обнаружившего, что его обманули.

Королева пыталась помешать королю рассказывать все это, но он был слишком взволнован, чтобы заметить ее знаки, и действительно, достаточно было нескольких слов, чтобы Принцесса поняла все. Она встала со своего места и подошла к нему. Увидев ее, король в отчаянии всплеснул руками. Но принцесса спокойно сказала: «Отец, ты не должен ничего скрывать от меня».

И родителям пришлось ей все рассказать. В течение многих недель ужасное чудовище, которое она видела во дворе, наполняло страну ужасом. Оно внезапно появилось в отдаленной части королевства — как говорили, из страны за морем под названием «Норрова» — и опустошило ее, ибо, хотя на самом деле не убивало и не пожирало, оно вырывало деревья, вытаптывало посевы и наводило ужас на всех, кто попадался ему на пути, как и говорил король. А когда его умоляли о пощаде и возвращении в свою страну, оно проревело голосом, похожим то ли на человеческий, то ли на рев быка, — что оставит их в покое, как только король отдаст за него замуж свою дочь.

Гонец за гонцом прибывал во дворец с просьбой о помощи. Были посланы войска, чтобы схватить чудовище и заключить его в тюрьму. Но это оказалось бесполезно — его нельзя было поймать. Ничто не могло успокоить его, кроме обещания Принцессы, а так как было ясно, что он не простой бык, а существо, наделенное магической силой, то страх деревенских жителей перед ним был безграничен. Они угрожали восстанием, если не будет найдено какое-нибудь средство избавить их от ужасного гостя. Тогда король созвал самых мудрых из своих советников, и, видя, что сила бесполезна, они решили прибегнуть к хитрости. О том, чтобы отдать Принцессу, не могло быть и речи, и была выбрана хорошенькая девушка примерно ее возраста и роста — дочь садовника, та самая, которую Принцесса застала оплакивающей свою судьбу, — одета в одно из прекрасных одеяний своей госпожи, и послана весть быку, что его требование будет удовлетворено. Он примчался. Со всех сторон замок охраняли солдаты, хотя они прекрасно знали, что их сила против него — ничто. Король и королева, притворяясь, будто оплакивают потерю своей дочери, сами передали ему фальшивую принцессу.

Она вскочила ему на спину, и он помчался вместе с ней — вверх по холму, вниз по долине, по каменистой и гладкой земле, через реки и леса, — сказала девушка, — все быстрее и быстрее, пока, наконец, не наступил вечер, и он не остановился и не заговорил с ней в первый раз.

— Сколько сейчас времени, дочь короля? — спросил бык.

Девушка на мгновение задумалась. Затем, забыв о своем притворном положении, она бездумно ответила:

— Должно быть, уже поздно. Примерно в это время мой отец собирает цветы, чтобы украсить обеденный стол короля и королевы.

— Раз, два, три, прочь! — ревел бык, каждый раз грубо встряхивая девушку и в последний раз сбросив ее со спины. — Тебе должно быть стыдно, дочь садовника, выдавать себя за настоящую Принцессу.

С этими словами он оставил ее, избитую и напуганную до полусмерти, на земле, а сам бросился прочь; куда — она не знала. Только через два дня несчастная дочь садовника нашла дорогу домой, радуясь, что снова оказалась в безопасности.

Тем временем ужасы и разрушения, вызванные страшным быком, возобновились, и, как и прежде, к королю постоянно прибывали гонцы, умоляя его найти какие-нибудь средства для защиты своих несчастных подданных. Король и королева были почти вне себя от беспокойства. Они твердо решили только одно — ничего не говорить Принцессе.

Глава IX. БУРЫЙ БЫК (Продолжение)

…И она

Рассказала им старинную историю.

Мэтью Арнольд

— Она так отважна, — сказала королева, — что легко себе представить, как она поступит, если узнает об этом.

— У нее такое доброе сердце, — сказал король, — она может посчитать своим долгом принести себя в жертву нашему народу.

И бедные король и королева горько заплакали при одной только мысли об этом, а всем придворным дамам и слугам Принцессы было приказано ни в коем случае не допустить, чтобы она услышала хотя бы намек на эту ужасную историю. И все же случилось так, что у нее появились подозрения при виде плачущей Бруны. Ничего другого не оставалось, как снова попытаться обмануть чудовище; и Бруна, еще более красивая девушка, чем дочь садовника, была на этот раз избрана изображать Принцессу. Но все произошло точно так, как и в первый раз. Бурый бык умчался со своей добычей, весь день несчастная Бруна тряслась на его спине, и снова, когда наступила ночь, он остановился на том же самом месте.

— Сколько сейчас времени, дочь короля? — спросил он.

Глупая Бруна, радуясь возможности немного отдохнуть, поспешно ответила:

— О бурый бык, должно быть, уже поздно, я ужасно устала. Наверное, сейчас моя мать относит все яйца, отложенные за день, на королевскую кухню.

— Раз, два, три, прочь! — взревел бык, каждый раз грубо встряхивая дочь птичницы, и, в конце концов, сбросив ее на землю. — Как тебе не стыдно, дочь птичницы, называть себя настоящей Принцессой.

С этими словами он бросился прочь, разъяренный, и с того дня снова начались разрушения и ужасы, а Бруна нашла дорогу домой, вся в синяках и слезах, чтобы поведать о случившемся с ней.

Такова была история, рассказанная теперь принцессе, и когда она слушала, на ее лице появилось странное выражение решимости и мужества.

— Остается только одно, — сказала она. — Это ребячество — пытаться обмануть существо, которое явно не то, чем кажется. Отпустите меня. Поверьте, это самое лучшее, что можно сделать. Даже если я погибну, это будет во благо стране. Пусть лучше случится так, чем наши люди будут изгнаны из своих домов, а страна опустошена, и счастливая жизнь навсегда покинет ее.

У короля и королевы не нашлось другого ответа, кроме слез. Но Принцесса оставалась непреклонной, и они были вынуждены сделать то, на что она решилась. К чудовищу был послан гонец, чтобы в третий раз сообщить ему, — его условия будут приняты, и остаток дня все провели во дворце в слезах и причитаниях.

Как ни странно, только одна Принцесса не проронила ни слезинки. Она казалась такой же веселой, как всегда; она играла своими золотыми шарами и старалась успокоить своих скорбящих родителей; она была так храбра и полна надежд, что бедные король и королева невольно почувствовали себя немного утешенными.

«Это хороший знак, что она никогда не переставала играть со своими шарами, — говорили они друг другу. — Кто знает, может быть, предсказание феи сбудется, и шары каким-то образом помогут ей спастись?»

— Они — мой острый ум и здравый смысл, — сказала Принцесса, смеясь, потому что ей часто рассказывали о словах феи.

И король, и королева, и все придворные дамы и господа смотрели на нее с удивлением, восхищаясь ее мужеством, но удивляясь тому, что у нее хватало духу шутить в такую минуту.

На следующее утро, в обычное время, явился ужасный гость. Он медленно прошел по замковому двору и остановился у главного входа, нетерпеливо потряхивая своей огромной головой. Его не заставили долго ждать; двери распахнулись настежь, и на верхней ступеньке лестницы, ведущей вниз, показалась молодая Принцесса, бледная, но решительная, с распущенными по плечам белокурыми волосами, сверкая золотыми шарами, медленно спускавшаяся по ступенькам и подбрасывавшая их на ходу. И, в отличие от фальшивых принцесс, она была одета во все черное, без единого драгоценного камня или какого-либо украшения — ничего, кроме шаров, и еще ее волосы блестели в солнечном свете. На этот раз не было ни солдат, ни толпы плачущих друзей; горе короля и королевы было теперь слишком реальным, чтобы показывать его, и Принцесса попросила, чтобы никто не видел, как она уходит.

Бурый бык стоял неподвижно, точно ягненок, ожидая, когда она сядет на него, а затем тихим шагом тронулся в путь. Принцессе не нужно было держаться за его рога, чтобы не упасть, настолько плавным был его шаг. И все время, пока она ехала, она мягко подбрасывала свои шары в воздух, ловя их, когда они падали. Но бурый бык не произнес ни слова.

Солнце поднялось высоко в небе и изливало на непокрытую голову девушки весь жар своих лучей. Но едва только она почувствовала это, они достигли леса, где зеленая тень летних деревьев стала приятным укрытием. А когда они снова вышли из леса на другой его стороне, солнце уже клонилось к закату; вскоре оно скрылось за горизонтом, и наступил вечер. Как и прежде, бурый бык остановился.

— Дочь короля, — сказал он таким нежным, хотя и глубоким голосом, что Принцесса вздрогнула от неожиданности, — который час? Скажи мне, дочь короля, молю тебя.

— Бурый бык, — ответила Принцесса без малейшего колебания, потому что те, кому нечего скрывать, всегда бесстрашны и готовы говорить правду. — Бурый бык, уже поздно. Должно быть, король и королева, мои отец и мать, уже сидят за своим одиноким ужином и думают обо мне, потому что в этот час я обычно спешила к ним, бросая на ходу свои прелестные шарики.

— Благодарю тебя, истинная Принцесса, — сказал бык прежним тоном и поспешил дальше.

Вскоре наступила ночь; бедная Принцесса так устала и хотела спать, что сама не заметила, как ее хорошенькая головка опускалась все ниже и ниже, пока, наконец, она крепко не заснула на широкой спине быка, положив свою белокурую голову между его рогами.

Она спала так крепко, что не заметила, как он остановился; но ей приснился странный сон. Словно бы кто-то осторожно поднял ее и положил на кушетку, и ласковый голос прошептал ей на ухо: «Спокойной ночи, моя прекрасная принцесса».

«Это, наверное, был сон», — сказала она себе. Откуда у быка могут взяться руки, чтобы поднять ее, или как такое грубое, свирепое существо, как он, может быть таким нежным и добрым? Да, наверное, это был всего лишь сон, потому что, проснувшись, она увидела огромного монстра, стоящего рядом с ней на своих четырех ногах, как обычно; и все же это было странно, потому что она обнаружила, что лежит на восхитительном мшистом ложе, и самый мягкий и сухой мох был собран вместе в качестве подушки, а рядом с ней стояла чашка свежего молока и лежала лепешка овсяного хлеба для ее завтрака. Откуда это взялось? — спросила она себя, с аппетитом завтракая, потому что ничего не ела со вчерашнего утра. Она начала думать, что бык, в конце концов, не так уж плох, и гадала, уж не в волшебную ли страну он собирается ее увезти. И, думая об этом, она подбросила свои шары, которые лежали рядом с ней, в воздух, и утреннее солнце поймало их блеск и, казалось, заставило его снова танцевать на ее ярких светлых волосах. Внезапная фантазия овладела ею.

— Лови, — сказала она быку, бросая в него шар. Тот вскинул голову, и, к ее удивлению, шар зацепился за один из его рогов.

— Лови, — повторила она, и он поймал второй.

— Лови, — сказала она в третий раз. Великан поймал его зубами, точно собака, осторожно поднес и положил у ее ног. Она взяла шар и робко погладила его по голове, и никто из тех, кто видел нежное, трогательное выражение, которое появилось в его больших круглых глазах, не поверил бы, что это и есть то жестокое чудовище, о котором рассказывали. Он не произнес ни слова, — казалось, у него уже не было сил говорить, — но знаками дал понять Принцессе, что пора продолжать путь, и она, как и прежде, вскочила ему на спину.

Весь этот день бык мчался дальше, но Принцесса уже привыкла к своему странному скакуну и чувствовала себя менее усталой и испуганной. Когда солнце припекало, бык непременно находил укромную тропинку, где деревья заслоняли их от яркого света, а когда дорога была неровной, он замедлял шаг, чтобы ее не трясло.

Поздно вечером Принцесса услышала далекий шум, который по мере того, как они двигались, казалось, становился все громче и громче.

— Что это такое, бурый бык? — спросила она, почему-то немного испугавшись.

