Мэри де Морган

ОЖЕРЕЛЬЕ ПРИНЦЕССЫ ФИОРИМОНДЫ

и другие истории

Иллюстрации: Уолтер Крейн

ОЖЕРЕЛЬЕ ПРИНЦЕССЫ ФИОРИМОНДЫ

Жил когда-то король, жена которого умерла, но у которого была самая красивая дочь — такая красивая, что все думали, — она также должна быть хорошей, но на самом деле принцесса была очень злой и практиковала колдовство и черную магию, которой она научилась у старой ведьмы, жившей в хижине на склоне одинокой горы. Эта старая ведьма была злой и отвратительной, и никто, кроме королевской дочери, не знал, что она там живет; но по ночам, когда все остальные спали, принцесса, которую звали Фиоримонда, приходила к ней тайком, чтобы научиться колдовству. Только искусство ведьмы сделало Фиоримонду такой прекрасной, что в мире не было никого, похожего на нее, и в ответ принцесса помогала ей в ее занятиях и никогда никому не говорила, что она там была.

Пришло время, когда король начал думать, что он хотел бы, чтобы его дочь вышла замуж, поэтому он созвал совет и сказал: «У нас нет сына, чтобы править после нашей смерти, поэтому нам лучше всего найти подходящего принца, чтобы он женился на нашей королевской дочери, а затем, когда мы станем слишком старыми, он станет королем вместо нас». И весь совет сказал, что он очень мудр, и принцессе было бы хорошо выйти замуж. Поэтому ко всем соседним королям и принцам были посланы герольды, чтобы сообщить, что король выберет мужа для принцессы, который должен стать королем после него. Но когда Фиоримонда услышала это, она заплакала от ярости, поскольку прекрасно знала, что если у нее будет муж, то он узнает о ее визитах к старой ведьме и прекратит ее занятия магией, — и тогда она потеряет свою красоту.

Когда наступила ночь и все во дворце крепко уснули, принцесса подошла к окну своей спальни и тихонько открыла его. Затем она достала из кармана пригоршню горошка, высунула ее в окно и чирикнула; с крыши слетела маленькая коричневая птичка, села ей на запястье и начала клевать горошек. Как только она проглотила его, то начала расти, расти и расти, пока не стала такой большой, что принцесса не смогла удержать ее, но позволила ей стоять на подоконнике; и все же она росла, росла и росла, пока не стала размером со страуса. Тогда принцесса вылезла из окна и села птице на спину, и та тотчас же полетела прямо над вершинами деревьев, пока не достигла горы, где жила старая ведьма, и опустилась перед дверью ее хижины.

Принцесса спрыгнула и пробормотала несколько слов в замочную скважину, когда хриплый голос изнутри спросил:

— Зачем ты пришла сегодня вечером? Разве я не говорила тебе, что хотела бы, чтобы меня оставили в покое на тринадцать ночей; зачем ты меня беспокоишь?

— Но я прошу вас впустить меня, — сказала принцесса, — потому что я в беде и нуждаюсь в вашей помощи.

— Тогда входи, — сказал голос, дверь распахнулась, и принцесса вошла в хижину, посреди которой, завернутая в серый плащ, почти скрывавший ее, сидела ведьма. Принцесса Фиоримонда села рядом с ней и рассказала ей свою историю. Как король хотел, чтобы она вышла замуж, и послал весточку соседним принцам, чтобы они могли сделать ей предложение.

— Это действительно плохие новости, — прохрипела ведьма, — но мы непременно победим; ты должна очаровать каждого принца, когда он придет. Хочешь ли ты, чтобы они превратились в собак, которые будут приходить по твоему зову, или птицами, которые будут летать и петь о твоей красоте, или ты желаешь превратить их всех в бусины, — бусины такого ожерелья, какого никогда раньше не носила женщина, — чтобы они могли лежать у тебя на шее, и ты всегда могла носить их с собой.

— Ожерелье! Ожерелье! — воскликнула принцесса, хлопая в ладоши от радости. — Это будет лучше всего, повесить их на веревочку и носить на шее. Вряд ли придворные узнают, откуда взялись мои новые драгоценности.

— Но это опасная игра, — сказала ведьма, — потому что, если ты не будешь очень осторожна, ты сама можешь стать бусиной и повиснуть на нитке вместе с другими, и там ты останешься, пока кто-нибудь не перережет нитку и не снимет тебя.

— Не бойтесь, — сказала принцесса, — я буду осторожна, только скажите мне, что делать, и у меня будут великие принцы и короли, которые украсят меня, и все их величие им не поможет.

Ведьма опустила руку в черную сумку, стоявшую на земле рядом с ней, и вытащила длинную золотую нить.

