Мэри де Морган

ВОЗДУШНЫЕ ФЕИ

и другие сказки

Иллюстрации Олив Коккерелль

Анджеле, Деннису и Клэр эти маленькие сказки посвящает их автор

ВОЗДУШНЫЕ ФЭЙРИ

Была когда-то ветряная мельница, стоявшая на холмах у моря, вдали от любого города или деревни, в которой мельник жил один со своей маленькой дочерью. Его жена умерла, когда маленькая девочка, которую звали Луцилла, была младенцем, и поэтому мельник жил один со своим ребенком, которого очень любил. Поскольку ее отец был занят своей работой, а рядом не было других детей, с которыми можно было бы поиграть, маленькая Луцилла почти весь день была одна, ей приходилось развлекаться самой, и больше всего ей нравилось сидеть и смотреть на фигурки на крыльях мельницы, похожие на нее саму, которые держали друг друга за руки, и танцевали, и прыгали так легко, как будто были сделаны из перьев.

— Идите, сестры, идите сюда, — крикнула та, что была ближе всех к Луцилле. — Смотрите, здесь маленький человеческий ребенок. Давайте поиграем с ней.

— Кто вы? — спросила Луцилла. — Меня зовут Луцилла, и я живу на мельнице со своим отцом.

— Мы воздушные фэйри, — сказала первая серая фигура.

— Воздушные фэйри! — воскликнула Луцилла. — Что это такое?

— Мы создаем ветры и обвеваем землю. Когда нас много, мы создаем сильный ураган, и люди пугаются. Мы те, кто вращает для вас колесо вашей мельницы и поднимает маленькие волны на море. Если ты пойдешь с нами, мы прокатим тебя на одном из крыльев вашей мельницы. То есть, если ты будешь храброй и не заплачешь.

— Я не буду плакать, — пообещала Луцилла, вскочила и протянула руки.

Ее сразу же подняло, и она почувствовала, как поднимается все выше и выше, пока не оказалась на одном из огромных крыльев ветряной мельницы и вместе с маленькими серыми эльфами рядом с ней не понеслась по воздуху, цепляясь за него.

— Она сдержала свое слово, — прошептал один из них, держа Луциллу в своих крошечных белых руках. — Я думаю, мы могли бы научить ее танцевать, потому что она совсем не плакала.

— Нет, она бы наверняка кому-нибудь рассказала, если бы мы это сделали, — сказал другой.

— Маленькое человеческое дитя, хочешь, мы научим тебя танцевать так, как танцуем мы?

— Да, да, — воскликнула Луцилла; теперь они неслись вниз, фэйри соскользнули с крыла с Луциллой на руках и мягко поставили ее на землю. — Научите меня танцевать, умоляю. Я никогда никому не скажу.

— Ах, так говорят все смертные, — прошептал тот, кто еще не говорил. — Ни один смертный не может хранить тайну. Никогда еще не было никого, кто смог бы молчать.

— Испытайте меня, — снова воскликнула Луцилла, — я никогда не скажу. — И она умоляюще переводила взгляд с одного эльфа на другого.

— Но если ты это сделаешь, — сказали они, — если ты нарушишь свое обещание, данное нам, мы должны будем сурово наказать тебя.

— Я обещаю, — повторила Луцилла, — я никогда никому не скажу.

— Ну что ж, тогда ты можешь попробовать, — сказали они. — Только помни, если ты нарушишь данное нам слово и расскажешь любому смертному, кто научил тебя танцевать, ты больше никогда не сможешь танцевать, потому что твои ноги станут тяжелыми, как свинец; но не только это, — великое несчастье постигнет то, что ты любишь больше всего на свете. Но если ты будешь держать свое обещание, то воздушные фэйри никогда не забудут тебя, и придут на помощь в самый трудный час.

— Научите меня, научите меня, — воскликнула Луцилла. — Я никогда, никогда не скажу, и я очень хочу уметь танцевать так, как вы.

— Тогда пойдем, — сказали они, кто-то подошел к ней сзади, кто-то пошел впереди, кто-то взял ее за руки, а кто-то за ноги, и вдруг Луцилла почувствовала себя так, словно была сделана из перьев. Она раскачивалась вверх-вниз так же легко, как и они, и это казалось ей совсем легким. Никогда еще она не была так счастлива и с удовольствием танцевала бы часами, но внезапно, как только солнце начало загораться в небе красным светом, она услышала, как лошадь ее отца скачет галопом по холмам, и в одно мгновение воздушные фэйри исчезли.

Когда мельник подъехал к ней, он разозлился на нее за то, что она валялась на траве вместо того, чтобы лежать в постели, но Луцилла не осмелилась сказать ему, что ее задержало, или сказать, что она играла с воздушными фэйри.

Прошли годы, и Луцилла больше никогда не видела фэйри ветра, хотя и ждала их каждую ночь. Она выросла красивой молодой девушкой, и ее отец очень гордился ею. Она была высокой и гибкой, как ивовый прутик, и когда бегала или танцевала, казалось, что она легка, как перышко, подхваченное ветром. Было мало людей, которые могли увидеть ее и сказать, что она красива, потому что, кроме рыбаков, живших в маленьких хижинах на берегу, почти никто не приезжал в деревню. Но все, кто видел ее, восхищались ее красотой, а больше всего ее чудесными танцами. Иногда она выходила на холмы, танцевала и бегала там одна, а ее отец смотрел на нее и говорил: «О Небо, помоги ей! Я не знаю, у кого она этому научилась, но я никогда не видел танцовщицы, которая могла бы сравниться с ней». Иногда она спускалась на берег моря, и это ей нравилось больше всего; там она танцевала с волнами, и двигалась вместе с ними, когда они подкатывали к ее ногам и отступали, и тем, кто наблюдал, казалось, что она и они были одним целым.

Пришло время, когда ее отец пожелал, чтобы она вышла замуж, и среди молодых рыбаков и деревенских жителей, которые приезжали на мельницу с ферм со всей округи, у нее было достаточно поклонников, но она всегда говорила, когда молодой человек начинал ухаживать за ней: «Сначала позволь мне посмотреть, как ты умеешь танцевать, потому что, поскольку танцы — это то, что я люблю больше всего на свете, было бы жаль, если бы я и мой муж не смогли танцевать вместе», а так как никто из них не умел танцевать так, как она, она прогнала их всех, сказав, что будет ждать мужа, пока не придет юноша, который мог танцевать так же хорошо, как и она.

Но однажды случился сильный шторм, большой корабль выбросило на берег недалеко от мельницы, среди матросов был юноша с черными вьющимися волосами, яркими глазами и белыми зубами, и когда он увидел Луциллу, он сказал себе: «Я женюсь на этой девушке и возьму ее домой в жены». И вот однажды, когда они вместе сидели на холмах, он умолял ее выйти за него замуж и вернуться с ним на его родную землю; он сказал, что бросит ходить в море и будет жить с ней в маленьком коттедже и зарабатывать себе на хлеб рыбной ловлей. Тогда Луцилла сказала, как она говорила всем другим своим поклонникам: «Сначала позволь мне посмотреть, как ты умеешь танцевать, потому что я никогда не выйду замуж за мужчину, который не сможет танцевать со мной». Моряк поклялся, что умеет танцевать так же хорошо, как любой мужчина в мире, потому что все моряки умеют танцевать, сказал он, и они начали танцевать вместе. Матрос танцевал хорошо и весело, но Луцилла двигалась быстрее; и тогда моряк, видя, что его умение танцевать не идет ни в какое сравнение с ее умением, схватил ее за талию и прижал к себе, воскликнув: «Дорогая, я не могу танцевать так, как ты, но мои руки достаточно сильны, чтобы удержать тебя и не дать тебе танцевать ни с кем, кроме меня».

Итак, Луцилла вышла замуж за моряка и уехала с ним жить в его маленьком домике у моря, за много миль от мельницы, а так как ее отец старел и больше не мог работать, он тоже поехал с ней.

Некоторое время моряк и Луцилла жили вместе очень счастливо, и у них было двое маленьких детей; муж рыбачил и продавал свою рыбу, и все еще часто Луцилла спускалась к волнам и танцевала с ними, как она делала в своем старом доме. Она пыталась научить своих маленьких детей танцевать так, как это делала она, но они не могли научиться, потому что воздушные фэйри никогда не прикасались к ним. Но однажды зимой лодка ее мужа разбилась, а море замерзло так, что вся рыба умерла, и они стали такими бедными, что едва могли прокормиться. Потом случилось так, что в деревню, где они жили, пришел большой корабль, капитану понадобились люди для долгого путешествия, и муж сказал Луцилле, что ему лучше отправиться с ним, — тогда у него будет достаточно денег, чтобы купить другую лодку, и в следующем году им наверняка улыбнется удача. Итак, Луцилла осталась одна в коттедже с отцом и двумя маленькими детьми, ей было очень одиноко и грустно без мужа, она часто думала о мельнице и воздушных фэйри, и когда дул ветер, она спускалась к кромке воды, протягивала руки и молила их позаботиться о корабле ее мужа и вернуть его в целости и сохранности домой.

— О, добрые воздушные фэйри, — воскликнула она, — видите, я держу свое слово, так что и вы держите свое и не причиняйте мне вреда.

Часто она танцевала у кромки волн, как делала раньше в своем старом доме, и думала, что воздушные фэйри танцуют с ней и поддерживают ее.

И вот случилось так, что однажды, когда Луцилла танцевала на берегу, мимо проехали двое всадников; они остановились и смотрели, как она танцует, а волны подступали к ее ногам. Тогда они слезли со своих лошадей и спросили, кто она такая и где научилась так танцевать. Она сказала им, что она всего лишь жена бедного рыбака, но она танцевала долгие годы, с тех пор как была маленьким ребенком, когда жила на ветряной мельнице, далеко на холмах. Они уехали, но на следующий день приехали снова, и привели с собой других; они умоляли Луциллу спуститься к кромке воды и потанцевать с волнами, как она делала вчера. Она спустилась на берег и танцевала в такт движению моря, и все аплодировали и говорили друг другу: «Это чудесно, чудесно».

Затем они сказали ей, что приехали из страны, где король ничего так не любил, как красивые танцы, что он даст большие деньги любому, кто хорошо танцует, и если она вернется с ними ко двору и будет танцевать перед королем, у нее будет мешок золота, чтобы забрать его домой; это сделает ее богатой женщиной, и ее мужу больше никогда не придется работать.

Сначала она отказалась и сказала, что ее муж уехал и не будет знать, куда она ушла; ей не хотелось оставлять двух своих маленьких детей; но все же придворные убедили ее и сказали, что это ненадолго, и ее отец тоже убедил ее, так как сказал, что они разбогатеют, если она принесет домой мешок золота. Так что, в конце концов, Луцилла согласилась вернуться с ними к королевскому двору и потанцевать там, но она заставила их пообещать, что до наступления весны они отпустят ее обратно в ее маленький коттедж. Услышав это, незнакомцы очень обрадовались и велели Луцилле немедленно собираться в путь; в тот же вечер она попрощалась со своими малышами и оставила их, чтобы отправиться с придворными. Ее глаза покраснели от слез, когда она покидала свой дом, и, прежде чем отправиться в путь, она вышла одна на скалы, протянула руки и позвала воздушных фэйри, чтобы они пошли с ней и помогли ей, потому что она боялась того, что собиралась сделать, и она умоляла их быть верными ей, как она была верна им.

Они плыли много дней, пока, наконец, не прибыли в страну, о которой Луцилла никогда даже не слышала, и в большой город, который, как ей казалось, должен был вместить всех людей в мире, настолько он был переполнен, и над городом на холме ей указали королевский дворец и сказали, что там живет король, и там ей придется танцевать до конца недели.

— Нам очень повезло, что мы увидели вас сейчас, — сказали они, — потому что король как раз собирается жениться, через несколько дней приедет принцесса, и в течение нескольких дней будут празднества и веселье, и на некоторых из них вы предстанете перед их величествами и обязательно станцуете как можно лучше.

Затем Луцилла пошла с ними в большой зал рядом с дворцом, где музыканты играли на всевозможных инструментах, и здесь придворные предложили ей танцевать на возвышении в одном конце зала в такт музыке; и когда они увидели ее танец, музыканты все до единого отложили свои инструменты и встали, аплодируя, и все заявили, — это величайшая удача, что путешественники встретились с Луциллой, и что это порадует короля больше, чем все, что они приготовили для него.

Вскоре прибыла принцесса, которая должна была выйти замуж за короля, свадьба была отпразднована с большим великолепием, после свадьбы был пир, а вечером должны были состояться песни и танцы, и всевозможные игры для королевской четы и двора, а затем Луцилла должна была танцевать. Придворные, которые привели ее, пожелали, чтобы она была одета в самое великолепное платье, с золотом и драгоценными камнями, но она умоляла, чтобы надеть светло-серое платье, как у воздушных фэйри, потому что она помнила, как они выглядели, когда танцевали на крыльях.

Наступил вечер, когда она должна была танцевать перед королем; она широко распахнула окно, протянула руки и воскликнула: «Теперь помогите мне, дорогие воздушные фэйри, как вы делали это раньше; храните верность мне, как я хранила верность вам». Но, по правде говоря, она едва могла удержаться от слез, думая о своем муже в море и о своих малышах в коттедже.

Зал был ярко освещен, а посередине на троне сидели король и молодая королева. Музыканты заиграли, Луцилла вышла на возвышение и начала танцевать. Она чувствовала себя легкой, как морская пена, и когда она покачивалась и изгибалась под звуки музыки, ей казалось, что она слышит только плеск волн, когда они бьются о берег, и шепот ветра, когда он играет с водой, и она думала о своем муже в море, о ветре, несущем его корабль вперед, и о своих маленьких детях, живущих в коттедже на пляже.

Когда она закончила, в зале раздался такой шум аплодисментов и приветствий, какого там никогда раньше не слышали, и король спросил ее, откуда она родом и кто научил ее танцевать так замечательно, но она только ответила, что она — дочь бедного мельника, который жил на ветряной мельнице, и она думала, что, должно быть, научилась танцевать, наблюдая, как вращаются крылья ветряной мельницы. Каждую ночь король заставлял ее танцевать снова и снова, так как он никогда не уставал наблюдать за ней, и каждую ночь Луцилла говорила себе: «Еще одна ночь прошла, и я на один день ближе к тому, чтобы они отпустили меня обратно в мой дом к моим детям, с мешком золота, чтобы отдать моему мужу, когда он вернется из моря».

Новая королева была красивой женщиной, но она была очень ревнива, ее злило, что король так восхищается новой танцовщицей, и она подумала, что хотела бы уметь танцевать, как она. Поэтому однажды вечером, когда за ней никто не наблюдал, она надела большой плащ, который скрывал ее всю, и спросила, как пройти туда, где жила танцовщица. Луцилла сидела одна в маленьком домике, который ей дали для жизни, королева вошла, сняла плащ и велела ей молчать и не произносить ее имени, опасаясь, что кто-нибудь подслушает и узнает, что она там.

— Я пришла к вам, — сказала она, — чтобы вы могли сказать мне, кто научил вас танцевать, чтобы я могла пойти и научиться у него танцевать так же, как вы; ибо в моем родном дворце меня называли самой грациозной женщиной в стране и лучшей танцовщицей, так что нет такого танца, которому я не могла бы научиться.

Луцилла задрожала, но ответила:

— Ваше величество, когда я была ребенком, я жила на маленькой ветряной мельнице у моря, вдали от учителей или танцоров, но я наблюдала, как вращаются крылья ветряной мельницы утром, днем и ночью; и, возможно, именно это научило меня танцевать так, как я танцую сейчас. И если ваше величество желает научиться делать то, что делаю я, я с радостью научу вас всему, что знаю, и, несомненно, вы скоро научитесь танцевать намного лучше, чем я.

Услышав это, королева пришла в восторг, сбросила плащ, встала напротив Луциллы и попросила ее немедленно начать учить ее, чтобы она могла научиться как можно скорее. Весь тот вечер они танцевали, и королеве показалось, что она выглядит точно так же, как Луцилла, но Луцилла видела, что та довольно неуклюжа, тяжело движется и танцует так же, как могли бы танцевать другие смертные. Когда королева ушла, она была очень довольна и сказала, что придет еще дважды, чтобы поучиться у нее, и тогда ее умение танцевать будет идеальным. В глубине души Луцилла была очень напугана, потому что знала, — королева никогда не сможет танцевать так, как она. Однако на следующий вечер та пришла снова, а потом — на следующий; вскоре должен был состояться большой придворный бал; и королева подумала, что покажет своему мужу, как она умеет танцевать. Сам король любил танцевать и танцевал хорошо, хотя и вполовину не так хорошо, как муж Луциллы, моряк; и королева подумала, как он обрадуется, когда увидит, какая у него изящная жена. Когда начался бал, все говорили друг другу, что кажется глупым танцевать после того, как они увидели замечательную новую танцовщицу, но королева улыбнулась и подумала про себя: «Теперь они увидят, что я могу танцевать так же хорошо, как и она». Когда подошла ее очередь, она легко шагнула вперед, танцевала, как могла, и думала, что она так похожа на Луциллу, и придворные говорили друг другу: «Наша новая королева хорошо танцует», но никто и не подумал сказать, что это похоже на танцы Луциллы, а король вообще ничего не сказал по этому поводу; поэтому королева почувствовала, что сердится, и она поочередно краснела и бледнела.

— Эта лживая девка обманывала меня, — сказала она себе, — она совсем не учила меня танцевать правильно; но я накажу ее за ее обман, и скоро она узнает, что значит обманывать королеву.

Поэтому на следующий день она пошла к своему мужу и сказала:

— Муж, я много думала о новой замечательной танцовщице, которой мы все так восхищаемся, и, по правде говоря, я никогда не видела никого на земле, кто мог бы танцевать так, как она; но теперь я думаю, мы должны сделать все возможное, прежде чем она вернется к себе домой, чтобы узнать, кто научил ее чудесному искусству, чтобы мы могли обучить наших придворных танцоров, и они радовали бы нас, когда она уйдет, потому что на самом деле нет ничего на земле, чему нельзя научиться, если этому учат правильно.

Король согласился, они послали за Луциллой, и король попросил ее рассказать ему, где она научилась танцевать, чтобы они могли вызвать тех же учителей для обучения своих придворных танцоров. Но Луцилла, как и прежде, ответила — она не знала; она думала, что, должно быть, научилась танцевать, наблюдая, как вращаются крылья ветряной мельницы. На это король рассердился и сказал: «Это чепуха, никто не может научиться танцевать, глядя на крылья ветряной мельницы, и невозможно, чтобы она, дочь бедного мельника, могла научиться таким танцам от природы»; затем он пригрозил ей, что, если она не скажет ему правду, он будет вынужден наказать ее, и сказал, что у нее будет день, чтобы подумать об этом, но в конце следующего дня она должна рассказать ему все, что он хотел знать.

Когда она ушла, король сказал королеве:

— Жена, если эта танцовщица будет упорствовать в своем молчании и не расскажет нам, как она научилась, есть еще одна вещь, которую мы должны сделать. Мы должны держать ее здесь, чтобы она танцевала для нас столько, сколько мы захотим, и не позволять ей возвращаться в дом, из которого она пришла.

Королева немного помолчала; ей совсем не хотелось, чтобы танцовщица оставалась при дворе, поэтому она кивнула головой и сказала:

— Да, но я думаю, она должна рассказать нам об этом все; что касается меня, я начинаю думать, что тут замешано колдовство, и, возможно, ее научил Злой Дух, и тогда не нужно, чтобы она оставалась здесь и танцевала для нас, как бы красиво это ни было, ибо кто знает, какое несчастье это может принести нам?

Король подумал и ответил, что не очень верит в невезение или удачу, но ему не хотелось бы терять танцовщицу, поэтому им лучше оставить ее, если она откажется рассказать им, как следует учить других танцоров.

Тем временем Луцилла вернулась в свой маленький домик и горько заплакала.

— Как бы мне хотелось никогда не покидать своих детей и свой дом, — воскликнула она, — потому что я не могу нарушить свое слово, данное воздушным фэйри, а если я это сделаю, они могут причинить ужасный вред моим малышам или моему мужу в море; а если я откажусь все сказать королю, он, скорее всего, посадит меня в тюрьму, там я останусь на всю жизнь, и мой муж и дети никогда не узнают, что со мной стало. — Она опустилась на колени перед окнами, подняла руки и воскликнула: — О, дорогие воздушные эльфы, я не нарушила свое слово, и вы не нарушайте ваше обещание мне, но придите ко мне на помощь и спасите меня в моей беде.

На следующий вечер Луцилла снова предстала перед королем, и он сказал ей:

— Теперь ты расскажешь нам, о чем мы спрашивали тебя прошлым вечером, чтобы мы могли послать за твоими учителями и научить других танцевать так, как ты?

— Мой милостивый государь, — ответила Луклла, — я не могу сказать вам ничего такого, чего не говорила вам раньше. С детства я танцевала так, как танцую сейчас, я смотрела на крылья ветряной мельницы моего отца, и танцевала в такт волнам; возможно, именно это научило меня так хорошо держать ритм и двигаться. Я танцевала на берегу моря, когда придворные, которые привезли меня сюда, нашли меня, и они пообещали мне мешок золота, чтобы я могла отвезти его домой моему мужу, если я приду и станцую при дворе вашего величества; вы видели, как я танцую, я сделала все, что могла, поэтому я умоляю вас отдать мне мешок с золотом и отпустить меня домой.

Король молчал, но королева еще больше разозлилась, и в глубине души решила, что Луцилла никогда не должна возвращаться домой, пока не расскажет о своих учителях. Поэтому, когда они остались одни, она сказала своему мужу: «Теперь совершенно ясно, что эта женщина научилась благодаря колдовству, и мы поступим очень неправильно, если отпустим ее, пока она не признается во всем». Поэтому они снова послали за Луциллой и приказали ей признаться, а снова она заплакала и заявила, что больше ничего не может сказать. Тогда король сказал: «Хорошо, давайте отдадим женщине ее мешок с золотом и отпустим ее», но королева остановила его и сказала: «Нет, давайте сначала попробуем запереть ее в тюрьме на некоторое время, и посмотрим, не откроет ли это ее уста».

Сначала король отказался, потому что Луцилла не сделала ничего плохого, но королева настаивала, что она обманывает их, и что ее танец, должно быть, колдовство, и, наконец, король начал ее слушать. Кроме того, он был очень зол на Луциллу за то, что она хотела вернуться домой, и разочарован мыслью, что больше не увидит ее танцев; поэтому он согласился и сказал, что либо она должна рассказать ему, как получилось, что она научилась танцевать лучше, чем кто-либо другой в этом мире, и кто научил ее, либо они должны подумать, что всему виной колдовство, и она должна отправиться в тюрьму и ждать своего наказания.

Бедная Луцилла горько плакала. «Увы! — воскликнула она про себя. — Горе мне, потому что я не смею нарушить клятву, данную фэйри, и все же, если я этого не сделаю, я никогда больше не увижу своего мужа или своих детей, потому что боюсь, как бы они не убили меня здесь».

Однако она продолжала молчать, и король приказал посадить ее в тюрьму до тех пор, пока она не заговорит и не скажет им правду; пришли стражники, увели ее в тюрьму и заперли в темной камере. Там было уныло и холодно, а стены были такими толстыми, что она не слышала никаких звуков снаружи, и было только одно маленькое окошко, которое находилось слишком высоко, чтобы она могла видеть сквозь него. Здесь она лежала и причитала, и почти желала умереть сразу, потому что верила, — ее сожгут или утопят, и горько горевала о том, что оставила свой дом и своих детей.

Каждый день король посылал спросить, не передумала ли она, но каждый день она отвечала, что ей нечего сказать. Однажды вечером она сидела одна в своей темной камере, скорбя, как обычно, когда дверь тюрьмы открылась, и вошла женщина, закутанная в плащ и с лицом, скрытым маской. Когда она сняла маску, Луцилла увидела, что это королева, и вскочила, надеясь, что та пришла сказать ей, что ее должны освободить, но королева сказала: «Я пришла к тебе одна, чтобы ты мог сказать мне правду. Кто научил тебя танцевать, и где я могу научиться делать то, что делаешь ты? Если ты скажешь мне, я попрошу короля простить тебя, и ты получишь свой мешок с золотом и уйдешь, когда захочешь».

Тогда бедная Луцилла снова заплакала и сказала: «Моя милостивая госпожа, я могу сказать вам одну вещь, которую я еще никому не говорила, а именно, что я научилась танцевать, но кто мне сказал или как это было, это секрет, который я поклялась никогда никому не рассказывать. А теперь я умоляю ваше королевское высочество позволить мне вернуться к моему мужу-рыбаку и моим детям. Ах! ах! Это был злой час для меня, когда я покинул свой дом».

Королева пришла в ярость, но она скрыла свой гнев, и сначала она попыталась уговорить Луциллу признаться во всем, затем она пригрозила ей гневом короля, а затем, поскольку Луцилла все еще плакала и говорила, что не может нарушить свое обещание, она пришла в ярость и сказала: «Это бесполезно; как бы сильно вы ни любили своего мужа и своих детей, вы никогда их больше не увидите. Король решил, что вы будете казнены на этой неделе, так что теперь вы знаете, чего вы добились своим злым упрямством».

Королева вернулась к королю и сказала ему: танцовщица призналась, что научилась танцевать, но она не сказала, у кого, следовательно, это должно быть от лукавого, и поэтому ничего не оставалось, кроме как казнить ее. Поэтому они решили, что сначала попытаются утопить Луциллу, и если бы она была ведьмой, то не утонула бы, и король приказал, чтобы на следующий день ее вывезли в море и выбросили за борт, а также чтобы к ее ногам были привязаны тяжелые грузы, а руки были привязаны к бокам.

На следующее утро стражники привели ее, и они связали ей руки по бокам, и привязали тяжелые грузы к ее ногам, и они спустили ее вниз и посадили в лодку на берегу моря, и они вывезли ее в море, и по всему берегу стояли толпы людей, кричали и глумились, и кричали: «Она ведьма! Она ведьма! Король поступил правильно, приказав казнить ее».

— Увы! Увы! — воскликнула Луцилла. — Что я сделала, чтобы заслужить это? Конечно, я не сделал ничего плохого в том, что со мной так жестоко обошлись. Дорогие воздушные фэйри, придите мне на помощь, ибо, по правде говоря, сейчас время моей самой острой нужды, и если вы покинете меня, я погибну; но я молю вас быть верными мне, как я верна вам.

Отплыв на лодке, стражники схватили ее и бросили в воду, и соленые волны плеснули ей в лицо и в волосы; но, несмотря на тяжесть на ногах, она не тонула, но чувствовала себя такой же легкой, как тогда, когда танцевала с волнами на морском берегу у своего дома, и она знала, что ветер поддерживает ее; и волны мягко покачивали ее, и влекли ее к берегу, и вынесли на песок, и вся толпа кричала от ярости.

Когда обнаружилось, что Луциллу нельзя утопить, король и королева очень рассердились и сказали, — теперь совершенно ясно, что она ведьма и что ее нужно сжечь, поэтому они должны отвести ее обратно в тюрьму и устроить, чтобы ее сожгли на рыночной площади. Итак, Луциллу снова отвели в ее маленькую темную камеру, и она опустилась на колени на землю, посмотрела в окно и пробормотала: «Спасибо, дорогие воздушные фэйри, вы сохранили верность мне, как и я сохранила верность вам».

Затем снова пришли стражники, взяли ее за руки, повели на рыночную площадь, и здесь она увидела большую сложенную кучу дров, на которую ее должны были положить, и люди были заняты тем, что поджигали ее. Но когда Луцилла и стражники подошли к месту, поднялся легкий ветерок, и он подул на лица толпы, пришедшей посмотреть, как ее сожгут. Люди, которые пытались поджечь кучу дров, сказали, что они не могли заставить ее загореться из-за ветра; а когда, наконец, она загорелась, пламя не поднималось в воздух, а стелилось по земле. Тем не менее, они подвели Луциллу к куче и положили на нее, тогда пламя разделилось посередине и отклонилось в стороны, так что она осталась совершенно невредимой.

При этом люди закричали: «Теперь мы знаем, что она действительно ведьма, так как она не тонет, и огонь не жжет ее», и они побежали сказать королю и королеве, что танцующая женщина не пострадала от огня, но сидела посреди него невредимой. Услышав это, король и королева вместе спустились на рыночную площадь и увидели Луциллу, сидящую на куче дров, и пламя, вырывающееся из нее со всех сторон; поэтому они велели стражникам отвести ее обратно в тюрьму и держать там, пока ее обезглавят. И снова Луцилла склонила голову и сказала: «Теперь я знаю, дорогие воздушные фэйри, что вы никогда не бросите меня, и мне нечего бояться, потому что, пока я буду хранить верность вам, вы будете хранить верность мне».