Бурый бык поднял голову и огляделся. Да, солнце зашло, и он мог говорить. Глубоким голосом, он ответил:

— Море, дочь короля, море, которое приведет нас с тобой в мою страну Наррову.

— И как же мы переправимся через него, бурый бык? — сказала она.

— Не бойся, — ответил он. — Положи голову и закрой глаза, никто и ничто не причинит тебе вреда.

Принцесса сделала так, как он велел. Она слышала, что шум волн приближался все ближе и ближе, холодный ветер дул ей в лицо, и она, наконец, почувствовала, как ее огромный «конь» нырнул в воду, потому что она плеснулась ей на руку, свисавшую вниз, а потом она услышала, как бык, задыхаясь и фыркая, смело поплыл вперед. Принцесса съежилась на его спине; она совсем не хотела промокнуть. Но она не испугалась. Она привыкла к движению своего огромного «коня» и, крепко зажмурив глаза, не замечала, как близко от нее вода, и ей казалось, что она просто спит. Через некоторое время она и в самом деле крепко заснула, и ей приснилось, будто она сидит у окна в своей маленькой башенке, ощущая легкое дуновение ветерка.

Когда она проснулась, то была одна. Она лежала на кушетке, но на этот раз не из мха, а из самого богатого и мягкого шелка. Она потерла глаза и огляделась. Была ли она в замке своего отца? Неужели ее молодость и мужество смягчили сердце чудовища и заставили его отнести ее обратно в счастливый дом? На мгновение ей показалось, что так оно и есть, — но нет, когда она снова огляделась, ни одна из комнат ее старого дома не была так прекрасна, как та, в которой она очутилась. Даже большой зал ее матери, который она всегда считала таким великолепным, не мог сравниться с тем, что она видела. Он был не очень большим, но больше походил на сказочную страну, чем все, что она когда-либо себе представляла. Самые красивые цветы росли вдоль стен, тут и там фонтаны с нежным ароматом освежали воздух, пол был покрыт коврами самых богатых оттенков и нежной фактуры. Среди цветов пели птицы, в мраморных бассейнах резвились золотые и серебряные рыбки — это была самая настоящая сказочная беседка. Принцесса села и огляделась по сторонам. Не было видно ни души, не раздавалось ни единого звука, кроме журчания фонтанов и тихого щебета птиц. Она восхищалась, но была очень голодна, а так как долгий сон освежил ее, она больше не чувствовала желания оставаться на кушетке. Поэтому она пересекла комнату и подошла к занавеске, которая, как ей показалось, скрывала дверь. Она отодвинула занавеску, дверь за ней была уже открыта; она оказалась во второй комнате, почти такой же красивой, как и первая, и освещенной точно так же разноцветными лампами, свисавшими с потолка. И, к ее великой радости, перед ней был уже накрыт стол для ужина с всякими вкусными фруктами, и хлебом, и пирожными, и всем, что только могла пожелать юная Принцесса. Она была так голодна, что тотчас же села за стол и вдруг с удивлением обнаружила, что он накрыт на двоих!

— Может быть, бык придет ужинать со мной? — сказала она себе, улыбнувшись этой мысли. — Приходите, если хотите, мистер Бык; я нахожу ваш дом очень красивым и благодарю вас за гостеприимство.

И едва она произнесла эти слова, голос, который почему-то показался ей знакомым, ответил:

— Благодарю вас, милостивая Принцесса, за ваше разрешение. Без него я не смог бы войти к вам так, как сейчас, — и, подняв глаза, она увидела, что в другую дверь, которую она не заметила, входит совершенно неожиданный посетитель.

Это был не бык, а молодой Принц, такой же, как наша красавица Принцесса, которая, подобно другим молодым девушкам, иногда мечтала о том, как он приедет на великолепном коне, окруженный своими спутниками в галантных нарядах, чтобы просить у ее родителей ее руки. Он был хорошо сложен и мужествен, с приятным выражением лица, и одет, конечно, безупречно. Принцесса с досадой взглянула на свое простое черное платье, и ее прекрасное лицо вспыхнуло.

— Я не знала, — начала она. — Я думала, что не увижу никого, кроме бурого быка…

Принц весело рассмеялся. Он, естественно, был в хорошем расположении духа, как всякий человек, который после десяти лет, проведенных в ужасном и отвратительном обличье, вел себя как грубый и угрюмый бык, а не как благородный джентльмен, вдруг снова принял свой прежний человеческий облик.

— Я был быком, — сказал он, — но вы, Принцесса, изменили меня. Как могу я выразить вам свою благодарность?

— Вы мне ничего не должны, — мягко ответила Принцесса. — Я сделала это, чтобы спасти своих родителей и наш народ. Если я сослужила вам службу, то для меня это достаточная награда. Но, — прибавила она, — жаль, что я не захватила с собой несколько красивых платьев. Должно быть, вам неприятно видеть эту уродливую черную шляпку.

Принц просил ее не беспокоиться о таком пустяке — для него она была прекрасна, как день, в любом наряде. Они поужинали, хотя Принцессе показалось странным, что она сидит одна за столом с молодым человеком, которого никогда прежде не видела.

А после ужина ей вдруг пришла в голову странная мысль.

— Лови, — сказала она, вынимая первый шар из кармашка своего платья, где она всегда носила их, и бросила его через стол принцу с обычным своим искусством, не разбив посуду и не задев лепестков цветов, которыми она была украшена.

Принц ловко поймал его, а когда она бросила второй, снова крикнув: «Лови!», он вернул ей первый, оставив свободной руку для третьего.

— Да, — сказала принцесса, продолжив эту игру некоторое время. — Я вижу, что вы настоящий принц, — как ни странно, он был так же искусен в игре, как и она сама.

Они долго играли с ее шарами, подбрасывая их все выше и выше, не давая ни одному из них упасть, и смеялись от удовольствия, словно дети.

Вдруг Принц вскочил со своего места, и лицо его стало печальным и серьезным.

— Я должен идти, — сказал он, — час моей свободы миновал.

— Идти? — с удивлением и огорчением молвила Принцесса, потому что нашла принца очень приятным собеседником. — Вы должны идти? И оставить меня здесь одну?

Она выглядела так, будто вот-вот заплачет, и Принц выглядел так, словно тоже вот-вот заплачет.

— Увы, Принцесса! С вами я почти забыл о своей печальной судьбе, — сказал он, а потом объяснил ей, что много лет назад он был заколдован злой феей, которая поклялась отомстить его родителям за какое-то воображаемое оскорбление, нанесенное ей. Ему пришлось принять облик быка и сеять ужас повсюду, куда бы он ни пошел; и это заклятие должно было оставаться в силе до тех пор, пока он не встретится с прекрасной Принцессой, которая по своей доброй воле вернется с ним в его страну и будет относиться к нему дружелюбно.

— Тогда все в порядке! — радостно воскликнула Принцесса. — Почему же у вас такой грустный вид?

— Увы! Нет, — вздохнул Принц, — чары разрушены лишь частично. Я могу принимать свой естественный облик только в течение трех часов каждый вечер после захода солнца. И так должно быть еще три года. После этого, если ваша доброта будет продолжаться так долго, мой облик вернется ко мне насовсем. Но в течение этого времени вам придется жить одной, за исключением тех трех часов, которые я могу проводить с вами в этом моем заколдованном дворце. Вам не будет причинено никакого вреда, все ваши желания будут удовлетворены невидимыми слугами; но для такой молодой и прекрасной Принцессы, как вы, это будет суровое испытание, и я чувствую, что не имею права просить вашего согласия.

— И ничего нельзя сделать? — сказала Принцесса. — Ничего такого, что могло бы сократить срок действия заклятия?

— Ничего, — с сожалением ответил Принц. — Любая попытка сделать это приведет к ужасным последствиям. Я сбрасываю свою ненавистную кожу на закате, но через три часа я должен снова надеть ее.

Он бросил взгляд в угол комнаты, где, — Принцесса не заметила этого раньше, — лежала грудой коричневая бычья шкура.

— Отвратительно! — сказала Принцесса, сжимая свои прелестные ручки. — Мне хотелось бы сжечь ее.

Принц побледнел от страха.

— Тише, Принцесса! — попросил он. — Никогда не произносите таких слов. Любой опрометчивый поступок имел бы самые ужасные последствия.

— Какие же? — с любопытством спросила Принцесса.

Принц подошел к ней ближе и тихо ответил:

— Что касается меня, то в этом случае я бы, вероятно, никогда больше вас не увидел.

Принцесса покраснела. Но, учитывая, что он провел десять лет в облике быка, ей показалось, что манеры Принца не заслуживают осуждения, и она пообещала ему, что подумает над его словами и к следующему вечеру сообщит ему о своем решении.

Ей захотелось заплакать, когда она снова очутилась совсем одна в огромном чужом дворце, потому что ей было всего шестнадцать лет, хотя она была такой храброй и веселой. И все же, ей не на что было жаловаться. У нее не возникло ни одного желания, которое тотчас не исполнилось бы, ибо власть во дворце по-прежнему принадлежала Принцу. Она нашла в том, что, очевидно, было предназначено стать ее гардеробной, все, что только могла пожелать молодая Принцесса в виде платьев, каждое из которых было красивее другого; туфель из шелка и атласа, изысканно вышитых в соответствии с ее платьями; кружева и шали, ленты и перья, драгоценности всех мыслимых видов в гораздо большем изобилии, чем столь благоразумная молодая леди находила необходимым. Но, полагая, что если она будет пользоваться всеми этими прелестными вещами, то это доставит удовольствие Принцу, она старалась развлечься ими и находила довольно интересным в первый раз в своей жизни выбирать самой. Ее завтраки и обеды, а также все мыслимые и немыслимые виды изысканной и вкусной пищи появлялись всякий раз, когда она желала чего-нибудь подобного; невидимые руки открывали окна и закрывали двери, зажигали лампы, когда наступал вечер, укладывали ее длинные светлые волосы более искусно, чем любая смертная девушка, и мягко расчесывали их, когда она хотела, чтобы ночью они были распущены. На столах появлялись книги на всех языках, которые ей хотелось прочитать, так как принцесса была хорошо обучена, а также материалы для рисования и вышивки, в которых она была очень искусна. В общем, жаловаться было совершенно не на что, и следующий день прошел довольно приятно, хотя, надо признаться, юная Принцесса часто ловила себя на том, что считает часы до захода солнца.

Точно в указанное время появился принц, но, к огорчению своей гостьи, казался измученным и встревоженным.

— Не грозит ли вам какое-нибудь новое несчастье? — спросила она.

— Нет, — ответил Принц, — но сегодня я едва мог вынести волнение, ожидая услышать ваше решение. Никогда еще за все эти ужасные годы мои страдания не были так велики, никогда еще я не испытывал такого отвращения к отвратительному обличью, в котором вынужден пребывать.

Глаза Принцессы наполнились слезами. Если что-то и могло решить ее судьбу, то именно глубокая жалость, которую она сейчас испытывала к несчастному принцу, сделала это.

— Я приняла решение! — воскликнула она. — Три года скоро пройдут, а я пока буду развлекать себя теми прелестными вещами, которыми меня окружают. Кроме того, я буду видеть вас каждый день, и предвкушение вашего освобождения от заклятия поможет мне переносить ожидание.

Невозможно передать восторг Принца. Он сразу стал таким же веселым и оживленным, как и накануне. Они с Принцессой поужинали вместе, а потом развлекались волшебными шарами, и вечер прошел так быстро, что Принцессе показалось, будто вместо трех часов прошел всего один, когда он встал, сказав, что его время истекло. Было грустно видеть, как он уходит, вынужденный, не по своей вине, вернуться к своему ненавистному обличью; но все же, бедный бурый бык с облегченным сердцем бродил по округе в течение следующих двадцати одного часа.

С другой стороны, одинокие часы Принцессы были наполнены радостью от мысли, что она может освободить его от власти ужасных чар, ибо все, что она видела в нем, только усиливало ее симпатию и уважение.