Концы были соединены вместе, но никто не мог видеть соединения, и сколько бы вы ни тянули, она не разорвалась бы. Ведьма надела ее на шею принцессы, сказав:

— Имей в виду, пока она висит здесь, ты в достаточной безопасности, но если однажды ты сомкнешь пальцы вокруг нити, ты разделишь судьбу своих женихов и повиснешь на ней сама. Что касается королей и принцев, которые хотели бы жениться на тебе, все, что тебе нужно сделать, это заставить их сомкнуть пальцы вокруг нити, и они сразу же окажутся нанизаны на нее яркими твердыми бусинами, и останутся там, пока ее не разрежут, и они не упадут.

— Это восхитительно, — воскликнула принцесса, — и я с нетерпением жду первого, чтобы попробовать.

— А теперь, — сказала ведьма, — раз ты здесь, и еще есть время, мы устроим танцы, и я позову гостей.

С этими словами она взяла из угла барабан и пару барабанных палочек и, подойдя к двери, начала стучать в него. Он издавал ужасный грохот. В одно мгновение по воздуху полетели всевозможные существа. Там были маленькие темные эльфы с длинными хвостами, и гоблины, которые болтали и смеялись, и другие ведьмы, на метлах. Там была одна злая фея в виде большой кошки с ярко-зелеными глазами, а еще одна проскользнула внутрь, как длинная сверкающая гадюка.

Затем, когда все прибыли, ведьма перестала барабанить и, выйдя на середину хижины, топнула по полу, и в земле открылся люк. Старая ведьма прошла через него и повела всех по узкому темному проходу в большую подземную комнату, и все ее странные гости последовали за ней, и здесь все они танцевали и ужасно веселились, но при первом звуке петушиного крика все гости исчезли. Принцесса поспешила по темному проходу, вышла из хижины, — большая птица ждала ее, — и, сев на ее спину, она мигом улетела домой. Затем, подойдя к окну своей спальни, она налила в чашку из маленькой черной бутылочки несколько капель волшебной воды и дала птице выпить; и по мере того, как та пила, она становилась все меньше и меньше, пока, наконец, не обрела свой естественный размер, и запрыгнула на крышу, как и прежде, а принцесса закрыла окно, легла в постель, и заснула, и никто не знал о ее странном путешествии или о том, где она была.

На следующий день Фиоримонда объявила своему отцу королю, что вполне готова выйти замуж за любого принца, которого он выберет ей в мужья, чему он был очень рад, и вскоре после этого сообщил ей, что молодой король прибывает из-за моря, чтобы стать ее мужем. Он был королем большой богатой страны и собирался забрать свою жену с собой в свой дом. Его звали король Пьеро. К его приезду были сделаны большие приготовления, и принцесса оделась в свои лучшие наряды, чтобы приветствовать его, и когда он пришел, все придворные сказали: «Это действительно подходящий муж для нашей прекрасной принцессы», потому что он был сильным и красивым, с черными волосами и глазами, похожими на терновые ягоды. Король Пьеро был в восторге от красоты Фиоримонды и был счастлив, и все шло весело до вечера перед свадьбой. Был устроен большой пир, на котором принцесса выглядела прекраснее, чем когда-либо, одетая в красное платье цвета лепестков розы, но на ней не было ни драгоценностей, ни каких-либо украшений, кроме одной блестящей золотой нити вокруг ее молочно-белой шеи.

Когда пир закончился, принцесса встала со своего золотого кресла рядом с отцом, тихо вышла в сад и остановилась под вязом, глядя на сияющую луну. Через несколько мгновений король Пьеро последовал за ней и встал рядом, глядя на нее и удивляясь ее красоте.

— Завтра, моя милая принцесса, ты станешь моей королевой и разделишь со мной все, чем я владею. Какой подарок ты бы хотела, чтобы я сделал тебе в день нашей свадьбы?

— Я бы хотела ожерелье из лучшего золота и драгоценных камней, какие только можно найти, и как раз такой длины золотую нить, которую я ношу на шее, — ответила принцесса Фиоримонда.

— Почему ты носишь эту нить? — спросил король Пьеро. — На ней нет ни драгоценностей, ни украшений.

— Нет, но такой нити, как у меня, нет во всем мире, — воскликнула Фиоримонда, и ее глаза злобно сверкнули, когда она говорила. — Она легка, как перышко, но прочнее железной цепи. Возьмите ее обеими руками и попробуйте разорвать, чтобы вы могли увидеть, насколько она прочна, — и король Пьеро взял нить обеими руками, чтобы сильно потянуть его; но не успели его пальцы сомкнуться вокруг нее, как он исчез, словно облачко дыма, и на шнуре появилась яркая, красивая бусина — такая яркая и красивая, какой никогда не было прежде — прозрачная, как хрусталь, но сияющая всеми цветами — зеленым, синим и золотым.