К этому времени день клонился к вечеру, и король приказал, чтобы Люциллу казнили только на следующий день, и чтобы на рыночной площади был воздвигнут эшафот, на котором должна быть поставлена плаха, чтобы вся толпа могла видеть, и чтобы и он, и королева были там. Но для того, чтобы дать ей последний шанс, чтобы все могли увидеть, насколько они великодушны, король предложил, что если она признается, даже на эшафоте, кто научил ее танцевать, ей должно быть позволено вернуться туда, откуда она пришла, и взять с собой свой мешок с золотом, и поэтому мешок с золотом был помещен на эшафот, чтобы все люди могли видеть, и мешок был таким большим, что Луцилла едва могла его поднять.

В тот вечер Луцилла не испытывала страха и спокойно спала бы в своей камере, но поднялся сильный ветер, и она слышала, как он ревел повсюду, а деревья гнулись и ломались от его порывов. Когда наступило утро, король и королева сказали друг другу: «Это то утро, когда должны казнить танцовщицу, но будет трудно отвести ее на эшафот в такую бурю». Однако стражники пришли в камеру Луциллы, вывели ее, как и прежде, и повели на рыночную площадь, хотя им пришлось немало повозиться, потому что ветер дул так сильно, что они едва могли держаться на ногах. По всему побережью маленькие лодки прибивало к берегу, и большие корабли также искали спасения от шторма. Но Луцилла не чувствовала страха, и в своем сердце сказала: «Дорогие воздушные фэйри, помогите мне в последний раз и сохраняйте веру в меня, как я сохранила веру в вас».

У берега появился большой корабль с сияющими белыми парусами, плывущий по гребням волн, и хотя все остальные корабли, казалось, были потревожены ветром, и некоторые лишились мачт, а другие потерпели крушение, этот корабль, казалось, не пострадал, и люди, которые видели его, кричали: «Какой это замечательный корабль и каким храбрым должен быть капитан, который так хорошо умеет управляться с ветром и волнами» Но когда узнали, что пришло время обезглавить Луциллу, люди больше не беспокоились о корабле, и, несмотря на шторм, стекались на рыночную площадь, и столпились вокруг эшафота, на котором стояла плаха.

Затем стражники и Луцилла взошли на эшафот, и Луцилла начала бояться, что воздушные фэйри оставили ее; она заплакала, протянула руки, и воскликнула: «О, дорогие воздушные фэйри, я действительно сохранила свою веру в вас, и, конечно, вы сохранили вашу веру в меня». Несмотря на ужасный шторм, король и королева спустились на рыночную площадь; они едва могли видеть и слышать из-за ветра, хотя все время светило солнце и небо было голубым. Тогда стражники приказали Луцилле опуститься на колени и положить голову на плаху; мешок с золотом стоял рядом с ней, и они сказали: «Это твой последний шанс, говори сейчас и признайся королю в правде, вот твое золото, ты возьмешь его и уйдешь». И Луцилла ответила, как и прежде: «Я сказала правду, и больше я ничего не могу сказать, так как я поклялась никогда не говорить, у кого я научилась танцевать».

Затем палач поднял топор в воздух, но прежде чем тот опустился, внезапно раздался рев ветра, топор вырвался у него из рук, дома на рыночной площади зашатались и упали, а дворец, стоявший высоко на холме, превратился в груду развалин. Только Луцилла стояла на коленях на эшафоте целая и невредимая, потому что короля, королеву и всех людей разнесло ветром направо и налево, среди развалин домов, и никто не думал ни о чем, кроме как о том, как спастись.

Луцилла подняла голову, посмотрела на море, и увидела, как приближается большой корабль, и она услышала, как матросы кричат: «Эй, эти бедные люди в печальном положении, нам лучше сойти и помочь им»; они отправились на рыночную площадь, и ветер беспокоил их не больше, чем он беспокоил их корабль. Когда Луцилла посмотрела на них, первым, кого она увидела, был ее муж, и она громко вскрикнула, и протянула руки, и воскликнула: «Теперь, дорогие воздушные фэйри, я действительно знаю, что вы сохранили веру в меня и спасли меня в самый тяжелый час нужды».

Затем она рассказала своему мужу все, что произошло, показала ему мешок с золотом, и молила его отвезти ее обратно в маленький коттедж у моря; и она знала, что это ветер привел ее мужа к ней, потому что он сказал — как бы они ни направляли корабль, он все время следовал одним курсом, и ветер нес его прямо к городу, где ее должны были казнить.

Итак, Луцилла и ее муж взяли мешок с золотом и вернулись в маленький коттедж на берегу моря, к ее отцу и ее детям; король, королева, и все остальные люди остались, чтобы отстроить свой город заново, и Луцилла никогда больше не видела и не слышала о них, но счастливо жила со своим мужем до конца своей жизни.

ЗАНОСЧИВАЯ КЕСТА

Давным-давно жила-была молодая девушка по имени Кеста, которая работала молочницей на большой ферме. Она доила коров, делала сыр и масло, а иногда носила их на продажу.

На ферме работал человек по имени Адам. Он пригнал коров, чтобы Кеста их подоила, и смотрел, как она их доит. Поскольку она была миловидной девушкой и хорошо выполняла свою работу, он подумал, что она станет ему хорошей женой; поэтому однажды он сказал: «Кеста, не хотела бы ты выйти за меня замуж? Тогда мы сможем сэкономить наши деньги и когда-нибудь купим ферму для себя, и я буду фермером, а ты будешь женой фермера, и у тебя будут слуги, которые будут прислуживать тебе».

— Это мне бы очень понравилось, — ответила Кеста, — но я не могу сразу сказать «да». Завтра я иду в город со своими сырами, а когда вернусь, дам тебе ответ.

Ночью Кеста посмотрела в свое зеркало и сказала: «Интересно, почему Адам хочет жениться на мне? Но если он это делает, то, скорее всего, какой-нибудь мужчина получше тоже хотел бы это сделать; было бы глупо выходить за него замуж, пока я не увижу, не смогу ли я найти кого-нибудь получше. Я должна осмотреться, когда завтра пойду в город, не встретиться ли мне такой».

Утром она с большой тщательностью оделась в свою лучшую одежду и отправилась в город с корзинкой сыра. Пройдя немного, она оказалась возле мельницы; мельник, весь белый от муки, стоял во дворе, отдавая распоряжения своим людям. Он был пожилым человеком, его жена недавно умерла, и Кеста, подойдя ближе, подумала, что было бы лучше выйти замуж за него, чем за бедного Адама, поэтому она сказала: «Добрый день, не могли бы вы дать мне немного отдохнуть?»

— Конечно, моя девочка, — сказал мельник, — ты, кажется, запыхалась?

— Да, — ответила Кеста, — потому что я прошла уже довольно много. Я пришла с фермы, и это было все, что я могла сделать, потому что работник фермера сильно разозлился, ибо я не захотела выйти за него замуж, но, конечно, я слишком хороша для него, — такая красивая девушка, как я.

— Ты действительно красивая девушка? — сказал мельник. — Дай-ка я посмотрю, может быть, так оно и есть. Что ж, если ты слишком хороша для работника фермера, возможно, ты подойдешь мне. Как ты смотришь на то, чтобы выйти замуж за меня и жить вон там, на мельнице?

— Я думаю, что мне бы это очень понравилось, — сказала Кеста, — но у меня есть кое-какие дела в городе, и я должна сначала сходить туда, поэтому я остановлюсь здесь и отвечу вам, когда вернусь.

Она попрощалась и пошла своей дорогой, чувствуя себя очень веселой.

— Было бы гораздо лучше выйти замуж за мельника, чем за Адама, но кто знает, не найдется ли кто-нибудь получше, чем любой из них, поэтому я не должна торопиться.

Итак, она пошла дальше, недалеко от города встретила человека на белом коне, и увидела, что это был управляющий великого герцога.

— Кто знает, может быть, ему нужна жена? — сказала она себе. — Мне следует попытаться. — Поэтому она села на обочине дороги и крикнула: — Ах, боже мой, каково это — быть бедной девушкой, которой приходится убегать от всех мужчин, которых она встречает!

— Почему? — воскликнул управляющий, останавливая лошадь. — Почему ты должна бежать? Кто пытается причинить тебе неприятности?

— Никто не пытается причинить мне неприятности, — ответила Кеста, — но мне приходится убегать от мужчин, которые хотят жениться на мне, потому что я такая красивая. Сначала это был работник на нашей ферме, а теперь это мельник, который не позволил бы мне идти дальше, если бы я не пообещала вернуться и выйти за него замуж, но я слишком хороша для таких, как он.

— Неужели это действительно так? — воскликнул управляющий, ненавидевший мельника. — Неужели мельник действительно хотел жениться на тебе? Если ты слишком хороша, чтобы выйти за него замуж, возможно, мне ты подойдешь.

— Действительно, — сказала Кеста, — я думаю, что это было бы неплохо, потому что я жила бы в хорошем доме и у меня было бы много слуг. Но мне нужно сходить в город по делам, а вы наверняка будете где-то здесь, и когда я вернусь, мы все устроим.

Поэтому она отправилась в путь, оставив управляющего посмеиваться при мысли о том, как рассердился бы мельник, если бы он женился на Кесте.

Кеста шла дальше в приподнятом настроении.

— Теперь у меня действительно все хорошо, — сказала она, — как умно я поступила, не выйдя замуж за Адама до того, как отправилась в город.

Вскоре она добралась до города и на главной улице прошла мимо банка, в дверях которого стоял сам банкир. Он был толстым, уродливым и старым, но его руки были украшены кольцами, и Кеста знала, что его карманы были полны золота. Кеста сказала: «Было бы прекрасно выйти за него замуж, и я могла бы высоко свысока смотреть на кого угодно. Думаю, что заговорю с ним, так как было бы глупо пройти мимо, не попытавшись». Поэтому она громко вздохнула и сказала: «О, как тяжела моя участь!»

— Что случилось, моя прелестная девочка? — спросил банкир.

— Всему виной моя красота, — ответила Кеста. — Хотел бы я, чтобы это было не так, ибо из нее проистекают все мои беды.

— Какие же? — спросил банкир.

— Куда бы я ни пошла, мне нет покоя, потому что все мужчины хотят жениться на мне. Сначала работник на ферме, затем мельник и, наконец, управляющий герцога, который едва ли позволил бы мне пройти по дороге, пока я не пообещала ему; но, конечно, это невозможно, и я слишком хороша для любого из них.

— Неужели это правда? — воскликнул банкир. — Если так, то в тебе должно быть что-то очень необычное. Возможно, ты была бы достаточно хороша для меня. Как бы тебе понравилось быть моей женой, ездить в прекрасной карете и весь день носить шелковые платья?

— Ах, это было бы замечательно, — воскликнула Кеста, — и с самого начала я подумала, что вы гораздо больше подходите на роль моего мужа, чем любой из тех, кого я встречала; но сначала я должна пройтись по городу, поэтому я зайду сюда на обратном пути.

Она пошла дальше, пока не вышла на большую площадь перед казармами, где тренировались солдаты; их шлемы и мечи сверкали на солнце, а во главе их ехал генерал армии. Его голос был хриплым от криков на своих людей, и он ужасно ругался, но он был покрыт золотом и выглядел величественно. «Предположим, что у него нет жены, — подумала Кеста, — было бы действительно здорово выйти за него замуж; мне стоит попытаться». Поэтому она подождала, пока солдаты войдут в казармы, а затем, когда генерал уезжал, она подошла так близко к ногам лошади, что он крикнул ей быть осторожной, иначе лошадь собьет ее.

— Увы! Что у меня за жизнь, — воскликнула она очень громко, чтобы он мог услышать, — куда бы я ни пошла, все за мной охотятся!

— Да кто за тобой охотится? — сердито воскликнул генерал. — Что за чушь ты несешь, моя хорошая девочка.

— Как вы смеете говорить, что я несу чушь, — возмутилась Кеста, — если я и шагу не могу ступить без того, чтобы не быть остановленной мужчиной, который хочет, чтобы я вышла за него замуж!

— И почему они хотят, чтобы ты вышла за них замуж? — спросил генерал.

— Потому что я красивая, конечно, — быстро ответила Кеста, сняла шляпу и посмотрела на генерала.

— Я не думаю, что ты такая красивая, — сказал он.

— Но это так, — сердито воскликнула Кеста, — и только глупые люди этого не видят. Идите и спросите в городе. Сначала это был работник на ферме, потом мельник, потом управляющий герцога, потом банкир — все они хотели жениться на мне, но я слишком хороша для любого из них!

— Если все это правда, — сказал генерал, — то, конечно, ты должна быть чрезвычайно хорошенькой, и, поскольку ты говоришь, что слишком хороша для них, возможно, ты могла бы подойти мне. Как бы тебе это понравилось?

— Это бы мне очень понравилось, — сказала Кеста, — и так как вы очень этого хотите, я соглашусь, и я надеюсь, что вы постараетесь стать мне хорошим мужем; но я вынуждена сделать одно важное дело, а на обратном пути вернусь к вам, — и она рассмеялась про себя.

«Мне действительно повезло, — подумала она, — а так как все они, похоже, хотят жениться на мне, почему бы не попробовать подняться выше и не посмотреть, что скажет сам герцог? Нет ничего лучше, чем быть практичной, и было бы совершенно глупо не поговорить с герцогом сейчас, когда я здесь».

К этому времени она подошла к дворцу герцога, поэтому остановила выходившего слугу, спросила, дома ли тот, и сказала: «У меня к нему особое дело».

— Он сидит у ручья в саду и ловит рыбу; вы можете пойти и поговорить с ним, если хотите, — сказал слуга.

Кеста прошла через двор в сад и направилась прямо туда, где герцог сидел у ручья с длинной удочкой в руке и ловил рыбу. Он был одет во все зеленое и, казалось, наполовину спал, — Кеста подошла совсем близко к нему, прежде чем он увидел ее. Тогда она сказала: «Ах, пожалейте меня, ваша светлость, и выслушайте мою печальную историю».

— Боже милостивый! Кто ты? Разве ты не знаешь, что я герцог? — сказал он.

— И именно поэтому я пришла к вам, чтобы попросить вас защитить меня от всех мужчин, которые преследуют меня, — сказала Кеста.

— Почему они преследуют тебя? — спросил герцог.

— Потому что я такая красивая, — ответила Кеста. — Они все хотят жениться на мне: сначала работник на ферме, потом мельник, которого я встретила по дороге, потом ваш управляющий, потом банкир, потом генерал вашей армии, и он отпустил меня только тогда, когда я пообещала вернуться к нему.

— Генерал! — сказал герцог. — Это правда? Он действительно хочет жениться на тебе?

— Конечно, хочет, — сказала Кеста, — если вы сомневаетесь в том, что я говорю, вам лучше послать в город и спросить.

— На самом деле, — сказал герцог, — я бы не счел тебя такой уж хорошенькой, но если то, что ты говоришь, правда, ты должна быть такой. Я не уверен, что мне самому хотелось бы жениться на тебе; но имей в виду, я буду чрезвычайно зол, если узнаю, что ты сказала мне неправду, и они не хотели жениться на тебе. Конечно, ты была бы рада выйти за меня замуж и стать герцогиней?

— Да, конечно, — воскликнула Кеста и радостно улыбнулась.

Тогда герцог взял рог, висевший у него на боку, и громко затрубил в него. Из дворца вышли четыре пажа, одетые в синее с золотом, которые выстроились в ряд, ожидая его приказаний.

— Смотрите, — воскликнул герцог, — я собираюсь жениться на этой леди, которую все считают очень красивой, так что относитесь к ней с уважением; идите во дворец и прикажите приготовить пир и подходящую одежду для невесты, и скажите капеллану, чтобы он был готов, потому что я намерен жениться на ней немедленно.

— А теперь, — сказал он Кесте, когда его пажи вернулись во дворец, — подойди, сядь рядом со мной и смотри, как я ловлю рыбу, пока все не будет готово.

Кеста сидела рядом с ним и смотрела, как он ловит рыбу своей длинной удочкой, но через некоторое время ей надоело молчать, и она спросила: «Что вы поймали?»

— Пока ничего, — сказал герцог.

— Тогда почему вы продолжаете ловить? — спросила она.

— Я уверен, что скоро что-нибудь поймаю. Не хочешь ли немного подержать удочку?

— Да, очень, — ответила Кеста, которая боялась его обидеть. Поэтому она протянула руку, чтобы взять удочку, и в этот момент корзина выпала у нее из руки, и сыры выкатились.

— Что это за круглые шарики? — спросил герцог. — И какой у них странный запах.

— Это мои сыры, — воскликнула Кеста, — я сделала их вчера и несла на продажу, когда…

— Боже милостивый, ты их сделала! — воскликнул герцог. — Тогда ты, должно быть, обычная молочница, и у тебя довольно грубые руки. Какой ужас! А я собирался жениться на тебе! Как ты смеешь думать, что достаточно хороша, чтобы выйти за меня замуж! — Он вскочил на ноги в порыве гнева и, схватив рог, затрубил в него так громко, что четыре пажа подбежали в большой тревоге.

— Прогоните ее, — воскликнул герцог, — она самозванка — обычная фермерская работница и делает сыры. Она считала себя достаточно хорошей, чтобы стать герцогиней!

Кесту прогнали, а пажи следовали за ней, улюлюкали и кричали:

— Гоните дерзкую девку, которая хотела выйти замуж за герцога, простую молочницу, которая делает сыры.

Кеста бежала, пока не подошла к дому генерала; у окна сидел он сам в своем прекрасном мундире. Он сидел и ждал ее, но когда увидел пажей позади нее, то крикнул:

— Эй, из-за чего вся эта суета?

— Ничего страшного, — сказала Кеста. — Видите, я вернулась, чтобы выйти за вас замуж, как и обещала.

Но тут пажи закричали:

— Гоните дерзкую молочницу, которая считала себя достаточно хорошей, чтобы выйти замуж за герцога.

— А разве герцог не женился бы на ней? — спросил генерал.

— Конечно, нет; она всего лишь деревенская девчонка, — кричали пажи, — и ее следует выгнать из города за ее дерзость.

— Так и будет, — воскликнул генерал. — Она думала, что подходит мне — это позор! — И он крикнул нескольким солдатам, стоявшим у его двери: — Эй, солдаты, помогите выгнать эту никчемную девицу из города.

Но прежде чем он закончил, Кеста изо всех сил побежала по улице к банкиру. Наконец она добралась до большого квадратного дома банкира, стоявшего рядом с банком, и на ступеньках стоял сам банкир в блестящей черной одежде с золотыми кольцами на руках.

— Вот и я, — воскликнула Кеста, — и впустите меня поскорее, потому что я запыхалась от бега.

— Почему ты так спешила? — воскликнул банкир, и пока он говорил, пажи и солдаты вышли из-за угла. — И что это они там кричат?

— Откуда мне знать, — воскликнула она, вбегая в дом.

Но тут появились ее преследователи, крича:

— Гоните ее! Долой ее!

— Про кого это вы? — спросил банкир.

— Про девку в желтом платье, которая вошла в ваш дом.

— Почему, что она сделала? — спросил он.

— Она считала себя достаточно красивой, чтобы выйти замуж за герцога и генерала, и ее должны выгнать из города за ее дерзость!

— Но разве генерал не хотел жениться на ней? — спросил банкир.

— Наш генерал! — сердито закричали солдаты. — Да ведь она всего лишь молочница и не подходит ему.

— Тогда, я уверен, она недостаточно хороша для меня, потому что я ничуть не хуже его, — сказал банкир и в ярости вбежал в дом, крича: — Убирайся, дерзкая девчонка! Как ты смеешь думать, что достаточно хороша для того, чтобы я женился на тебе! — Случилось так, что в этот момент клерки выходили из банка, и, увидев их, он воскликнул: — Вот, мои добрые друзья, помогите прогнать эту озорницу из города; она хочет быть моей женой, хотя всего лишь обычная молочница.

На это клерки расхохотались, и все как один помчались за Кестой, которая бежала изо всех сил.

— Это слишком, — всхлипывала она, — что я такого сделала, чтобы со мной так обращались?

Но она бежала так быстро, как только могла, стараясь добраться до дома управляющего раньше преследователей, но пажи, солдаты и клерки были рядом с ней, кричали и смеялись.

— Что случилось? — воскликнул управляющий, — почему вы кричите на эту бедную девушку?

— Ну, — сказали они, — она хотела выйти замуж за герцога, за генерала, и за банкира, и, конечно, они не захотели этого, потому что она всего лишь обычная молочница.

— Какая дерзость! — воскликнул управляющий. — Я вспоминаю, что она также просила меня жениться на ней; действительно, она заслуживает наказания за такое поведение, — и, увидев поблизости нескольких своих слуг, он приказал им бежать за Кестой и выгнать ее из города. Но на этот раз она бежала быстрее преследователей и добралась до мельницы прежде, чем они смогли ее догнать, и побежала в сад, где был мельник.

— Что ж, я рад видеть тебя снова, — сказал он, — но как же ты тяжело дышишь.

— Я спешила вернуться. А теперь пойдем в дом, — сказала она.

— Пойдем, — сказал мельник, — но чего все эти люди кричат?

— Это всего лишь фермеры, которые ведут домой свиней с рынка, — сказала Кеста, но ей стало страшно, потому что она услышала, как люди кричат ей вслед.

— Свиньи так не шумят, — сказал мельник, — пойду и посмотрю, в чем дело. — И когда он услышал, что все они кричат про Кесту, то пришел в ярость и тоже закричал: — Если она недостаточно хороша для управляющего, я уверен, что она не подходит и для меня, — и он позвал некоторых из своих работников, трудившихся на мельнице: — Видите эту девушку? Бросьте в нее немного муки, потому что она наглая девчонка и просила меня жениться на ней.

Кеста снова побежала, а за ней потянулась толпа преследователей.

— Как мне не повезло, — всхлипнула она, — но, в любом случае, я могу вернуться к Адаму; он наверняка будет рад меня видеть, — она ускорила шаг, и, наконец, добравшись до фермы, вбежала, зовя Адама.

— Это ты, Кеста? — воскликнул Адам, подходя к ней и целуя ее. — Я рад тебя видеть, но почему ты так разгорячилась?

— Это солнце, оно припекало так сильно, — ответила Кеста.

— Тогда сядь и остынь, — сказал Адам. — Но мне интересно, что это за крики снаружи?

— Это всего лишь люди устраивают праздник, — воскликнула Кеста. Но, несмотря на все, что она могла сказать, Адам вышел, чтобы спросить людей, что им нужно на ферме?

— Нам ничего не нужно на ферме, — кричали они, — но мы последовали за этой наглой девкой, одетой в желтое.

— Почему, что она сделала? — спросил Адам.

— Сделала! — закричали они. — Да ведь она приехала в город и попросила руки мельника, и банкира, и управляющего, и генерала, и даже самого герцога, так что она заслуживает наказания за свою самонадеянность.

Тогда Адам стал очень серьезным, вернулся на ферму и сказал:

— Кеста, я не могу жениться на тебе сейчас, так как ты была в городе и пыталась найти мужа лучше меня, — и он вернулся к своей работе, и оставил Кесту сидеть совсем одну; и она сидела и плакала одна, и, в конце концов, так и не нашла мужа, потому что была такой лживой и тщеславной.

ПРУД И ДЕРЕВО

Когда-то посреди бескрайней пустоши стояло дерево, и в тени его ветвей был небольшой пруд, над которым оно склонялось. Пруд смотрел вверх на дерево, а дерево смотрело вниз на пруд, и они любили друг друга больше всего на свете. И ни один из них не думал ни о чем другом, кроме как о другом, и им было все равно, что творится в окружающем мире.

— Если бы не ты, и тень, которую ты мне даешь, я бы давно высох на солнце, — сказал пруд.

— И если бы не ты, и не твое сияющее лицо, я бы никогда не увидело себя и не узнало, на что похожи мои ветви и цветы, — ответило дерево.

Каждый год, когда листья и цветы опадали с ветвей дерева, и наступала холодная зима, маленький пруд замерзал и оставался таким до весны; но как только солнечные лучи согревали его, он снова искрился и танцевал, когда ветер дул на него, и наблюдал за своим любимым другом, видя, как появляются почки и листья, и они вместе считали листья и цветы, когда те появлялись.

Однажды по вересковой пустоши ехала пара путешественников в поисках редких растений и цветов. Сначала они не смотрели на дерево, но так как им было жарко и они устали, то слезли с лошадей, сели в тени ветвей и заговорили о том, что они делали.

— Мы нашли не так уж много, — мрачно сказал один из них, — Казалось, вряд ли стоило ехать так далеко за такой малостью.

— Можно искать много лет, прежде чем найдешь что-нибудь очень редкое, — ответил старший путешественник. — Ну, мы в дороге совсем недолго, и кто знает, может быть, нам еще повезет?

Говоря это, он поднял один из опавших листьев дерева, который лежал рядом с ним, сразу же вскочил на ноги и сорвал одну из ветвей, чтобы осмотреть ее. Затем он крикнул своему товарищу, чтобы тот встал, и тот тоже внимательно осмотрел листья и цветы, и они оживленно заговорили друг с другом, и, в конце концов, заявили, что это лучшее, что они нашли за все свои путешествия. Но ни пруд, ни дерево не обратили на них внимания, потому что пруд лежал, с любовью глядя на дерево, а дерево смотрело вниз на чистую воду пруда, и они больше ничего не хотели; вскоре путешественники сели на лошадей и уехали.

Лето прошло, и подули холодные осенние ветры.

— Скоро твои листья опадут, и ты заснешь на зиму, так что мы должны попрощаться друг с другом, — сказал пруд.

— И ты тоже, когда наступят морозы, оцепенеешь, превратившись в лед, — ответило дерево, — но ничего, придет весна, и солнце разбудит нас обоих.

Но задолго до наступления зимы, еще до того, как упал последний лист, через пустошь проехало несколько человек верхом на лошадях и мулах, везя с собой длинную повозку. Они поскакали прямо к дереву, и первыми среди них были двое путешественников, отдыхавших в тени дерева раньше.

— Зачем они пришли? Чего они хотят? — тревожно закричал пруд, но дерево этого не знало. У мужчин были лопаты и кирки, и они начали рыть глубокую канаву вокруг корней дерева, а затем они копали под ними, и, наконец, и пруд, и дерево увидели, что они собираются его выкопать.

— Что вы делаете? Почему вы пытаетесь вырвать мои корни и сдвинуть меня с места? — воскликнуло дерево. — Разве вы не знаете, что я умру, если вы удалите меня от моего пруда, который кормил и любил меня всю мою жизнь?

А пруд сказал: «О, чего они могут хотеть? Почему они забирают тебя? Солнце взойдет и высушит меня без твоей тени, и я никогда, никогда больше тебя не увижу». Но люди ничего не слышали и продолжали копать у корней дерева, пока не разрыхлили всю землю вокруг него, а затем подняли его, завернули в большие тряпки, положили в свою повозку и уехали с ним.

Затем в первый раз пруд посмотрел прямо в небо, не видя изящного узора, создаваемого листьями и ветвями на голубом фоне, и воззвал ко всему, что находилось рядом с ним: «Мое дерево, мое дерево, куда они унесли мое дерево? Когда взойдет жаркое солнце, оно высушит меня, потому что меня не будет спасать тень моего дерева». И так громко он скорбел и причитал, что птицы, пролетавшие мимо, услышали его; ласточка спустилась к нему и, паря над его поверхностью, спросила, почему он так горько скорбит. «Они забрали мое дерево, — кричал пруд, — и я не знаю, где оно; я не могу двигаться или смотреть направо или налево, так что я никогда больше его не увижу».

— Спроси луну, — сказала ласточка. — Луна видит все, и она расскажет тебе. Я улетаю в теплые страны, потому что скоро наступит зима. Прощай, бедный пруд.

Ночью, когда взошла луна, пруд поднял глаза и увидел ее прекрасное белое лицо; он вспомнил слова ласточки и позвал луну, чтобы попросить о помощи.

— Найди мне мое дерево, — молил он, — ты просвечивала сквозь его ветви и хорошо его знаешь, ты можешь видеть весь мир; найди мое дерево и скажи мне, куда они его забрали. Возможно, они разрезали его на куски или сожгли.