Итак, время шло. Принцесса все больше и больше привыкала к своей странной жизни и с каждым днем все больше привязывалась к Принцу, который со своей стороны ничем не мог доказать ей свою благодарность. В течение многих недель он никогда не упускал случая прийти к ней, как только солнце опускалось за горизонт, и три часа, проведенные вместе, компенсировали обоим одиночество оставшегося дня. И всякий раз, когда Принцесса начинала роптать, ее терпение и мужество восстанавливались, стоило ей только подумать о том, насколько тяжелее приходится принцу в этом испытании. Она проводила свое время в приятных и интересных занятиях, в то время как он был вынужден скитаться по миру как ненавистное чудовище, избегаемое всеми представителями рода человеческого, которых ему случалось встречать.

Иногда они проводили часть вечера в прекрасных садах, окружавших дворец. Однажды, когда солнце уже клонилось к закату, Принцесса ждала прихода Принца, но чем дальше, тем большая тревога охватывала ее. Прошло обычное время его появления. Она бродила взад и вперед по тропинке, по которой он обычно подходил к замку, и подбрасывала на ходу свои шары, ибо не раз он издали видел их блеск и узнавал по ним, что она ждет его. Но в этот вечер она ждала и смотрела напрасно, и, наконец, охваченная странным беспокойством, она повернула к замку, чтобы посмотреть, не пришел ли он с другой стороны, и поспешила назад, когда тихий стон достиг ее ушей, заставив ее сердце на мгновение почти перестать биться от ужаса.

Глава X. БУРЫЙ БЫК ИЗ НОРРОВЫ (Окончание)

«И они жили долго и счастливо» —

Таков конец этой истории.

Принцесса собралась с духом и повернулась на звук. Казалось, он доносился из небольших зарослей кустарника, мимо которых она проходила. Минуту или две она ничего не могла различить, но другой стон привел ее в нужное место, и там, к своему ужасу и отчаянию, она увидела бедного Принца, лежащего на земле, мертвенно-бледного. Сначала ей показалось, что он без сознания, но когда она с криком бросилась к нему, он открыл глаза.

— Ах! — произнес он слабым голосом. — Я уже не надеялся остаться в живых. Как хорошо, что вы пришли искать меня, Принцесса; иначе я мог бы умереть здесь, так и не увидев вас снова.

— Но вы не можете умереть, — со слезами сказала Принцесса. — Неужели ничего нельзя сделать?

Он попытался сесть, и когда Принцесса принесла ему воды из источника в саду, ему стало лучше. Но его правая рука была сильно повреждена.

— Как это случилось? — спросила Принцесса. — Я думала, никакое смертное оружие не способно нанести вам рану. Это было моим единственным утешением в эти одинокие дни, наполненные ожиданием.

— Вы правы, — ответил принц, — когда я бык, ничто не может повредить мне, но в моем собственном обличье магия не охраняет меня. Весь день за мной гнались охотники, увидевшие во мне, наверное, ценную добычу. Я был в ужасе от того, что час заката застанет меня далеко от дома. Я приложил все усилия, чтобы вернуться вовремя, но, увы! Меня одолевала усталость, от которой не спасают никакие чары. У входа в этот сад я увидел, как исчезло солнце, и упал в изнеможении, как раз, когда стрела поразила мою правую руку в момент моего превращения. Все, что я мог сделать, это заползти в эти кусты, и вот я лежу здесь, благодарный за спасение от моих преследователей, но больше всего благодарный счастливой случайности, Принцесса, которая привела вас сюда.

Принцесса, глаза которой все еще были полны слез, помогла ему добраться до дворца, где перевязала ему руку и заботливо ухаживала за ним, потому что, несмотря на свою молодость, она научилась многим полезным вещам в замке своего отца. Рана была не очень серьезной, Принц больше страдал от истощения и усталости.

— Если бы я мог провести здесь день или два спокойно, — печально сказал он, — я бы быстро поправился. Но, увы! Это невозможно. Я должен покориться своей жестокой судьбе. В эту ночь я постараюсь ограничиться лесом, где, быть может, мне удастся спрятаться от охотников, которые, без сомнения, будут разыскивать меня.

Он тяжело вздохнул, и на сердце у Принцессы стало очень грустно.

— У меня осталось чуть больше часа, — сказал он.

— Да, — ответила та, — поспите, если сможете; я не буду вам мешать.

А когда она увидела, что он заснул, она пошла в другую комнату, где в углу лежала бычья шкура, которую Принц принес с собой с того места, где она спала с него, когда зашло солнце.

Принцесса смотрела на нее с жестоким выражением, сильно отличавшимся от обычного нежного взгляда ее красивых глаз.

— Отвратительная вещь! — сказала она, пнув ее своей маленькой ножкой. — Интересно, как бы мне от тебя отделаться? Даже если бы это грозило Принцу возможностью никогда более меня не увидеть, не уверена, что это не было бы лучше для него, чем вести такую ужасную жизнь.

И когда ее воображение нарисовало ей бедного Принца, вынужденного в чудовищном обличье бродить всю ночь, усталого и беззащитного, ее возмущению не было предела. Она забыла, где находится, забыла о магической силе, которая окружала ее, забыла обо всем, кроме своего горя и тревоги.

— Отвратительная вещь! — повторила она, еще раз пнув шкуру. — Лучше бы ты сгорела дотла.

Едва она произнесла эти слова, как внезапный звук, похожий на раскат грома, сотряс воздух; вспышка молнии, казалось, скользнула мимо нее и осветила кожу, которая в одно мгновение превратилась в пепел, словно обожженная перчатка. Слишком пораженная поначалу, чтобы знать, радоваться ей или нет, Принцесса в недоумении смотрела на результат своего пожелания, когда хорошо знакомый голос заставил ее обернуться. Это был Принц, спешивший к ней с выражением наполовину гнева, наполовину печального упрека на лице.

— О, Принцесса, Принцесса, — воскликнул он, — что вы наделали? Еще немного терпения — и все было бы хорошо. А теперь, я не знаю, увижу ли вас когда-нибудь снова.

— О, Принц, простите меня, я не хотела, — всхлипнула бедная Принцесса. — Я постараюсь сделать все, чтобы это случилось, и тогда все будет хорошо.

— Ищите меня по ту сторону ледяного холма и стеклянного моря, — сказал Принц, но не успели эти слова слететь с его губ, как раздался второй удар грома, страшнее первого. Принцесса в полуобморочном состоянии опустилась на землю. А когда она снова открыла глаза, Принц, дворец, все исчезло. Она осталась одна, совсем одна, на голой вересковой пустоши; надвигалась ночь, и холодный режущий ветер замораживал кровь в ее венах. Она была одета в простое черное платье, в котором совершила свое странное путешествие верхом на буром быке.

«Наверное, это сон, — подумала она, — страшный сон», и снова закрыла глаза. Но нет, это был не сон, вскоре к ней вернулось мужество, и она начала спрашивать себя, что же ей делать.

«Ищи меня за ледяным холмом и стеклянным морем», — сказал Принц, и она встала, чтобы начать свое утомительное путешествие. Когда она поднялась, ее рука наткнулась на что-то твердое в складках платья; это были ее золотые шары. С величайшим удовольствием она вынула их из кармана и стала рассматривать. Они были такими же яркими и красивыми, как всегда, и ей вдруг вспомнилось пророчество феи.

— С моими шарами и моим острым умом я одолею злые силы, направленные против моего бедного Принца, — весело сказала она себе. — Смелее! Все будет хорошо.

Но ее ожидали тяжелые испытания. Принцесса отправилась в путь. Ей пришлось пройти много утомительных миль по болоту, холодный ветер дул ей в лицо, зыбкая поверхность уходила из-под ее нежных ног. Но она шла все дальше и дальше, пока, наконец, не наступило утро, и она не увидела перед собой дорогу, окаймленную с одной стороны лесом, потому что она достигла самого края пустоши. Пройдя совсем немного, она подошла к маленькой жалкой лачуге, из которой доносились приглушенные жалобы. Принцесса подошла к двери и заглянула — очень старая женщина сидела, съежившись, в углу, плакала и причитала.

— Что случилось? — спросила Принцесса.

— Увы, — ответила старуха. — Я не могу разжечь огонь, и мне очень холодно. Либо дрова мокрые, либо силы покинули мои бедные старые руки.

— Позвольте мне помочь вам, — сказала Принцесса. — У меня достаточно сильные руки.

Она взяла дрова, ловко разложила их в камине, но как раз в тот момент, когда она выбирала две самые сухие щепки, чтобы потереть их друг о друга, добывая огонь, один из ее шариков выпал из кармана. Он упал на сложенные дрова, и тотчас же в трубе заплясало яркое пламя. Принцесса взяла свой шар и спрятала его обратно в карман, ободренная этим доказательством его магической силы. Старуха подошла к огню и протянула к нему свои иссохшие руки.

— Что я могу сделать для вас, моя прелестная леди, — спросила она, — за вашу доброту?

— Дайте мне чашку молока, чтобы освежиться перед дорогой, — сказала Принцесса. — И, может быть, вы знаете что-нибудь о дороге, которую мне нужно найти. Есть ли где-нибудь поблизости ледяной холм и стеклянное море?

Старуха улыбнулась и кивнула головой два или три раза.

— Вы должны идти семь дней, — сказала она, — прежде чем увидите их. У подножия ледяного холма раскинулось стеклянное море. Ни один смертный без посторонней помощи никогда не пересекал одно и не поднимался на другой. Вот, возьмите эти башмаки — с ними вы сможете спокойно пройти по стеклянному морю, а с этим посохом вы сможете взобраться на ледяной холм. — И с этими словами она протянула Принцессе пару деревянных башмаков с причудливой резьбой и короткую заостренную палку. Принцесса с благодарностью приняла их и хотела было поблагодарить старуху, которая, как она теперь поняла, была феей, но та остановила ее. — Не думайте, — сказала она, — что ваши трудности закончатся, когда вы достигнете вершины ледяного холма. Но все, что я могу для вас сделать, — это дать вам этот орех, который вы должны открыть в минуту вашего глубочайшего замешательства.

И когда Принцесса протянула руку за орехом, старуха исчезла.

Освеженная и ободренная, Принцесса покинула хижину, захватив с собой три подарка, и приготовилась встретить все опасности своего путешествия с непоколебимым мужеством.

Невозможно описать все, что она пережила за те семь дней, что прошли, прежде чем она достигла стеклянного моря. Она видела странные и удивительные вещи, потому что в те дни мир был совсем не таким, как сейчас. Она часто чувствовала себя усталой и голодной, благодарной за чашку молока или корку хлеба тем, кто попадался ей на пути. Но мужество никогда не покидало ее, и наконец утром восьмого дня она увидела перед собой сияющее в солнечном свете огромное безмолвное стеклянное море, о котором ей рассказывали.

Было безнадежно пытаться пересечь его без помощи феи, потому что оно было отполировано ярче любого зеркала и так твердо, что кости юной Принцессы не выдержали бы падения на его поверхность. Но с волшебными башмаками никаких трудностей не возникло, потому что едва Принцесса сунула в них ноги, как они превратились в коньки, — самые замечательные коньки, — потому что обладали способностью позволять своему владельцу скользить с величайшей быстротой. Принцесса никогда в жизни не каталась на коньках и была в восторге.

«Ничего не может быть приятнее такого катания», — сказала она себе, и почти пожалела, когда ее скольжение через стеклянное море закончилось, и она оказалась у подножия ледяного холма.

Она посмотрела вверх едва ли не с отчаянием. Ей предстоял ужасный подъем, потому что холм казался неприступным, так круты были его склоны из твердого, чистого, сверкающего льда. Принцесса посмотрела на свои ноги, Волшебные башмачки уже исчезли; она взглянула на посох, который все еще держала в руке — как палка могла помочь ей подняться на такой холм? — и наполовину с нетерпением, наполовину с недоверием отшвырнула его от себя. Палка тотчас же принялась вытягиваться, становясь все шире и шире, — зарубки в дереве расширялись, — пока не приняла форму грубо сделанной лестницы, зацепившейся за лед острым шипом на конце, и Принцесса, устыдившись своего уныния, без труда взобралась по ступеням, а когда она достигла верхней, лестница подобралась и снова вытянулась перед ней, так что она могла продолжить восхождение.