Принцесса Фиоримонда посмотрела на нее и громко рассмеялась.

— Ах, мой гордый возлюбленный! Ты здесь? — радостно воскликнула она. — Мое ожерелье по праву превосходит все остальные в мире, — и она погладила бусинку кончиками своих мягких белых пальцев, но была осторожна, чтобы они не сомкнулись вокруг нити. Затем она вернулась в банкетный зал и заговорила с королем.

— Прошу вас, сир, — сказала она, — немедленно пошлите кого-нибудь разыскать короля Пьеро, потому что, когда он минуту назад разговаривал со мной, то внезапно покинул меня, и я боюсь, как бы я не обидела его, или, может быть, он почувствовал себя плохо.

Король пожелал, чтобы слуги искали короля Пьеро по всей территории, и они искали его, но нигде не могли его найти, и старый король выглядел оскорбленным.

— Несомненно, он будет готов завтра к свадьбе, — сказал он, — но нам не очень приятно, что он так с нами обращается.

У принцессы Фиоримонды была маленькая служанка по имени Иоланда. Это была девушка с ясным лицом и веселыми карими глазами, но она не была такой красивой, как Фиоримонда, и она не любила свою госпожу, потому что боялась ее и подозревала в злых поступках. Когда она раздевала ее в ту ночь, она заметила золотую нить и одну яркую бусинку на ней, и, расчесывая волосы принцессы, она посмотрела через плечо в зеркало и увидела, как та смеялась, и как нежно смотрела на нить, и снова и снова ласкала бусинку пальцами.

— Это чудесная бусина на шнурке вашего высочества, — сказала Иоланда, глядя на ее отражение в зеркале. — Наверняка это свадебный подарок короля Пьеро.

— Так и есть, маленькая Иоланда, — воскликнула Фиоримонда, весело смеясь, — и это лучший подарок, который он мог мне сделать. Но я думаю, что одна только бусина выглядит уродливой и неуклюжей; скоро, я надеюсь, у меня будет другая, и еще, и еще, и все такие же красивые, как первая.

Иоланда покачала головой и сказала себе:

— Это не сулит ничего хорошего.

На следующее утро все было готово к свадьбе, и принцесса была одета в белый атлас и жемчуга, с длинной белой кружевной вуалью поверх нее и свадебным венком на голове, и она стояла в ожидании среди своих великолепно одетых дам, которые все говорили, что такой красивой невесты никогда еще не видели в мире. Но как раз в тот момент, когда они готовились спуститься к прекрасной компании в зале, в большой спешке прибыл гонец, который немедленно вызвал принцессу к ее отцу королю, так как тот был очень озадачен.

— Дочь моя, — воскликнул он, когда Фиоримонда в своем свадебном наряде вошла в комнату, где он сидел один, — что нам делать? Короля Пьеро нигде нет; я боюсь, как бы его не схватили разбойники и подло не убили из-за его богатой одежды или не увезли в какую-нибудь гору и не оставили там умирать с голоду. Мои солдаты повсюду ищут его, — и мы услышим о нем еще до конца дня, — но там, где нет жениха, не может быть и невесты.

— Тогда нам следует отложить торжество, отец, — воскликнула принцесса, — а завтра мы узнаем, следует ли мне одеться для свадьбы или для похорон, — и она притворилась, что плачет, но даже тогда едва удержалась от смеха.

Итак, гости разошлись, принцесса отложила в сторону свое свадебное платье, и все с тревогой ждали известий о короле Пьеро; но никаких известий не поступало. Так что, в конце концов, все сочли его мертвым, оплакивали его, и высказывали разные предположения, что с ним могло случиться.

Принцесса Фиоримонда надела черное платье и умоляла позволить ей пожить в уединении один месяц, чтобы оплакать короля Пьеро; но когда она осталась одна в своей спальне, то села перед зеркалом и смеялась до слез, а Иоланда смотрела на нее и дрожала, когда слышала ее смех. Она также заметила, что под своим черным платьем принцесса все еще носила свою золотую нить и не снимала ее ни днем, ни ночью.

Едва прошел месяц, как король пришел к своей дочери и объявил, что появился другой жених, которого он очень хотел бы видеть ее мужем. Принцесса покорно согласилась со всем, что сказал ее отец, и было решено, что свадьба состоится. Этого нового принца звали принц Хильдебрандт. Он прибыл из далекой северной страны, королем которой однажды должен был стать. Он был высоким, светловолосым и сильным, с льняными волосами и ярко-голубыми глазами. Когда принцесса Фиоримонда увидела его портрет, она очень обрадовалась и сказала: «Во что бы то ни стало пусть он придет, и чем скорее, тем лучше». Итак, она сняла свои черные одежды, и снова начались большие приготовления к свадьбе, и король Пьеро был совершенно забыт.