— Нет, — воскликнула луна, — они не сделали ни того, ни другого, ибо я видела его несколько часов назад, когда светила рядом с ним. Они увезли его за много миль и посадили в большом саду, но оно не пустило корни в земле, и его листва увядает. Люди, которые увезли его, очень ценят его, незнакомые люди приезжают из близких и далеких мест, чтобы посмотреть на него, потому что они говорят, — оно очень редкое, и в мире есть только одно или два таких, как оно.

Услышав это, пруд почувствовал, как его переполняет гордость за то, что деревом так восхищаются; но затем он воскликнул в отчаянии: «И я никогда больше не увижу его, потому что я никогда не смогу отсюда уйти».

— Это чепуха, — воскликнуло маленькое облачко, проплывавшее рядом. — Я когда-то было на земле, как и ты. Завтра, если солнце будет светить ярко, оно поднимет тебя в небо, и ты сможешь плыть, пока не найдешь свое дерево.

— Это правда? — воскликнул пруд, и всю ту ночь он спокойно отдыхал, ожидая восхода солнца. На следующий день облаков не было, и когда пруд увидел сияющее солнце, он воскликнул: «Подними меня в небо, дорогое солнце, чтобы я мог стать маленьким облаком и плыть по всему миру, пока не найду свое любимое дерево».

Когда солнце услышало это, оно бросило сотни крошечных золотых нитей, которые упали на пруд; медленно и постепенно он начал меняться и становиться тоньше и светлее, и подниматься в воздух, пока, наконец, совсем не покинул землю, и там, где он лежал раньше, не осталось ничего, кроме сухой дыры, но сам пруд превратился в крошечное облако и плыл высоко в голубом небе. Вокруг него было много других маленьких облачков, но наше маленькое облачко держалось в стороне от них всех. Он мог видеть далеко и близко на огромном пространстве, но нигде не мог разглядеть дерево, и снова обратился за помощью к солнцу. «Ты видишь его? — воскликнул он. — Ты, кто видит все, ты видишь мое дерево?»

— Ты еще не можешь его увидеть, — ответило солнце, — потому что оно далеко, на другом конце света, но скоро подует ветер, и он будет дуть на тебя, пока ты не найдешь его.

Поднялся ветер, и облако быстро поплыло вперед, оглядываясь по сторонам, в поисках своего дерева. Оно могло бы весело провести время, если бы так не тосковало по своему другу. Повсюду был золотой солнечный свет, сияющий в ярко-голубом небе, другие облака кувыркались, танцевали на ветру и смеялись от радости.

— Почему бы тебе не потанцевать с нами? — кричали они. — Почему ты плывешь так быстро?

— Я не могу остаться, я ищу потерянного друга, — ответило облако, и пронеслось мимо них, оставив их играть, и кувыркаться, и менять свои формы, и разделяться, и разыгрывать тысячи шуток.

На протяжении многих сотен миль ветер гнал маленькое облачко, затем он сказал: «Я устал и не смогу подталкивать тебя дальше, но скоро придет западный ветер, и он подхватит тебя; прощай». И тотчас же ветер перестал дуть и опустился на землю, чтобы отдохнуть; а облако остановилось в небе и огляделось вокруг.

— Я никогда не найду его, — вздохнуло оно. — Оно умрет до того, как я приду.

Вскоре солнце зашло, и взошла луна, затем начал мягко дуть западный ветер и медленно двигать облако вперед.

— В какую сторону мне плыть, где оно? — взмолилось облако.

— Я знаю, я отнесу тебя прямо к нему, — сказал западный ветер. — Северный ветер сказал мне. Сегодня я дул на дерево; оно поникло, но когда я сказал ему, что ты поднялся в небо и ищешь его, оно ожило и попыталось поднять свои ветви. Они посадили его в большом саду, и вокруг него есть ограда, и никто не может к нему прикасаться, и есть один садовник, который не занят ничем другим, кроме как ухаживает за ним, и люди приезжают из близких и далеких мест, чтобы посмотреть на него, потому что оно такое редкое, и они нашли только одно или два таких, как оно, но оно жаждет вернуться в пустошь, наклониться над тобой и увидеть свое лицо в твоей воде.

— Тогда поторопись, — воскликнуло облако, — иначе, прежде чем я достигну его, я развеюсь на куски от радости при мысли о том, что увижу его.

— Какой ты глупый! — сказал ветер. — Почему ты должен страдать из-за дерева? Ты мог бы долго танцевать в небе, а затем упасть в море, смешаться с волнами и снова подняться с ними в небо, но если ты упадешь около дерева, то попадешь в темную землю, и, возможно, ты навсегда останешься там, потому что у корней дерева они сделали глубокую яму, и солнце не сможет вытащить тебя сквозь землю под ветвями.

— Тогда это будет то, чего я жажду, — воскликнуло облако. — Тогда я могу лежать в темноте, где никто не сможет меня видеть, но я буду рядом со своим деревом, и я смогу прикоснуться к его корням и кормить их, и когда капли будут падать с ветвей, они будут бежать ко мне и рассказывать, как оно выглядят.

— Ты глуп, — снова сказал ветер, — но ты получишь то, чего хочешь.

Ветер гнал облако низко над землей, пока оно не оказалось над большим садом, в котором росли всевозможные деревья и кустарники и такая мягкая зеленая трава, какой облако никогда раньше не видело. И там, посреди травы, на земляном ложе, окруженном перилами, чтобы никто не мог причинить ему вреда, стояло дерево, на поиски которого отправилось облако. Его листья опадали, ветви поникли, почки опали еще до того, как раскрылись, и бедное дерево выглядело так, словно умирало.

— Вот мое дерево, мое дерево! — воскликнуло облако. — Подуй на меня, дорогой ветер, чтобы я могло упасть на него.

Ветер гнал облако все ниже и ниже, пока оно почти коснулось верхних ветвей дерева. Затем оно опало ливнем, и поползло вниз к земле и корням, и когда дерево почувствовало его капли, оно подняло свои листья и возрадовалось, потому что знало, — пруд, который оно так любило, последовал за ним.

— Ты, наконец, пришел? — воскликнуло оно. — Тогда нам больше никогда не придется расставаться.

Утром, когда пришли садовники, они обнаружили, что дерево выглядит вполне свежим и здоровым, а его листья совсем зеленые и хрустящие.

— Прохладный ветер прошлой ночью оживил его, — сказали они, — и, похоже, что ночью шел дождь, потому что земля довольно влажная.

Но они не знали, что под землей у корней дерева находится пруд, и что именно он спас дерево.

Там он лежит по сей день, скрытый в темноте, где его никто не может увидеть, но дерево чувствует его своими корнями и цветет во всем великолепии, и люди приезжают из близких и далеких мест, чтобы полюбоваться им.

ОВЦЫ НАНИНЫ

Жила когда-то молодая девушка по имени Нанина, которая пасла овец старого фермера. Однажды он сказал ей: «Нанина, я уезжаю, чтобы купить свиней на дальнем рынке, и меня не будет целый месяц, так что хорошо заботься о стаде, и помни, что в нем шесть овец и восемь ягнят, и я должен найти их всех, когда вернусь. И помни, Нанина, что бы ты ни делала, не приближайся к старому дворцу на другой стороне холма, потому что он полон злых фэйри, которые могут причинить тебе зло». Нанина пообещала, и фермер уехал.

В первый день все прошло хорошо, и она благополучно пригнала овец ночью; но на следующий день ей показалось скучным сидеть на склоне холма, наблюдая за играющими ягнятами, и она удивилась, почему ее хозяин велел ей всегда держаться на этой стороне, подальше от старого дворца на другой.

— Даже если он полон фэйри, — сказала она, — от того, что я просто посмотрю на него, ничего плохого не случится; а мне бы очень хотела увидеть фэйри.

Поэтому она погнала свое стадо на другую сторону холма и села, глядя на старый дворец, который был наполовину разрушен, но, как говорили, довольно ярко освещался каждую ночь после наступления темноты.

— Интересно, действительно ли он освещается, — сказала Нанина, — я бы хотела посмотреть.

Поэтому она ждала на другой стороне холма, пока не зашло солнце, и тогда она увидела яркий свет, появившийся в одном из дворцовых окон. Пока она стояла и смотрела, входная дверь открылась, и оттуда вышел мальчик-пастух, сопровождаемый стадом черных коз. Нанина уставилась на него, потому что никогда раньше не видела никого более красивого. Он был одет в сверкающую зеленую одежду и носил мягкую коричневую шляпу, украшенную листьями, из-под которой свисали его кудри. В одной руке он держал посох, а в другой — свирель, и, когда он приблизился, то начал играть на свирели и весело танцевать, в то время как козы позади него тоже прыгали и танцевали. Нанина никогда не видела таких коз; они были черными, как смоль, с вьющимися локонами, густыми и мягкими, как шелк. Слушая с открытым ртом музыку свирели, она разобрала слова, которые та говорила:

«Когда поют молодые птицы,

И молодые растения распускаются,

Мы весело танцуем все вместе, ах!»

Мальчик-пастух приближался, легко пританцовывая, к тому месту, где она стояла, и все громче и громче звучала свирель, и все говорила:

«Когда поют молодые птицы,

И молодые растения распускаются,

Мы весело танцуем вместе, ах!»

Нанина разинула рот, увидев, как козы танцуют и прыгают в такт музыке, и это было так весело, что она почувствовала, как ее собственные ноги также начинают двигаться. Пастух низко поклонился ей и протянул руку, она вложила в нее свою, и они вместе двинулись в путь. Ноги Нанины были такими легкими, как будто были сделаны из пробки, и она радостно смеялась, когда прыгала; и когда она танцевала с пастухом, ее стадо тоже начало танцевать, и они пошли, а за ними весело скакали черные козы и овцы. «Если мое стадо последует за мной, то вреда не будет», — подумала Нанина, и они продолжили в такт чудесной мелодии:

«Когда поют молодые птицы,

И молодые растения распускаются,

Мы весело танцуем вместе, ах!»

Куда они шли, она не знала, она не думала ни о чем, кроме радости танцевать под чудесную музыку; но внезапно, как раз перед восходом солнца, пастух остановился, опустил ее руку и издал одну длинную ноту на свирели, при которой козы собрались вокруг него, и прежде чем она поняла, куда они идут, они исчезли во дворце.

Она ужасно испугалась, потому что увидела, — солнце начинает всходить, и обнаружила, что прошла целая ночь, хотя ей казалось, что прошло всего десять минут. Она пересчитала своих овец, и, увы, не хватало одного ягненка. Она повсюду искала его, но нигде не было видно и следа. Тогда она отвела всех остальных обратно на ферму и наблюдала за ними, наполовину засыпая, потому что устала от танцев. Но когда наступил вечер, и она немного поспала, то сказала себе: «Конечно, лучше всего было бы вернуться в старый дворец и посмотреть, смогу ли я снова увидеть пастуха и черных коз». Итак, как раз перед закатом она вернулась во дворец; и снова открылась дверь, и вышел прекрасный мальчик-пастух, а за ним черные козы. Но когда он начал играть на своей дудочке, а козы танцевать, Нанина совсем забыла о потерянном ягненке и танцевала с ним, как и прежде. Они снова танцевали до утра, а потом он внезапно покинул ее, и она обнаружила, что исчез еще один ягненок. Тогда она заплакала, и пожаловалась, и заявила, что следующей ночью она будет только наблюдать за пастухом, и ничто не заставит ее танцевать; и снова на следующую ночь случилось то же самое; услышав свирель, Нанина не смогла усидеть на месте, и еще один ягненок потерялся. Так продолжалось до конца двух недель, когда из стада остался только один. Тогда она ужасно испугалась, потому что ее хозяин скоро должен был вернуться, и не знала, что ему сказать. Но все же она снова пошла и села у старого дворца, а когда пастух вышел, и она услышала музыку, то не смогла удержаться от танца, а утром исчез последний ягненок!

Весь день Нанина бродила и плакала, но овец нигде не было видно. Наконец, сильно устав, она села под буком недалеко от дворца и, всхлипывая, прислонилась головой к его стволу. Затем она увидела, что кто-то сломал нижние ветви дерева, и они свисали сломанными. Она подняла их и связала, чтобы они срослись, и, делая это, услышала, как тихий голос прошептал: «Спасибо, Нанина; Нанина, не танцуй».

Она огляделась, но рядом никого не было, и снова она услышала шепот: «Нанина, не танцуй». Голос донесся с букового дерева, и среди листьев она увидела маленькое личико, смотревшее на нее. «Спасибо тебе, Нанина, за то, что спасла мои ветви, — сказало дерево, — и, если ты хочешь, я верну тебе всех твоих овец».

— Мои овцы, — воскликнула Нанина. — Только скажи мне, и я сделаю все, что угодно.

— Тогда ты не должна танцевать. Каждый раз, когда ты откажешься танцевать с фэйри, один ягненок будет возвращен.

— Но как я могу отказаться танцевать? — воскликнула Нанина, — потому что, когда я слышу, как начинает играть свирель, мои ноги начинают двигаться сами по себе, и я ничего не могу с этим поделать, — и она громко зарыдала.

— Закопай свои ноги в землю, подобно моим корням, — прошептал в ответ голос. — Вырой яму поглубже, и я буду держать твои ноги, чтобы ты не двигала ими, только ты должна терпеть боль и не возражать, если потом будешь хромать, потому что я буду держать их очень крепко, и тебе будет больно.

— Сделай мне так больно, как тебе заблагорассудится, — воскликнула Нанина, — и я не буду возражать. Если только я смогу вернуть своих овец, я перенесу любую боль.

Поэтому она опустилась на колени под деревом и вырыла глубокую яму в земле среди его корней, а затем, когда опустила ноги в рыхлую землю, она почувствовала, как что-то движется рядом с ними, как что-то сжало и втянуло их глубоко в землю, и держало их, как будто они были связаны веревками. Она увидела свет в окнах дворца, и дверь открылась. «Держи меня, держи меня крепче, — воскликнула она, — потому что, едва услышав музыку, я начну танцевать». Дерево ничего не сказало, но она почувствовала, как его корни сжались так, что она не могла пошевелиться. Дверь дворца открылась, как и прежде, и прекрасный пастух, сопровождаемый своими козами и ее овцами, вышел, и она снова услышала звук чудесной свирели, и он протанцевал прямо к дереву, под которым она стояла, и протянул ей руку. Нанине показалось, что ее ноги начали двигаться под землей, но корни дерева держали их так крепко, что она не могла сдвинуться ни на дюйм. Пастух все еще танцевал перед ней, и когда она увидела, как он прыгает, а стада следуют за ним, она совсем обезумела от желания танцевать и изо всех сил старалась высвободить ноги из удерживающих их корней, но тщетно, хотя она почти кричала от боли, которую они ей причинили. В течение нескольких часов пастух танцевал перед ней, пока, как и прежде, свирель не издала одну длинную ноту, и он исчез, но на этот раз не все стадо ушло с ним, потому что рядом с ней остался один из ее собственных маленьких ягнят, и когда она увидела его, то заплакала от радости. Она почувствовала, как корни ослабили хватку на ее ногах, и она вытащила их из земли; они были синими там, где их держали.

Она отвела ягненка домой и привязала его в загоне для овец, но ноги у нее так одеревенели и распухли, что она прихрамывала при ходьбе. На следующую ночь она вернулась к буку и снова сунула ноги в его корни и почувствовала, как они обвиваются вокруг них; но на этот раз бедные ноги так болели, что она плакала, когда корни касались их. Снова появился фэйри, и снова она услышала свирель, и ее желание танцевать стало сильнее, чем когда-либо, но корни вцепились в нее и не давали пошевелиться. Когда свирель смолкла и фэйри исчез, с ней остался еще один из ее ягнят, и она отвела его домой, как и первого, но ей пришлось идти очень медленно из-за болевших ног.

То же самое повторилось на следующую ночь и на следующую, пока все стадо не вернулось, кроме одного, а ноги Нанины были так плохи, что она едва могла хромать, потому что они были раздавлены и кровоточили, и она задавалась вопросом, останется ли она хромой на всю жизнь.

В последний вечер она, прихрамывая, пришла к дереву, чуть не плача от боли. Когда она села у его ствола, то услышала тихий вздыхающий голос, говорящий: «Не обращай внимания, Нанина; сегодняшняя ночь последняя, и хотя тебе будет больнее всего, она скоро пройдет». Поэтому она снова опустила ноги в землю, хотя и съежилась, когда корни коснулись ее, и сразу же после захода солнца в окнах дворца появился свет, и вышел пастух со всеми своими черными козами и ее одной белой овцой, следовавшей за ним. Он выглядел красивее, чем когда-либо, потому что у него была корона, украшенная драгоценными камнями, и он был одет в алое и золото, но когда заиграла свирель, это была не веселая танцевальная музыка, а длинные печальные ноты, похожие на похоронный марш; и все же ноги Нанины двигались бы помимо ее воли, и она танцевала бы в такт им, если бы корни не натянулись, как веревки, и не удерживали ее. Слезы боли текли по ее щекам, и она рыдала, а вместо радостных слов музыка говорила:

«Присоединяйся к нам, Нанина, потанцуй еще раз.

Один последний танец облегчит твою боль».

Вскоре музыка заиграла быстрее, и ее страстное желание двигаться вместе с ней стало сильнее. Она раскачивалась, плакала и кричала, пока фэйри и стадо танцевали, то торжественно и медленно, то радостно и дико. Как раз в тот момент, когда она почувствовала, что больше не может этого выносить, свирель издала одну длинную низкую ноту; с могучим грохотом, подобным грому, пастух и козы исчезли, и не только они, — стены старого дворца рухнули, и от него не осталось ничего, кроме кучи камней. Рядом с ней на траве стояла последняя из ее пропавших овец. «Прощай, Нанина, — сказал голос с бука. — Теперь у тебя снова есть все твое стадо», и она почувствовала, как корни ослабли вокруг ее ног, но когда она посмотрела на них, то обнаружила, что ее ноги были изранены и кровоточили. Она опустилась на колени и разгладила землю там, где она была разрыта между корнями, обхватила ствол руками, поцеловала и поблагодарила дерево за то, что оно помогло ей, но голос больше не ответил. Затем она погнала домой последнюю овцу, но ей пришлось ползти на четвереньках, потому что ее ноги были слишком плохи, чтобы ходить.

На следующий день, когда фермер вернулся домой, он был очень доволен, что она уберегла его стадо, но ему хотелось бы знать, отчего у нее так болели ноги, что она долго ходила хромая. «По правде говоря, хозяин, — сказала она, — это потому, что мне нужно было спасти ягнят, когда они попадали в опасные места».

Под буковым деревом, где ноги Нанины кровоточили среди земли, выросли красивые маленькие алые цветы, и всякий раз, когда она проходила мимо и видела их, то вспоминала, как ее наказали за непослушание своему хозяину, и решила никогда больше так не делать.

ЦЫГАНСКАЯ ЧАШКА

В маленькой деревушке жил молодой гончар, который зарабатывал себе на жизнь изготовлением всевозможной глиняной посуды. Он брал глину и придавал ей форму на колесе, а затем обжигал свои чашки и кувшины в печи. Он делал большие и маленькие кувшины, и миски, и чашки, и блюдца, и вообще все виды горшков или кувшинов, какие только можно было пожелать. Он очень любил свою работу и всегда думал о том, как сделать новые формы или раскрасить свои изделия красивыми цветами. Он жил в очень маленькой деревушке, но люди приезжали из многих других деревень и городов, чтобы купить его посуду. Раз в год в соседнем городе проводилась большая ярмарка, и как раз перед ней гончар всегда бывал очень занят изготовлением новых горшков и кувшинов на продажу. За несколько ночей до того, как должна была состояться ярмарка, он усердно работал, пытаясь закончить несколько маленьких мисок, поэтому сидел за колесом поздно вечером после захода солнца. Весь день дорога была оживленной от людей, приезжавших на ярмарку, некоторые ехали в повозках, а некоторые шли пешком, и было много цыган, везущих всевозможные товары на продажу. Большинство из них прошли через деревню и направились к большому пустырю чуть дальше, где они остановили свои повозки и поставили палатки, чтобы поспать, пока продолжалась ярмарка. Гончар был так занят своим вращающимся колесом, что не услышал звука шагов, а когда поднял глаза, то с удивлением увидел молодую цыганку, стоявшую рядом и наблюдавшую за ним. Она была совсем юной, с большими черными глазами и румяными круглыми щеками, а в ее черные волосы были закручены маленькие красные бусинки и цепочки. Она была одета во что-то очень веселое, на шее у нее висело золотое ожерелье, а на пальцах и руках — кольца и браслеты.

— Это должна быть прекрасная чашка, — сказала девушка, — раз ты не сводишь с нее глаз и не можешь смотреть ни на что другое.

— Я слежу за своей работой, чтобы делать ее хорошо, — сказал гончар, — ибо я живу своей работой, а не воровством или попрошайничеством.

— Я думаю, многие другие могут делать твою работу так же хорошо или даже лучше, чем ты, — ответила цыганка. — На что годятся твои чашки, когда они готовы? Я не слышу, чтобы ты им что-то говорил, так что я думаю, что это просто обычные чашки, из которых можно только пить.

— А для чего еще они должны быть предназначены? — сердито спросил гончар. — Что ты имеешь в виду, говоря, что не слышишь, как я что-то говорю своим чашкам? Не думаю, что ты понимаешь, о чем говоришь. Это чепуха, и ты говоришь чепуху.

— Мой дедушка делал горшки на колесе, — сказала цыганка, тихо засмеялась и показала свои белые зубы в лунном свете. — Ах! Но он знал, как их делать, и у него были заклинания, которые он мог сказать им, когда заканчивал их. Одна из его чашек сделала бы тебя мудрым, если бы ты пил из нее, а другая подарила бы тебе сердце твоей истинной любви, если бы она пила из нее, а третья заставила бы тебя забыть все — да, даже твою истинную любовь, и всю твою радость, и всю твою печаль, и я думаю, что это была лучшая чашка из всех, — и цыганка снова засмеялась в лунном свете и запела песенку, усаживаясь перед горшечником.

— Ну, это уже настоящий детский лепет, — нетерпеливо сказал гончар. — Легко сказать, что твой дедушка знал, как все это делать, но почему я должен тебе верить? А поскольку твой дедушка, возможно, действительно мог изготовить чашку на колесе, это не значит, что ты тоже что-то знаешь об этом ремесле.

— Он и меня кое-чему научил, — сказала цыганка. — Дай мне кусок твоей глины, позволь мне подойти к твоему колесу, и ты увидишь сам.

Сначала гончар подумал, что она говорит глупости, но, к его великому удивлению, она взяла глину в свои маленькие коричневые ручки и размешала ее с величайшим мастерством. Затем она положила ее на колесо и изготовила маленький кувшин, и он удивился, насколько ловкой она была.

— Теперь я сделаю тебе маленькую миску, — сказала она, а затем сделала кувшины, горшки и прочую посуду гораздо быстрее и искуснее, чем мог бы сделать сам гончар. — А теперь я их раскрашу, — воскликнула она. — Смотри, я поймаю цвет луны, и завтра ты сможешь положить их в свою печь и обжечь, и можешь быть уверен, что у тебя никогда раньше не было таких горшков.

Затем она протянула свои маленькие коричневые руки к лунному свету, и они были покрыты кольцами, которые блестели и сияли, но когда она подняла ладони к лунным лучам, гончару показалось, что они были полны какой-то странной сверкающей жидкости.

— А теперь, — сказала она, — смотри, я нанесу это на твои горшки, и я должна думать, что доказала, — я знаю о твоем ремесле больше, чем ты сам. — И она взяла горшки в руки и потерла их ладонями, и она нарисовала на них узоры пальцами.

Гончар посмотрел на нее и почти рассердился, но она только рассмеялась ему в лицо.

— А теперь последнее, — воскликнула она, — я сделаю тебе чашу, на которую наложу заклинание, и это будет подарок тебе на память обо мне. Она будет очень простой, на ней не будет веселых красок, но когда ты дашь ее своей истинной любви, чтобы она выпила из нее, — если однажды ты сам выпьешь из нее, — ее сердце будет отдано тебе, но будь осторожен, чтобы она не сделала второй глоток. Ибо, хотя первый глоток, который она выпьет, будет выпит за любовь, второй глоток будет выпит за ненависть, и хотя бы она любила тебя больше всего на свете, вся ее любовь превратится в ненависть, когда она снова выпьет. А поскольку ты так невежественен в том, как делать миски и чашки, ты не будешь знать, как сделать такую, чтобы снова вернуть ее любовь.

Горшечник молча смотрел, как цыганка взяла еще один кусок глины и положила его на колесо, а затем низко склонила голову, на которой блестели бусины и монеты, и, приблизив свои розовые губы к чашке, пропела в нее несколько слов, пока лепила ее руками, и вертела колесо ногой. Это было произнесено на каком-то странном языке, которого гончар никогда раньше не слышал.

— До свидания, — сказала она, наконец. — Эта чашка — для тебя, не продавай ее, а оставь себе и протяни своей истинной любви, чтобы она выпила из нее; но только один глоток, потому что, если их будет два, возможно, тебе снова понадобится помощь цыганки.

Затем она рассмеялась и, кивнув головой через плечо, легко зашагала прочь в лунном свете, в то время как гончар смотрел ей вслед.

Сначала он подумал, что заснул, но вокруг него стояли маленькие ряды кувшинов и горшков, которые сделала цыганка, и действительно, они были сделаны красиво. Он взял их, повертел в руках и удивился их форме и мастерству изготовления.

— Завтра, — сказал он, — я положу их в печь и посмотрю, что из них выйдет. Она, конечно, умная девушка и знает свое дело; но что касается ее разговоров о том, что она их покрасила, то все это было чепухой; ну, а заклинания, которые вдыхают в чашки, так это вообще детский лепет.

Но на следующий день, когда горшки были обожжены, горшечник удивился еще больше, потому что они были самых чудесных цветов, какие он когда-либо видел: серебристые, голубые, серые и желтые, со всевозможными узорами, все, кроме маленькой коричневой чашки, которая была последней, сделанной цыганкой. Когда гончар посмотрел на нее, то почувствовал себя немного неловко и начал задаваться вопросом, действительно ли в ней содержится заклинание, как заявила цыганка.

Когда ярмарка началась, гончар поставил все товары цыганки на прилавок вместе со своими и пометил их очень высокими ценами, но если бы он попросил в три раза больше, то получил бы это, потому что на ярмарку пришли несколько богатых людей, и они сразу же скупили их все, заявив, что таких горшков и кувшинов они никогда не видели. Гончар был очень доволен и обнаружил, что заработал больше денег, чем заработал за много долгих месяцев, но когда люди просили, чтобы он сделал больше таких, он был вынужден покачать головой и сказать, «что ему очень жаль, но он сделал их давно, и теперь не знал, из чего их делать и чем раскрашивать». Цыганку он больше не видел, хотя искал ее повсюду в течение трех дней, пока длилась ярмарка, но ее не было видно, а когда ярмарка закончилась, и люди упаковывали свои тележки и фургоны, чтобы отправиться в путь, он видел очень много цыган и предположил, что она ушла с кем-то из них, не дав ему возможности поговорить с ней снова.

Прошли годы, гончар больше ничего не слышал о цыганке; иногда ему казалось, что все это было сном, если бы не маленькая коричневая чашка, стоявшая на полке. Иногда он брал ее в руки, смотрел на нее и удивлялся, когда видел, как хорошо и умело она сделана. Он все еще смеялся, когда вспоминал, что сказала цыганка о том, чтобы он оставил ее себе, потому что, хотя он сам пил из нее много раз, он никогда не думал, что это навело на него какое-то заклятие.