Она храбро двигалась вперед. Подъем занял много времени, несмотря на то, что у нее была волшебная помощь; когда она достигла вершины холма, наступила ночь, и если бы не свет звезд, она не знала бы, куда идти. Перед ней простиралась длинная равнина — ни одно дерево или кустарник не были видны на ее широком пространстве. Здесь не было никакого укрытия, и принцесса вынуждена была идти все дальше и дальше, потому что ветер был очень холодным, и она не смела позволить себе отдохнуть. Эта ночь и следующий день были самыми трудными во всем путешествии и казались еще более трудными, потому что Принцесса надеялась, что стеклянное море и ледяная гора будут худшими из ее трудностей. Не раз у нее возникало искушение расколоть орех, последний из подарков старухи, но она сдерживалась, говоря себе, что, возможно, ей придется столкнуться с чем-то худшим, и шла все дальше и дальше, почти мертвая от холода и усталости, до самого вечера. Наконец, далеко впереди она увидела мерцающие огни города и, ободренная этим зрелищем, собралась с духом и двинулась дальше, пока не упала от усталости у дверей маленького домика на его окраине. Старая женщина с добрым лицом вышла из дома и пригласила ее войти и отдохнуть.

— Вы выглядите очень усталой, дитя мое, — сказала она. — Вы идете издалека?

— О да! — ответила бедная Принцесса. — Я почти умираю от усталости. — И действительно, она выглядела очень несчастной. Ее прекрасные белокурые волосы были растрепаны и перепачканы, бедные маленькие ножки исцарапаны и покрыты волдырями, черное платье порвано и растрепано — она больше походила на нищенку, чем на принцессу. Но все же, ее манера говорить и поведение показывали, что она не та, за кого себя выдает, а когда она умылась и причесалась, старуха посмотрела на нее с восхищением.

— Жаль, что у вас нет платья получше, — сказала она, — ведь тогда вы могли бы пойти со мной посмотреть, как в городе празднуют свадьбу нашего Принца.

— Ваш Принц сегодня женится? — спросила Принцесса.

— Нет, не сегодня, — ответила старуха. — Самое странное, что пока неизвестно, кто станет его невестой. Принц только недавно вернулся, потому что в течение многих лет он был заперт волшебным заклинанием в прекрасном дворце на севере, но теперь, когда чары разрушены, и он вернулся к своим родителям, они хотят видеть его женатым. Но он, должно быть, все еще находится под каким-то заклятием, говорят они, потому что, хотя у него есть все, что может пожелать сердце, он всегда печален и молчалив, и как будто думает о чем-то далеком. И еще он сказал, что не женится ни на одной принцессе, кроме той, которая умеет ловить по три золотых шара за раз, словно юные принцессы воспитываются жонглерами! Тем не менее, все принцессы во всем мире стараются изо всех сил ловить шары, а завтра должен начаться великий пир, и та, которая ловит лучше всех, будет избрана из всех принцесс невестой нашего Принца.

Бедная Принцесса с бьющимся сердцем слушала старуху. Не было никаких сомнений в том, кто был Принцем этой страны.

«Я пришла как раз вовремя», — подумала она, потом встала и, поблагодарив хозяйку за доброту, сказала, что ей пора идти.

— Но куда же вы пойдете, бедное дитя? — спросила старуха. — Вы выглядите слишком усталой, чтобы идти дальше, а в течение двух или трех дней все эти радости сделают страну неприятной для молодой девушки, путешествующей в одиночку. Оставайтесь со мной, пока не отдохнете.

Принцесса со слезами на глазах поблагодарила ее за доброту.

— Мне нечем вас вознаградить, — сказала она, — но когда-нибудь я смогу это сделать. — И она с благодарностью приняла ее предложение.

— А завтра, — добавила старуха, — вы должны принарядиться как можно лучше, и тогда мы пойдем смотреть веселье.

Но принцесса не спала всю ночь, думая о том, что ей следует сделать, чтобы предстать перед своим Принцем.

На следующий день старуха вышла пораньше, чтобы узнать все о празднике, и вернулась очень взволнованная.

— Пойдемте скорее, — сказала она. — Толпа так велика, что никто не заметит вашей бедной одежды. И, действительно, среди всех хорошеньких девушек не найдется ни одной, красивее вас, — прибавила она, с восхищением глядя на Принцессу, которая поправила свои прекрасные волосы, как могла привела в порядок свое грязное платье и теперь, отдохнув и освежившись, выглядела еще милее, чем когда-либо. — На праздник прибыли три принцессы, — продолжала она, — первая с юга, вторая с востока, третья с запада, и все они, говорят, красивее одна другой. Испытание золотыми шарами должно состояться в большом зале дворца, и один мой друг обещал мне место у одного из окон, выходящих на него, чтобы мы могли видеть все целиком. — И Принцесса, словно во сне, встала, чтобы сопровождать старуху со своими шарами и драгоценным орехом в кармане.

Они пробрались сквозь толпу и встали у окна, как и обещала старуха. Принцесса посмотрела вниз, на огромный зал, великолепно украшенный и уже заполненный зрителями. Внезапно зазвучала труба, и вошел Принц, что вызвало бурное ликование. Увидев его, выглядевшего таким странно бледным и печальным, что едва узнала, — Принцесса не смогла сдержать слез.

— Что случилось? — спросила старуха.

— Кто-то наступил мне на ногу, — сказала принцесса, боясь привлечь к себе внимание. И старуха больше ничего не сказала, потому что в этот момент еще один звук труб возвестил о прибытии принцесс, которым предстояло пройти испытание шарами. Первая была высокой и темноволосой, с волосами цвета воронова крыла и блестящими, сверкающими глазами. Она была одета в платье насыщенного кукурузного цвета и, заняв свое место на возвышении, огляделась вокруг, как бы спрашивая: «Кто может соперничать со мной в красоте или мастерстве?» Это была принцесса юга.

Вторая тоже была высокой, с густыми каштановыми волосами, блестящими глазами и румяными щеками. Она была одета в ярко-розовое платье и улыбалась, выходя вперед, — уверенная в себе и своей привлекательности. Она была принцессой востока.

Третья двигалась медленно, как будто ей было все равно, что о ней думают, настолько она была уверена в своем превосходстве. На ней было голубое платье, лицо бледное, а глаза холодные, хотя и красивые. Волосы у нее были рыжеватые, но все же она тоже была красива. И она была принцессой запада.

Принц низко поклонился каждой, но улыбка не осветила его серьезного лица, а его взгляд лишь на мгновение задержался на каждой прекрасной принцессе, когда та приближалась.

— Неужели это все? — спросил он тихим голосом, как будто ожидая еще чего-то. И когда ему ответили: «Да, это все», — на его лице отразилась еще более глубокая меланхолия, чем прежде; он, казалось, был совершенно равнодушен ко всему, что его окружало.

Затем началось испытание. У Принца было три золотых шара, он протянул по одному каждой принцессе. Они взяли их, и каждая бросила свой шар ему обратно. Затем, один за другим, быстро, словно молния, он бросил все три желтой принцессе. Она поймала их и опять бросила ему; он снова вернул их, но она поймала только первый, а второй и третий упали на пол; Принц с низким поклоном отвернулся от нее, и ее гордое лицо побагровело от гнева. У розовой принцессы получилось не лучше. Она так смеялась, как будто хотела показать свою уверенность, что уронила третий шар, даже при первом броске, а когда Принц отвернулся и от нее, она снова засмеялась, хотя на этот раз ее смех был совсем не веселым. Затем вперед вышла холодная голубая принцесса. Она ловила шары лучше, но при третьем броске, когда один из них полетел выше других, она не вытянула руку, и шар упал на землю, а когда Принц отвернулся также и от нее, воцарилась глубокая тишина.

Внезапно раздались возгласы.

— Четвертая Принцесса! — закричали люди, а старухе, стоявшей у окна, так не терпелось увидеть новоприбывшую, что она не заметила, как ее спутница исчезла. Последняя наблюдала за неудачей двух первых принцесс, а затем, увидев, что происходит, тихо пробралась сквозь толпу в укромный уголок за большими колоннами зала. Там, дрожащими от нетерпения руками, она вытащила из волшебного ореха, который расколола своими прелестными зубками, чудесное волшебное одеяние безупречной белизны. В одно мгновение черное платье упало к ее ногам, и прекрасное белое платье, словно по волшебству, заняло его место. Никогда еще принцесса не одевалась так поспешно, и никогда еще ее туалет не был столь удачен. И когда раздался крик: «Четвертая принцесса», она направилась к входу в зал. Она быстро пробиралась через толпу, расступавшуюся перед ней с удивлением и восхищением, потому что на ходу она бросала перед собой, ловя на ходу, свои золотые шары. Ее светлые волосы развевались по плечам, белое платье блестело, будто снег, ее милое лицо, раскрасневшееся от надежды и нетерпения, было похоже на лицо счастливого ребенка, ее глаза видели только одну фигуру, стоявшую в дальнем конце зала, — фигуру Принца, который, когда крик достиг его ушей, шагнул вперед с надеждой, в которую едва осмеливался поверить, протягивая руки, в то время как она подходила все ближе и ближе.

Но она ускользнула от него, а затем, заняв место, где прежде стояли другие принцессы, она бросила свои шары, один, два, три; в одно мгновение они были пойманы Принцем и вернулись к ней, словно вспышки молнии; шары продолжали двигаться от Принца к Принцессе и обратно, снова и снова, не падая, как будто связанные невидимыми нитями, пока, наконец, из толпы не раздался громкий крик, и Принц не представил собравшимся свою прекрасную невесту, свою истинную Принцессу.

Все беды были забыты, люди радовались, за исключением, может быть, трех неудачливых принцесс, которые утешали себя тем, что в этом замешано волшебство, и, возможно, так оно и было. Были посланы гонцы, чтобы позвать на свадьбу отца и мать Принцессы, которые все это время пребывали в сомнениях и тревогах за судьбу своего дорогого ребенка. И добрая старуха, приютившая ее в нищете и горе, также не была забыта.

Голос смолк; минуту или две дети сидели молча, не зная, услышат ли они что-нибудь еще. Как ни странно, по мере того, как рассказ продолжался, им все больше и больше казалось, что это говорит голос Марселины, и, наконец, Хью поднял голову, чтобы взглянуть, не она ли — та самая Белая дама, на коленях которой покоилась его голова. Жанна тоже подняла глаза, и оба ребенка вскрикнули от удивления. Белая дама исчезла, и на ее месте действительно оказалась Марселина. Белая комната, белые стулья, белые кошки, прялка и остроконечные окна — все исчезло, и вместо них появилась старая Марселина с ее вязальными спицами, мягко и размеренно стучащими, что почему-то ассоциировалось у Хью с его воспоминаниями о мягком жужжании колеса, ее аккуратном чепце с оборками вокруг лица, ее яркими темными глазами, улыбающимися детям. Хью испытал такое разочарование, что крепко зажмурился и попытался продолжать спать, если это действительно был сон. Но его уловка оказалась бесполезной. Он прижался лицом к мягкому белому фартуку Марселины и попытался представить себе, что это волшебное платье волшебницы, но тщетно. Ему пришлось сесть и оглядеться.

— Ну, — сказала Марселина, — тебе понравилась эта история?

Хью посмотрел на Жанну. Значит, это не могло быть сном — если бы он спал, то, конечно, не услышал бы никакой истории. Однако он ничего не сказал, — он подождал, что скажет Жанна. Та нетерпеливо вскинула голову.

— Конечно, понравилось, — ответила она. — Это прекрасная история. Но, Марселина, как вы превратились в саму себя — да и были ли это все время вы? Почему вы не оставили нас с Белой дамой?