Приехал принц Хильдебрандт, а с ним много знатных джентльменов, и они привезли прекрасные подарки для невесты. В вечер его приезда все прошло хорошо, и снова был большой пир, и Фиоримонда выглядела такой красивой, что принц Хильдебрандт пришел в восторг; на этот раз она не отходила от отца, а просидела рядом с ним весь вечер.

Рано утром на рассвете, когда все еще спали, принцесса встала, оделась в простое белое платье, расчесала волосы по плечам и тихонько спустилась по лестнице в дворцовый сад; затем она пошла дальше, пока не оказалась под окном комнаты принца Хильдебрандта, и здесь она остановилась и начала петь песенку, сладкую и радостную, как у жаворонка. Когда принц Хильдебрандт услышал это, он встал, подошел к окну и выглянул, чтобы посмотреть, кто поет, и когда он увидел Фиоримонду, стоящую в красном свете восходящего солнца, отчего ее волосы казались золотыми, а лицо розовым, — он поспешил одеться и спуститься ей навстречу.

— Как, моя принцесса, — воскликнул он, подходя к ней. — Это большое счастье — встретить вас здесь так рано. Скажите мне, почему вы выходите на рассвете, чтобы петь в одиночестве?

— Я пришла, чтобы увидеть цвета неба — красный, синий и золотой, — ответила принцесса. — Я нигде не вижу таких цветов, если, конечно, не считать эту бусину, которую я ношу на своей золотой нити.

— Что это за бусина и откуда она взялась? — спросил Хильдебрандт.

— Она пришла из-за моря, куда никогда больше не вернется, — ответила принцесса. И снова ее глаза загорелись нетерпением, и она едва смогла скрыть веселье. — Снимите нить с моей шеи, взгляните на нее поближе и скажите мне, видели ли вы когда-нибудь что-нибудь подобное.

Хильдебрандт протянул руки и взялся за нить, но не успели его пальцы сомкнуться вокруг нее, как он исчез, и рядом с первой появилась новая яркая бусина, и она была еще красивее первой.

Принцесса рассмеялась неприятным смехом.

— О, мое милое ожерелье, — воскликнула она, — ты становишься все прекраснее! Мне кажется, я люблю тебя больше всего на свете. — Затем она тихо вернулась в постель, так, чтобы никто ее не услышал, крепко уснула, и спала до тех пор, пока Иоланда не пришла сказать ей, что пора вставать и одеваться к свадьбе.

Принцесса была одета в великолепные одежды, и только Иоланда заметила, что под атласным платьем у нее была золотая нить, но теперь на ней было две бусины вместо одной. Едва она была готова, как король ворвался в ее комнату в неистовой ярости.

— Дочь моя, — воскликнул он, — против нас замышляется заговор. Отложи свой свадебный наряд и не думай больше о принце Хильдебрандте, потому что он тоже исчез и его нигде не могут найти.

При этих словах принцесса заплакала и стала умолять, чтобы Хильдебрандта искали повсюду, но про себя смеялась и говорила: «Ищите, где хотите, но вы его не найдете»; снова были предприняты поиски, а когда не было найдено никаких следов принца, весь дворец пришел в смятение.

Принцесса снова сняла платье невесты и оделась в черное, села одна и притворилась, что плачет, но Иоланда, наблюдавшая за ней, покачала головой и сказала: «Они будут приходить и исчезать, а злая принцесса будет этому радоваться».

Прошел месяц, в течение которого Фиоримонда притворялась, что оплакивает Хильдебрандта, затем она пошла к королю и сказала:

— Сир, умоляю, не позволяйте людям говорить, что, когда какой-нибудь жених приходит сюда, то, едва познакомившись со мной, тут же убегает, лишь бы не жениться на мне. Пожалуйста, найдите мне подходящего жениха, в соседнем королевстве или каком-нибудь дальнем, чтобы я не осталась незамужней.

Король согласился, послы были разосланы по всему миру, чтобы пригласить любого, кто захочет стать мужем принцессы Фиоримонды. И они пришли, короли и принцы с юга и севера, востока и запада, — король Адриан, принц Сигберт, принц Алгар и многие другие, — но, хотя все шло хорошо до утра свадьбы, когда приходило время идти в церковь, жениха не могли найти. Старый король был ужасно напуган и готов отказаться от всякой надежды найти мужа для принцессы, но теперь она со слезами на глазах умоляла его не позволить опозорить ее. Поклонник за поклонником продолжали приходить, и теперь повсюду стало известно, что тот, кто приходит просить руки принцессы Фиоримонды, исчезает, и больше его никто не видит. Придворные испугались и шептали себе под нос: «Это не хорошо, такого не может быть», но только Иоланда заметила, как бусинки появлялись на золотой нити, пока она почти не скрылась, хотя всегда оставалось место еще для одной бусинки.