Однажды, когда проходила ярмарка, гончар, как обычно, сидел на своем месте за прилавком, уставленным горшками, и тут подошла и села рядом с ним за соседний прилавок женщина. Ее прилавок был покрыт тонкими льняными тканями с красивыми узорами, и они были такими тонкими и хорошо сделанными, что многие люди хотели их купить. С ней были две ее дочери, и одна сидела за прялкой и пряла лен, а у другой был ручной ткацкий станок, и она ткала, пока другая пряла, чтобы показать добрым людям, как делаются ткани. Обе были хорошенькими девушками, но у той, у которой был ручной ткацкий станок, было самое милое лицо, которое когда-либо видел гончар. Ее глаза были голубыми, а волосы — как золотистая пшеница, и когда она улыбалась, казалось, что светит солнце. Гончар наблюдал за ней, когда она сидела и ткала, и не мог оторвать от нее глаз или должным образом заняться своими горшками или людьми, которые хотели их купить. Каждый день он наблюдал за молодой девушкой и ее работой, потому что ярмарка длилась неделю, и чем больше он смотрел на нее, тем больше ему хотелось смотреть, пока, наконец, он не сказал себе, что так или иначе должен получить ее в жены; поэтому, когда ярмарка закончилась, он умолял ее выйти за него замуж и остаться с ним, и сказал, что всегда будет работать на нее, и она ни в чем не будет нуждаться. Мать была бедной вдовой, она и ее дочери зарабатывали себе на хлеб, путешествуя по стране, изготовляя ткани, и она была бы вполне согласна, чтобы гончар женился на ее дочери, но девушка только рассмеялась и сказала, что она едва знала гончара, но когда снова вернется на следующий год на ярмарку, то даст ему ответ. Итак, вдова и две ее дочери ушли, и у горшечника не осталось ничего, кроме пряди золотых волос, которую он выпросил у дочери.

Прошел год, но гончару он показался самым долгим годом в его жизни. Он тосковал по тому времени, когда должна была состояться ярмарка, и вдова с дочерьми должны были вернуться. По мере того как приближалось время, он брал коричневую чашку и смотрел на нее снова и снова.

— Ну, — сказал он, — какой от этого может быть вред? Цыганка сказала, что чашка отдаст мне сердце моей настоящей любви, если она выпьет из нее после того, как выпью я, а я пил из нее много раз. Я в это не верю, но ей не повредит, если она выпьет из нее.

И вот, когда ярмарка началась, он взял коричневую чашку с собой и поставил ее на прилавок вместе с другой своей посудой. Прядильщица и две ее дочери вернулись со своими прекрасными тканями, колесом и ткацким станком, и когда он увидел золотоволосую девушку, то полюбил ее еще больше, чем раньше, потому что ему показалось, что ее глаза стали голубее, а улыбка ярче. Он все время наблюдал за ней, пока она сидела и ткала, но ничего не сказал, а когда ярмарка закончилась, и они упаковывали свои товары, чтобы отправиться в путь, он потребовал от девушки ответа. Та все еще колебалась, и тогда горшечник взял маленькую коричневую чашку со своего прилавка, налил в нее немного отборного вина и сказал ей:

— Если ты хочешь уйти и никогда больше меня не видеть, я прошу тебя выпить один глоток в память о счастливых днях, которые мы провели вместе.

Молодая девушка взяла чашу, но не успела она пригубить вино, как поставила ее, посмотрела на горшечника и тихо сказала:

— Я останусь с тобой навсегда, если ты этого хочешь, буду тебе верной женой и любить тебя больше всего на свете.

Итак, гончар женился на ней, и она переехала жить в его маленький коттедж. Время шло, и гончар со своей молодой женой жили вместе очень счастливо, и с каждым днем она казалась ему все прекраснее и милее. У них родилась маленькая девочка с голубыми глазами, как у матери, и гончар считал себя самым счастливым человеком на земле, а маленькая коричневая чашка стояла на полке, и гончар смотрел на нее, и все равно не верил в заклинание, ибо говорил сам себе:

— Моя жена любит меня ради меня самого, а не из-за какого-то глупого заклинания.

Какое-то время все шло хорошо, но настал день, когда гончару пришлось уехать в соседний город и оставить свою жену дома одну. Когда он ушел, она села у окна со своим маленьким ребенком, и вскоре снаружи появился смуглый, грубого вида мужчина со злым лицом; он посмотрел на нее, когда она сидела, качая колыбель, и подумал, что она самая красивая женщина, какую он когда-либо видел на земле. Когда он посмотрел на нее, жена горшечника испугалась, но когда он сказал ей, что очень голоден, и попросил у нее еды и питья, она встала, потому что у нее было нежное сердце, и она принесла ему хлеба и мяса и разложила их на столе перед ним. Итак, грубый человек вошел в хижину, сел за стол, съел хлеб и мясо горшечника, и выпил его вино.

— А кто ваш муж и где он? — спросил он. — Я уверен, ему повезло, что у него такая жена и такой дом.

— Да, правда, — сказала жена гончара. — Мы очень счастливы, нежно любим друг друга, и нам действительно больше нечего желать.

Тогда цыган сказал:

— Но ты одета просто, и в твоих комнатах пусто; будь ты женой какого-нибудь богатого человека, он дал бы тебе жемчуга и бриллианты, а также красивые шелка и атлас.

— Нет, но они мне не нужны, — сказала жена гончара, улыбаясь. — Мой муж много работает, он дает мне все, что может, и я вполне довольна этим.

— Вы говорите, что он гончар; тогда что же он делает? — спросил цыган, окинул взглядом комнату и заметил маленькую коричневую чашку, стоявшую на полке. — Это он сделал вон ту маленькую чашку?

— Я не знаю, — сказала его жена, взяла ее и повертела в руке. — Я полагаю, что да, но он сказал мне, что она была сделана очень давно.

Цыган нетерпеливо схватил ее, налил в нее вина и заглянул внутрь, а потом засмеялся и, склонив над ней голову, произнес несколько слов, а затем снова засмеялся.

— Я уже видел такие чашки раньше, — сказал он. — И они стоят кучу денег, хотя вы бы так не подумали. Вы когда-нибудь пили из нее? Вы ей пользуетесь?

— Я не пью из нее, — ответила жена горшечника, — но, кажется, однажды я это сделала, и это было в тот день, когда я пообещала своему мужу, что стану его женой.

Тогда цыган снова засмеялся.

— Видишь ли, — сказал он, — я уезжаю далеко, и, возможно, умру от холода и голода на обочине дороги, в то время как тебе и твоему мужу уютно и тепло. Вы не цените эту чашку, но, возможно, в других странах я мог бы продать ее за то, что поддержало бы меня в течение многих дней. Дай ее мне, прошу тебя, чтобы я мог взять его с собой.

Жена горшечника колебалась и дрожала. Она боялась этого человека и думала, что у него жестокое, злое лицо, но не хотела показаться недоброй.

— Хорошо, возьми это, — сказала она, — но зачем тебе это нужно?

Цыган подошел и схватил ее за руку.

— Ты самая прекрасная женщина, — сказал он, — какую я когда-либо видел; я ухожу и больше никогда тебя не увижу. Поэтому я прошу тебя пожелать мне удачи и выпить за мое здоровье из маленькой коричневой чашки, которую ты мне дала. И если твои губы коснутся ее, это будет самое дорогое, что у меня есть на земле!

Жена горшечника испугалась еще больше и задрожала еще сильнее, чем прежде. Но мужчина выглядел таким мрачным и угрожающим, что ей не хотелось отказывать ему, и она взяла чашку в руку.

— И потом ты пойдешь своей дорогой, — сказала она.

— А потом я пойду своей дорогой, — воскликнул цыган. — А ты останешься ждать здесь, пока не придет твой муж, которого ты любишь больше всего на свете.

Тогда жена горшечника наклонила голову, попробовала вино из кубка и пожелала цыгану счастья. И когда она это сделала, он снова засмеялся, долго и тихо, пока ее сердце не сжалось от страха; он взял чашку, положил ее в свой узелок и пошел своей дорогой. Жена гончара села у колыбели и чуть не заплакала, сама не зная почему, и вся комната показалась ей холодной, а когда она взглянула на двор, то увидела, что там темно; она склонилась над ребенком в колыбели, и у нее полились слезы.

— Ах! — воскликнула она. — Почему мой муж не возвращается домой? Куда он делся? Как жестоко оставлять меня здесь совсем одну, чтобы любой грубый мужчина мог войти в дом. По правде говоря, не думаю, чтобы он сильно любил меня, так как все, о чем он думает, это уйти, оставив меня одну; у меня, конечно, мог бы быть много лучший муж, тот, кто любил бы меня больше. Как глупо было с моей стороны выйти за него замуж.

Так она сидела и горевала весь день, а вечером, когда гончар подошел к своей двери и закричал: «Жена, жена», она не вышла его встречать. И когда он вошел в их маленькую гостиную, то нашел ее со слезами на глазах, сидящей, сокрушающейся и жалующейся. Когда он подошел к ней, чтобы обнять и поцеловать, она отвернулась от него и не позволила ему прикоснуться к себе, и гончар, который никогда не видел, чтобы его жена дулась или сердилась, понял, что здесь, должно быть, что-то не так. Она, должно быть, больна, подумал он; завтра или послезавтра она снова будет здорова. Поэтому он посоветовал ей хорошо отдохнуть и не обратил внимания на ее гневные слова; но на следующий день и на следующий не произошло никаких изменений, а становилось только хуже и хуже. Теперь жена вообще не разговаривала с ним, а когда подходила, то смотрела на него со злостью и не позволила ему прикоснуться даже к подолу ее платья. Тогда горшечник начал думать о маленькой коричневой чашечке; он посмотрел на полку, увидел, что ее там нет, и встревожился.

— Что стало, — спросил он, — с моей маленькой старой коричневой чашкой, которая раньше стояла на полке?

— Я отдала ее цыгану, — презрительно ответила она. — Похоже, она ему понравилась, и я не понимаю, почему обязана хранить весь мусор, который у тебя был в доме.

Тогда гончар застонал про себя и сказал:

— Ты взяла ее с полки и отдала ему, когда он попросил тебя об этом? Зачем ему это было нужно?

— Конечно, он просил об этом, — сказала жена очень сердито, — и я просто отдала ее ему, когда выпила за его здоровье, как он просил.

Тогда горшечника охватил смертельный страх, и он вспомнил слова цыганки. «Первый глоток она выпьет за любовь, а второй глоток она выпьет за ненависть», — и в глубине души знал, что слова были правдой, и что чашка несла в себе заклинание.

Он сидел и думал, и ждал много дней, надеясь, что его жена изменится и полюбит его, как прежде, но она оставалась холодной. Тогда гончар набил сумку одеждой, положил немного денег в карман, подошел к своей жене и сказал:

— Жена, где-то есть человек, который причинил мне большое зло, и, возможно, он сделал это невольно. Я собираюсь найти его и заставить все исправить, и хотя ты меня не любишь, ты будешь сидеть здесь с ребенком, пока я не вернусь. И я не знаю, будет ли это через месяцы или через годы.

Жена горшечника заплакала.

— Я не люблю тебя, нет, — я ненавижу тебя и буду рада, когда ты уйдешь, но, возможно, это может быть потому, что я злая женщина; и я не знаю, что на меня нашло, что теперь я хочу уйти от тебя, хотя привыкла думать, что у меня был лучший муж на всей земле.

Гончар горько вздохнул, но поцеловал ее в щеки, которые были холодны как лед, а затем попрощался с ребенком и отправился в путь со слезами на глазах.

Когда горшечник ушел, жена горько заплакала, но все равно была рада, что ей не придется его видеть, и некоторое время жила вполне счастливо. Она вела хозяйство, и чинила, и подметала, и убирала, как и прежде, и мало думала о гончаре или о том, куда он ушел; но постепенно ее деньги начали иссякать, и она знала, что если гончар не вернется, она скоро станет очень бедной; приближалась зима, и она боялась холода и голода. Поэтому она пошла на чердак, где хранила свой старый ткацкий станок, принесла его, купила лён и села ткать, как раньше, когда ездила по стране со своей сестрой, которая пряла лён. Она обнаружила, что все еще может очень искусно ткать свои ткани, начала продавать их прохожим, и таким образом зарабатывала себе на хлеб.

Зима наступила очень холодная и суровая, и жене гончара стало очень грустно.

— Но, возможно, — сказала она, — это от мыслей о бедняжках, которые голодают без крова, — потому что она вообще никогда не думала о своем муже. Лён стал очень дорогим, и ей было трудно его купить. — Вместо того чтобы делать дешевые ткани, — сказала она, — было бы лучше взять очень хороший лён и сделать очень, очень тонкую ткань; это будет самая прекрасная ткань, какую я когда-либо ткала, и я продам ее какой-нибудь очень богатой леди.

Поэтому она купила самый лучший лён, какой только могла, и когда она соткала из него немного ткани, то сидела и смотрела на него, когда увидела, что на нем лежит прядь ее собственных золотых волос, и она подумала, как красиво это выглядело. Затем она сказала:

— Нет никого, кто любил бы меня или мои волосы, поэтому я сотку из них ткань и продам ее за очень большую сумму денег, иначе у меня не останется ничего для дальнейшей работы.

Но она не могла придумать ни одного рисунка, в котором волосы хорошо сочетались бы с тонким льном, пока, наконец, не придумала тот, в котором имелась чашка с сердечком на верхушке. Чашку она сделала из золотых волос, и сердце тоже. Она работала над рисунком много долгих дней, а когда закончила, то посмотрела на него и осталась очень довольна, сказав, что это действительно самая красивая ткань, какую она когда-либо ткала; а теперь ей следует поспешить отнести ее в город и продать за большие деньги, или она и ее ребенок начнут замерзать и голодать.

Снег густо лежал на земле; жена гончара стояла у окна, разглядывая свою ткань, когда за окном показалась бедная цыганка, ведущая за руку маленького мальчика. У нее были большие черные глаза и смуглое лицо, но ее щеки были такими тонкими, что на них едва проступал румянец, и самому гончару пришлось бы немало потрудиться, чтобы узнать в ней ту цыганку, которая сделала чашку много лет назад; ее одежда висела на ней лохмотьями, а ее маленький мальчик горько плакал от холода. Она постучала в окно своими худыми руками.

— Пусти меня, — воскликнула она, — сжалься надо мной, ибо я не могу идти дальше.

Жена горшечника открыла дверь, цыганка вошла в комнату со своим маленьким мальчиком и присела на корточки у огня.

— Где гончар, который жил здесь? — спросила цыганка. — Прошло много лет с тех пор, как я видела его в последний раз, и теперь я вернулась, чтобы он дал мне еды, потому что я умираю с голоду.

— Его нет, — ответила жена, — и я не знаю, где он, потому что он мой муж; он оставил меня, и я очень рада этому; но если ты останешься здесь, я дам тебе еды и воды и позабочусь о тебе, потому что, бедная женщина, ты кажешься мне очень больной; так что оставайся здесь, и я позабочусь о тебе, пока ты не поправишься достаточно, чтобы идти своей дорогой.

— Есть только один путь, которым мне суждено пойти, — сказала цыганка и посмотрела в огонь своими большими черными глазами, — и это дорога, которая ведет на кладбище. Но если он был твоим мужем, почему ты говоришь, что рада его уходу? Разве он не добр к тебе?

— Он был очень добр ко мне, — ответила жена гончара, — он дал мне все, что я хотела, и деньги, и еще кое-что, но при всем том я не могла любить его, и я рада, что он ушел и оставил меня наедине с моей малышкой.

— Ты глупая женщина, — сказала цыганка. — Если у тебя был муж, который любил тебя и хорошо работал на тебя, ты должна была любить его и лелеять его. Мой муж бил меня, был жесток со мной и украл все, что у меня было. И теперь, когда я умираю, он бросил меня.

Жена гончара принесла ей еду и уговаривала ее лечь и высушить ее лохмотья; она завернула малыша в свою собственную одежду, дала ему поесть, и уложила его спать; и когда она лежала, цыганка смотрела на нее огромными черными глазами, и, наконец, сказала:

— У вас тут должна была быть маленькая коричневая чашка, подарок мужа?

Жена гончара уставилась на нее с изумлением.

— Как ты узнала, что у меня была маленькая грубая коричневая чашка? — спросила она. — Она действительно была, и она стояла на полке, но я ее отдала. Я отдала ее бедному цыгану, который попросил ее у меня; он так сильно хотел ее, что я не могла отказать, и он заставил меня выпить за его здоровье, прежде чем забрать ее.

Цыганка подняла голову, и ее глаза стали еще чернее, а щеки еще смуглее.

— А каким был этот цыган? — воскликнула она. — Ты пила из чашки раньше? Ты можешь вспомнить?

— Я хорошо помню, — сказала женщина. — Я пила из нее в тот день, когда пообещала выйти замуж за своего мужа, и я пила из нее еще раз, когда пожелала цыгану счастливого пути, и вскоре после этого мой муж бросил меня, потому что я не могла вынести его присутствия рядом со мной.

Тогда цыганка громко вскрикнула, сказала что-то на языке, которого женщина не понимала, и ударила себя по рукам.

— Я думаю, это был мой муж, — сказала она. — Всего один день! Завтра ночью я умру, и кто позаботится о моем маленьком мальчике и проследит, чтобы он не умер с голоду? Потому что его отец избил бы и жестоко обращался бы с ним, если бы нашел его.

Жена горшечника опустилась на колени рядом с цыганкой и поцеловала ее в лоб.

— Будь спокойна, — сказала она. — Если тебе суждено умереть, умри со спокойным сердцем, потому что я буду заботиться о твоем маленьком мальчике. Того, что достаточно для двоих, хватит и для троих, и он будет называть мою маленькую девочку сестрой, а меня мамой.

Цыганка ничего не сказала, но долго смотрела на жену горшечника, а потом сказала:

— Моя одежда — лохмотья, и у меня нет другой, в которую ты могла бы завернуть меня для моей могилы.

Жена горшечника заплакала.

— Успокойся, — сказала она, — потому что у меня есть прекрасная ткань из льна и моих собственных волос, и в ней ты будешь лежать, одетая, как принцесса.

Тогда цыганка снова выкрикнула слова, которых жена горшечника не поняла, и снова стала бить себя в грудь и причитать. Но когда наступил вечер, она повернулась к жене горшечника и рассказала ей всю правду о чарах в чаше, и заплакала о том зле, которое она причинила ей, такой доброй.

Жена горшечника просидела рядом с ней весь тот день и до глубокой ночи, но когда время приблизилось к двенадцати часам, цыганка села и протянула руки.

— Колесо, — воскликнула она, — принеси мне колесо твоего мужа и дай мне кусок глины, чтобы, пока еще есть время, я могла сделать свою последнюю чашку, и ты могла выпить из нее до рассвета и исправить зло, которое я причинила.

Жена гончара очень удивилась, но побоялась ослушаться ее; она пошла в мастерскую своего мужа, и принесла его колесо и кусок глины, которые стояли там, и положила их рядом с цыганкой. Цыганка была так слаба, что едва могла сидеть, но, увидев колесо, она, пошатываясь, поднялась на ноги, взяла глину своими тонкими маленькими коричневыми ручками и размяла ее, как делала много лет назад; затем она положила ее на колесо, и заставила колесо вращаться, и вылепила из нее маленькую коричневую чашу, склонила над ней голову, и что-то прошептала в нее.

— А теперь пей, — крикнула она, — хотя глина еще влажная. Налей в нее воды, выпей из моей маленькой чашки и пожелай мне удачи, как ты пожелала моему мужу. А потом одень меня в белое с золотом, как принцессу, потому что я должна отправиться в свое путешествие. Но всегда храни моего маленького мальчика, и если мой муж придет искать меня, отдай ему мое кольцо, но скажи ему, что он никогда больше не найдет меня.

Жена гончара налила немного воды в маленькую глиняную чашку, наклонила лицо и… выпила, чтобы женщина могла быть довольна, и когда она сделала это, цыганка сложила руки, легла на спину и умерла. И когда она попробовала воду из мокрой глины, жена горшечника подумала о своем муже, позвала его по имени, и закричала, чтобы он пришел и помог ей с бедной цыганкой. А потом она подумала о том, как давно он не был с ней, и горько заплакала, склонившись над мертвой женщиной.

— О, куда он делся? Почему я прогнала его от себя? — сказала она. — Я что, сошла с ума? Воистину, бедная цыганка правильно говорила, что если у женщины есть муж, который любит ее и работает на нее, она должна лелеять его изо всех сил. Увы, увы! Теперь мой муж в большом мире, а я здесь одна, и некому мне помочь; пока эта бедная женщина не сказала мне, я никогда не понимала, насколько я была неправа.

Затем она посмотрела на цыганку, лежащую во всех своих лохмотьях, вспомнила свое обещание, данное ей, взяла тонкую льняную ткань, в которую были вплетены золотое сердце и позолоченная чаша, и одела ее в нее, как будто та была принцессой, и на следующий день бедную женщину похоронили, и никто не знал, откуда она пришла и кому она поклонялась.

Тогда жена горшечника села и горько опечалилась, ибо не знала, что лучше всего было бы сделать, чтобы вернуть своего мужа и сказать ему, что она любит его. Сначала она думала, что выйдет и будет искать его в огромном, огромном мире, но потом вспомнила, как он велел ей ждать там, где она была, пока он не вернется, и она знала, что должна сделать то, что он сказал ей; но так как теперь ей нужно было содержать троих вместо двух, она боялась, что они будут очень бедны, и так как она похоронила цыганку в тонкой золотисто-белой ткани, сотканной из ее волос, у нее не было ничего на продажу, и у нее не осталось денег, чтобы купить еще тонких ниток для плетения. Маленький мальчик цыганки был симпатичным мальчиком с темными глазами, как у его матери, и когда она посмотрела на него, то сказала, что они все трое умрут с голоду вместе, но она оставит его, как обещала его матери, а не выгонит на холодную улицу. Поэтому она вымыла его и, как могла, починила его лохмотья, а затем начала повсюду искать что-нибудь, из чего она могла бы соткать что-нибудь на продажу и уберечь их от голода. Она бродила по саду, входила в дом и выходила из него, и цыганский мальчик, который был умным, смышленым парнем, ходил рядом с ней.

— Что ты ищешь? — спросил он.

— Я ищу нитки, которые могла бы сплести в какую-нибудь ткань и продать, — ответила она. — Иначе мы наверняка умрем с голоду, потому что у меня не осталось денег, чтобы купить их, и больше нечего продавать.

— Я пойду и принесу тебе что-нибудь для плетения, — сказал мальчик, выбежал на дорогу и оглядел ее сверху донизу, чтобы посмотреть, кто будет проходить мимо. Вскоре подъехала большая телега, груженная соломой, и на верху телеги лежал один человек, а другой вел телегу. Лошади шли медленно, цыганский мальчик последовал за ними и начал просить милостыню.

— Беги, малыш, — крикнул мужчина наверху, — у меня нет денег, чтобы раздавать нищим.

— Но я не прошу у вас денег, — воскликнул мальчик, — из милосердия дайте мне пригоршню соломы.

— А зачем тебе пригоршня соломы? — спросил возчик, когда мальчик все еще продолжал просить милостыню.

— Взгляните! — воскликнул мальчик, — я весь в лохмотьях, но если бы у моей матери была горсть соломы, она могла бы сплести мне пальто, и мне было бы тепло, — на что оба мужчины рассмеялись и заявили, что идея пальто из соломы была очень забавной, но возница сказал:

— Ну, дай ему немного соломы. Я полагаю, что он из тех цыган, которые живут дальше, и они хотят соломы для своих животных, но все же не повредит дать ему немного, — и они бросили ему соломы; мальчик поднял ее и побежал с ней к жене горшечника.

— Посмотри, что я тебе принес, — воскликнул он. — Сплети из нее коврик, я продам его и принесу тебе деньги.

Жена горшечника была поражена, но она знала, что цыгане должны жить своим умом, их учит этому жизнь, поэтому она села и попыталась сплести солому в циновку, как сказал цыганский мальчик.

Сначала ей было очень трудно, потому что солома была грубой и хрупкой, и она думала, что ничего не сможет сделать. Мальчик сел рядом с ней и помогал ей, чем мог, так что, наконец, все было готово, получился довольно милый маленький коврик, мальчик взял его и убежал с ним в деревню.

— Циновка, циновка, — кричал он, — кто хочет купить хорошую соломенную циновку, чтобы вытирать ноги, когда они грязные, или чтобы кошка сидела у огня, или чтобы накрыть птичник и держать его в тепле?

Сначала люди, которых он встречал, смеялись над ним и говорили, что его циновка никому не нужна. Тогда он зашел в паб. Там было несколько мужчин, которые курили и грелись у огня, и когда хозяин увидел его и циновку у него на плече, он сказал, что это довольно хорошо сделанная вещь, и он хотел бы, чтобы она лежала у его двери, чтобы посетители могли вытирать об нее ноги; а затем посетители посмотрели на нее, мальчик рассказал им, откуда она взялась, и сказал, что он может принести им еще много соломенных циновок и ковриков, все такие же хорошие или даже лучшие, такие, что будут служить вечно; и вскоре посетители начали говорить, что купят их, и цыганский мальчик с деньгами побежал домой вполне довольный.

Итак, жена гончара просидела весь день, плетя соломенные циновки, и вскоре она научилась делать их так хорошо, что люди охотно покупали их у нее. Затем, через некоторое время, она начала украшать их картинками, сделанными красными, черными и белыми соломинками, но картинки всегда выходили у нее в форме чашки; она плакала и горевала весь день напролет. Тогда цыганский мальчик сказал ей:

— О чем ты плачешь сейчас? У нас есть много еды и питья. Скажи мне, почему ты плачешь, и я помогу тебе, если смогу, потому что ты взяла мою мать в свой дом, позволила ей умереть здесь, и похоронила ее в своей прекрасной ткани, как принцессу.

— Я плачу, потому что мой муж ушел, — ответила жена горшечника, — и он не знает, что я люблю его, и он никогда не вернется ко мне, потому что он ушел из-за того, что я возненавидела его.

— Он никогда этого не узнает, если ты не попытаешься ему это сообщить, — сказал цыганский мальчик. — Ты должна рассказывать это каждому, кого встретишь, птицам в воздухе, и диким животным в лесу. Это то, что моя мать велела мне делать, если я хотел передать кому-то новости. Ты должна сказать это даже ветрам и написать это на песке, и на земле, и на листьях деревьев, потому что она сказала, что все может передать сообщение. Так почему бы тебе также не вплести его в свои коврики? Людей, которые их покупают, живут далеко и близко, и, может быть, твой муж увидит один и поймет, — ты хочешь, чтобы он снова вернулся домой.

Жена горшечника попыталась вплести свое послание в свои циновки, и рядом с рисунком чашки она сплела небольшой стих:

«Из цыганской чашки я пила за любовь,

Из чашки цыганки я пила за ненависть,

И когда она снова дала мне чашку

Моя любовь вернулась, но я выпила слишком поздно».

— Теперь, — воскликнул цыганский мальчик, — твой муж может увидеть это, тогда он, возможно, вернется домой, и все у нас будет хорошо.

Гончар же ушел далеко, и куда бы ни направлялся, он спрашивал, не было ли поблизости цыган; и если по соседству оказывался цыганский табор, он сразу же отправлялся туда и спрашивал о цыганке с красными бусами и золотыми цепочками в волосах или о цыгане-мужчине, который носил с собой коричневую чашку. Но хотя он видел сотни цыган, он никогда больше не видел девушку, которая сделала чашку, и никто из цыган ничего не знал об этом человеке и ничего не мог рассказать ему о маленькой коричневой чашке. Он заходил в лавки в больших городах, где продаются кувшины и миски, и просил чашку, в которой было заклинание, поскольку думал, что если бы ему продали такую чашу, то она могла бы помочь ему снять зло, причиненное цыганской чашкой, но везде люди только смеялись над ним.

Итак, он путешествовал по незнакомым странам, видел странные вещи, но ни одна из них не доставила ему никакого удовольствия, так как он всегда думал о своей жене. Тогда он вернулся на родину и задумался, не отправиться ли ему в свой собственный коттедж, но сердце подвело его, и он держался подальше от маленькой деревушки, где он стоял.

— Было бы бесполезно возвращаться домой, — сказал он, — потому что, если моя жена не рада меня видеть, и мой дом не дом для меня; а она не будет рада видеть меня, пока я не найду цыганку и не узнаю, как можно разрушить чары.

Однажды вечером он зашел в таверну, где пили несколько мужчин, и среди них был один, похожий на цыгана, смуглый, дикого вида парень, который громко разговаривал и хвастался многим из того, что он сделал. Гончар сидел и слушал разговор, вскоре мужчины начали ссориться и говорить о том, кто самая красивая женщина в мире. Цыган закричал, что он знает самую красивую, и что она сделала ему прощальный подарок и пожелала ему удачи, и теперь он возвращается к ней, потому что теперь он знал, как заставить ее полюбить его, и он собирался жениться на ней и взять ее в жены.

На это остальные засмеялись и издевательски спросили, возможно ли, чтобы такая красивая женщина заботилась о таком грубом, некрасивом парне, как он, и заявили, что они не очень высокого мнения о ее красоте, если она согласна выйти за него замуж и быть его женой.