Хью был вполне доволен сказанным Жанной, и нисколько не возражал против того, что Марселина заняла место Белой дамы. Жанна слышала все то же самое, что и он, — и больше его не волновало ничего. Он радостно вскочил — они были в комнате Жанны, у камина, и на них обоих были красные фланелевые халаты.

— Как они сюда попали? — спросил он, дотрагиваясь до рукава своего.

— Да, — поддержала его Жанна. — И где же наши крылья, миссис Марселина?

Та только улыбнулась.

— Я сходила за вами, — сказала она, — и, конечно, не хотела, чтобы вы простудились, возвращаясь к себе.

Это было все, что они услышали, после чего она отвела их в постели, и они оба крепко проспали до утра.

Глава XI. СТАРАЯ ИСТОРИЯ ДУДУ

Это была не сказка,

Но только случилось это в давние-предавние времена.

Детская природа

Это кажется странным, но так оно и было. На следующий день дети почти не говорили друг другу о своих новых приключениях. Хью, однако, был доволен, что на этот раз маленькая Жанна ничего не забыла; Жанна дневного света и Жанна лунного света были одинаковы. И все же он чувствовал, что если будет много говорить об этом, если будет настойчиво убеждать Жанну в своей правоте, то все испортит. Это все равно, что грубо схватить нити волшебной паутины, испортить их и обнаружить, что от них ничего не осталось. Теперь он был вполне доволен тем, что все это было похоже на прекрасный сон, о котором они оба знали, но о котором не следовало говорить в повседневной жизни.

Но кое о чем он все-таки вспоминал. Ему очень хотелось научиться бросать шары, как принцесса из сказки о буром быке, и несколько дней, когда они выходили на улицу, он заглядывал в витрины игрушечных магазинов, чтобы посмотреть, нет ли там золотых шаров. Наконец, Жанна спросила его, что он все время ищет, и он ей честно ответил.

Она согласилась с ним, что «золотые шары» — замечательная игрушка, но боялась, что ничего подобного найти не удастся.

— Это были волшебные шары, Шери, — серьезно сказала она.

— Да, — ответил Хью, он знал, что это так; он, конечно, не ожидал найти точно такие же шары, но все же не понимал, почему бы им не найти хоть какие-нибудь золотые шары. Было много красных, синих и зеленых шаров. И он не понимал, почему здесь не должно быть золотых.

— Золото очень дорогое, — сказала Жанна.

— Настоящее золото, конечно, — согласился Хью, — но есть много вещей, которые выглядят как золото, при этом не будучи настоящим, — рамы для картин, обложки книг и многое другое.

— Да, — сказала Жанна, — и все же, я не вижу, из чего можно было бы сделать шары.

Тем не менее, она присоединилась к поискам Хью, и много раз, выходя из дому, они вместе заглядывали не только в игрушечные лавки, но и в витрины странных старинных сувенирных лавок, которых в древнем городе, где находился дом Жанны, было немало. И вот однажды они рассказали Марселине, что именно им так не терпелось найти. Она покачала головой. В этой стране нет таких игрушек, сказала она, но не посмеялась над ними и, кажется, не посчитала их глупыми. И она посоветовала им довольствоваться самыми красивыми шарами, какие только можно найти, из хорошей гладкой кожи цвета буйволовой шкуры, замечательной работы, не слишком мягкие и не слишком твердые. А в солнечном свете, сказала Жанна, они и впрямь казались блестящими и золотистыми.

В течение нескольких последующих дней дети только и играли, что в эти шары, утром и вечером, проявляя терпение и настойчивость, и вскоре достигли больших успехов. Поначалу Жанна была проворнее, но Хью был так терпелив, что вскоре сравнялся в мастерстве с ней, а потом даже стал выказывать большее.

— Мне кажется, Шери, — сказала Жанна однажды вечером, когда они играли уже довольно долго, — мне кажется, что наши шары все больше становятся похожи на волшебные. С каждым днем мы играем в них все лучше и лучше.

— Возможно, это наши руки становятся похожими на волшебные, — ответил Хью. — Но становится слишком темно, чтобы играть дальше.

Они играли в комнате с гобеленом, поскольку Марселина сказала им, что там просторнее; она большая, а маленькая кровать Хью в углу не занимает много места. Уже смеркалось, потому что дни были еще не очень длинными, хотя зима почти закончилась, и они играли довольно долго. Сказав это, Хью бросил последний шар высоко в воздух, выше, чем обычно, потому что, хотя Жанна подпрыгнула, стараясь поймать его, она все равно промахнулась. Шар упал на пол позади нее.

— Ах, Шери! — воскликнула она с упреком. — Это был первый раз, когда я не смогла поймать шар. О Господи, но куда же он мог подеваться?

Она наклонилась, собираясь отыскать его; через мгновение Хью был уже рядом с ней. Они ощупывали все вокруг, ползая на четвереньках, но пропавший шар оказалось не так-то легко найти.

— Должно быть, он укатился за гобелен, — предположил Хью, отодвигая угол занавески рядом с тем местом, где стояли они с Жанной. В тот же миг они оба вскрикнули от удивления. Вместо голой стены, которую они ожидали увидеть за гобеленом, их взору предстала лестница — довольно узкая, идущая прямо вверх, без изгибов и поворотов, освещенная наверху странной лампой, свисавшей на длинных цепях с высокой крыши, которую они не могли видеть.

— Это что, новая часть дома? — воскликнул Хью. — Жанна, ты знала, что за гобеленом есть лестница?

— Нет, конечно, нет, — ответила Жанна. — Наверное, это часть нашего дома, но я никогда не видела ее раньше. Пойдем наверх, Шери, и посмотрим, куда нас приведет эта лестница? Может быть, это другой путь к башне Белой леди, и она расскажет нам другую историю?

— Нет, — сказал Хью, — я не думаю, что она ведет к ее башне, и я не думаю, что мы снова сможем найти дорогу туда. Мне кажется, она имела в виду, что мы больше никогда не сможем туда попасть. Но мы можем подняться по этой лестнице и посмотреть, что там, Жанна.

Как раз в этот момент случилась забавная вещь. Они услышали легкий шум и, подняв глаза, увидели, как по лестнице, ступенька за ступенькой, словно кто-то запустил его сверху, спускается потерянный шар, или то, что дети считали потерянным шаром, потому что, когда Хью бросился вперед, поднял его и протянул Жанне, та посмотрела на него с удивлением.

— О, Шери, — воскликнула она, — он превратился в золотой.

Так оно и было, или, по крайней мере, он превратился во что-то похожее на золото.

— Шери, — продолжала Жанна, и в глазах ее заплясали веселые огоньки, — я уверена, что это еще один путь в волшебную страну или в какое-нибудь другое странное место, подобное тому, что мы видели. Идем же!

Дети схватили друг друга за руки и поспешили вверх по лестнице. По ступенькам подниматься было легче, чем по винтовой лестнице, ведущей в башенку Белой дамы, и очень скоро они оказались наверху первого пролета. Там, взглянув вверх, они могли видеть крышу. Она представляла собой что-то вроде купола; цепи, на которых висела лампа, были прикреплены к центру, но остальная часть крыши была стеклянной, и через нее дети видели небо, уже совсем темное, с усеивавшими его бесчисленными звездами.

— Пойдем, Шери, — сказала Жанна. — Я думаю, эта лестница приведет нас на крышу дома.

Так оно и было. Когда они взбежали по последним ступенькам, наверху открылась дверь, и из нее вышла знакомая фигура.

— Дуду! — воскликнула Жанна с некоторым разочарованием.

— Вы не ожидали меня увидеть? — спросил ворон. — Ну, я подумал, что вам будет интересно подняться сюда и посмотреть на звезды.

— Так оно и есть, — сказал Хью, стараясь загладить резкость Жанны. — Но, видите ли, мы подумали, — по крайней мере, мы надеялись, — что встретим здесь новые приключения, особенно когда увидели прыгающий по лестнице золотой шар.

— Чего же вы ожидали? — снова спросил Дуду, склонив голову набок. — Наверное, вы думали встретить здесь фею, или заколдованную принцессу, или что-то в этом роде. Что за странные существа — дети.

— Послушайте, Дуду, — ответила Жанна, — не надо так говорить. Любим мы чудеса или нет, но мы столкнулись с ними именно благодаря вам. Это вы привели нас в страну лягушек, и все такое, и это вы привели нас послушать историю Белой леди. Так что вы не должны смеяться над нами, — и найти для нас новое приключение, теперь, когда вы привели нас сюда.

— Приключения растут не на каждом дереве, мадемуазель Жанна, — заметил Дуду.

— Дуду тоже встречаются не везде, — парировала Жанна, — но так как у нас есть вы, то, видите ли, наши приключения зависят от вас. Я знаю, что вы можете найти для нас еще хотя бы одно, если захотите.

Дуду покачал головой.

— Нет, — ответил он, — есть много вещей, которые я не могу сделать. Но выходите на крышу, мы можем поговорить там.

Он повернулся к двери, через которую вошел, и она открылась сама собой. Ворон выскочил наружу, и дети последовали за ним. Они оказались, как и сказал Дуду, на крыше дома, то есть, какой-то его части. Она больше походила на крышу маленькой башни или башенки.

Несколько мгновений Хью и Жанна стояли молча, глядя на сверкающие звезды над головой. Было не холодно, воздух казался особенно свежим и сладким.

— Здесь довольно мило, не так ли? — сказал Дуду.

— Да, очень, — ответил Хью. — Мы очень благодарны вам за то, что вы привели нас сюда. Правда, Жанна?

— Да, — согласилась Жанна, — помимо фей и приключений, это тоже интересно.

— Я часто прихожу сюда по ночам, — сказал Дуду. — Интересно, сколько тысяч раз я здесь был?

— Неужели вы такой старый, Дуду? — удивилась Жанна. — Такой же старый, как Белая дама?

— Пожалуй, — неопределенно ответил Дуду, словно размышляя вслух. — Да, — продолжал он, склонив голову набок, — я полагаю, что вы назвали бы меня очень старым, хотя Белая леди сочла бы меня совсем ребенком. Да, в свое время я видел странные вещи.

— Что? — воскликнули дети в один голос. — О, расскажите нам хотя бы о некоторых из них. Если бы вы рассказали нам сказку, Дуду, это было бы так же интересно, как приключение.

— Сказки, — ответил Дуду, — не по моей части. Я мог бы рассказать вам кое-что из того, что видел, но не уверен, что это заинтересует вас.

— О да! — воскликнули дети. — Конечно, это будет интересно. Здесь так хорошо и тепло, Дуду, — гораздо теплее, чем в доме.

— Тогда садитесь, — сказал Дуду, — вот здесь, в этом углу. Вы можете прислониться к парапету, — крышу опоясывала низкая стена, — смотреть на звезды и слушать меня. Ну что ж, когда-то, давным-давно…

— Сто лет назад? — перебила его Жанна.

— Примерно так, я полагаю, — небрежно ответил ворон. — Не могу сказать с точностью до двадцати или тридцати лет. Так вот, однажды — помню, это был очень жаркий день, и я поднялся сюда, чтобы немного подышать свежим воздухом; я стоял на краю парапета, наблюдая за молодыми леди, которые прогуливались взад и вперед по дорожке, и думал, как они хороши в своих белых платьях с голубыми поясами, завязанными под мышками, как на портрете вашей прабабушки в молодости в большой гостиной, мадемуазель Жанна.

— Я помню его, — сказала Жанна. — У нее красивое лицо, но мне не кажется, что ее платье очень красивое, Дуду.

— Вашей прабабушке, мадемуазель Жанна, тоже вряд ли понравилось бы ваше платье, — ответил Дуду со странным хрипом, который должен был означать смех. — Это одна из тех вещей, которые очень поразили меня в моих наблюдениях, — странные представления людей об одежде. Конечно, вы не так удачливы, как мы, имея ее готовой, но все же я не могу понять, почему вы постоянно ее меняете, а не возьмете что-нибудь за образец, которого бы придерживались всегда. Но я бы сказал, что лучше все-таки перья.