Так шли годы, и с каждым годом принцесса Фиоримонда становилась все прекраснее и прекраснее, так что никто, кто видел ее, не мог догадаться, насколько она порочна.

В далекой стране жил молодой принц, которого звали Флорестан. У него был близкий друг по имени Жервез, которого он любил больше всех на свете. Жервез был высок, широкоплеч и крепок, и он так любил принца Флорестана, что с радостью умер бы за него.

Случилось так, что Принц Флорестан увидел портрет принцессы Фиоримонды и сразу же поклялся, что отправится ко двору ее отца и будет умолять его отдать ее ему в жены, и Жервез тщетно пытался его отговорить.

— Злая судьба постигла принцессу Фиоримонду, — сказал он. — Многие хотели жениться на ней, и где они сейчас?

— Я не знаю и мне все равно, — ответил Флорестан, — но я уверен, что женюсь на ней, вернусь сюда и приведу ее с собой своей женой.

Поэтому он отправился в дом Фиоримонды, и Жервез пошел с ним с тяжелым сердцем.

Когда они прибыли ко двору, старый король принял их и тепло приветствовал, и сказал своим придворным: «Вот прекрасный молодой принц, за которого мы с радостью выдали бы нашу дочь замуж. Будем надеяться, что на этот раз все будет хорошо». Но теперь Фиоримонда так осмелела, что едва пыталась скрыть свое веселье.

— Я с радостью выйду за него замуж завтра, если он придет в церковь, — сказала она, — но если его там не будет, что я могу сделать? — и она смеялась долго и весело, так что те, кто ее слышал, вздрогнули.

Когда фрейлины принцессы пришли сообщить ей, что прибыл принц Флорестан, она была в саду, лежала на мраморном краю фонтана и кормила золотых рыбок, плававших в воде.

— Прикажите ему прийти ко мне, — сказала она, — потому что я больше не буду появляться в парадном виде, чтобы встречаться с женихами, и не буду надевать для них пышные наряды. Пусть он придет и найдет меня такой, какая я есть, если уж им нравится приходить и исчезать.

Поэтому дамы сказали принцу, что Фиоримонда ждет его у фонтана.

Она не встала, когда он подошел к тому месту, где она лежала, но его сердце наполнилось радостью, потому что он никогда в жизни не видел такой красивой женщины.

На ней было тонкое мягкое белое платье, облегавшее ее гибкую фигуру. Ее красивые руки и кисти были обнажены, и она плескалась ими в воде и играла с рыбой. Ее большие голубые глаза искрились весельем и были так прекрасны, что никто не заметил скрытого в них зла; а на ее шее сверкало чудесное многоцветное ожерелье, которое само по себе было чудом.

— Примите мои наилучшие приветствия, принц Флорестан, — сказала она. — Хорошо ли вы подумали о том, что многие принцы, которые видели меня, сбежали навсегда, вместо того, чтобы жениться на мне?

И, говоря это, она подняла свою белую руку из воды и протянула ее принцу, который наклонился и поцеловал ее, и едва знал, как ответить ей, сраженный ее красотой.

Жервез следовал за своим хозяином на небольшом расстоянии, но ему было не по себе, и он дрожал от страха перед тем, что должно было произойти.

— Ну же, попросите вашего друга оставить нас, — сказала Фиоримонда, глядя на Жервеза, — сядьте рядом со мной, и расскажите мне о своем доме, и о том, почему вы хотите жениться на мне, и обо всех приятных вещах.

Флорестан попросил Жервеза оставить их ненадолго, и тот медленно пошел прочь, сильно опечаленный.

Он шел по дорожкам, не обращая внимания, куда идет, пока не встретил Иоланду, стоявшую под деревом, усыпанным розовыми яблоками; она собирала фрукты и бросала их в корзину у своих ног. Он прошел бы мимо нее, но она остановила его и сказала:

— Вы пришли с новым принцем? Вы любите своего хозяина?

— Да, сильнее, чем кто-либо другой на земле, — ответил Жервез. — Но почему вы спрашиваете?

— И где он сейчас? — спросила Иоланда, не обращая внимания на вопрос Жервеза.

— Он сидит у фонтана с прекрасной принцессой, — ответил Жервез.

— Тогда, надеюсь, вы попрощались с ним, потому что будьте уверены, вы больше никогда его не увидите, — сказала Иоланда, качая головой.

— Почему? И кто вы такая, чтобы так говорить? — спросил Жервез.

— Меня зовут Иоланда, — ответила она, — и я служанка принцессы Фиоримонды. Разве вы не знаете, что принц Флорестан — одиннадцатый влюбленный, который приехал, чтобы жениться на ней; все предыдущие исчезли один за другим, и только я знаю, куда они делись.