Тогда другой мужчина, стоявший рядом, сказал, что он знает, где живет самая красивая женщина на земле, хотя он и не верил, что она когда-нибудь станет его женой; и она также была умелой рукодельницей, потому что именно она сделала циновки, которые лежали у него под ногами в повозке, которую он вел. По этому поводу все начали спорить, и их слова стали громче.

— Если эта прекрасная женщина так любила тебя, — крикнул один мужчина цыгану, — как ты мог уйти и бросить ее?

Цыган засмеялся.

— Тогда она не любила меня, — сказал он, — но она полюбит, потому что я взял у нее амулет, который заставит ее полюбить меня сильнее, чем кого-либо на земле. Ей нужно только выпить из чашки, которую я несу, и она будет моей на всю жизнь.

На это все снова рассмеялись.

— Тогда пусть каждый поверит, — то, что я говорю, правда, — воскликнул цыган, достал из-за пазухи маленькую коричневую чашку и помахал ею в воздухе, — вот эта чашка.

Сердце горшечника почти замерло, потому что он узнал чашку, которую цыганка сделала для него много лет назад.

Один из мужчин презрительно рассмеялся.

— Это ничего не доказывает, — сказал он. — Я мог бы вынуть коврик из тележки и попросить его сказать, говорю ли я правду; но у ковриков и чашек нет языков, чтобы говорить, хотя мой коврик может сказать больше, чем ваша чашка, потому что на нем есть надпись с рисунком чашки; более того, надпись тоже о цыганке.

— Давайте посмотрим, — закричали все.

Мужчина вышел к своей тележке и принес бело-коричневую соломенную циновку, покрытую рисунком из чашек, и прочитал стишок, который был написан на ней:

«Из цыганской чашки я пила за любовь,

Из чашки цыганки я пила за ненависть,

И когда она снова дала мне чашку

Моя любовь вернулась, но я выпила слишком поздно».

Услышав это, горшечник вскочил, бросился в их гущу и схватил чашку.

— Цыган говорит правду, — воскликнул он, — утверждая, что она самая красивая женщина в мире, но он говорит неправду, утверждая, что она когда-нибудь полюбит его; ибо он украл эту чашку, и я отниму ее у него, а если он попытается остановить меня, что ж, тогда я буду драться с ним, и пусть каждый увидит, кто из них двоих лучше.

Но когда цыган увидел стишок на циновке, он застыл, словно был сделан из камня, не сказал ни слова горшечнику, и, казалось, едва заметил, что тот забрал у него чашку. Тогда горшечник повернулся к человеку, которому принадлежал коврик, и сказал:

— Если вы продадите мне свой коврик, я щедро заплачу вам за него, и я прошу вас сказать мне, кто его сделал и где вы его взяли, потому что хотел бы купить такой же.

Тот был очень удивлен, но он сказал гончару, что он был сделан женщиной, которая жила в деревне неподалеку, и она сидела у своей двери и плела циновки, а цыганский мальчик помогал ей; и она была самой красивой женщиной, какую он когда-либо видел на земле, с глазами, похожими на голубые васильки, и волосами, похожими на золотую пшеницу. Тогда горшечник взял свою чашку и коврик и пошел домой, цыган же выскользнул из таверны и скрылся в ночи, и никто его не заметил.

Тем временем жена гончара продолжала горевать и сокрушаться, потому что, несмотря на то, что она последовала совету цыганского мальчика и рассказывала всем, что она любит своего мужа и желает ему возвращения, он не вернулся к ней; и хотя она вплетала свое сообщение в каждую циновку, которую делала, она отчаялась, что гончар когда-нибудь увидит ее. Единственное, что, казалось, утешало ее, была маленькая коричневая глиняная чашка, которую цыганка сделала для нее перед смертью. Поскольку ее никогда не обжигали в печи, глина была сухой, твердой и потрескавшейся, и на нее было жалко смотреть, но все же жена гончара держала ее рядом с собой и пила только из нее, время от времени целовала ее и прижималась к ней щекой.

Цыганский мальчик сказал ей:

— На твоем месте я бы весь день следил, не появится ли твой муж. Я бы плел свои циновки в дверях и с утра до вечера смотрел на дорогу в обе стороны, иначе твой муж вернется и пройдет мимо дома, и ты никогда этого не узнаешь.

Поэтому она взяла свой ткацкий станок, села у дороги, и смотрела — на холм, и направо, и налево, в ожидании, кто может прийти. Цыганский мальчик тоже часто наблюдал с другой стороны коттеджа, в то время как жена горшечника сидела впереди. Однажды цыганский мальчик подбежал к ней и сказал:

— По дороге идет мужчина; он идет сюда, но это не твой муж. Это мой отец, и он захочет забрать меня, и он будет бить меня, как он делал это с моей матерью. И если он завладеет чашкой, которую моя мать сделала для тебя, он узнает все ее чары, и сможет исправить то, что она сделала, и, возможно, сможет наложить какое-нибудь злое заклятие на всех нас, чтобы твой муж никогда больше не вернулся. Поэтому лучше всего будет, если ты отдашь мне чашку и позволишь мне спрятаться с ней, а затем ты должна сказать ему, что не знаешь, где я; а если он спросит, скажи ему, что чашка исчезла; и когда он уйдет, я вернусь, но обещай, что ты не отдашь меня ему.

Жена горшечника пообещала, что она никогда не отдаст маленького мальчика, велела ему взять чашку и быстро спрятаться, а затем взяла свою маленькую девочку за руку, села и стала ждать, когда придет цыган, хотя она дрожала от страха и желала, чтобы тот не приходил.

Вскоре цыган подошел к передней части коттеджа, где сидела жена горшечника, и пожелал ей доброго дня.

— Я был здесь раньше, — сказал он. — И ты дала мне еды и напиться. Твой муж, который был в отъезде, вернулся?

— Мой муж все еще в отъезде, — сказала она. — Но я надеюсь, что скоро он будет здесь.

Тогда цыган взял одну из циновок, лежавших на земле рядом с ней, и посмотрел на нее.

— Ты хорошо управляешься со своим ткацким станком, — сказал он, — но что ты хочешь сказать этим маленьким стихотворением, которое ты написала на всех этих циновках?

— Это небольшое стихотворение, который может быть правильно прочитано только одним человеком, — ответила она, — и если он увидит его, не будет иметь значения, поймут его другие или нет.

— Ты была здесь совсем одна с тех пор, как я ушел? — спросил цыган. — Никакие другие цыгане не проходили мимо? Ибо я хочу присоединиться к моим соплеменникам, и, возможно, ты сможешь сказать мне, в какую сторону они ушли.

— Одна приходила не так давно, — ответила жена горшечника, — но она так устала от долгого пути, что не могла идти дальше. Она осталась и покоится на кладбище. Она была цыганкой с красными бусами и монетами в волосах. Я дала ей приют, позволила ей спокойно умереть, и похоронила, обернув в бело-золотую ткань.

— А она ничего не делала, пока была здесь? — спросил цыган. — Она не сделала тебе никакого подарка, чтобы заплатить за твои хлопоты?

— Она сделала мне подарок за мои хлопоты, — ответила женщина, — хотя это была всего лишь маленькая глиняная чашка, серая и необожженная. И еще она дала мне это кольцо и велела передать его ее мужу, если он придет сюда, и сказать ему, что ему бесполезно искать ее дальше.

Цыган посмотрел на кольцо, которое она протянула ему, побледнел и нахмурил брови.

— И где же эта чашка? — спросил он. — И где ее маленький мальчик? Ибо я возьму его с собой.

— Я не знаю, куда он ушел, — сказала жена горшечника. — Что касается чашки, он взял ее с собой, когда уходил.

Тем временем мальчик-цыган спрятался в стоге сена совсем рядом с коттеджем, откуда он мог видеть все дороги вокруг, и оглядывался направо и налево в поисках того, кто должен был пройти, потому что он боялся, что его отец может найти его, и забрать его силой. Пока он лежал и смотрел, он увидел человека, спускающегося с холма, который выглядел измученным и усталым, как будто шел издалека. Он, казалось, хорошо знал дорогу и направился прямо к дому, но не вошел, а остановился рядом, как будто хотел посмотреть, кто там. Тогда цыганский мальчик сказал себе:

— Возможно, это и есть тот самый гончар, которого она ждала все это время.

Поэтому он соскользнул вниз, подбежал к мужчине и притворился, что просит милостыню.

Мужчина посмотрел на него и сказал:

— Ты — цыганское дитя. Откуда ты взялся? Ты живешь под живой изгородью или пришел из цыганского табора неподалеку?

— Это правда, что я цыганский ребенок, — ответил мальчик, — но я живу не под изгородью, а в этом маленьком домике, потому что женщина, живущая в нем, оставила меня из любви к моей матери, которая помогла ей, когда она была в беде.

— И что твоя мать сделала для этой женщины? — спросил мужчина, который был не кем иным, как гончаром. — Должно быть, это была большая услуга, если она согласилась оставить тебя у себя.

— Она спасла ее от злых чар, которые были наложены на нее, — ответил мальчик, — и научила ее снова любить своего мужа, и теперь эта женщина ждет его возвращения и жаждет, чтобы он пришел. Поэтому она обещала держать меня при себе, но теперь я не смею войти в хижину, потому что там мой отец, цыган, и я боюсь, как бы он не забрал меня с собой.

Когда горшечник услышал, что цыган там, он готов был броситься в дом, но мальчик умолял его сначала послушать, что тот говорит. Они подкрались к дому сбоку и услышали, что цыган разозлился и пригрозил жене горшечника, что, если она не скажет ему, куда делся его мальчик, он схватит ее за волосы и свернет ей шею, несмотря на то, что она такая красивая. Тут горшечник не стал больше ждать, а ворвался в избу, схватил цыгана и вышвырнул его из дома; но ни он, ни его жена даже не взглянули, ранен он или нет, потому что они смотрели только друг на друга и на маленького ребенка, которого жена горшечника держала за руку. Цыган ушел, и они больше никогда о нем не слышали.

Тогда жена горшечника показала своему мужу цыганского мальчика и рассказала ему о своем обещании его матери, и обо всем, что он сделал для нее, и умоляла мужа, чтобы он позволил ей оставить его. Гончар позволил и пообещал, что, когда тот вырастет и станет мужчиной, он научит его своему ремеслу и сделает его таким же гончаром, как и он сам. Так что все они жили счастливо вместе, цыганский мальчик научился делать чашки и миски и преуспел в этом, но это были чашки и миски, которые не несли в себе никаких чар, и поэтому не могли причинить вреда тому, кто пил из них.

ИСТОРИЯ О КОТЕ

Жил когда-то старый джентльмен, который был очень богатым старым джентльменом и мог купить почти все, что хотел. Он заработал все свое богатство для себя, торгуя в большом городе, и так полюбил деньги, что они стали для него дороже всего на свете, и он не думал ни о чем, кроме как о том, как бы накопить их и заработать еще больше. Но у него, казалось, никогда не было времени наслаждаться тем, что он заработал, и он очень злился, если его просили дать деньги другим. Он жил в красивом доме совсем один, и у него был очень хороший повар, который каждый день готовил ему роскошный ужин, но он редко просил кого-нибудь разделить его с ним, хотя он любил поесть и выпить, и у него всегда были лучшие вино и еда. Его повар и другие слуги знали, что он был жадным и жестоким, и ни о ком не заботился; и хотя они хорошо служили ему, потому что он им платил, никто из них не любил его.

Было Рождество, снег густо лежал на земле, ветер яростно завывал, и старый джентльмен был очень рад, что ему не нужно выходить на улицу, а можно посидеть в удобном кресле у камина и согреться.

— Какая ужасная погода, — сказал он себе, — ужасная погода, — он подошел к окну и выглянул на улицу, где на тротуарах лежал снег толщиной в дюйм. — Я очень рад, что мне не нужно выходить, и я могу сидеть здесь и греться.

Он уже отходил от окна, когда на улице появился старик, чья одежда висела лохмотьями, и который выглядел наполовину замерзшим. Он был примерно того же возраста, что и пожилой джентльмен в окне, того же роста, и у него были такие же седые вьющиеся волосы, и если бы они были одеты одинаково, то любой принял бы их за двух братьев.

— О, — сказал старый джентльмен, — как это раздражает. Такие люди должны содержаться в приюте; нельзя допускать, чтобы они бродили по улицам и приставали к честным людям, — потому что бедный старик снял шляпу и начал просить милостыню.

— Сегодня Рождество, — сказал он, и хотя он говорил не очень громко, старый джентльмен мог ясно слышать каждое его слово через окно. — Сегодня Рождество, вы будете ужинать здесь, в своей теплой комнате. Из милосердия, дайте мне серебряный шиллинг, чтобы я мог зайти в закусочную и пообедать.

— Серебряный шиллинг! — воскликнул старый джентльмен. — Никогда не слышал о таком! Чудовищно! Уходи, я никогда не подаю нищим, а ты, должно быть, сделал что-то очень дурное, раз стал таким бедным.

Но старик все еще стоял, хотя снег падал ему на плечи и на непокрытую голову.

— Тогда дайте мне медяк, — сказал он, — всего один пенни, чтобы я сегодня не умер с голоду.

— Нет, — воскликнул старый джентльмен, — я вообще никогда не подаю нищим.

Но старик не двинулся с места.

— Тогда, — сказал он, — дайте мне немного еды с вашего стола, чтобы у меня тоже был рождественский ужин.

— Я ничего тебе не дам, — воскликнул старый джентльмен, топнув ногой. — Уходи. Уходи немедленно, или я пошлю за полицейским, чтобы он забрал тебя.

Старый нищий надел шляпу и отвернулся, но, — что показалось старому джентльмену очень странным, — вместо того, чтобы казаться расстроенным, он весело рассмеялся, а затем оглянулся на окно и выкрикнул несколько слов, но они были на иностранном языке, и старый джентльмен не мог их понять. Поэтому он вернулся в свое удобное кресло у камина, все еще сердито бормоча, что нищим не следует позволять находиться на улицах.

На следующее утро снег выпал еще гуще, чем когда-либо, и улицы стали почти непроходимы, но это не беспокоило старого джентльмена, так как он знал, что ему не нужно выходить на улицу под снег. Утром, когда он спустился к завтраку, к его великому удивлению, на коврике у камина сидел кот, смотрел в огонь и лениво моргал. Старый джентльмен никогда раньше не держал в своем доме никакого животного, он сразу же подошел к нему, сказал «Брысь!» и попытался выгнать. Но кот не двигался, и когда старый джентльмен присмотрелся к нему поближе, то не мог не восхититься им. Это был очень большой кот, серо-черный, с длинной мягкой шерстью. Более того, он выглядел сытым и ухоженным, как будто всегда жил в богатом доме. Старому джентльмену почему-то показалось, что он подходит и к комнате, и к ковру, и к камину, и делает все это место более уютным, чем раньше.

— Прекрасное создание! Очень красивый кот! — сказал он себе. — Я думаю, что за такое животное будет предложена награда, так как за ним, очевидно, хорошо ухаживали и кормили, поэтому было бы жаль прогонять его в спешке.

Одна вещь показалась ему очень забавной в коте, и это было то, что, хотя земля была покрыта глубоким снегом и слякотью снаружи, кот был совершенно сухой, и его шерсть выглядела так, словно ее только что расчесали. Старый джентльмен позвал свою кухарку и спросил, не знает ли она, как кот попал внутрь, но та заявила, что не видела его раньше, и что, по ее мнению, он, должно быть, спустился по дымоходу, так как все двери и окна были закрыты и заперты на засов. Тем не менее, он оказался здесь, и когда его собственный завтрак был закончен, старый джентльмен дал коту большое блюдце молока, которое тот лакал не жадно или в спешке, а так, как будто привык к хорошей еде и всегда ее ел вдоволь.

— Это очень красивое животное и самое необычное, — сказал старый джентльмен, — я оставлю его на некоторое время и буду ждать награды, — но, хотя он просматривал все объявления на улице и в газетах, он не видел никаких объявлений о вознаграждении, предлагаемом за серо-черного кота, поэтому тот оставался с ним.

С каждым днем старому джентльмену казалось, что кот становится все красивее и красивее. Старый джентльмен никогда не любил никого, кроме себя, но он начал проявлять своего рода интерес к странному коту и задаваться вопросом, что это была за порода — персидская или сиамская, или какая-то новая, о которой он никогда не слышал. Ему нравился звук ленивого довольного мурлыканья после еды, которое, казалось, не говорило ни о чем, кроме комфорта и достатка. Кот оставался в его доме, пока не прошел почти год.

Незадолго до Рождества знакомый старого джентльмена пришел к нему по делу. Он много знал о всевозможных животных и любил их ради них самих, но, конечно, он никогда не говорил о них со старым джентльменом, потому что знал, что тот никого не любит. Но когда он увидел серого кота, то сразу сказал:

— Знаете ли вы, что это очень ценное животное, и я думаю, что оно стоит очень дорого?

При этих словах сердце старого джентльмена сильно забилось. Он подумал, что было бы большой удачей, если бы бродячий кот смог сделать его богаче, чем он был раньше.

— А что, кто-то может захотеть купить его? — сказал он. — Я не знаю никого, кто был бы настолько глуп, чтобы отдать деньги за кота, который ни для чего не годится, кроме как ловить мышей, и вы легко можете получить кота даром.

— Ах, многие люди очень любят кошек, и многое бы отдали за такую редкую породу, как этот. Если вы хотите его продать, правильным было бы отправить его на выставку кошек, и там вы, скорее всего, получили бы за него приз, и тогда кто-нибудь обязательно купил бы его, и, может быть, дал бы очень много. Я не знаю, что это за порода и откуда он взялся, потому что я никогда не видел ничего подобного, и по этой причине он наверняка будет ценным.

Услышав это, старый джентльмен чуть не рассмеялся от радости.

— Где проходит выставка кошек? — спросил он. — И когда она должна состояться?

— В этом городе совсем скоро состоится выставка кошек, — ответил его знакомый, — и она будет особенной, потому что новая принцесса без ума от кошек, и она придет на нее; говорят, что она готова заплатить любые деньги за кошку, которая ей нравится.

Затем он сказал старому джентльмену, как ему следует оформить заявку на участие в выставке, где она должна была состояться, и ушел, оставив старого джентльмена очень довольным, но про себя он рассмеялся и сказал:

— Этот старик не думает ни о чем, кроме как о деньгах. Как он обрадовался мысли о том, чтобы продать эту прекрасную кошку, если бы мог что-нибудь за нее получить!

Когда он ушел, серый кот подошел, потерся о ноги своего хозяина и посмотрел ему в лицо, как будто понял разговор и ему не понравилась идея быть посланным на выставку. Но старый джентльмен был в восторге, сидел у огня и размышлял о том, сколько он, вероятно, получит за кота, и задавался вопросом, возьмет ли он приз.

— Мне будет жаль отдавать его, — сказал он, — и все же, если бы я мог получить кругленькую сумму, было бы настоящим грехом не взять ее, так что тебе придется уйти, киска; но мне действительно невероятно повезло, что ты пришла сюда.

Проходили дни, наступило Рождество, снова выпал снег, и земля стала белой. Ветер свистел и дул, рождественским утром старый джентльмен стоял и смотрел в окно на падающий снег, а серый кот стоял рядом с ним и терся о его руку. Ему нравилось гладить его, он был такой мягкий, и когда он прикасался к длинной шерсти, то всегда думал о том, сколько денег он должен за него получить.

Этим утром он не увидел за окном старика-нищего и сказал себе: «На самом деле, они выполняют свою работу лучше, чем прежде, и убирают нищих из города».

Но как раз в тот момент, когда он отходил от окна, то услышал, как снаружи что-то царапается, и на подоконник заполз еще один кот. Это было совсем другое существо, чем серый кот на ковре. Это было бедное, худое, жалкого вида животное, с ребрами, торчащими сквозь мех, и оно мяукало самым жалким образом и билось о стекло. Красивый серый кот был очень взволнован, увидев это, принялся бегать и громко мурлыкать.

— Ах ты, отвратительное животное! — сердито сказал старый джентльмен. — Уходи, здесь не место для такого, как ты. Здесь нет ничего для бездомных кошек. А у тебя такой вид, словно ты месяцами ничего не ел. Как ты отличаешься от моего кота! — И он постучал в окно, чтобы прогнать его. Но тот не уходил, и старый джентльмен был очень возмущен, потому что звук его мяуканья был ужасен. Поэтому он открыл окно, и хотя ему не хотелось прикасаться к несчастному животному, он поднял его и швырнул в снег, и оно побежало прочь, и в глубоком снегу он не мог видеть, куда оно ушло.

Но в тот вечер, после рождественского ужина, когда он сидел у огня с серым котом на коврике у камина рядом с ним, он снова услышал шум за окном, а затем услышал, как бездомный кот плачет и мяукает, прося впустить его, и снова серо-черный кот очень разволновался, заметался по комнате и прыгнул к окну, как будто хотел его открыть.

— Я буду очень рад, когда продам тебя на выставке кошек, — сказал старый джентльмен, — если меня здесь будут беспокоить всевозможные бездомные кошки, — и он во второй раз открыл окно, схватил дрожащее, полуголодное существо и бросил его так сильно, как только мог.

— Теперь, надеюсь, тебе конец, — сказал он, услышав, как тот упал с глухим стуком, и снова устроился в кресле, а серый кот вернулся на коврик у камина, но не мурлыкал и не терся о своего хозяина.

На следующее утро, спустившись к завтраку, старый джентльмен, как обычно, налил коту блюдце молока.

— Ты должен быть хорошо накормлен, если собираешься участвовать в выставке, — сказал он, — и я не возражаю против небольших дополнительных расходов, чтобы ты хорошо выглядел. Все затраты будут возвращены, так что сегодня утром ты получишь немного рыбы, а также свое молоко.

Затем он поставил блюдце с молоком рядом с котом, но тот не притронулся к нему, оставшись сидеть и смотреть на огонь, обвив себя хвостом.

— Ну что ж, если ты уже так много выпил, что больше не хочешь, можешь выпить его, когда захочешь, — поэтому он ушел и оставил блюдце с молоком у огня. Но когда он вернулся вечером, блюдце с молоком и кусок рыбы оказались нетронуты.

— Это довольно странно, — сказал старый джентльмен, — однако, предположим, что мой повар покормил тебя.

На следующее утро все было точно так же. Когда он налил молоко, кот не стал его лакать, а сидел и смотрел на огонь. Старый джентльмен немного встревожился, потому что ему показалось, — мех животного выглядит не таким ярким, как обычно, и когда вечером, и на следующий день, и на следующий, оно не лакало молоко и не притронулось к вкусным кусочкам рыбы, которые ему давали, старому джентльмену стало не по себе.

— Это существо заболевает, — сказал он, — и это очень плохо. Что толку в том, что я держал его целый год, если теперь я не могу его показать?

Он отругал своего повара за то, что тот дал коту нездоровую пищу, но повар поклялся, что ничего подобного не было. Во всяком случае, кот ужасно похудел; весь день он сидел перед огнем, вытянув хвост, а не аккуратно обвившись им, его шерсть выглядела тусклой и начала вылезать большими пучками.

— Нужно что-то делать, — сказал старый джентльмен, — дальше так продолжаться не может! Никто не поверит, что такой кот может получить приз. Он выглядит почти так же жалко, как тот бродячий зверь, который стучал в окно на Рождество.

Поэтому он пошел к ветеринару, который жил неподалеку, и попросил его зайти и посмотреть на очень красивую кошку, не случилось ли с ней чего-нибудь, потому что она отказывается есть свою еду. Ветеринар пришел и осмотрел кота, потом покачал головой и снова осмотрел его.

— Я не знаю, что это за кошка, — сказал он, — потому что никогда не видел другой такой, но это очень красивый зверь и, должно быть, очень ценный. Что ж, я оставлю вам немного лекарства, и, надеюсь, что все будет в порядке, но по этим иностранным кошкам трудно понять, что с ними, и их трудно вылечить.

Близился день, когда кота следовало отправить на выставку, и старому джентльмену становилось все более и более не по себе, потому что серый кот весь день лежал на ковре и не двигался, и его ребра почти виднелись сквозь шерсть, настолько он похудел. И как ни странно, старый джентльмен, который никогда в жизни ни о ком и ни о чем не заботился, кроме самого себя, начал чувствовать себя очень несчастным не только из-за того, что не получит денег, но и потому, что ему не нравилось думать о потере кота. Он послал за своим другом, который рассказал ему о выставке кошек, и спросил его совета, но его друг не мог сказать ему, что с этим делать.

— Так, так, — сказал он, — это скверное дело, потому что я всем сказал, что вы собираетесь выставить необыкновенно красивую кошку, а теперь это бедное создание годится только для живодерни. Я думаю, может быть, какой-нибудь натуралист даст вам хорошую цену за его шкуру, так как он очень необычен, и на вашем месте я бы отдал его на живодерню сразу, потому что, если он умрет естественной смертью, его шкура не будет стоить и медного фартинга.

При этих словах серый кот поднял голову и посмотрела прямо в лицо старому джентльмену, как будто понимал их разговор, и впервые за много долгих лет старый джентльмен почувствовал жалость в своем сердце и рассердился на своего друга за его предложение.

— Я не позволю, чтобы его убили, — воскликнул он. — Я заявляю, хотя это и кажется абсурдным, что прожил с этим существом целый год и чувствую, что это мой друг, и если бы он только поправился, я бы ни капельки не беспокоился о деньгах!

Услышав это, его друг был очень удивлен и ушел в недоумении, в то время как старый джентльмен сидел у огня и наблюдал, как кот, тяжело дыша, лежит на ковре.

— Бедная киска, бедная старая киска! — сказал он. — Жаль, что ты не можешь говорить и сказать мне, чего ты хочешь. Я уверен, что дал бы тебе это.

Как только он это сказал, снаружи послышался шум, и он услышал мяуканье; посмотрев в окно, он увидел ту же худую уродливую коричневую кошку, которая приходила туда на прошлое Рождество, и она выглядела такой же худой и несчастной, как и тогда. Услышав этот звук, серый кот встал на нетвердые лапы и попытался подойти к окну. На этот раз старый джентльмен не прогнал бездомную кошку, но посмотрел на нее и почти пожалел; она выглядела почти такой же худой и больной, как его собственная серая киска.

— Ты уродливое создание, — сказал он, — и я не хочу, чтобы ты все время болталось поблизости; но, может быть, сейчас тебе не стало бы хуже от небольшого количества молока, и оно могло бы помочь тебе выглядеть лучше.

Поэтому он немного приоткрыл окно, а затем закрыл его, а затем снова открыл, и на этот раз коричневый кот заполз в комнату и направился прямо к коврику у камина и серому коту. На коврике у камина стояло большое блюдце с молоком, и коричневый кот сразу же начал лакать его, и старый джентльмен не стал останавливать его.

Наблюдая за ним, он подумал, что тот толстеет у него на глазах, пока пьет, и когда блюдце опустело, он взял кувшин и налил еще.

— Я действительно старый дурак, — сказал он, — здесь молока на целый пенни.

Не успел он налить свежего молока, как серый кот поднялась и, усевшись у блюдца, тоже принялся лакать его, как будто ему стало лучше. Старый джентльмен уставился на него с удивлением.

— Ну, это странно, — сказал он. Он взял немного рыбы и отдал ее незнакомому коту, а затем своему собственному. Тот съел его как ни в чем не бывало.

— Это замечательно, — сказал старый джентльмен, — возможно, в конце концов, моему коту просто нужна была компания.

И серый кот замурлыкал и начал тереться о его ноги.

Так что в течение следующих нескольких дней два кота лежали вместе на коврике у камина, и хотя было уже слишком поздно посылать серого кота на выставку, старый джентльмен не думал об этом, и был рад, что он снова поправился.

Но через семь ночей после того, как бродячий кот оказался в доме, когда старый джентльмен ночью спал в постели, он почувствовал, будто что-то потерлось о его лицо, и услышал, как его кот тихо мурлычет, как будто хочет сказать «до свидания».

— Успокойся, киска, и лежи спокойно до утра, — сказал он. Но когда он спустился утром позавтракать, у камина сидел коричневый полосатый кот, выглядевший толстым и домашним, но серого кота там не оказалось; его искали повсюду, но никто не мог его найти, хотя все окна и двери были закрыты, и невозможно было понять, как он мог уйти. Старый джентльмен был очень недоволен этим, но он посмотрел на странного кота у своего очага и сказал: «Было бы нехорошо сейчас прогнать эту бедняжку, так что пусть она пока остается здесь».