— Не думаю, — возразила Жанна. — Это было бы очень скучно: каждое утро, когда вы просыпаетесь, и каждый раз, когда вы выходите из дома, или друзья приходят к вам, или что-то в этом роде — было бы очень скучно никогда не задумываться: «Что мне надеть?» или спланировать, какие цвета будут хорошо смотреться вместе. Но уж конечно, месье Дуду, я не хотела бы быть одетой, как вы, только в черное — будто всегда идешь на похороны.

— Это дело вкуса, мадемуазель, — ответил Дуду так дружелюбно, что Хью снова удивился его вежливости по отношению к Жанне, которая, конечно, была не очень вежлива с ним. — Что касается меня, признаюсь, я всегда питал большое пристрастие к белому цвету, — в силу контраста, я полагаю, — и это возвращает меня к рассказу о том, как прекрасно выглядели в тот день ваша прабабушка и ее сестра, прогуливаясь взад и вперед по дорожке в своих белых платьях.

— Моя прабабушка! — воскликнула Жанна. — Вы же сказали: «наши юные леди».

— Пусть будет наши юные леди, — ответил Дуду. — Хотя одна из них была вашей прабабушкой, мадемуазель, и не только вашей, но и месье Шери, а другая, конечно, вашей пратетушкой. Я помню, что в этом доме, который так долго был домом одной семьи и всегда — моим домом, было много «наших юных леди». За триста-четыреста лет можно многое увидеть. Да! Итак, как я уже говорил, я стоял на краю парапета, глядя на молодых леди и одновременно любуясь ими, солнцем и цветами в саду, когда вдруг услышал звук открывающегося окна. Это было не одно из окон нашего дома. У меня очень чуткий слух, и я сразу это понял, поэтому оглянулся посмотреть, что же это за окно. В те дни за нашим садом было не так много домов, как сейчас. Примерно в то же время ваш прапрадедушка продал часть земли, и были построены дома, — но тогда их было только два или три, — выходившие на одну сторону сада. Одним из них был большой высокий дом, сдававшийся внаем разным семьям, часто приезжавшим в город, или приехавшим ненадолго для воспитания своих детей, или по какой-то другой причине. Вскоре я обнаружил, что окно было открыто именно в этом доме. Оно находилось на втором этаже и выходило на маленький балкон, который располагался не очень высоко над террасой. Я посмотрел, кто открыл окно, и через несколько мгновений увидел, как из него робко выглядывает хорошенькое личико маленькой девочки. Это была совсем маленькая девочка, ненамного старше вас, мадемуазель Жанна, но не такая, как вы, потому что у нее были светлые волосы, мягкие голубые глаза и красивое лицо, как у месье Шери. Это была маленькая английская девочка. Она выглянула наружу, а потом, убедившись, что за ней никто не наблюдает, тихонько вышла на балкон и, забившись в угол, где ее почти не было видно, села, во все глаза глядя на наших хорошеньких леди. Неудивительно, подумал я; это были очень хорошенькие молодые леди, и было приятно видеть их вместе, когда они ходили взад и вперед, взявшись за руки, и оживленно разговаривали, иногда прерывая разговор веселыми взрывами мягкого девичьего смеха. И все это время одинокое маленькое существо на балконе сидело и с тоской смотрело на них, прижавшись бледным личиком к решетке, а простое черное платье почти скрывало ее от посторонних глаз.

— Как они счастливы, эти хорошенькие юные леди, — сказала себе одинокая девочка. — Как бы я была счастлива, если бы у меня была сестра, потому что мне не с кем поговорить и не с кем поиграть, а если я скажу, что мне грустно, тетя рассердится. О мама! Почему ты ушла и оставила меня?

— Ты все это слышал отсюда, с крыши? — спросила Жанна. — Боже мой, Дуду, у вас, должно быть, хороший слух.

— Конечно, я уже говорил вам об этом, мадемуазель, — сухо ответил Дуду. — У меня слух был лучше, чем у вашей прабабушки и ее сестры, потому что они ничего не слышали, даже когда бедная девочка набралась смелости просунуть свое личико между перилами и спросить очень тихо и робко:

— Мадемуазель, могу ли я спуститься и погулять с вами? Я так устала быть здесь совсем одна.

Но они ее не слышали. Они слишком много говорили о празднике своей матери, который должен был состояться через несколько дней, и о том, что они должны были приготовить для нее. Бедная девочка просидела там больше часа, глядя на них тоскующими глазами, но не смея обратиться к ним громче. Мне было очень грустно видеть ее, и когда, наконец, наши леди ушли, и ей пришлось оставить надежду привлечь их внимание, мне стало еще грустнее, потому что она выглядела такой разочарованной, и глаза ее были полны слез; я был очень расстроен из-за нее, и все время прокручивал в голове, что я мог бы предпринять, чтобы сделать ее счастливее. Некоторое время я размышлял об этом и, наконец, решил, что первым делом нужно побольше разузнать о маленькой незнакомке и о причине ее горя. С этой целью я расположился на следующее утро прямо под окном кухни ее дома, что легко было сделать, прыгнув с балкона, и, прислушиваясь к разговору слуг, я скоро узнал все, что хотел знать. Как я и предполагал, это была маленькая английская девочка. Ее мать незадолго до этого умерла в Италии, и теперь она находилась на попечении тетушки своей матери, пожилой и строгой дамы, которая ничего не понимала в детях и не заботилась о том, чтобы сделать бедную маленькую Шарлотту счастливой. Так что это была печальная жизнь для девочки, чей отец тоже умер; и так как из разговоров слуг я понял, что она была хорошей и нежной маленькой девочкой, я почувствовал к ней еще большую жалость, чем прежде; и когда я прыгнул обратно на балкон, я посмотрел, нет ли ее у окна. Да, она стояла там, прижавшись лицом к стеклу, и смотрела в сторону террасы, без сомнения, желая узнать, не выйдут ли наши юные леди снова. Я пропрыгал перед окном взад и вперед два или три раза, чтобы привлечь ее внимание, и улыбка осветила ее маленькое бледное лицо, когда она увидела меня.

— Добрый день, мистер Ворон, — вежливо поздоровалась она. — Вы пришли ко мне? Это очень любезно с вашей стороны, потому что мне не с кем играть. Но, о! Если бы вы могли сказать этим хорошеньким юным леди, как бы мне хотелось погулять с ними по саду, как я была бы счастлива!

Я поклонился ей в знак понимания того, что она сказала, но не был уверен, что она это заметила, поскольку она продолжала говорить своим тихим голоском.

— Бедный старый ворон, — сказала она. — Как жаль, что вы не умеете говорить, потому что, если бы умели, я могла бы послать через вас весточку этим хорошеньким молодым леди. — И хотя я медленно ходил взад и вперед по балкону и очень вежливо кланялся каждый раз, когда проходил мимо нее, она, казалось, ничего не понимала.

— Почему же вы молчали? — перебила его Жанна. — Вы же прекрасно говорите со мной и Шери. Разве вы тогда не умели говорить, Дуду?

Ворон хмыкнул, откашлялся и прочистил горло.

— Не стоит, мадемуазель, — ответил он, — вдаваться во все эти объяснения. Если бы вы были так добры и позволили мне продолжить мои воспоминания, не прерывая меня, я был бы вам очень обязан. Я предупреждал вас, что у меня нет никаких забавных историй, просто воспоминания о сценах из моей прошлой жизни. Если вы предпочитаете, чтобы я ушел, вам стоит только сказать об этом.

— О, нет, нет. Пожалуйста, продолжайте! — воскликнула Жанна, видя, что ворон действительно может уйти. — Мне кажется, ваша история очень интересна, и я обещаю больше не прерывать вас.

— Так вот, — продолжал Дуду, — я поклонился, как уже говорил, очень вежливо два или три раза и, наконец, улетел, все еще думая о том, как бы мне услужить бедной девочке. В тот же день наши юные леди снова вышли на террасу, но пробыли там недолго, и маленькой девочки на балконе не было видно, хотя она, вероятно, выглядывала в окно. На следующий день шел дождь, и на следующий за ним — тоже, так что я ничего не мог поделать. Но потом опять наступил прекрасный солнечный день, — я хорошо его помню, — и наши юные леди вышли, чтобы насладиться им, подобно цветам и птицам. Вышла и одинокая маленькая черная фигурка, снова спрятавшаяся за перилами балкона, с тоской глядя на сад внизу, который ей, должно быть, казался чем-то вроде рая. Я направился к террасе и медленно пошел впереди молодых леди, медленно и торжественно, прямо перед ними, потому что хотел привлечь их внимание.

— Какой сегодня особенно торжественный вид у Дуду, — сказала одна из них другой.

— Да, — согласилась та, — как будто у него что-то на уме. Ты задумал что-нибудь неприличное, Дуду?

Я повернулся и укоризненно посмотрел на нее. Я не обиделся, я знал, что она просто шутит, я был выше всяких обвинений, но все же есть темы, шуток на которые лучше избегать; в общем, я едва ли посчитал это замечание хорошим тоном, и мадемуазель Элиана не замедлила заметить это.

— Бедный старина Дуду! — воскликнула она. — Неужели я тебя обидела? Но скажи мне, почему у тебя такой серьезный вид?

Я снова взглянул на нее, а затем, уверенный, что она и ее сестра внимательно наблюдают за мной, вскочил на стену рядом с домом маленькой незнакомки, перепрыгнул через перила балкона и, обнаружив, как и ожидал, мою маленькую подружку, скорчившейся в углу, издал громкое, резкое карканье, как будто что-то случилось. Шарлотта испуганно вскочила, и молодые леди, с любопытством наблюдавшие за мной, впервые обратили внимание на ее маленькую фигурку.

— Да ведь у Дуду там есть друг! — воскликнула мадемуазель Жанна — ваша прабабушка, дорогие мои. — Мадемуазель, — обратилась она к маленькой девочке, чья маленькая черная фигурка казалась не намного больше моей, когда мы стояли рядом, — мадемуазель, не бойтесь нашего старого ворона. Он не причинит вам вреда.

— Я не боюсь, благодарю вас, — ответил нежный голосок девочки. — Он уже приходил ко мне раньше. Я только вздрогнула, когда он издал этот странный звук. Но, о мадемуазель, — продолжала она, умоляюще сложив руки, — вы не представляете, как бы мне хотелось спуститься в ваш сад и поиграть с вами или, по крайней мере, — она вдруг вспомнила, что такие взрослые молодые леди уже не в том возрасте, чтобы просто играть, — погулять и поговорить с вами. Я наблюдала за вами столько дней, и мне так одиноко. Но я не осмеливалась заговорить с вами, пока вы не заговорите со мной.

— Мы никогда вас не видели, — сказала мадемуазель Элиана. — Мы бы и сейчас вас не увидели, если бы Дуду не вел себя так странно, словно хотел представить нас друг другу.

Я был очень горд, когда мадемуазель Элиана сказала это. Это всегда было удовольствием для меня: знать, что меня понимают. И я почувствовал еще большую гордость, когда девочка ответила, с благодарностью глядя на меня:

— Как это мило с его стороны! Должно быть, он понял, что я сказал ему в шутку на днях. Но, о мадемуазель, — продолжала она. — Могу я спуститься к вам?

— Вы можете спуститься? Вы уверены, что ваша матушка не будет возражать? — спросила мадемуазель Жанна.

— У меня нет матери, — печально сказала девочка, — а тетя не будет возражать, я знаю. Она никогда не возражает против того, что я делаю, если я не шумлю.

— Но как же вы спуститесь? — повторила мадемуазель Жанна. — Если только Дуду не возьмет вас на спину и не слетит вместе с вами!

— О, я легко могу спуститься, — сказала девочка. — Я часто думала об этом. Я могу перелезть через перила в этом конце — смотрите, здесь есть выступ, на который я могу поставить ногу. Затем я могу постоять минутку снаружи и спрыгнуть — если вы подойдете поближе, чтобы я не скатилась с террасы.