— И куда же они делись? — воскликнул Жервез. — И почему вы не расскажете об этом всему миру, чтобы хорошие люди не пропадали?

— Потому что я боюсь своей госпожи, — тихо сказала Иоланда, подходя к нему ближе. — Она колдунья, и на шее у нее на нити висят храбрые короли и принцы, которые приходят жениться на ней. Каждый из них образует бусинку ожерелья, которое она носит как днем, так и ночью. Я наблюдала, как росло это ожерелье; сначала это была всего лишь пустая золотая нить; затем появился король Пьеро, и когда он исчез, на ней появилась первая бусина. Затем исчез Хильдебрандт, и на нити вместо одной оказались две бусины; затем последовали Адриан, Сигберт, и Альгар, и Сенред, и Фарамонд, и Болдвин, и Леофрик, и Рауль, и все исчезли; сейчас на нити висит десять бусин, а сегодня вечером их будет одиннадцать, и одиннадцатой будет твой принц Флорестан.

— Если это так, — воскликнул Жервез, — я не успокоюсь, пока не поражу своим мечом сердце Фиоримонды, — но Иоланда покачала головой.

— Она колдунья, — сказала она, — и, возможно, ее будет трудно убить; кроме того, это может не разрушить чары и не вернуть принцев к жизни. Я хотела бы показать вам ожерелье, и вы могли бы пересчитать бусины и убедиться, говорю ли я правду, но оно всегда у нее на шее, и днем и ночью, так что это невозможно.

— Отведи меня сегодня вечером в ее комнату, когда она уснет, и покажи мне ее там, — сказал Жервез.

— Хорошо, я постараюсь, — сказала Иоланда. — Но вы должны вести себя очень тихо и не шуметь, потому что, если она проснется, помните, нам обоим придется плохо.

Когда наступила ночь и все во дворце крепко уснули, Жервез и Иоланда встретились в большом зале, и Иоланда сказала ему, что принцесса крепко спит.

— А теперь пойдемте, — сказала она, — и я покажу вам ожерелье, на котором Фиоримонда носит своих возлюбленных, нанизанных, как бусы, хотя я не знаю, как она их преображает.

— Останьтесь на минутку, Иоланда, — сказал Жервез, удерживая ее, так как она могла бы споткнуться наверху. — Возможно, как бы я ни старался, я либо умру, либо стану бусинкой, как те, кто был до меня. Но если я добьюсь успеха и избавлю землю от твоей злой принцессы, что ты пообещаешь мне в награду?

— Что бы вы хотели? — спросила Иоланда.

— Я бы хотел, чтобы ты сказала, что станешь моей женой и вернешься со мной в мою страну, — сказал Жервез.

— Это я с радостью обещаю, — сказала Иоланда, целуя его, — но мы не должны говорить или думать об этом, пока не перережем нить с шеи Фиоримонды, и все ее пленники не будут освобождены.

Они тихо поднялись в комнату принцессы, Иоланда держала маленький фонарь, который давал лишь тусклый свет. Там, в своей роскошной постели, лежала принцесса Фиоримонда. Они могли видеть ее при свете фонаря, и она выглядела такой красивой, что Жервез начал думать, — Иоланда говорила неправду, будто она такая злая.

Ее лицо было спокойным и милым, как у младенца; ее волосы падали красными волнами на подушку; ее розовые губы улыбались, и на щеках появились маленькие ямочки; ее белые мягкие руки были сложены среди душистых кружев и льна, которыми была застелена кровать. Жервез почти забыл взглянуть на сверкающие бусы, висевшие у нее на шее, удивляясь ее красоте, но Иоланда потянула его за руку.

— Не смотрите на нее, — тихо прошептала она, — так как ее красота уже дорого стоила; посмотрите лучше на то, что осталось от тех, кто считал ее такой же прекрасной, как вы сейчас; смотрите сюда, — и она указала пальцем на каждую бусинку по очереди.

— Это был Пьеро, а это Хильдебрандт, а это Адриан, и Сигберт, и Альгар, и Сенред, а это Фарамонд, а это Рауль, и, наконец, это ваш собственный хозяин принц Флорестан. Ищите его сейчас, где хотите, и вы не найдете его, и вы никогда больше не увидите его, пока нить не будет перерезана и заклинание не сломано.

— Из чего сделана нить? — прошептал Жервез.

— Из чистого золота, — ответила она. — Нет, не прикасайтесь к ней, чтобы она не проснулась. Я покажу вам. — Иоланда поставила фонарь и мягко протянула руки, чтобы убрать бусы в сторону, но как только она это сделала, ее пальцы сомкнулись вокруг золотой нити, и она сразу же исчезла. К ожерелью добавилась еще одна бусина, и Жервез осталась наедине со спящей принцессой. Он огляделся вокруг в сильном изумлении и страхе. Он не осмеливался позвать, чтобы Фиоримонда не проснулась.