Услышав эти его слова, старая кухарка расхохоталась.

— Возможно, — сказала она, — это была волшебная кошка, так как она могла убежать через засовы и замки, и только фэйри могла научить моего хозяина думать о том, что хорошо, а что плохо. Надеюсь, теперь он будет думать еще о чем-то в этом мире, кроме себя и своих денег.

И действительно, с того времени старый джентльмен начал забывать о своих деньгах и заботиться о людях, которые его окружали, — и все это было делом рук странного кота, который пришел неизвестно откуда и ушел неизвестно куда.

НЕМОЙ ОТМАР

Давным-давно на вершине горы стояла деревня, где в зимние месяцы жители не видели никого, кроме друг друга, потому что гора была такой крутой, а тропинка такой узкой, что, когда она была покрыта льдом, подниматься было опасно; поэтому в зимние месяцы люди жили сами по себе и веселились, как могли, долгими тоскливыми вечерами, с играми, танцами, пением и игрой на свирелях, ибо они были народом веселым и беззаботным. Самым хорошим певцом в деревне был парень по имени Отмар; голос у него был нежный, как у соловья перед рассветом, и к тому же он был самым красивым молодым человеком во всей округе. Незнакомые люди оборачивались, чтобы посмотреть ему вслед, когда он проходил мимо; он был высоким и стройным, с вьющимися каштановыми волосами, большими карими глазами и губами, которые всегда улыбались. Он жил со своей старой матерью, которая была вдовой, и работал как в полях, так и на фермах. Когда он был мальчиком, то выучил голоса всех птиц и мог подражать им так точно, что те слетали к нему и садились ему на плечи. Когда фермеры засевали свои поля, и птицы слетались, собираясь выклевать зерно, они послали за Отмаром, и тот пел и свистел, пока они не покидали поле и не улетели за ним. Его часто называли мальчиком-птицей.

Однажды вечером, до того, как наступила зима, и дороги покрылись льдом, по большой дороге в деревню пришел карлик в желтой шапочке, ведущий осла, на спине которого были навьючены бесчисленные музыкальные инструменты. Всевозможные скрипки, виолы, рожки, трубы и свирели, большой барабан и маленький, треугольники и тарелки. Посреди деревни маленький человечек остановился и огляделся.

— Кто хотел бы послушать мою музыку? — воскликнул он, а затем, когда жители деревни столпились вокруг него, он велел им всем сесть, пока он разгружает своего осла, но запретил кому-либо из них помогать ему или прикасаться к своим инструментам.

— Ибо мои инструменты — необычные, — сказал он, — каждый из них я сделал сам, и в каждом есть машина, которая заставляет его играть сам по себе, если я ее включу. Смотрите! — Он взял длинную трубу, начал дуть, и раздались самые сладкие ноты, какие когда-либо издавала любая труба. Маленький человечек на минуту замер с трубой в руке, а затем положил ее на землю; но, как это ни удивительно, та продолжала играть сама по себе.

Все жители деревни с удивлением уставились на него, а некоторые закричали, что это колдовство, и перекрестились, но маленький человечек взял другую дудку и проделал с ней то же самое, а затем рога и трубы, барабаны и тарелки, после чего взял скрипку и провел по ней смычком, — и как она заиграла! Эта музыка заставляла людей плакать и смеяться. Отмар лежал на земле, прислушиваясь, и ему казалось, что инструменты сделаны из серебра, и когда музыкант завел машины, и все остальные скрипки заиграли вместе, он почувствовал, что едва не сходит с ума от радости, услышав нечто столь прекрасное.

Прямо за тем местом, где лежал Отмар, сидела молодая девушка по имени Хильда. Она была сиротой и жила одна со старухой, которая давала ей еду и кров за уборку ее комнат и приготовление пищи. Кроме того, Хильда зарабатывала для нее деньги, работая на других женщин в деревне. Она не была ни хорошенькой, ни умной, но она была хорошей девушкой, и если кто-нибудь из жителей деревни заболевал или попадал в беду, он сразу же посылал за Хильдой, потому что знал, — она не пожалеет сил, чтобы помочь. Она играла с Отмаром с тех пор, как они были детьми, и нежно любила его. Она была единственной, кто слушал музыку, но не считал ее красивой. Она вздрогнула, услышав ее, и она сидела и смотрела на Отмара и видела, что в его глазах стояли слезы, и она горевала, что не любила ее так, как он.

Когда, наконец, инструменты прекратили играть и слушатели начали искать деньги для музыканта, он засмеялся и сказал: «Вам не нужно давать мне деньги, потому что я очень богат и не нуждаюсь в них. В обмен на мою игру я прошу только об одном вознаграждении. Пусть кто-нибудь из ваших молодых людей, которые поют, споет мне песню, потому что я тоже люблю слушать музыку». После этого жители деревни начали искать всех, кто мог петь, выбрали троих или четверых и попросили их спеть как можно лучше замечательному музыканту. Среди них был и Отмар, но его попросили спеть последним, так как он был лучшим. Пока остальные пели, маленький человечек, казалось, не обращал на них особого внимания, хотя они изо всех сил старались хорошо петь и выбрали самые красивые песни, но их голоса звучали очень грубо и плохо после его музыки.

Но когда начал Отмар, он перестал дергать струны скрипки и слушал его. Голос Отмара звучал ясно и сладко, и все деревенские жители гордились его пением, даже после того, как услышали замечательные инструменты. Когда он замолчал, маленький человечек встал и сказал:

— У тебя приятный голос, мой мальчик; а теперь я должен идти своей дорогой, но так как я здесь чужой, возможно, ты не будешь возражать, если отправишься со мной и покажешь мне лучший путь через холм.

Отмар вскочил, радуясь возможности пойти с ним, но Хильда, наблюдавшая за ними, подошла к нему и прошептала:

— О, Отмар, не позволяй ему увести тебя далеко — возвращайся скорее.

— Какая ты глупая, Хильда! — почти сердито сказал Отмар. — Конечно, я вернусь, но я пойду с ним так далеко, как он захочет, и тогда, возможно, он позволит мне снова послушать, как он играет.

Карлик погрузил свои инструменты на осла, и Отмар повел их по лучшей дороге. Карлик ничего не говорил, и они шли молча, пока не поднялись на вершину, откуда могли видеть местность вокруг на многие мили. Взошла луна. Музыкант остановил своего осла и некоторое время стоял, оглядываясь по сторонам. Затем он повернулся и сказал Отмару: «Теперь я знаю, где я, и здесь я останусь на эту ночь, но сначала, прежде чем ты покинешь меня, не хочешь ли ты снова услышать мои скрипки и рожки?»

— С удовольствием, — воскликнул Отмар и в восторге сел на землю, пока маленький человечек разгружал осла.

— А теперь, — сказал он Отмару с кривой улыбкой, — ты услышишь их игру такой, какой не слышал никто. — А затем он разложил их рядами — сначала скрипки и виолы, затем рожки и трубы, и, наконец, барабаны, тарелки и треугольники, и хлопнул в ладоши, издав длинный, пронзительный свист. Когда он свистнул, инструменты поднялись с земли, и начали раздуваться, и их формы менялись, пока не стали похожи не на музыкальные инструменты, а на человеческие существа, только каждый странным образом сохранил прежнюю форму. Флейты и трубы были высокими и тонкими, и они, и скрипки превратились в красивых девушек, а трубы были мужчинами и мальчиками разного роста, но барабан был самым странным из всех, потому что это был толстый мужчина с очень короткими ногами. Взошла луна, и Отмар мог видеть их всех совершенно отчетливо, и хотя он дрожал от страха, а сердце его сильно билось, все же он продолжал наблюдать. Некоторое время они молча стояли странной толпой, а затем карлик замахал руками и крикнул: «Эй! Вы все здесь, дети мои? Да, — один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать — все верно. Давайте, играйте, играйте, играйте, а Отмар поцелует ту, кто больше всего ему понравится».

Они начали петь все вместе, но каждый голос был подобен звуку инструмента, и в ушах Отмара их музыка звучала так, как никогда прежде не звучала никакая другая музыка. Голоса девушек-скрипок были так сладки, что ему казалось, — он вот-вот расплачется, слушая их, в то время как звуки труб и барабанов наполняли его страстным желанием отправиться на войну, сражаться и побеждать в битвах. Он сидел на земле и слушал их, как человек в трансе, и ему казалось, что он никогда больше не захочет встать и уйти. Гном сидел неподалеку на пригорке и, казалось, не обращал на них особого внимания. Когда Отмар на минуту оторвал взгляд от поющих, он обнаружил, что это место было полно животных, которых никогда не видно днем, но которые вылетают ночью. Там было множество летучих мышей, сов и странных мотыльков, все они парили в воздухе и, казалось, наблюдали за музыкантами и слушали их пение. Затем, когда он посмотрел на землю, то увидел там странных лесных змей и жаб, которые, повернув головы в сторону певцов, оставались неподвижными и наблюдали за ними, в то время как рядом с ним зеленые и коричневые ящерицы застыли неподвижно, словно камни. Отмару показалось, что он наблюдал за ними всего несколько минут, как вдруг карлик закричал: «Рассвет, рассвет, дети мои; смотрите, небо красное. Давайте, поторопитесь, посмотрим, кто выиграл поцелуй Отмара, прежде чем отправимся в путь». Когда он замолчал, все поющие девушки подошли к Отмару, но раньше остальных подошла одна, которая выглядела стройнее и моложе, и чей голос, хотя и был таким же сладким, был слабее остальных.

— Отмар, — воскликнула она, — прежде чем мы уйдем и оставим тебя, давай попробуем спеть одну песню вместе. Пой, вместе со мной.

И Отмар запел вместе с ней, когда она пела, чистым голосом, похожим на пение птиц:

«Прежде чем солнце засияет в небе,

Мы будем петь вместе, моя любовь и я;

Но никто больше не услышит, как он поет:

Под луной или солнцем, в сиянии или дожде».

И прежде чем последние ноты слетели с губ Отмара, она наклонилась, обхватила его своими тонкими руками и поцеловала в губы, пока они еще были открыты для пения.

— Прощай, Отмар, — воскликнула она, — это будет твоя последняя нота на долгие годы, потому что, конечно, тебе не нужно будет петь после того, как я уйду, — при этом все странные люди, стоявшие рядом, рассмеялись, что было скорее музыкальным аккордом, чем смехом. И когда ее губы коснулись губ Отмара, он задрожал всем телом, как струна скрипки, когда ее касается смычок; и он издал крик, похожий на сладкий звук колокольчика.

— Мой, мой! — закричала девушка, когда он испуганно отшатнулся от нее. — Теперь мой голос будет самым сладким и лучшим из всех, потому что у меня есть голос Отмара. Теперь никто не услышит Отмара, — Отмара, который пел, как птицы. Никогда больше он не позовет птиц, зато я смогу петь так, как пел он, и все, кто услышит меня, подумают, что поет Отмар. Радуйтесь, мои сестры, пойте и радуйтесь, — но в этот момент карлик начал кричать:

— Рассвет, рассвет, дети мои; смотрите, солнце, солнце; берегитесь, берегитесь его лучей.

Затем раздался громкий звук, похожий на аккорд всех голосов, за которым последовала вспышка света, подобная молнии, а когда она рассеялась, поющие мужчины и девушки исчезли, а на их местах на земле лежали музыкальные инструменты — скрипки, виолы, трубы, рожки и тарелки. Отмар стоял, словно окаменел, и смотрел, как будто во сне, в то время как маленький человечек спокойно погрузил инструменты на осла и ушел, ведя его под уздцы, как и пришел.

— До свидания, Отмар, — крикнул он в ответ, — до свидания. Когда ты снова услышишь мои скрипки, они будут слаще, чем когда-либо, потому что я добавил к ним твой голос.

И он продолжил свой путь по склону холма и исчез за гребнем. Отмар побежал за ним, но споткнулся и упал. Он попытался позвать, но никакого голоса не последовало! Слезы текли по его щекам, и он горько рыдал, но вместе с рыданиями не раздавалось ни звука, и он знал, что голос покинул его. Поющая девушка украла его, и он больше никогда не сможет ни петь, ни кричать!

Солнце поднималось в небе. Зеленые ящерицы, медлительные змеи, лягушки и жуки удивленно смотрели на Отмара, склонив головы набок. Птицы пели все громче и громче, и их голоса сладко звучали в утреннем воздухе. Отмар склонил голову и заплакал, потому что знал, что никогда больше не сможет призвать их к себе. Затем из-за куста поднялся большой черный ворон, который отбрасывал за собой длинную тень, почти закрывавшую Отмара, когда он сидел, и издал глубокое карканье, а затем заговорил совершенно отчетливо.

— Бедный Отмар! — сказал он. — Она украла твой голос! — и он спрыгнул вниз. — Ты никогда больше не будешь ни говорить, ни петь. Бедный Отмар! Ах! Они украли и мой голос тоже; когда-то я пел гораздо лучше, чем птицы, которых ты слышишь сейчас. Это было тысячи лет назад, но карлик пришел к моему гнезду и сказал мне, что если я пойду с ним, он научит меня свистеть, чтобы черви поднялись из земли и прыгнули мне в клюв, когда услышат меня, и он позвал одного из своих трубачей, чтобы научить меня — одного из тех, кого ты видел танцующим, и он велел мне поднести клюв к его губам, когда он пел; затем он украл мой голос, весь, кроме хрипа, который он не захотел, потому что хрип был таким резким, но весь твой голос был сладким, поэтому она забрала его весь — бедный Отмар, бедный Отмар!

Отмар поднялся, — из его глаз текли слезы, — и повернулся, чтобы найти дорогу обратно в деревню. Он сбился с пути, и уже почти стемнело, когда он увидел верхушки коттеджей и свой собственный маленький дом; но когда он приблизился к деревне, то увидел Хильду, стоявшую на дороге, прикрывая глаза от солнца, и наблюдавшую за тем, как он идет.

— Отмар, — воскликнула она, увидев его, — это ты? Я искала тебя повсюду, и другие тоже тебя ищут, потому что мы боялись, как бы ты не свалился в какую-нибудь расщелину или не поскользнулся на камнях.

Отмар подошел к ней и протянул руку, и она увидела, как он был бледен, и что его глаза были полны слез, но он ничего не сказал.

— Отмар, скажи мне, — воскликнула Хульда, — что случилось? Почему ты молчишь? — Но Отмар молчал. — Ты ранен, Отмар? Карлик причинил тебе какой-нибудь вред?

Тогда Отмар бросился на землю и начал рыдать, но при этом не доносилось ни звука, хотя земля была мокрой от его слез, и Хильда поняла, что Отмар стал нем.

— Бедный Отмар, бедный Отмар! — каркнул ворон, который держался рядом с Отмаром, и пролетел над их головами, но Хильда не поняла этого, только заплакала, увидев его горе.

— Не бойся, Отмар, — нежно сказала она, — твой голос скоро вернется; это долгая холодная ночь и страх виноваты в том, что он пропал. Пойдем со мной домой, позволь мне ухаживать за тобой, и ты скоро поправишься.

Отмар покачал головой, и слезы полились из его глаз, но он позволил ей взять себя за руку и отвести в деревню, где его старая мать сидела и ждала его; но когда она бросилась вперед, чтобы поприветствовать его, и обняла его за шею, он не мог говорить. Сначала жители деревни сказали, что он болен, и скоро поправится, но шли дни, а он так и не заговорил, и они поняли, что он онемел. Одни говорили, что это от холода, другие, — что он испугался; только Хильда сказала себе: «Это сделал злой маленький человечек».

Так проходили дни, Отмар молчал и работал с другими молодыми людьми деревни, не разговаривая, и больше не мог петь или звать птиц. Он выглядел бледным и грустным, но печальнее всего, — когда в деревне веселились, и жители пели и танцевали. Услышав их, он затыкал уши пальцами, прятал глаза и убегал; ибо звуки любой музыки были для него ужасны после пения бродячих музыкантов. Прошел год, Отмар так и не заговорил, и вместо того, чтобы называть его мальчиком-птицей, деревенские жители называли его «немой Отмар».

Была ночь середины лета, жители веселились и весело танцевали на лужайке в деревне. Отмара с ними не было; он покинул деревню и сел отдельно на вершине холма, откуда в ясную погоду вдалеке было видно море. Луна была удивительно яркой, а местность почти такой же светлой, как днем. Отмар слышал их смех, но сам не смеялся, и когда он сидел, опустив голову на колени, то беззвучно плакал. Так он оставался один до глубокой ночи, когда песни и танцы закончились, и жители деревни разошлись по домам, но как только часы пробили двенадцать, он увидел Хильду, которая медленно подошла к нему, и он увидел, что она тоже плачет.

— Отмар, — сказала она, — я подумала, и уверена, что маленький человечек со скрипками был злым фэйри.

Отмар кивнул.

— Поэтому я отправляюсь по свету, чтобы найти его, потому что, если он причинил тебе такое зло, он знает, как тебя вылечить.

Отмар взял ее руку и поцеловал, но все еще плакал, качая головой и делая ей знаки, чтобы она не уходила, так как все было бы напрасно. Но Хильда не обратила на него внимания.

— А теперь, — сказала она, — я ухожу, Отмар, и, возможно, пройдут долгие годы, прежде чем я вернусь, поэтому ты должен сделать три вещи. Во-первых, ты должен дать мне локон своих каштановых волос, чтобы я могла положить его рядом со своим сердцем и носить его днем и ночью, чтобы не забыть тебя. Затем, ты должен поцеловать меня в губы, на прощание; и, наконец, ты должен пообещать, что мое имя будет первым словом, которое произнесут твои губы, когда они снова смогут говорить.

Отмар взял свой нож и отрезал самый длинный и яркий локон своих волос, привлек ее к себе и трижды поцеловал в губы, а затем взял ее руку и написал на своих губах ее имя «Хильда», как обещание, что ее имя будет первым, что они произнесут.

— Прощай, Отмар, — сказала она, — и жди меня.

Затем она отвернулась и начала в одиночестве спускаться по склону холма; уходя, она оглянулась и крикнула: «Прощай, Отмар», — когда он еще мог видеть или слышать ее.

Она спустилась с холма и долго шла, пока на небе не забрезжил красный рассвет, и тогда легла под деревом и крепко уснула, пока солнце не взошло и не разбудило ее.

Она села и задумалась, в какую сторону ей идти.

— Я должна найти какого-нибудь мудрого человека, который знает о фэйри, — сказала она себе, — и который скажет мне, где искать. Я буду спрашивать каждого, кого встречу, где можно найти самого мудрого человека.

Так она шла много дней, пока не пришла в крошечную деревушку, за пределами которой, в поле, увидела пастуха, пасущего овец. Хильда остановилась и спросила, не может ли он сказать, где можно найти очень мудрого человека, который мог бы ответить на ее вопрос.

Пастух немного подумал, а затем сказал: «Самый мудрый человек в этих краях живет в маленьком коттедже на другом конце деревни. Он вылечил моих овец два года назад, когда все стадо заболело и многие умерли — маленький коттедж с красными воротами».

Хильда поблагодарила пастуха и пошла дальше, пока не подошла к маленькому домику с красными воротами. Когда она постучала в дверь, вышел высокий мужчина, и она спросила его, не он ли вылечил овец пастуха, и раз он такой умный, не подскажет ли он ей, что делать. Она сказала ему, что хочет найти карлика, который вел осла, навьюченного музыкальными инструментами, и которого она знала как злого колдуна, поскольку он лишал людей дара речи.

Высокий мужчина посмотрел на нее и сказал: «Мое дело — лечить овец, коров и лошадей, и я хорошо это знаю; но я ничего не знаю о гномах и ведьмах, поэтому как я могу сказать тебе, куда он пошел, или что-нибудь о нем?»

— Тогда у кого мне лучше спросить? — спросила Хильда. — Скажи мне, кто самый мудрый и ученый человек в этих краях, и я пойду к нему.

Высокий мужчина почесал голову и задумался.

— Я полагаю, — сказал он, — что старого школьного учителя вон в той деревенской школе можно было бы назвать самым ученым человеком в округе, потому что он учит детей всяким вещам, которые они забывают, когда вырастают. Здание школы вон там, на холме.

И Хильда отправилась в школу.

Подойдя ближе, она услышала, как дети выкрикивают свои уроки, а их учитель, старый священник, учит их. Поэтому она подождала, пока не закончились школьные часы, и все дети вышли, а затем робко вошла, сделала реверанс старому школьному учителю, рассказала ему свою историю, и спросила его, — поскольку он был очень учен, — не посоветует ли он ей, что делать; но вместо того, чтобы ответить, старик сначала уставился на нее в замешательстве, а затем сказал: «Я могу научить тебя читать и писать и многим замечательным вещам, но о карликах, которые могут украсть голос мальчика, я ничего не знаю. Тебе лучше больше не думать об этом».

— Но должен же быть кто-то, — воскликнула Хульда, начиная плакать, — кто может сказать мне, что делать и в какую сторону идти. Ибо я уверена, что старик был фэйри, и если это так, то ни один живой человек не может помочь Отмару, но только тот, кто причинил зло, может его исправить.

Старый священник печально посмотрел на нее и покачал головой.

— Дитя мое, — сказал он, — это глупый разговор, — о фэйри и колдунах, — я ничего не знаю о таких вещах. Только необразованные люди и глупцы толкуют о подобных вещах.

— Тогда я должна идти к необразованным людям и глупцам, потому что они, несомненно, могут помочь мне больше, чем мудрые, — воскликнула она. Поэтому она вышла из школы и снова пошла по маленькой деревенской улице. Первым человеком, которого она встретила, был пекарь, возвращавшийся домой после того, как отнес свой хлеб, и она остановила его и спросила, кто был самым невежественным и глупым человеком в тех краях.

Пекарь стоял и смотрел на нее, и, казалось, был наполовину зол. Наконец он ответил:

— Я уверен, что ничего не знаю о дураках. Тебе лучше пойти к кондитеру, который живет в миле вверх по холму. Он, на мой взгляд, самый большой дурак в этих краях.

Швырнув свою корзину и, по-видимому, сильно обидевшись, он пошел своей дорогой. Хильда прошла еще милю вверх по холму, и там обнаружила небольшую группу коттеджей, а посреди них была лавка с открытой печью, и она могла видеть, как ее владелец занят приготовлением пирожных и сладостей. Хильда вошла и купила торт, и, пока она сидела и ела его, она робко спросила мужчину, знает ли он многих людей в этом районе, и есть ли среди них очень невежественные и глупые.

— На самом деле, — воскликнул мужчина, — никто не мог бы ответить тебе лучше, чем я. Здесь много глупых и невежественных людей, но они совсем не похожи на людей в моем родном городе, — за много миль отсюда.

— И кто же из них самый глупый? — спросила Хульда.

— Мне трудно сделать выбор, — сказал мужчина, почесывая в затылке. — Они все глупые, начиная с мэра и кончая дурачком Томми.

— А кто такой дурачок Томми? — нетерпеливо спросила Хульда.

— Это бедный идиот, который живет со своей матерью в маленькой хижине на краю пустоши. Он тратит все свое время, пытаясь поймать птицу, но он никогда не поймал ни одной и никогда не поймает.

— Спасибо, что сказали мне о нем, — сказала Хильда, вставая, чтобы уйти. — Может быть, если он действительно дурак, он мог бы ответить на мои вопросы, как говорится, — и она снова продолжила с легким сердцем. Наконец она пришла на пустошь, на которой жил дурак со своей матерью. Когда она подошла к маленькой хижине, то увидела, что кто-то танцует перед дубом, одетый в птичьи перья, и птиц, смотревших на него с ветвей. Это был молодой человек лет восемнадцати, и у него было веселое лицо, но любой, кто смотрел на него, сразу видел, что он идиот. Он танцевал вокруг дерева, призывая их спуститься к нему. Хильда подошла и встала совсем близко, наблюдая за ним, пока он бегал вокруг, улыбаясь и хихикая. Затем она сказала: «Пожалуйста, не могли бы вы сказать мне, где я могу найти маленького человечка, карлика, который водит осла, навьюченного трубами и скрипками?»

Дурачок посмотрел на нее очень серьезно, но ничего не ответил; тогда она продолжила рассказывать ему, как маленький человечек пришел в их деревню, и как он украл голос Отмара, и как она ушла, чтобы найти его. Как только она закончила говорить, с земли поднялся ворон и взмыл над их головами. Увидев это, дурак указал на него и закричал: «Ворон, ворон, следуй за вороном», и когда ворон полетел, он побежал за ним, а Хильда, в свою очередь, последовала за ним. Они бежали долго, дурак прыгал и подпрыгивал, указывал пальцем и кричал: «Ворон, ворон, делай то, что делает ворон». Затем он внезапно повернулся, издав дикий смех, и побежал домой, но на ходу обернулся и крикнул Хильде: «Следуй за вороном, следуй за ним, делай то, что делает ворон».

Хильда почувствовала, что готова разрыдаться от разочарования, но все же покорно побежала за птицей, бормоча про себя: «Он сказал следовать за вороном, но что хорошего от этого можно ожидать?» Когда дурачок повернул назад, ворон стал лететь медленнее, каркнул и сел на дерево, а Хильда, задыхаясь, села под ним и посмотрела на него снизу вверх.

— Бедная Хильда! — прохрипел он, но она не могла понять его. — Бедная Хильда, пойдем со мной, и я покажу тебе, где карлик.

Затем он снова медленно полетел дальше.

— Что мне делать? — всхлипнула Хильда. — Дурачок велел мне следовать за вороном, но больше никто мне ничего не сказал, — и она пошла дальше, и на этот раз ворон летел довольно медленно, так что Хильда не отставала от него. Так они двигались, пока не наступил вечер, по всевозможным местам, где Хильда никогда не была, и через множество деревень. Потом стало темнеть, взошла луна, но они все еще шли дальше. У Хильды болели ноги, она устала, но не сдавалась и говорила себе: «Дурак сказал: „Следуй за вороном, делай то, что делает ворон!“»

Перед самым рассветом они вышли на большую равнину, где не было ни домов, ни деревьев, но вдалеке виднелась длинная линия гор; чуть дальше в центре равнины Хильда увидела небольшую темную массу, и прямо к ней полетел ворон, а когда Хильда приблизилась к ней, то увидела, что это был маленький карлик, спящий на земле рядом со своей кучей музыкальных инструментов, а осел пасся рядом.

— О, добрый мудрый дурачок, — воскликнула Хильда, — ты действительно дал мне лучший совет. Ворон привел меня к злому гному, и теперь я буду делать то, что делает ворон, что бы это ни было.

Ворон полетел дальше и опустился на чахлый кустарник, недалеко от спящего гнома, а Хильда последовала за ним и присела рядом с ним, не производя шума, чтобы не потревожить спящего, и спряталась за ветвями, чтобы ее не было видно. Вскоре маленький человечек поднялся с земли и крикнул: «Идите, дети мои, танцуйте и пойте; рассвет уже близко; когда взойдет солнце, мы должны будем отправиться в путь».

Затем Хильда увидела то, что Отмар видел раньше. Трубы поднялись с земли, изменились и стали высокими, гибкими мужчинами; некоторые постепенно распрямились, вытянули длинные руки и стали красивыми девушками, — и так, пока каждый инструмент не принял облик человеческого существа. Затем они начали танцевать и петь, и Хильда смотрела на них, как смотрел на них Отмар, и ей тоже казалось, что она никогда в жизни не видела и не слышала ничего более прекрасного, и ей хотелось броситься к ним, но она услышала, как над ней каркнул ворон, и вспомнила слова дурака: «Ворон, ворон, делай то, что делает ворон». Затем она увидела, что ворон спрыгнул с дерева, опустился на землю перед ней и начал копаться в земле своим длинным клювом, как будто хотел найти червяка. «Дурак сказал: делай то, что делает ворон, так что я должна копать», — подумала она и начала копать коричневую землю рукой, пока не сделала ямку, все время наблюдая за вороном.

Вскоре она увидела, что ворон нашел длинного червяка и поднял его в воздух, но не проглотил. Хильда заглянула в свою ямку, чтобы посмотреть, есть ли там червяк, и на дне увидела длинную, гибкую зеленую змею, свернувшуюся и, по-видимому, вялую. «Мне нужно сделать то, что сделал ворон, — подумала Хульда, — взять ее и вытащить», — и она сунула руку в ямку и схватила змею за горло, хотя очень боялась ее, а затем присела за кустом.

— А теперь, — воскликнул карлик, когда пение закончилось, — давайте послушаем последний новый голос. Голос Отмара был сладок, как серебро. Давайте послушаем, как он подходит моей младшей дочери.