Глава XII. ПРОЩАНИЕ

«Один за другим они улетели.

Далеко в небесную синеву,

В лучшую страну, в горний день…»

Джин Инджелоу

— Маленькая Шарлотта перелезла через перила, — продолжал Дуду, — но не спрыгнула с другой стороны, потому что мадемуазель Элиана, которая была высокого роста, обнаружила, что, стоя внизу, она может дотянуться до ребенка и передать его мадемуазель Жанне, стоявшей чуть ниже. Они пошутили по этому поводу, и это помогло им быстро подружиться. Шарлотта не была застенчивым ребенком, она слишком много путешествовала и видела слишком много людей, чтобы быть застенчивой, а наши юные леди, кроме того, были так добры и веселы, что ни одна маленькая девочка не могла бы почувствовать себя рядом с ними чужой. Она бегала по саду в величайшем восторге; ее новые подруги показывали ей свои любимые уголки и позволили сделать букет из тех цветов, которые она любила больше всего; а когда им надоедало ходить, они все вместе присели, и Шарлотта рассказала леди историю своей короткой жизни. Это была грустная маленькая история; ее отец умер, когда она была совсем маленькой, а мать, чье здоровье никогда не было хорошим после потрясения, вызванного его смертью, уехала в Италию с тетей, которая ухаживала за ней, в надежде, что она поправится. Но в течение двух или трех лет, когда ей иногда, казалось, становилось лучше, а иногда хуже, она неуклонно слабела и в конце концов умерла, оставив свою бедную маленькую девочку почти одну, «потому что старая тетушка теперь, — сказала Шарлотта, — всегда больна, хотя и не так больна, как раньше мама», — добавила она, потому что, как бы плохо мама ни чувствовала себя, ей всегда нравилось, чтобы ее маленькая девочка находилась рядом с ней, и ей никогда не надоедало слушать все, что она говорила.

— И сейчас, — сказала девочка, — я всегда одна, и это так печально. Я часто наблюдала за вами с балкона и хотела бы спуститься к вам. Но теперь, если вы позволите мне навещать вас каждый день, я буду так счастлива.

— Она была милой маленькой девочкой, такой милой, простой и любящей. Она покорила сердца наших юных леди своими прелестными манерами и забавным английским акцентом. Они расцеловали ее в обе щеки и сказали, что будут очень рады, если она станет спускаться к ним в сад, когда увидит их с балкона, если она уверена, что тетя не будет возражать. Они объяснили, что не могут пригласить ее в дом, пока их мать и тетя не познакомятся. Но, конечно, этого случиться не могло, — как прекрасно понимала маленькая Шарлотта; ибо в те времена, — заметил Дуду мимоходом, — вежливость и церемонность соблюдались гораздо строже, чем сейчас, к сожалению.

— Однако маленькая английская девочка, — продолжал он, — была рада и разрешению спускаться в сад. Не проходило и дня, чтобы она не присоединялась к ним. В тот год стояло чудесное лето — я прекрасно помню его. Никогда солнце не светило так ярко, как в те дни. Может быть, дело в том, что я старею; может быть, печальные дни, последовавшие вскоре после этого, оставили тень в моей памяти и туман у меня на душе, который с тех пор никогда полностью не рассеивался; как бы то ни было, я не помню такого яркого и прекрасного лета, как то, о котором рассказываю. Веселый смех маленькой Шарлотты часто слышался на террасе, когда она бегала наперегонки с собакой мадемуазель Элианы, или плела венки из ромашек для темных волос мадемуазель Жанны. Доброта и дружеское общение — вот все, что ей требовалось, чтобы стать счастливым ребенком. Но приятное лето угасло, и с первыми осенними днями пришла новая печаль. Однажды утром, еще до того, как мы обычно встречались в саду, я увидел ее на балконе; лицо ее снова было похоже на ту маленькую бледную Шарлотту, которую я впервые увидел, а глаза покраснели от слез. И так как, по счастливой случайности, леди вскоре вышли, причина скоро была объяснена.

— Я уезжаю, мои дорогие юные леди! — воскликнула Шарлотта, бросаясь в их объятия. — Мне только что сказала об этом тетя. Через несколько дней мы возвращаемся в Англию. В Англию, где у меня нет друзей, где я снова буду совсем одна. О, мадемуазель Элиана! О, мадемуазель Жанна! Что я буду делать без вас, без вашего прекрасного сада, без вашей доброты, без бедного старого Дуду, без цветов и всего остального?

Они утешали ее, как могли, мои добрые юные леди, чьи сердца всегда были полны сочувствия. Но слезы навернулись на их собственные глаза, когда они увидели, насколько реальным и острым было горе маленькой девочки.

— Может быть, ты еще приедешь к нам, маленькая Шарлотта, — сказали они. — Твоя тетя так много путешествовала, что вряд ли захочет навсегда остаться в Англии. И ты всегда найдешь нас здесь — во всяком случае, зимой; обычно летом мы проводим несколько месяцев в нашем замке, хотя этим летом у нашего отца были дела, которые вынудили его остаться здесь. Если бы не это, мы не виделись бы так часто.

Но Шарлотту это не утешило. Она была уверена, что ее тетя никогда больше не будет путешествовать. Только сегодня утром она сказала, что, как только вернется в Англию, поселится там на всю оставшуюся жизнь, потому что уже слишком стара, чтобы путешествовать.

— А меня, — добавила Шарлотта, снова заливаясь слезами, — отправят в английскую школу, как только тетя все уладит.

— Но ты будешь счастливее в школе, дорогая, — сказала мадемуазель Элиана. — У тебя будут подруги твоего возраста.

— Мне не нужны подруги моего возраста. Я никогда не буду любить своих подруг так, как моих дорогих мадемуазель Жанну и мадемуазель Элиану, — всхлипнула Шарлотта, и единственное, что утешило ее, было то, что обе молодые леди нашли для нее среди своих маленьких сокровищ очень красиво расписанную «бонбоньерку» и причудливую маленькую шкатулку, с наперстком, ножницами и тому подобными вещами, которые она обещала им хранить всегда, как память об их доброте.

— Бедняжка на следующее утро вышла с тетиной горничной и купила на память две вещицы: флакончик духов для мадемуазель Жанны и веер для мадемуазель Элианы. Она потратила на них все деньги, какие у нее были, и в эту самую минуту, — добавил Дуду, — флакончик с духами лежит внизу, в большом старом туалетном ящике твоей матери, который она получила от дедушки. Что стало с веером, я сказать не могу.

Прошло несколько дней, и однажды холодным унылым утром бедная Шарлотта в последний раз перелезла через перила, чтобы обнять своих подруг и попрощаться с ними. Она могла бы войти через дверь и увидеть их в гостиной; конечно, ни ее тетя, ни мать наших юных леди не стали бы возражать против этого, так как она уезжала, хотя между семьями не было никаких отношений. Но Шарлотте это не подошло бы; именно в саду она впервые увидела своих подруг, и в саду она должна была попрощаться с ними. Я при этом присутствовал, — продолжал Дуду, — и это было очень трогательно. Если бы я умел проливать слезы, думаю, что в тот момент я бы заплакал. И Шарлотта, без сомнения, тоже поцеловала бы и обняла бы меня, если бы я поощрял что-то подобное. Но, к счастью, возможно, для сохранения моих перьев и моего достоинства, у меня совсем другая натура.

Дуду откашлялся и на мгновение прервался, чтобы передохнуть. Затем он продолжил.

— Наконец, прощание закончилось, и маленькая Шарлотта уехала — уехала за море, в холодную дождливую Англию. По крайней мере, та зима была там холодной и дождливой, потому что даже здесь было холодно и дождливо; произошло много перемен, и тени странных событий уже слегка омрачали будущее. На следующий год наша прелестная мадемуазель Жанна вышла замуж и уехала с мужем из старого дома, который впоследствии стал ее домом, и домом ее детей, потому что мадемуазель Элиана так и не вышла замуж, и его унаследовали сыновья ее сестры. Но это не имеет никакого отношения к моему рассказу, потому что я хотел рассказать вам только то, что касается дружбы наших юных леди с маленькой незнакомкой. Шли годы, как и всегда, независимо от того, приносят ли они в мир счастье или несчастье, и тени, о которых я упомянул, становились все гуще и темнее. Затем, наконец, начались страшные дни — разразилась буря, наш счастливый, мирный дом, вместе с сотнями и тысячами других, был разрушен, а его добрые обитатели вынуждены были бежать. Мадемуазель Жанна покинула дом своего мужа, где дела обстояли еще хуже, чем у нас, со своими мальчиками, в поисках безопасного убежища, что, увы, нельзя было найти и здесь. Ибо всем пришлось бежать — моему бедному старому хозяину, каким бы старым он ни был, его старой жене, нашим юным леди и мальчикам — всем пришлось бежать, и, столкнувшись с опасностями, о которых, я надеюсь, никто из их потомков никогда не узнает, они нашли безопасное убежище. А потом им пришлось пережить новое несчастье, потому что прошли месяцы, прежде чем они получили известия о муже бедной мадемуазель Жанны, вашем прадеде, — которым вы можете гордиться, моя маленькая мадемуазель Жанна, — ибо он оставался на вверенном ему опасном посту, пока не исчезла всякая надежда. Тогда, переодевшись, он сумел бежать и благополучно добрался до этого места, надеясь найти здесь кого-нибудь, кто мог бы сказать ему, где находятся его жена и дети. Но никто ничего не мог сказать ему — дом был пуст, не осталось ни одного слуги или служанки, кроме меня, но что, увы, что я мог сделать? Он был измучен и истощен, бедняга; он прятался в доме несколько дней, выползая в сумерках в страхе и трепете, чтобы купить буханку хлеба, полагаясь на свою маскировку и на то, что его не очень хорошо знают в городе. Но я думаю, что он умер бы, если бы долго оставался в таком положении, потому что душевные терзания добавились к прочим его страданиям, поскольку он ничего не знал о том, что стало с вашей прабабушкой и его детьми.

— Она была хорошей женой, — продолжал Дуду после еще одной небольшой паузы. — Я имею в виду нашу мадемуазель Жанну. Как раз в тот момент, когда ее бедный муж совсем пал духом, начав думать, что все они, должно быть, умерли, что ему ничего не остается, как тоже умереть, она вернулась. Она путешествовала одна, совсем одна, наша хрупкая юная леди, которой в прежние дни едва разрешалось выходить на улицу, из Швейцарии в старый дом, со странной верой, что если где-нибудь и найдет его, то только здесь. И она была вознаграждена. Худшие из ужасных дней миновали, но все же необходимо было маскироваться, и мадемуазель Жанна вернулась в платье одной из крестьянок — платье, в котором она бежала. Но он узнал ее — несмотря на переодевание, он узнал бы ее в чем угодно, а она — узнала его. И в тот вечер, проведенный вместе в опустевшем доме, несмотря на все ужасы, которые остались позади, несмотря на все опасности, которые ждали их впереди, муж и жена были счастливы.

Дуду снова замолчал. Дети, слишком заинтересованные, чтобы что-то сказать, жадно слушали.

— Продолжайте, дорогой Дуду, — наконец, тихо прошептала Жанна.

— Проблема безопасности по-прежнему стояла очень остро, — продолжал Дуду. — Они не осмеливались долго оставаться там, где были, но и не осмеливались уйти. Мсье был слишком слаб, чтобы выдержать дальний путь, а их совместное путешествие могло привлечь внимание.

— Если бы мы могли добраться до моря, — сказала мадемуазель Жанна (я бы назвал ее мадам, но это прозвучало бы как-то неестественно), — там мы могли бы найти корабль, который доставит нас в Англию или Голландию, а уже оттуда мы найдем дорогу к нашим близким.

Но мсье покачал головой.

— Это невозможно, — ответил он. — У меня нет сил пройти даже четыре лиги до моря, а найти корабль, который бы нас доставил, — это просто невозможно. У нас почти нет денег. Здесь, по крайней мере, у нас есть кров и еще немного су на хлеб. Жанна, любимая, ты должна решиться снова покинуть меня — одна, ты могла бы найти безопасную дорогу.