— Иоланда, — прошептал он так громко, как только осмелился, — Иоланда, где ты? — но Иоланда не ответила.

Затем он наклонился над принцессой и посмотрел на ожерелье. Еще одна бусина была нанизана на нее рядом с той, на которую Иоланда указала как на принца Флорестана. Он снова пересчитал их. «Раньше было одиннадцать, теперь их двенадцать. О, ненавистная принцесса! Теперь я знаю, куда уходят храбрые короли и принцы, которые пришли ухаживать за тобой, и где моя Иоланда», — и когда он посмотрел на последнюю бусинку, слезы наполнили его глаза. Она была ярче и красивее, чем другие, теплого красного оттенка, как красное платье, которое носила Иоланда. Принцесса повернулась и засмеялась во сне, и при звуке ее смеха Жервез преисполнился ужаса и отвращения. Он, дрожа, выбрался из комнаты и всю ночь просидел в одиночестве, обдумывая, как бы ему победить Фиоримонду и освободить Флорестана и Иоланду.

На следующее утро, одевшись, Фиоримонда посмотрела на свое ожерелье и пересчитала бусинки, но была очень озадачена, потому что к ним добавилась новая бусина.

— Кто мог прийти и схватить мою нить, неизвестный мне? — сказала она себе, села и долго размышляла. Наконец она разразилась странным смехом.

— Во всяком случае, кто бы это ни был, он наказан по заслугам, — сказала она. — Мое славное ожерелье, ты можешь позаботиться о себе, и если кто-нибудь попытается украсть тебя, он получит свою награду и добавит мне славы. По правде говоря, я могу спать спокойно и ничего не бояться.

День прошел, и никто не скучал по Иоланде. Ближе к закату хлынул проливной дождь, и разразилась такая страшная гроза, что все испугались. Гремел гром, молнии сверкали вспышка за вспышкой, с каждым мгновением они становились все яростнее и яростнее. Небо было таким темным, что, кроме света молнии, ничего не было видно, но принцесса Фиоримонда любила гром и молнии.

Она сидела в комнате высоко в одной из башен, одетая в черное бархатное платье, смотрела на молнию из окна, и смеялась при каждом раскате грома. В разгар бури незнакомец, закутанный в плащ, подъехал к дверям дворца, и дамы побежали сообщить принцессе, что прибыл новый принц, чтобы стать ее женихом.

— Он не назвал своего имени, — сказали они, — но говорит, что слышал, — всем предлагается просить руки принцессы Фиоримонды, и он тоже хотел бы попытать счастья.

— Пусть он сейчас же придет, — воскликнула принцесса. — Будь он принцем или самозванцем, какая мне разница? Если все принцы сбегают от меня, возможно, будет лучше выйти замуж за крестьянина.

Поэтому они повели новоприбывшего в комнату, где сидела Фиоримонда. Он был закутан в толстый плащ, но, войдя, отбросил его в сторону и показал, как богата была его шелковая одежда; он был так хорошо замаскирован, что Фиоримонда не догадалась, что это Жервез, но посмотрела на него и подумала, что никогда не видела его раньше.

— Добро пожаловать, незнакомый принц, который прошел сквозь молнии и гром, чтобы найти меня, — сказала она. — Значит, это правда, что вы хотите стать моим мужем? Что вы слышали обо мне?

— Это совершенно верно, принцесса, — сказал Жервез. — Я слышал, что вы самая красивая женщина в мире.

— И это правда? — спросила принцесса. — Посмотрите на меня сейчас и скажите.

Жервез посмотрел на нее, и в глубине души сказал: «Это совершенно верно, о злая принцесса! Никогда не было женщины прекраснее тебя, и никогда прежде я не ненавидел женщину так, как ненавижу тебя сейчас», — но вслух он сказал:

— Нет, принцесса, это неправда; вы очень красивы, но я видел женщину, которая красивее вас, несмотря на то, что ваша кожа выглядит как слоновая кость на фоне вашего бархатного платья, а ваши волосы подобны золоту.

— Женщина, которая прекраснее меня? — воскликнула Фиоримонда, и ее грудь начала вздыматься, а глаза загорелись гневом, потому что никогда раньше она не слышала, чтобы говорили такие вещи. — Кто ты такой, что осмеливаешься приходить и рассказывать мне о женщинах более красивых, чем я?

— Я жених, который просит дозволения стать вашим мужем, принцесса, — ответил Жервез, — но все же я говорю, что видел женщину, которая была красивее вас.