Вперед вышла самая младшая и самая красивая из девочек и начала петь, и когда она услышала это, Хильда едва удержалась от крика, потому что узнала голос, принадлежавший Отмару; но как только пение стало самым сладким, ворон с карканьем открыл рот и уронил червяка на землю, а Хильда отпустила ярко-зеленую змею, которая метнулась сквозь короткую траву к танцующим.

Со всех сторон раздался крик «Змея, змея!», и все, казалось, были охвачены паникой. Змея скользнула прямо к поющей девушке и ловко обвилась вокруг ее лодыжек, в то время как старик и все остальные подняли ужасный шум, но змея с лодыжек девушки скользнула вверх по ее телу ярко-зелеными кольцами, а затем обвилась вокруг ее горла и сворачивалась все туже, и туже, и туже, пока ее голова не упала набок. Затем Хильда услышала шум, похожий на вздох ветра, но сладкий и нежный, в то время как карлик и все певцы пребывали в шуме и смятении.

Мгновение старик стоял неподвижно, а потом издал ужасный крик. Хильда задрожала, когда услышала его голос, — он не походил ни на что земное, — но прежде чем он замолчал, с земли и из кустов рядом поднялось множество маленьких облачков, черных и толстых, и кружащихся во всех направлениях, и они крутились среди певцов; и, извиваясь среди них, те переставали быть мужчинами и женщинами, но превратились в музыкальные инструменты, какими были прежде, — все, кроме девушки, вокруг шеи которой обвилась змея и которая, казалось, все съеживалась и съеживалась, пока ее больше не стало видно.

Меньше чем через минуту все они снова были навьючены на осла, и маленький старичок спокойно повел его прочь, как будто ничего не случилось. На траве лежала сверкающая змея, хотя девушка, вокруг шеи которой она обвилась, исчезла. Хильда подбежала к ней, и чуть не заплакала, потому что испугалась, что девушка с голосом Отмара все-таки сбежала от нее. Но она вспомнила слова дурачка Томми: «Делай, как ворон, следуй за вороном», и, подняв глаза, она увидела, что ворон порхает над ней с червяком, которого подобрал с земли, в клюве.

— О, дорогой ворон, — воскликнула Хильда, — ты привел меня туда, где был маленький человечек, теперь отведи меня назад и покажи, что делать дальше.

И, помня совет дурачка, она подняла змею и, крепко держа ее за горло, повернулась, чтобы следовать за вороном, который летел впереди нее. Так они отправились в обратный путь, по той же самой стране, через которую проходили раньше. Все выглядело точно так же, но Хильда ужасно устала, потому что она шла уже много дней, и ей было грустно, поскольку она не знала, получила ли она, в конце концов, что-нибудь, или ей не следовало следовать за маленьким старичком, и хотя она слышала голос Отмара, она не знала, как ей вернуть его ему.

— Неважно, — сказала она себе, — дурачок сказал мне правду, и, очевидно, все знал, так что мне лучше последовать его совету.

Солнце поднялось высоко в небе, день был очень жарким, и бедной Хильде очень хотелось лечь под деревьями и поспать; к тому же, змея в ее руке извивалась и извивалась, так что она едва могла ее удержать. Иногда она плакала от сильной усталости, но ворон все равно летел перед ней. По дороге она купила сухой хлеб, и когда ворон остановился и опустился на землю, она пожевала его, чтобы утолить голод, но как только ворон взлетел, она последовала за ним, не выпуская змею из своих рук. Солнце село, и тьма была по всей земле, когда она пришла в деревню, где жил дурачок, но того не было видно. Хильда искала его повсюду, но не могла найти. Затем она увидела, что ворон остановился и уселся на крыше коттеджа, где жил дурачок, и, стоя на одной ноге, заснул, спрятав голову под крыло, поэтому Хильда легла рядом с дверью и, положив голову на камень, тоже уснула. Но сначала она сняла свой пояс и крепко обвязала им шею змеи, а затем снова повязала его вокруг талии, чтобы змея не ускользнула, пока она спит.

Как раз в тот момент, когда звезды начали бледнеть и на небе появились признаки рассвета, дверь коттеджа открылась, и оттуда вышел дурачок, одетый так, как Хильда видела его раньше, с перьями, сорняками и кусочками яркой тряпки. Хильда вскочила, а он рассмеялся, увидев ее.

— Смотри, — сказал он, — солнце встает; я вышел посмотреть на него.

— Я вернулась, — воскликнула Хильда, — и я видела их всех — старика и девушек-музыкантов, а та, что украла голос Отмара, никогда больше им не воспользуется, потому что эта змея задушила ее; но что мне теперь делать? Как я могу вернуть ему его голос? Что мне сделать, чтобы заставить его говорить?

И, говоря это, она вынула змею из-за пазухи и показала ее глупцу. Он посмотрел на нее очень серьезно, как делал всегда, когда ему что-нибудь показывали, выглядел очень мудрым и кивнул.

— Это змея, — сказал он, — возможно, Отмару понравится змея.

Хильда умоляла его сказать ей, знает ли он, что ей следует делать, но он больше ничего не сказал, а начал танцевать и петь, как раньше. Наконец, Хильда разразилась плачем.

— Он всего лишь бедный дурачок, — сказала она, — но я последовала его словам, сделала так, как он мне сказал, и действительно видела злого маленького человечка, а эта змея наказала поющую девушку, поэтому я отнесу ее Отмару, чтобы он мог увидеть, что я пыталась вернуть ему голос. Но теперь я верю, что он навсегда останется немым.

Она взяла змею и посмотрела на нее, держа в руках. Было очень тихо и, казалось, змея оцепенела, хотя погода стояла теплая. Она увидела, что это была не обычная змея, потому что та была ярко-коричневой и зеленой со странными отметинами, и она странно блестела, когда солнечные лучи касались ее.

— Теперь я вернусь, — сказала Хильда, — я вернусь к Отмару и скажу ему, что потерпела неудачу, и попрошу его простить меня за то, что я обещала помочь ему. Я вернусь и все ему расскажу.

Над головой каркнул ворон и велел ей идти быстрее, но она не поняла, что он сказал.

Поэтому она поплелась дальше, держа змею в руках и пробираясь по полям и вересковым пустошам тем путем, который, как она знала, вел в ее собственную маленькую деревушку, хотя к этому времени ступни ее ног так распухли, что она чуть не плакала от боли.

Вскоре она пришла в деревню, где жил кондитер, и, проходя мимо его лавки, увидела, что тот стоит в дверях и кивнул ей, когда увидел, что она идет.

— Добрый день, — воскликнул он, — ты — та молодая девушка, которую я видел недавно.

— Да, я возвращаюсь домой, — сказала Хульда.

— А ты нашла свои скрипки и рожки, которые обращались в мужчин и женщин? — спросил он. — Боюсь, это была глупая затея; но что это у тебя в руке?

— Это змея, — ответила Хильда, — и…

— Змея! — завопил кондитер. — Господи, помоги этой девушке, неужели она сошла с ума, если бродит по стране, неся с собой змею? Да ведь она может убить тебя! Брось ее сейчас же!

— Нет, я ее не брошу, — сказала Хульда, — потому что мне кажется, это единственное, что может принести пользу Отмару, поскольку она убила девушку, которая украла его голос, и…

При этих словах мужчина вздрогнул и воскликнул: «Боже милостивый, у нее совсем не осталось разума. Украденный голос! Кто и когда слышал о таком? Девочка, эта змея может укусить тебя, и ты сразу же умрешь. С какой стати ты должна носить ее, если она убила девушку?»

— Я несу ее, потому что дурак сказал мне делать то, что делает ворон, — ответила Хильда, — и он все еще держит во рту червяка. Смотри.

При этих словах мужчина расхохотался.

— Да какое это имеет к тебе отношение? — воскликнул он. — Ворон часто недолго носит червяка. Брось эту змею сейчас же, глупая девчонка, или, еще лучше, держи ее крепко, пока я размозжу ей голову кочергой.

И он схватил кочергу, собираясь убить ее.

Хильда испугалась, как бы он не забрал у нее змею или не убил ее, и побежала дальше; но она бежала так быстро, что наткнулась на пекаря, который как раз выходил из своей лавки с корзиной буханок в руке.

— Ты что, не видишь, куда идешь? — закричал тот в гневе, когда поднял хлеб, вывалившийся на дорогу; а затем, увидев, что это была Хильда, он сказал: — От кого ты убегаешь, девочка? Ты все еще ищешь самого большого дурака? И что это у тебя там?

— Я нашла всего лишь змею, — сказала Хильда, попросив у мужчины прощения, и попыталась спрятать змею в юбке, но пекарь схватил ее за руку и заставил показать ему.

— Ради всего святого, зачем ты носишь с собой живую змею? — спросил он. — Разве ты не знаешь, что это ядовитые твари, и укус одной из них — верная смерть? — И, подобно кондитеру, он попытался вырвать у нее змею. Хильда ужасно испугалась.

«Если они заберут у меня змею, — подумала она, — тогда мой последний шанс будет упущен», — и она попыталась освободиться от пекаря, но он схватил ее за юбку, крепко держал, и крикнул другим, чтобы они пришли и помогли ему.

— Помогите, помогите! — кричал он. — Вот бедная сумасшедшая девочка, у нее в руках ядовитая гадюка, она выпустит ее в деревне, та укусит наших детей и убьет их.

И когда жители деревни услышали его крик, то выбежали из своих домов.

— Отпусти меня, отпусти, — взвизгнула Хульда, — она не причинит вреда. Я буду крепко держать ее, и я бы не отпустила ее ни за что на свете.

— Говорю вам, что она сумасшедшая, — взревел пекарь, и кондитер подошел и сказал то же самое. — Она забрела сюда некоторое время назад, и все, что она хотела знать, это где она может найти другого такого же сумасшедшего, как она сама, но, я думаю, для этого ей придется идти очень далеко. Мы должны обезопасить себя и забрать у нее змею, но будьте осторожны, ибо она может укусить.

Люди собрались вокруг нее и подняли большой шум, хотя и боялись прикоснуться к змее, которую Хильда все еще крепко держала в руке. Они подняли такой шум, что старый школьный учитель вышел из школы, а за ним и его ученики. Люди сказали ему, что вот бедная сумасшедшая девушка, у которой есть змея, и она не позволяет им забрать ее у нее; он вспомнил Хильду, как и другие, покачал головой и печально сказал: «Я боюсь, что вы правы. Бедное дитя действительно сошло с ума, но мы не можем отобрать у нее змею, из опасения, чтобы она никого не укусила. Однако совершенно очевидно, что было бы небезопасно отпустить ее; поэтому, поскольку все дети сейчас идут домой, давайте запрем ее здесь, в школе, пока не найдем что-нибудь, чем можно убить это существо, а затем, когда придет доктор, он сможет посмотреть, насколько плоха бедная девочка и что с ней лучше сделать».

Хильда побледнела от страха и закричала, что она не сумасшедшая, и что змея никому не причинит вреда, но ее не послушали, втолкнули в школу и заперли за ней двери; здесь Хильда села на пол и заплакала так, словно у нее разрывалось сердце.

— Увы! — воскликнула она. — Теперь всякая надежда исчезла, и Отмар навсегда останется немым. Зачем я тащила эту змею с собой все это время, если теперь ее отнимут у меня и убьют? — Ее слезы упали на гадюку, когда она посмотрела на нее. Та была ярко-зеленой и желтой, продолжала сворачиваться и извиваться, и издавала громкое шипение. У нее все еще капали слезы, когда она услышала карканье над головой и увидела ворона, сидящего на окне над ней, — и ее надежды снова возродились.

«Может быть, он пришел помочь мне, — подумала она, — потому что я никогда бы не нашла маленького карлика, если бы не ворон». Затем, когда она посмотрела на птицу, сидящую в окне, то увидела, что она клюет кусок свисавшей веревки, и подумала: «Конечно, если бы я могла взобраться на окно, то пролезла бы через него и спустилась по веревке на землю. Но если они увидят меня, то поймают, так что я должна ждать до наступления ночи, когда все заснут».

Поэтому она снова села и стала ждать, пока не сядет солнце, и дрожала при каждом шорохе, боясь, что кто-нибудь придет за ней, но ее оставили одну, и никто не пришел. Когда совсем стемнело, и вся деревня затихла, она подошла к окну и попыталась взобраться на него, но обнаружила, что не может этого сделать, держа змею в руке. Сначала она подумала, что привяжет ее вокруг талии, но вспомнила, как та затянулась вокруг поющей девушки и убила ее, и некоторое время не могла придумать, что с ней делать. Наконец она скрутила ее в клубок и положила себе на грудь, хотя и дрожала, боясь, что та ее укусит. И когда она положила ее себе на грудь, то увидела локон волос Отмара, лежавший там; она взяла его и связала им челюсти змеи, чтобы та не могла открыть рот. «Ибо волосы Отмара не порвутся и не поддадутся, — сказала она, — они, — как его сердце, которое будет верным до конца».

Затем она взобралась на подоконник, пролезла в окно, взяла кусок веревки и спустилась на землю снаружи. И когда она спустилась на землю, то услышала, как над ней каркает ворон, и ее сердце подпрыгнуло от радости, и она побежала так быстро, как только могла, чтобы убраться подальше от деревни, чтобы ее снова не поймали.

Когда она снова оказалась на открытой местности, то поискала ворона и увидела, что он, как и прежде, летит перед ней в сторону далеких гор, где, как она знала, находился ее дом. Она бродила по свету много дней, но к этому времени лето почти прошло, и когда она добралась до высокогорья, то обнаружила, что появились признаки наступления холодной зимы, деревья начали обнажаться, а на земле лежал легкий белый иней. Была уже глубокая ночь, когда она пришла в деревню, и все жители деревни спали, а их коттеджи были закрыты. Снаружи коттеджа, где жил Отмар, росло большое старое дерево, увитое плющом, и на него сел ворон, а под ним улеглась Хильда, чтобы дождаться рассвета и пробуждения Отмара. Она немного полежала тихо, но когда увидела слабое мерцание света там, где должно было взойти солнце, то почувствовала, что больше не может оставаться спокойной, она вскочила и позвала: «Отмар, выйди, я здесь», поскольку боялась сказать ему перед другими жителями деревни, что она потерпела неудачу.

Через несколько мгновений дверь коттеджа открылась, вышел Отмар и подбежал поприветствовать ее, но она держалась поодаль.

— Отмар, — воскликнула она, — я не сделала ничего хорошего, кроме того, что наказала злую девушку, лишившую тебя голоса. Эта змея убила ее, так что она никогда больше не будет петь так, как ты. Смотри.

И она протянула ему змею; все еще свернутую и связанную его волосами, и когда начало светить солнце, та ярко заблестела.

— Но я не сделала для тебя ничего хорошего, даже скорее навредила, — продолжала Хильда, — ибо я заставила тебя надеяться там, где надежды не было, ты ждал, что я верну тебе то, что ты потерял, но я этого не сделала, и теперь я никогда больше не услышу, как ты произносишь мое имя «Хильда», — и она заплакала так горько, что слезы скатились с ее лица и упали на змею, которую она все еще сжимала. Отмар протянул руку, собираясь поцеловать, и, сделав это, он коснулся длинного хвоста змеи, и та начала извиваться, и блестела все сильнее и сильнее, когда солнце освещало его. И когда он поднес ее руку ко рту и попытался произнести ее имя «Хильда» своими бедными немыми губами, которые не могли издать ни звука, он дохнул его на змею, и казалось, что та завибрировала от этого имени, и вдруг стала раздуваться, и засияла еще ярче, и ее рот расширился и разорвал волосы Отмара, которые связали его, и продолжала расширяться, превратившись из змеи в свернутую золотую трубу, похожую на ту, в которую превратилась поющая девушка, укравшая голос Отмара.

— Возьми ее, Отмар, и дуй, — крикнула Хильда, и он поднес ее к губам и крикнул «Хильда!», и Хильда услышала, как ее имя эхом отозвалось во взрыве музыки со всех сторон. При его звуке птицы проснулись на всех деревьях и начали свой утренний хор, и деревенские жители подбежали к своим окнам, чтобы посмотреть, что это был за звук, и увидели Отмара, стоящего рядом с Хильдой и держа ее руки в своих, и у их ног яркую трубу, которую он уронил. Она лежала на земле, но когда Отмар начал говорить: «Хильда, Хильда, ты вернула его, ты вернула мне мой голос», труба разлетелась на множество кусочков и с каждым словом рассыпалась, пока не осталось ничего, кроме небольшой кучки блестящего золотого песка; из-под нее выскользнула темно-зеленая змея с желтыми отметинами, скользнула в кусты и исчезла.

Тогда все жители деревни возрадовались, а Хильда заплакала от счастья. Отмар женился на Хильде, и его голос никогда больше не покидал его; но когда много лет спустя люди говорили ему, что его голос был сладким и гораздо красивее, чем у птиц, он отвечал: «На самом деле, это не мой голос, это голос моей жены, Хильды, ибо я навсегда остался бы нем, если бы она не нашла его и не вернула мне».

ДЕВА ДОЖДЯ

Давным-давно жили-были пастух и его жена, в уединенном маленьком домике далеко от города или деревни, среди каких-то гор. Это был дикий район, ветер яростно дул с гор, а дождь часто лил так сильно, что казалось, коттедж вот-вот смоет. Однажды вечером, когда пастуха не было дома, разразился сильный ливень, который яростно барабанил в двери и окна. Когда жена пастуха сидела и слушала его у огня, ей показалось, что он льет сильнее, чем когда-либо прежде, а капли дождя звучали, словно стук руки кого-то, просившего, чтобы его впустили. Это продолжалось некоторое время, пока жена пастуха не встала и не пошла к двери, чтобы открыть ее, хотя и знала, что впустит ветер и дождь в комнату. Когда она открыла дверь, порыв дождя ударил ей в лицо, а затем она увидела перед собой женщину. Это была высокая женщина, закутанная в серый плащ, с длинными волосами, ниспадающими на спину. «Спасибо», — сказала она. И хотя ее голос был очень тихим, жена пастуха отчетливо слышала его сквозь бурю. «Спасибо, что открыли мне дверь. Многие оставили бы меня стоять снаружи. А теперь, могу я войти в ваш коттедж и отдохнуть?»

— Как вы, должно быть, промокли! — воскликнула жена пастуха. — Входите, отдохните и позвольте мне накормить вас. Вы пришли издалека?

— Нет, — сказала женщина, и, войдя в коттедж, села на стул у двери. — И мне не нужно никакой еды, только стакан воды. Я должна идти, но мне недалеко, и я вымокну не сильнее, чем сейчас.

Жена пастуха удивленно уставилась на нее, так как увидела, что одежда женщины совсем не была мокрой. И что было еще более странно, — хотя ей показалось, будто та одета только в тускло-серый плащ, — теперь она увидела, что та носила много украшений — прозрачные драгоценные камни, похожие на бриллианты, сверкающие и переливающиеся; она также увидела, что ее одежда была из самой лучшей ткани. Она подала ей стакан воды и спросила, действительно ли та не хочет есть, но женщина покачала головой и ответила, что да, вода — это все, что ей нужно. Выпив воду, она вернула стакан жене пастуха и сказала: «Итак, это твой дом. У тебя есть все, чего ты хочешь в жизни? Ты счастлива?»

— Да, мы достаточно счастливы, — сказала жена пастуха, — за исключением, конечно, одного. Десять лет назад умерла моя маленькая девочка, а других детей у меня нет. Я очень хочу ребенка, чтобы я могла заботиться о нем и делать его счастливым, пока он маленький, а потом, когда я состарюсь, он будет любить и заботиться обо мне.

— И если бы у вас был маленький ребенок, — сказала женщина, вставая и становясь перед женой пастуха, — ты думаешь, что действительно любила бы его больше всего на свете. Многие женщины так говорят, но мало кто это делает. Скоро у вас родится маленький ребенок, и пока вы любите его больше всего на свете, он останется с вами, но когда вы полюбите что-то больше, чем свою маленькую дочь и ее счастье, она уйдет от вас; так что запомни мои слова. До свидания, — женщина подошла к двери и тихо вышла под дождь; и жена пастуха увидела, как она исчезла; дождь не утихал, но ее одежда не развевалась, и дождь, казалось, не намочил ее.

Прошел год, и у жены пастуха родилась дочь, прелестная малышка с самыми голубыми глазами и нежнейшей кожей; в тот вечер, когда она родилась, завывал ветер, а дождь лил так же яростно, как в ту ночь, когда серая женщина вошла в пастушью хижину. Пастух и его жена очень любили свою маленькую дочь, так как никогда не видели более прекрасного ребенка. Но по мере того, как она становилась старше, некоторые вещи в ней начинали пугать ее мать, и у нее были некоторые странности, от которых она не могла избавиться. Она никогда не подходила к огню, как бы ей ни было холодно, она не любила солнечный свет, но всегда убегала от него и пряталась в тени; а когда слышала, как дождь барабанит по оконным стеклам, она кричала: «Послушай, мама, послушай, как танцуют мои братья и сестры», и тогда она тоже начинала танцевать в коттедже; ее маленькие ножки стучали по доскам; или, если могла, она выбегала на болото и танцевала под дождем, падавшим на нее, и ее матери приходилось приложить немало усилий, чтобы заставить ее вернуться в коттедж, но она, казалось, никогда не промокала и не простужалась.

Рядом с коттеджем протекала река, и она часами сидела возле нее, болтая ногами в воде и напевая себе под нос милые песенки. Тем не менее, во всех других отношениях она была хорошей, любящей девочкой, делала все, что ей говорила мать, и, казалось, нежно любила обоих своих родителей, и жена пастуха говорила себе: «Моя единственная беда в том, что, когда она вырастет, то захочет выйти замуж и оставить меня, и мне придется обходиться без нее». Прошло время, и старый пастух умер, но его жена и дочь все еще жили в маленьком домике, дочь выросла и стала самой красивой молодой девушкой. Ее глаза были светло-голубыми, как цвет далекого моря, но трудно было сказать, какого цвета были ее волосы, за исключением того, что они были очень светлыми и тяжелыми массами ниспадали на лоб и плечи. Раз или два ее мать испытывала сильный страх за нее; это было, когда шли весенние ливни, и маленькая девочка выходила в маленький садик перед коттеджем, чтобы позволить дождю падать ей на голову и лицо, как она любила делать, несмотря на все, что могла сказать ее мать. Затем она начинала танцевать, как всегда делала, когда шел дождь, и когда она танцевала, выглядывало солнце. Ее мать наблюдала за ней из окна коттеджа, и пока она смотрела на нее, ей казалось, что ее дочь была украшена драгоценными камнями, чистыми и яркими; они делали ее больше похожей на дочь короля, чем на пастушку.

«Иди домой, дитя мое», — говорила жена пастуха, но когда молодая девушка входила в дом, все следы драгоценностей исчезали, а когда мать упрекала ее за то, что она вышла танцевать под дождем, она отвечала: «Это никому не вредит, мама, это мне нравится, так почему ты должна меня останавливать?»

Недалеко от коттеджа на склоне горы стоял старый замок, куда раньше приезжали и в котором останавливались короли, но теперь он не использовался в течение многих лет. Однако однажды жена пастуха увидела, что делаются большие приготовления, чтобы украсить его, и она знала, что король и его сын приедут туда погостить. Вскоре после того, как те прибыли, дочь пастуха, по своему обыкновению, спустилась к реке и села на берегу, опустив ноги в воду. Вскоре подошла лодка, и в ней был величественный молодой человек, одетый в бархат и золото, который ловил рыбу.

— Кто ты и что ты здесь делаешь? — закричала дочь пастуха, потому что она никого не боялась.

— Я сын короля, — сказал он, — и я ловлю рыбу. Кто ты и откуда, потому что я никогда в жизни не видел такой красивой девушки?

Он посмотрел на нее и едва мог говорить, такой красивой она ему показалась.

— Жестоко вынимать рыб из воды, — воскликнула дочь пастуха. — Оставь их в покое и иди потанцуй со мной на берегу, — и она пошла в тень большого дерева и начала танцевать, а сын короля смотрел на нее, и снова он подумал, что такой красивой девушки никогда не встречал.

День за днем он спускался к реке порыбачить, и день за днем оставлял леску и снасти, чтобы посидеть и понаблюдать за дочерью пастуха, и с каждым разом находил ее все более очаровательной. Однажды он попытался поцеловать ей руку, но она отскочила от него и оставила его сидеть в лодке. Наконец настал день, когда принц сказал своему отцу: «Отец мой, ты хочешь, чтобы я женился, чтобы у меня был наследник престола, но есть только одна женщина, которая может когда-либо стать моей женой, и это дочь бедной женщины, которая живет в маленьком домике вон там».

Сначала старый король был очень разгневан, но он любил своего сына и знал, — ничто не заставит его отказаться от своего слова, поэтому он сказал ему, что если он приведет домой свою невесту, он будет рад и будет любить ее как свою дочь, даже если она окажется нищенкой. Тогда юный принц поскакал к хижине, вошел и рассказал жене пастуха, как он увидел ее дочь, полюбил ее, и пожелал сделать ее своей женой, чтобы она стала королевой страны.

Жена пастуха чуть с ума не сошла от радости. «Подумать только, что моя дочь станет королевой», — сказала она себе, и когда ее дочь вошла в коттедж, она не могла сдержаться, но обняла ее и поцеловала, плача и заявляя, что никогда еще женщина не была так благословенна.

— Почему, что случилось, мама? И чему ты так рада? — спросила ее дочь, в то время как жена пастуха все еще радовалась и плакала от радости.

— Это сын короля, моя девочка, сын короля, он только что был здесь, и он любит тебя, потому что ты такая красивая, и он женится на тебе и сделает тебя королевой всей страны. Могла ли я, бедная женщина, подумать о таком счастье?

Но дочь только сказала: «Но я не хочу выходить замуж за сына короля, мама, или за кого-либо еще. Я никогда не буду женой ни одного мужчины; я останусь с тобой и буду ухаживать за тобой, когда ты состаришься и заболеешь, потому что я не могу жить ни в каком доме, кроме этого коттеджа, и у меня нет друга, кроме моей матери».

Услышав это, жена пастуха очень рассердилась и сказала своей дочери, что она, должно быть, сошла с ума, и что она должна быть благодарна за любовь сына короля и за честь, которую он собирался оказать ей, сделав ее своей королевой. Но дочь покачала головой и сказала совсем тихо: «Я никогда не буду женой сына короля». Жена пастуха не осмелилась сказать королевичу, что ответила ее дочь, но сказала, что ему лучше поговорить с ней самому, если он хочет сделать ее своей женой. Когда он снова сидел в лодке на реке, а девушка на берегу, сын короля сказал ей, как сильно он ее любит, и что он поделится с ней всем, что у него есть в этом мире. Но дочь пастуха только покачала головой и сказала: «Я никогда не буду жить во дворце и никогда не стану королевой».

Старый король приказал сделать большие приготовления к свадьбе, которая должна была состояться немедленно, и для дочери пастуха были заказаны всевозможные красивые одежды, чтобы она могла выглядеть должным образом как жена принца, но в течение нескольких дней непосредственно перед свадьбой дождь лил так, как никогда прежде; он бил по крышам коттеджей, река вздулась и вышла из берегов; все были напуганы, кроме, конечно, дочери пастуха, которая вышла на мокрую улицу и танцевала, как обычно, позволяя потокам воды падать ей на голову и плечи.

Вечером накануне свадьбы она опустилась на колени рядом с матерью.

— Дорогая мама, — сказала она, — позволь мне остаться и ухаживать за тобой, когда ты состаришься. Не отсылай меня туда, где я буду жить с сыном короля.

Мать очень рассердилась и сказала дочери, что та должна быть благодарна за то, что ей выпала такая удача, и кто она такая, дочь бедного пастуха, чтобы возражать против брака с сыном короля?