— Я никогда не покину тебя, — сказала Жанна. — Мы умрем вместе, если это необходимо. Мальчики в безопасности — мои отец, мать и Элиана позаботятся о них. Я никогда не покину тебя.

— И месье больше ничего не сказал, но я видел, — он думал, что скоро умрет, что отсутствие утешения и еды скоро истощит остаток его сил, и что его бедная Жанна в конце концов будет вынуждена отправиться в обратный путь одна. В тот вечер они сидели в конце дорожки на террасе — возле балкона маленькой Шарлотты; вечер был тихий, — на свежем воздухе он казался менее унылым и несчастным, чем в доме; издалека доносились голоса детей, игравших на старых улицах, а совсем рядом все еще пели птицы — ведь дети будут играть, а птицы будут петь, что бы ни случилось. Внезапно раздавшийся совсем рядом звук заставил мадемуазель Жанну поднять глаза. И я тоже, потому что стоял рядом с ними на террасе, удивленно поднял глаза, почти воображая, что это сон. Потому что мы услышали — и мадемуазель Жанна, и я это поняли — звук открывающегося на балкон окна, через которое маленькая английская девочка выходила встречать своих друзей. Мы смотрели и не верили своим глазам. На балкон вышла молодая дама, вернее, молодая девушка, потому что она была высокой и стройной, а светлые кудри обрамляли ее милое свежее лицо. Какое-то мгновение она стояла, озадаченно глядя на нас, а потом с внезапным криком, прежде чем мы успели сообразить, что она делает, перемахнула через перила и бросилась к нам.

— Мадемуазель Жанна или мадемуазель Элиана! — воскликнула она. — Кто вы? Потому что я уверена, это одна из вас! И вы не мертвы — не все умерли и бежали — есть еще Дуду. Ах, как я рада, как я рада, что приехала!

Смеясь и плача одновременно, она бросилась в объятия мадам, а мсье смотрел на нее с изумлением.

— Вы меня узнаете? — воскликнула она. — Я — ваша маленькая английская Шарлотта. Смотрите, вот бонбоньерка, — она вынула ее из кармана. — А вы — мадемуазель Жанна. Теперь я вас узнаю — даже если бы на вас было двадцать крестьянских шапок, я бы вас все равно узнала. Но как вы худы и бледны, моя бедная Жанна! А это — ваш муж? Я знала, что вы вышли замуж. Я читала об этом в газетах много лет назад. Знаете ли вы, что прошло пятнадцать лет с тех пор, как я уехала? Я тоже замужем. Но сначала скажите мне, почему вы здесь, и почему вы так одеты, почему у вас такой грустный вид и почему мсье выглядит таким больным? Расскажите мне все. Вы можете доверять мне; возможно, мой муж и я сможем быть чем-то полезны вам. Вы можете мне поверить, — заметив, что мадам и ее муж недоуменно переглянулись, — не так ли, Дуду? — добавила она, повернувшись ко мне. — Скажите мадемуазель Жанне, что она действительно может мне доверять.

Я захлопал крыльями и каркнул.

— Вот видите, — сказала Шарлотта, и все рассмеялись.

— Дело вовсе не в недоверии, мы полностью доверяем вам, — ответила мадам, — а в том, что вы видите нас здесь, — и вы видите все. Нам нечего рассказать, кроме обычной печальной истории, которую рассказывают во многих, некогда счастливых, французских домах. Но объясните мне, дорогая Шарлотта, как вы здесь оказалась? Это так странно, так необычно.

Шарлотта объяснила. Ее муж был моряком. Чтобы быть рядом с ним, она отправилась в Испанию в начале революции и оставалась там до тех пор, пока ему не приказали вернуться домой. Теперь, когда террор утих, для них, как для иностранцев, в этом было мало риска. Она уговорила мужа, чье судно из-за какого-то незначительного происшествия на море вынуждено было бросить якорь в соседнем порту, позволить ей приехать и посмотреть на старый город, на старый дом или, вернее, на сад, который она все еще так любила.

— Дом, в котором мы жили, — сказала она, — был пуст. Я легко нашла вход и выход на балкон, как вы видели. Мне пришла в голову дикая мысль, что, может быть, я увижу или услышу что-нибудь о вас. И все же, я почти боялась спросить, ведь произошли такие ужасные вещи, — добавила Шарлотта, содрогнувшись.

— Но я рад сообщить, что нашу юную леди не ожидало больше ничего ужасного, — продолжал Дуду. — Добросердечная Шарлотта и ее муж сумели оказать величайшую услугу мадемуазель Жанне и ее мужу. Они благополучно доставили их в порт и на борт судна, на котором служил муж Шарлотты, и не прошло и нескольких недель, как они снова встретились со своими детьми и старыми мсье, мадам и мадемуазель Элианой в их доме в Швейцарии.

— Ах, как я рада! — воскликнула Жанна. — Я ужасно боялась, что ваша история плохо закончится, Дуду.

— Это еще не конец, — сказал Дуду.

— Разве нет? — удивилась Жанна. — О Господи, тогда, пожалуйста, расскажите нам ее окончание. Надеюсь, бедный муж мадемуазель Жанны…

— Ты имеешь в виду своего прадеда, — поправил Дуду.

— Моего прадеда, нашего прадедушку, потому что он также и прадедушка Шери, как вы сказали. Я очень надеюсь, что ему стало лучше. Так ли это, Дуду?

— Да, — ответил Дуду, — ему стало лучше, но не вполне. Однако он прожил некоторое количество лет, — достаточно долго, чтобы увидеть, как выросли его сыновья, и вернуться — после смерти наших старых мсье и мадам — в свою страну вместе с женой и невесткой. Но вскоре, будучи еще далеко не стариком, он умер. Затем наши юные леди, уже немолодые, вернулись через некоторое время в дом своего детства; и здесь они жили вместе спокойно, относясь ко всем доброжелательно, время от времени радуясь визитам двух сыновей мадам, которые стали взрослыми, женились и обзавелись собственными домами. Время шло тихо и спокойно, и мало-помалу волосы мадам совсем-совсем поседели, а мадемуазель Элиана стала слегка прихрамывать при ходьбе из-за ревматизма, и когда они медленно расхаживали взад и вперед по террасе, мне трудно было поверить, что это действительно мои хорошенькие леди в белых платьях и голубых лентах полувековой давности. Ведь прошло всего тридцать пять лет со времени последнего визита их английской подруги. Ей тоже, если она жива, должно быть, больше шестидесяти. Они больше никогда о ней не слышали. В спешке и волнении их последней встречи они забыли спросить у нее ее адрес, поэтому не могли написать. Возможно, она написала бы им в старый дом, надеясь, что найдет их здесь, но если это и случилось, — они так и не получили письма. И все же, они часто говорили о ней и никогда не смотрели на балкон в конце террасы, не вспомнив о тех давних днях.

Однажды осенним вечером, тихим и благоуханным, две старые дамы медленно прогуливались по своей любимой дорожке, когда слуга пришел сказать, что их спрашивает какая-то дама. Но чтобы не беспокоить их, добавил он, гостья будет рада увидеть их в саду, если они позволят. Гадая, кто бы это мог быть, мадам и ее сестра не знали, что делать, когда заметили чью-то фигуру, приближавшуюся к ним.

— Я не могла ждать, — сказала гостья, почти дойдя до них. — Мне так хотелось еще раз увидеть вас на старом месте, дорогие подруги, — и они сразу узнали ее. Они узнали в состарившейся и изможденной, но все еще милой женщине свою хорошенькую подругу детства. Она сказала, что пришла попрощаться с ними. Она направлялась на юг — не жить, а умереть, потому что болела, и дни ее были сочтены.

— Мой дорогой муж умер несколько лет назад, — сказала она. — Но мы были очень счастливы вместе, и эта мысль утешает меня. А мои дети — они угасли один за другим. Так что теперь я уже старуха, и совсем одна, и я рада скорой встрече с ними. Мои друзья хотели, чтобы я уехала на юг, потому что я всегда любила солнечный свет; там умерла моя маленькая дочь, и, возможно, там смерть будет для меня более легкой. Но по дороге я хотела попрощаться с вами, дорогие мои, давние друзья, которых я всегда любила, хотя мы так мало были вместе.

Они взяли друг друга за руки, нежно и спокойно, три старые леди, и нежно поцеловали друг друга в увядшие щеки, по которым скатилось несколько слезинок. И, шепнув своей старой подруге не «до свидания», а «до свидания, до свидания в лучшей жизни», мои леди снова расстались с ней.

Она умерла через несколько месяцев; они получили известие о ее смерти. Они дожили до старости — им обоим перевалило за восемьдесят, когда они умерли с разницей в несколько дней. Но я никогда не прохаживаюсь по террасе, не вспоминая о них, — добавил Дуду, — и в целом, мои дорогие, даже если бы у меня был выбор, не думаю, что хотел бы прожить еще двести или триста лет в мире, где перемены происходят так быстро.

Хью и Жанна некоторое время молчали.

— Спасибо, дорогой Дуду, — сказали они хором.

Дуду склонил голову набок.

— Вас зовет Марселина, — сказал он деловым тоном. — Бегите вниз. Взгляните на красивые звезды над головой, прежде чем идти. Прощайте, мои дорогие.

— Спокойной ночи, Дуду, и еще раз спасибо, — сказали дети и поспешили прочь.

Они без труда вернулись в комнату с гобеленом и стояли посреди комнаты, недоумевая, как сюда попали, когда появилась Марселина.

— Мы были с Дуду, — объяснили они ей, прежде чем она успела что-либо спросить. — Он рассказал нам чудесную историю — даже лучше, чем сказочные приключения.

Марселина улыбнулась и, казалось, была довольна, но совсем не удивлена.

— Случилось нечто странное, — сказал на следующий день отец Жанны. — Я очень расстроен из-за этого. Старый ворон Дуду исчез. Садовник сказал мне, что со вчерашнего дня его нигде нет. Они напрасно искали его повсюду. Мне очень жаль — он так долго жил в нашей семье — боюсь даже сказать, как долго, ведь мой отец помнил его еще ребенком.

Дети переглянулись.

— Дуду ушел! — тихо сказали они.

— Больше нам некому будет рассказывать истории, — прошептал Хью.

— И у нас больше не будет сказочных приключений, — сказала Жанна.

— Он может вернуться снова, — с надеждой произнес Хью.

— Думаю, что нет, — ответила Жанна, качая головой. — Разве ты не помнишь, Шери, что он сказал о нежелании оставаться здесь дольше?

— И он сказал «прощайте», — печально добавил Хью. — Боюсь, что он действительно не вернется.

Но если он когда-нибудь все-таки вернется, дорогие дети, и если вы захотите услышать то, что он расскажет, я обещаю непременно передать вам его рассказ.

Примечания

1

Пер. Ив. Крылова.

2

Пер. Евгения Фельдмана.

3

Перевод Бориса Ривкина.

4

Перевод Конст. Д. Бальмонта.

Content

Миссис Молесуорт
КОМНАТА С ГОБЕЛЕНАМИ

Глава I. МАДЕМУАЗЕЛЬ ЖАННА

Глава II. ПРИНЦ ШЕРИ

Глава III. В ЛУННУЮ НОЧЬ

Глава IV. РАДУЖНЫЙ ЛЕС

Глава V. ЛЯГУШАЧЬЯ ЗЕМЛЯ

Глава VI. «ПЕСНЯ ЛЕБЕДЯ»

Глава VII. КРЫЛЬЯ И КОШКИ

Глава VIII. БУРЫЙ БЫК ИЗ НОРРОВЫ

Глава IX. БУРЫЙ БЫК (Продолжение)

Глава X. БУРЫЙ БЫК ИЗ НОРРОВЫ (Окончание)

Глава XI. СТАРАЯ ИСТОРИЯ ДУДУ

Глава XII. ПРОЩАНИЕ

Примечания