Всю ночь лил проливной дождь, и когда на следующий день дочь пастуха была одета во все наряды, ей пришлось сесть в большую карету, которую король послал за ней, и пока читалась служба бракосочетания, голос священника едва можно было расслышать из-за стука капель по крыше, а когда все вошли в замок на банкет, вода ворвалась через открытые двери, так что королю и гостям было трудно остаться сухими. Это был грандиозный пир, и сын короля сидел на одном конце стола, а его молодая жена была рядом с ним, одетая в белое с золотом. Все придворные и знатные гости заявили, что, несомненно, в мире никогда не было такой красивой молодой женщины, как их будущая королева. Но как раз в тот момент, когда кубки были наполнены вином, чтобы выпить за здоровье невесты и жениха, раздался крик: «Наводнение! Наводнение!», и слуги вбежали в зал, крича, что вода хлынула внутрь, и в одно мгновение комнаты наполнились водой, и никто не думал ни о чем, кроме как о том, чтобы спастись. Когда ураган утих, и вода спала, все огляделись в поисках жены принца, которой нигде не было видно. Все говорили, что ее унесло потоком, что она утонула во всей своей молодости и красоте; только жена пастуха плакала в одиночестве и вспоминала слова женщины, которая пришла к ней в ночь бури: «Когда ты полюбишь что-нибудь на земле больше, чем свою дочь и ее счастье, она уйдет от тебя».

Сын короля оплакивал свою жену и долго не мог утешиться; но когда прошло много лет, он женился на прекрасной принцессе и жил с ней очень счастливо; только когда дождь лил потоками и бил в оконные стекла, ему казалось, что он слышит звук танцующих ног и голос, который звал: «Иди и потанцуй со мной, иди и потанцуй со мной и моими братьями и сестрами, о, сын короля, и почувствуй наши капли на своем лице».

ПАХАРЬ И ГНОМ

Однажды утром молодой пахарь шел за своим плугом по полю, как вдруг лошади остановились, и что бы он ни делал, он не мог заставить их пошевелиться. Затем он попытался сам толкнуть плуг, но не смог сдвинуть его ни на волосок. Он наклонился, чтобы посмотреть, что его остановило, когда чей-то голос крикнул: «Стой, я поднимаюсь». Голос был таким громким, что пахарь задрожал от страха, но, хотя огляделся вокруг, не увидел никого, от кого он мог исходить. Вскоре голос раздался снова (только на этот раз немного тише) и крикнул: «Наберись терпения, я поднимусь через минуту». Пахарь задрожал всем телом и замер совершенно неподвижно, а голос зазвучал снова (но на этот раз он был не громче, чем у большинства людей), и сказал: «Сейчас я скажу тебе, чего я хочу. Посмотри перед правой ногой своей лошади и подними меня».

Пахарь наклонился и посмотрел на землю, и там, прямо перед правой ногой своей лошади, он увидел то, что, как ему показалось, было маленькой черной ящерицей. Он очень осторожно прикоснулся к этому и отшатнулся с удивлением, когда голос заговорил снова, и он обнаружил, что это говорит крошечное существо.

— Да, — сказал он, — это я. Ты можешь взять меня на руки, если хочешь, но, думаю, я должен немного подрасти, так как сейчас неудобно мал, — и пока пахарь держал его на ладони, он увидел, что существо начало расти, и росло так быстро, что через несколько секунд стало почти в фут высотой, и пахарю пришлось держать его обеими руками. Затем он увидел, что это была не ящерица, а маленькая чернокожая женщина с лицом, выглядевшим так, будто оно было сделано из индийской резины, и уродливыми маленькими черными руками.

— Ну вот, этого достаточно, — сказал странный маленький гном. — Это хороший размер. О Боже, как утомительно расти! Не думаю, что хочу стать еще больше. А теперь постарайся не уронить меня и обращайся со мной очень осторожно, потому что я не люблю, когда ко мне грубо прикасаются. Я не спал столько, сколько хотел. Я хотел вздремнуть сто лет, а спал не более пятидесяти, но теперь, когда проснулся, думаю, что посплю еще немного. Ты кажешься довольно приятным вежливым молодым человеком. Как ты смотришь на то, чтобы принять меня в качестве квартиранта?

— Квартиранта! — ахнул пахарь. — Зачем, что мне с тобой делать?

— Я не доставлю тебе никаких хлопот, — сказал гном. — Но есть ли в твоем доме женщины?

— Нет, — сказал пахарь, — потому что у меня нет жены, и я слишком беден, чтобы держать слугу.

— Тем лучше, — сказал гном. — Ибо, хотя я сама — женщина, я ненавижу женщин и могу поладить только с мужчинами.

— Ты — женщина! — воскликнул пахарь и откровенно рассмеялся.

— Конечно, я женщина, — сказало существо. — Ну же, скажи быстро, тебе хочется, чтобы я жила у тебя или нет? Конечно, тебе придется согласиться на мои условия.

— И каковы эти условия? — спросил пахарь.

— Только одно. Что бы ни попадало в дом, ты всегда должен отдавать мне все самое лучшее. Я сама выберу, где буду жить, когда увижу дом, но из всей еды, что у тебя есть, ты должен самую лучшую отдавать мне. Не так уж много, но самые лучшие кусочки. Поскольку ты мужчина, я не могу носить твою одежду, но ты можешь дать мне немного материала, а из всего остального, что попадет в дом, табак, ковры или мебель, у меня должно быть все лучшее. Если ты согласишься на это, я могу остаться с тобой на очень долгое время.

— О-о-о, — сказал пахарь, — и, скажите на милость, что я с этого получу? Мне кажется, что ты хочешь получить все самое лучшее и ничего не дать взамен.

— Напротив, — ответил гном, — я дам очень много. Пока я остаюсь в твоем доме, все у тебя будет хорошо. Сейчас ты бедный человек, но скоро станешь богатым. Если ты посеешь семена, они дадут в два раза больше урожая, чем у других людей. Все твои животные будут здоровы, и через некоторое время из бедного пахаря ты станешь самым богатым фермером в вашей местности.

— Что ж, — сказал пахарь, — я не прочь попробовать. Я думаю, меня позабавит, если я отнесу тебя в свой коттедж; но если ты не выполнишь свою часть сделки, и я не увижу, что у меня все идет очень хорошо, то предупреждаю, что выгоню тебя.

— Согласен, — сказал гном, — но помни, если ты нарушишь свое соглашение со мной, я уйду сама. А теперь отнеси меня домой и позволь мне выбрать, где я буду жить.

Пахарь отнес странную маленькую фигурку в свой коттедж, разинув рот от изумления; там он положил ее на кухонный стол в маленькой кухне. Она огляделась вокруг и покрутила своей маленькой черной головкой.

— Это будет прекрасно, — сказала она, наконец, — в этом углу есть маленькая дырочка, в которую я могу спуститься, и возле этой дырочки ты должен класть все свои самые лакомые кусочки.

И, не говоря ни слова, она спрыгнула со стола, юркнула в большую дыру, которую проделали крысы, и больше ее не было видно.

Но когда вечером пахарь пришел поесть, то, прежде чем приступить к трапезе, он взял самый лучший кусок мяса и самые вкусные овощи и положил их возле дыры. Затем он с нетерпением стал наблюдать, что произойдет, но пока он смотрел, они оставались там. Внезапно дверь с грохотом захлопнулась, и он на мгновение повернул голову, чтобы посмотреть, чем это вызвано, а когда оглянулся, еда исчезла. Каждый день происходило одно и то же. Он клал немного лучшей еды на пол рядом с дырой, но пока он смотрел, с ней ничего не происходило; но стоило ему на мгновение отвести глаза, она исчезала. Точно так же, когда у него была новая одежда, он брал лучший кусок материала и клал его рядом с дырой, и он тоже исчезал. Из всего, что попадало в дом, он брал самое лучшее и поступал с ним так же.

Тем временем, дела у него начали улучшаться. У него было совсем немного земли вокруг его коттеджа, но в этом году овощи и фрукты, которые он там посадил, выросли так хорошо, что большое их количество он отвез на рынок и продал по такой хорошей цене, что вскоре смог купить еще землю и животных, через некоторое время у него появилась собственная ферма, и он стал довольно богатым человеком, в то время как все его соседи говорили, что ему невероятно повезло. Он больше ничего не видел и не слышал о маленьком черном гноме и, за исключением того момента, когда клал еду и другие вещи рядом с дырой, почти совсем забыл о нем.

Прошло время, и пахарь начал думать, что хотел бы жениться; он решил посвататься к очень хорошенькой девушке из соседней деревни, которая, как говорили, была самой красивой во всей округе. Многие молодые люди хотели бы жениться на ней, но пахарь был красивым, веселым молодым человеком, и она предпочла его всем остальным; поэтому они поженились, и она переехала жить на ферму. Вечером после свадьбы у них на ужин была прекрасная жирная птица, и пахарь, прежде чем сесть за стол, отрезал от грудки самый отборный кусок и, как обычно, отнес его к норе.

— Муж, — воскликнула жена, — ты что, сошел с ума, если отдаешь лучшую еду крысам и мышам?

— Я вовсе не сумасшедший, — сказал пахарь, — но мой дедушка ничего на свете так не любил, как крыс и мышей, и он заставил меня пообещать перед смертью, что в моем доме о них всегда будут хорошо заботиться и у них будет все самое лучшее.

— Тогда, если ты не сошел с ума, — ответила жена, — я думаю, что это твой дед был сумасшедшим! Теперь, когда я в доме, они скоро получат самый лучший яд, какой только существует для крыс и мышей.

Но пахарь ласкал свою жену и умолял ее позволить ему сдержать обещание, данное деду, и жена промолчала, не желая показаться сердитой в день своей свадьбы. Через некоторое время она привыкла к тому, что ее муж кладет маленькие кусочки еды, как он сказал, для крыс и мышей, и хотя она всегда заявляла, что собирается их отравить, она не пыталась этого сделать, так как ее муж, казалось, огорчался, когда она говорила об этом.

Таким образом, все шло хорошо в течение нескольких месяцев, когда жена начала думать, что ее одежда становится старой и что ей нужно купить новую. Итак, она взяла деньги, отправилась в соседний город, и вернулась домой с новыми платьями, шляпками и лентами, выглядела в них очень хорошенькой, и ее муж был очень доволен ими. Но в тот вечер, после того как его жена легла спать, когда пахарь докуривал трубку на кухне, он внезапно услышал голос из дыры, который крикнул так же, как и несколько месяцев назад: «Стой, я поднимаюсь».

На мгновение пахарь задрожал от страха, а затем увидел что-то не больше черного жука, ползущего через дыру; оно появилось перед его стулом, и голос, который на этот раз был не таким громким, сказал:

— Хватит, теперь я начну немного расти, — и оно начало расти, и расти, и расти, пока не достигло примерно восьми дюймов в высоту, и пахарь увидел, что это была маленькая чернокожая женщина.

— Вот, — сказала она, совсем тихо, — этого будет достаточно. Теперь я должна тебе кое-что сказать, и тебе придется быть очень внимательным. Я считаю, что ты нарушаешь наш договор. Во-первых, ты женился, не спросив моего разрешения, а, как я уже говорила вам, я не люблю женщин в доме, но я ничего не скажу об этом, так как об этом в договоре речи не было, но как ты можешь объяснить всю ту прекрасную одежду, которую твоя жена принесла сегодня домой? Она отнесла ее в свою комнату и не дала мне ничего!

— Но, — воскликнул пахарь, — это одежда моей жены, а не моя.

— Ерунда, — сказал гном, — деньги ей дал ты. Запомни, все, что она купит для себя в будущем, она должна купить то же самое и для меня. Все по два: платья, шляпки, перчатки, все, что у нее есть, я тоже должна иметь, и быть уверена, что мое не хуже ее.

— Но как мне это сделать? — воскликнул пахарь. — Как я могу объяснить ей это, не сказав ей, что ты там?

— Это твое дело, — сказал гном. — Все, что я говорю, — у меня должны быть вещи, если ты хочешь, чтобы я осталась в твоем доме. Ты можешь сказать ей все, что тебе заблагорассудится. Запомни это, и делай, как я тебе говорю, — внезапно маленькая фигурка съежилась, пока не стала размером с черного жука, а затем исчезла в дыре, не сказав больше ни слова.

Пахарь потер голову и задумался, что он может сделать. Ему совсем не хотелось рассказывать жене о маленьком гноме, потому что он был уверен, — ей это не понравится, но в то же время он не хотел, чтобы гном покинул его дом и забрал его удачу.

Через несколько дней его жена сказала ему, что идет к сапожнику, чтобы купить себе новые красивые туфли, пахарь подумал о гноме и понял, что должен сделать так, как он ему сказал. Поэтому попросил жену: «Жена, когда ты купишь себе туфли, я бы хотел, чтобы ты купила пару точно таких же, для моей кузины, которая написала мне, чтобы попросить меня о подарке. Я хотел бы послать ей несколько хороших ботинок и туфель, так как она очень бедна, поэтому я буду очень признателен, если ты купишь ей то же, что купишь для себя, чтобы я мог послать ей».

Жена очень удивилась, поскольку не знала, что у пахаря есть кузина; однако она пошла в город и принесла домой две пары нарядных красных туфель с бантиками наверху.

Когда она легла спать ночью, пахарь взял одну пару и положил ее у дыры в том же месте, куда он клал еду, и она исчезла так же, как и еда, и он не видел, куда она делась. «Теперь, — подумал он, — когда она увидит, что я совершенно честен, возможно, уродливый маленький гном будет доволен».

Шло время, пахарь с женой жили очень счастливо и спокойно, пока однажды вечером не появился разносчик с подносом, на котором были выставлены на продажу всевозможные красивые вещи. Жена пахаря подошла к двери и посмотрела на них: потом она купила красивый гребешок для своих волос, но не стала показывать ее мужу, так как собиралась сделать ему сюрприз, надев на следующий день.

Но в тот вечер, после того как его жена легла спать, когда пахарь сидел, докуривая трубку у огня, он услышал голос из дыры, кричавший так же громко, как и всегда: «Стой! Я поднимаюсь». Пахарь снова задрожал от страха, а затем увидел, как сквозь дыру пробирается что-то не больше черного жука, и снова голос сказал, более тихо: «Теперь я начну немного расти», и вскоре крошечная черная штука превратилась в уродливую маленькую черную женщину с лицом, похожим на индийскую резину.

— Послушай меня, — сказала она, — и знай, что я начинаю сердиться. Ты начинаешь обманывать меня. Сегодня твоя жена купила себе новенький гребешок у разносчика и не купила такой же для меня. Завтра вечером мне нужен этот гребешок. Мне все равно, как ты его добудешь, но я должна его получить.

Пахарь почесал в затылке и был очень озадачен.

— Что же мне делать? — воскликнул он, — ведь моя жена сочтет меня очень жестоким, если я заберу все красивые вещицы, которые она покупает для себя.

— Я ничего не могу с этим поделать, — ответил гном. — Я должна получить этот гребешок завтра вечером, и предупреждаю тебя, если ты начнешь обманывать меня, как если бы я была обычным человеком, я уйду, — и с этими словами гном мгновенно исчез в дыре.

На следующее утро за завтраком жена спустилась вниз с новым гребешком в волосах и сказала мужу: «Посмотри, муж, я вчера купила это у разносчика, он сказал мне, что они сейчас в моде, и все в городе носят такие».

— Ну, — сказал пахарь, — такая мода может быть хороша для знатных дам, у которых почти нет собственных волос, но, что касается меня, я предпочел бы видеть твои прекрасные волосы такими, какие они есть, без каких-либо украшений.

При этих словах жена надулась и очень рассердилась.

— С твоей стороны плохо так говорить. Я подумала, ты хотел бы, чтобы твоя жена носила все модные вещи и была такой же, как и другие.

— Нет, — воскликнул пахарь, — моя жена гораздо красивее других, и она выглядит красивее всех, когда на ней мало украшений. Если бы у какой-нибудь из этих знатных дам были такие волосы, как у тебя, можешь быть уверена, она выбросила бы все гребешки, шляпки или булавки, чтобы не было видно ничего, кроме их волос.

Когда ее муж ушел, жена подошла к своему стакану и посмотрела на себя, вынула гребешок, а затем попробовала вставить в волосы по-другому.

— Это правда, конечно, — сказала она, — мои волосы очень красивые, и, может быть, они выглядят лучше всего уложенными так, как я их носила, но все же, жаль не пользоваться гребешком, если я его купила.

Поэтому, когда ее муж вернулся, она сказала ему:

— Я верю, что ты прав, муж, и мне больше подходит, чтобы в моих волосах ничего не было, но, может быть, если ты хочешь отправить подарок своей кузине, ты хотел бы послать ей этот гребешок. Это позволило бы сэкономить на покупке чего-нибудь другого.

На это пахарь посмеялся про себя, но поблагодарил жену и положил гребешок в карман. Вечером, после того как жена легла спать, пахарь взял его и положил у норы, а затем продолжал курить свою трубку, не дожидаясь, пока он исчезнет. Но через несколько минут он услышал голос, кричащий: «Стой! Я поднимаюсь», — и снова увидел, как гном прошел через дыру, а затем начал расти, как и раньше.

— Чего ты хочешь? — воскликнул пахарь. — Я только что дал тебе гребешок, который ты хотела, а больше ничего нового в дом не пришло.

— Напротив, — ответил гном, — я считаю, что ты принес в дом очень много новых вещей с тех пор, как я переехала сюда жить, и теперь я намерена выбрать некоторые из них, так как не нахожу, что ты достаточно честен, чтобы предложить их мне. Для начала, мне нужны волосы твоей жены. Я пробовала свои волосы с этим гребешком и обнаружила, что у меня ничего не получается, и поэтому я намерена взять волосы твоей жены.

— Моей жены! — ахнул пахарь. — Ты, должно быть, сошла с ума!

— Сошла или не сошла, — ответил гном, — я намерена получить их, и, более того, это мое право. Ты женился, не посоветовавшись со мной, и если бы я постоянно напоминала тебе об условиях нашей сделки, у меня было бы много того, чего у меня нет. Конечно, у твоей жены самые лучшие волосы в доме, так что ты должен отрезать их и принести мне.

— Но что я скажу своей жене? — в отчаянии воскликнул пахарь.

— Это твоя забота, а не моя, — сказал гном. — В любом случае, ты должен отдать их мне. Но так как мысль об этом, кажется, раздражает тебя, я дам тебе неделю, чтобы это сделать.

Пахарь сидел и думал, и ему было очень грустно при мысли о том, что прекрасные волосы его жены будут отданы маленькому гному.

На следующий день он взял свою лошадь и повозку и сказал жене, что ему нужно отправиться в долгую поездку по делам в большой город, далеко отсюда. Это был самый большой город в той местности, и там жило много очень хороших людей. Сначала жена тоже хотела поехать, но ее муж сказал, что это слишком далеко, и она слишком устанет, так как он не сможет вернуться до очень поздней ночи.

На следующее утро, когда они сидели за завтраком, он рассказал жене все, что слышал и видел в большом городе, а затем добавил: «И у всех очень прекрасных дам там сейчас самая забавная мода».

— И что же это такое? — спросила его жена. — Умоляю, скажи мне, потому что я люблю слушать о новых модах.

— Это, — сказал пахарь, — касается их волос. Вместо того чтобы носить их длинными, они стригут их довольно коротко вокруг головы, потому что, по их словам, так они выглядят лучше.

— Ну, я тоже считаю эту моду глупой, — сказала жена.

— Тем не менее, — сказал ее муж, — некоторые из них они выглядят очень умными и красивыми со своими маленькими кудрявыми головками.

— Очень похоже на мальчиков, я бы сказала, — презрительно сказала жена.

— Нет, не совсем так, — возразил пахарь, — больше похоже на изображения ангелов в старых церквях; они говорят, что это здорово, и они очень гордятся этим.

— Ну, тогда некоторые из них могли бы очень гордиться такими, как у меня, — сказала жена, — потому что они такие кудрявые, какие только могут быть, а если бы я их коротко подстригла, они были бы все в крошечных кудряшках.

Когда ее муж ушел на работу, жена пахаря ничего не могла делать, и все время думала о странной новой моде, о которой рассказал ей муж. «Интересно, как бы это мне подошло», — подумала она, и когда он пришел на обед, она сказала ему:

— Муж, это правда, что все эти прекрасные дамы выглядели очень красивыми и умными с короткими волосами?

— Да, это так, — сказал он. — Я был очень удивлен, увидев их, и я слышал, как они сказали, что это чудесное избавление от неприятностей и что их волосы никогда не будут растрепаны ветром.

— Это правда, — сказала жена, — и все же мне было бы жаль срезать свои.

— В этом нет необходимости, — сказал пахарь, — здесь не так много людей, которые знают о теперешней моде. Тем не менее, ты, несомненно, будешь выглядеть красивее, чем городские дамы, как бы ни были уложены твои волосы, потому что твое лицо красивее.

Но когда ее муж снова ушел, жена подошла к своему зеркалу с ножницами в руке.

— Как говорит мой муж, — сказала она, — это было бы чудесным избавлением от хлопот, и было бы очень приятно, если бы все женщины вокруг увидели, что я могу соответствовать моде раньше них. Интересно, как бы я выглядела? — И она отрезала большой локон. — Ну вот, — воскликнула она, — в конце концов, лучше следовать моде, какой бы она ни была, — и она продолжала стричь, пока, когда вошел ее муж, он не нашел ее с обрезанными волосами рядом с ней.

— Ну вот, муженек, — воскликнула она, — теперь я похожа на элегантных дам в городе?

— Да, — ответил он, — только в десять раз красивее; но что касается всех этих прекрасных волос, ты должна отдать их мне, ибо они так прекрасны, что я ни за что не позволю им пропасть, — и он собрал все прекрасные золотые волосы и перевязал их яркой лентой.

Жена посмотрела на себя в зеркало и подумала, что она действительно очень хорошо выглядит с маленькими кудряшками вокруг головы, и хотя пахарь горевал об этом в своем сердце, все же он был рад, что у него есть ее волосы, и подумал: «Теперь, наконец, этот несчастный маленький гном будет доволен и оставит меня в покое». Поэтому в тот вечер, когда его жена легла спать, он взял пучок волос и положил его рядом с отверстием; они исчезли, и он знал, что гном забрал их.

Какое-то время все было спокойно, и пахарь надеялся, что больше не услышит о гноме, но однажды вечером, когда его жена легла спать, а он был на кухне и курил трубку в одиночестве, он услышал ненавистный голос, кричащий: «Стой! Я поднимаюсь», а затем он увидел маленькую черную штуку, похожую на черного жука, проходящую через дыру, и все произошло так же, как и раньше.

— Ну, и чего ты теперь хочешь? — воскликнул пахарь, увидев перед собой уродливую маленькую женщину. — Я отдал тебе волосы моей жены, и, конечно, ты должен быть доволен.

— Вовсе нет, — сказал гном, — потому что я примерила ее волосы и обнаружила, что они не подходят к моему цвету лица. Я никогда не видела ее сама, но я слышала, как ты говорил ей, что ее лицо было красивее, чем у любой из городских дам. В таком случае, ты не имеешь права оставлять его себе, я должна иметь лицо вашей жены.

— Лицо моей жены! — закричал пахарь. — Я думаю, ты, должно быть, сошла с ума. Как я могу дать тебе лицо моей жены? И что бы ты с ним сделала?

— Носила его, — ответил гном, — и все, что тебе нужно сделать, это привести сюда свою жену на этой неделе и сказать ей, чего я хочу; и я подойду и соскребу с ее лица столько, сколько захочу.

— Да ведь это убьет ее, — воскликнул пахарь.

— Вовсе нет, — сказал гном, — ей это не повредит, потому что она едва почувствует мой маленький нож; единственное, что, когда я это сделаю, ее кожа будет довольно черной и сморщенной, как у меня, но так как моя была достаточно хороша для меня все эти годы, она, несомненно, будет достаточно хороша для обычной человеческой женщины. Во всяком случае, теперь ты знаешь. У меня должен быть цвет лица твоей жены, чтобы сочетаться с ее волосами, иначе я немедленно уйду. А так как именно ты нарушишь договор, я заберу все твое богатство с собой. — И, повторив глубоким голосом: — Помни, в этот день недели в двенадцать часов, — гном стал маленьким и исчез в дыре.

На следующий день пахарь был очень несчастен, и всякий раз, когда он смотрел на свою жену, ему хотелось разрыдаться. Жена, не зная, в чем дело, попыталась подбодрить его и спросила, не болен ли он. Но он покачал головой и ответил ей «нет», но у него не хватило смелости сказать ей правду. Так продолжалось, и пахарь с каждым днем становился все печальнее и печальнее, пока накануне вечером гном не сказал ему, что он должен привести свою жену. Пахарь едва мог сдержать рыдания, и, наконец, она вошла на кухню и застала его там в слезах.

Увидев это, она опустилась рядом с ним на колени и сказала:

— Муж, ты, конечно, не считаешь меня хорошей женой, потому что хорошая жена разделяет все беды своего мужа. Скажи мне, что тебя беспокоит. Две головы лучше, чем одна, и, возможно, я смогу тебе помочь.

Тогда пахарь рассказал ей все о ненавистном гноме, и как он нашел его в поле, и как он обещал дать ему все самое лучшее, а теперь он хотел ее лицо.

Сначала жена с трудом поверила в это, а потом воскликнула:

— Но если это такое маленькое существо, почему ты не раздавишь его? Если ты не можешь сделать это сам, позволь мне наступить на него, пока он не больше черного жука.

— Нет, не думай об этом, — сказал ее муж, — потому что дурно шутить с волшебным народом, и, скорее всего, она убьет нас на месте.

— Но я никогда не расстанусь со своим лицом, — воскликнула жена.

— Тогда она уйдет и заберет с собой дом и все наше богатство, и нам придется жить в моем старом коттедже совсем бедными людьми, — сказал ее муж.

Услышав это, жена разрыдалась и заплакала еще горше, чем ее муж, потому что она совсем не хотела становиться бедной. Напрасно он пытался подбодрить ее и сказать, что бедные люди могут быть так же счастливы, как и богатые. Она заявила, что никогда не сможет быть счастлива в бедности. Затем, когда он сказал, что если она отдаст свое лицо, он будет любить ее так же сильно или даже больше, она ответила, что никогда не сможет быть счастлива с ужасной сморщенной черной кожей, как у обезьяны. Всю ту ночь она проплакала, а когда наступило утро, ее кожа стала вся красная, а глаза едва виднелись, так опухли их веки, но она все равно плакала весь день, и ее муж ничего не сказал, чтобы утешить ее, потому что не знал, что сказать. К тому времени, как стемнело, ее лицо так распухло и болело, что она не могла до него дотронуться, она плакала почти вслепую, и слезы катились по щекам. Когда часы пробили двенадцать, муж взял ее за руку и повел на кухню, и там она сидела, закрыв лицо руками и рыдая. Как только пробили часы, они услышали голос, подобный грому, кричащий: «Стой! Я поднимаюсь», — и жена заглянула между пальцами и увидела, как маленькое существо, не больше черного жука, пролезло в дыру, а затем росло, и росло, и росло, пока не стало похоже на уродливую маленькую черную женщину ростом около фута. И когда она увидела, как оно отвратительно, она подумала: «Никогда, ни за какие миллионы я не отдам ему свою кожу!»

Гном не заговорил с ней, но сказал пахарю:

— Итак, ты привел свою жену. Это хорошо, если вы хотите, чтобы я осталась с вами. Так что теперь скажи ей, чтобы она опустила руки и позволила мне увидеть это лицо, из-за которого ты так суетишься. У меня нож наготове.

Пахарь увидел, что у нее в руке крошечный нож, который, казалось, не мог никому причинить вреда.

— Жена, жена, — простонал пахарь, — что же нам делать?

Затем жена подняла опухшие глаза и только собралась заговорить, как гном взвизгнул.

— Что? — воскликнула она, — это лицо! Ты хочешь сказать, это то, что ты считаешь таким красивым, и что я собираюсь сменить свою красивую, сухую, черную кожу на эту опухшую красную массу? Нет, конечно. Ты, должно быть, сошел с ума. Хорошо, что я вовремя это увидела. Я немедленно покидаю дом.

— Нет, — воскликнул пахарь, — на этот раз это ты нарушаешь свой договор.

Но гном ничего не ответил, а юркнул в дыру так быстро, как только мог, и пахарь с женой расхохотались от радости. И это был последний раз, когда они его видели, и он, должно быть, сразу же исчез, но они знали, что он оставил после себя часть своей удачи, так как они оба жили счастливо до конца своих дней.

Content

Мэри де Морган
ВОЗДУШНЫЕ ФЕИ
и другие сказки

ВОЗДУШНЫЕ ФЭЙРИ

ЗАНОСЧИВАЯ КЕСТА

ПРУД И ДЕРЕВО

ОВЦЫ НАНИНЫ

ЦЫГАНСКАЯ ЧАШКА

ИСТОРИЯ О КОТЕ

НЕМОЙ ОТМАР

ДЕВА ДОЖДЯ

ПАХАРЬ И ГНОМ