— Кто она… где она? — воскликнула Фиоримонда, которая едва могла сдержать свой гнев. — Немедленно приведи ее сюда, чтобы я могла убедиться, говоришь ли ты правду.

— Что ты дашь мне, чтобы я привел ее к тебе? — спросил Жервез. — Отдай мне ожерелье, которое ты носишь на шее, и тогда я немедленно позову ее, — но Фиоримонда покачала головой.

— Ты просишь, — сказала она, — о единственной вещи, с которой я не могу расстаться, — затем она велела своим служанкам принести ей шкатулку с драгоценностями, и она достала бриллианты, рубины и жемчуг и предложила их ему на выбор. Молния осветила их и заставила сиять и сверкать, но он покачал головой.

— Нет, ничего из этого не годится, — сказал он. — Вы можете увидеть ее за ожерелье, но больше ни за что.

— Тогда сними его сам, — крикнула Фиоримонда, которая теперь была так зла, что хотела только одного — любым способом избавиться от Жервеза.

— Нет, — сказал Жервез, — я не женщина, которая устала, и не должен знать, как его застегивать и расстегивать, — и, несмотря на все, что Фиоримонда могла сказать или сделать, он не прикоснулся ни к ней, ни к волшебной нити.

Ночью буря усилилась, но принцессу это не беспокоило. Она подождала, пока все уснут, а затем открыла окно своей спальни и тихо чирикнула маленькой коричневой птичке, которая слетела с крыши по ее зову. Затем она, как и прежде, дала ей горсть семян, и та росла, росла и росла, пока не стал размером со страуса, и она села ей на спину и полетела по воздуху, смеясь над молнией и громом, которые сверкали и ревели вокруг нее. Они летели, пока не добрались до пещеры старой ведьмы, и здесь нашли ее, сидящую у открытой двери и ловящую молнию, чтобы сделать заклинания.

— Добро пожаловать, моя дорогая, — прохрипела она, когда Фиоримонда сошла с птицы. — Вот ночь, которую мы обе очень любим. Как ожерелье? Ого, уже двенадцать бусин… Но что это за двенадцатая? — и она внимательно посмотрела на нее.

— Это как раз то, что я хочу, чтобы ты мне сказала, — сказала Фиоримонда, вытирая дождь со своих золотых волос. — Прошлой ночью, когда я спала, их было одиннадцать, а сегодня утром их двенадцать; и я не знаю, откуда взялась двенадцатая.

— Это не жених, — сказала ведьма, — но эта бусина сделана из какой-то молодой девушки. Но почему тебя это беспокоит? Она хорошо смотрится с остальными.

— Какая-то молодая служанка, — сказала принцесса. — Тогда, должно быть, это Сайсели, или Мэрибел, или Иоланда, которая хотела украсть у меня ожерелье, пока я спала. Но какое мне дело? Глупая девчонка теперь наказана, и так же могут быть наказаны все остальные, кто попытался бы сделать то же самое.

— А когда ты получишь тринадцатую бусину, и откуда она появится? — спросила ведьма.

— Сейчас он ждет во дворце, — сказала Фиоримонда, посмеиваясь. — И вот почему я должна поговорить с вами, — и затем она рассказала ведьме о незнакомце, который пришел во время бури, и о том, как он не прикоснулся к ее ожерелью и не взял в руку нить, и как он также сказал, что знает женщину прекраснее ее.

— Берегись, принцесса, берегись, — предостерегающе закричала ведьма. — Разве тебе стоит прислушиваться к рассказам о других женщинах, более прекрасных, чем ты? Разве я не сделала тебя самой красивой женщиной в мире, и разве кто-нибудь другой может сделать больше, чем я? Не прислушивайся к тому, что говорит этот незнакомец, или ты пожалеешь об этом.

Но принцесса что-то пробормотала и сказала, что ей не нравится, когда кто-то говорит о женщинах более красивых, чем она.

— Вними моему предупреждению, — воскликнула ведьма, — или у тебя будет повод раскаяться. Неужели ты настолько глупа или настолько тщеславна, чтобы беспокоиться из-за того, что принц праздно говорит то, что, как ты знаешь, неправда? Я говорю тебе, не слушай его, но пусть он окажется на твоей нити как можно скорее, и тогда он больше не сможет ничего говорить.

А потом они вместе поговорили о том, как Фиоримонде мог заставить Жервеза ухватиться за роковую нить.

На следующее утро, когда взошло солнце, Жервез отправился в лес, и там он сорвал желуди, ягоды боярышника и шиповника и нанизал их на нитку, чтобы получилось грубое ожерелье. Он спрятал его за пазуху, а затем вернулся во дворец, никому не сказав.

Когда принцесса встала, она оделась так красиво, как только могла, и заплела свои золотые локоны с большой осторожностью, потому что этим утром она хотела, чтобы ее новый поклонник встретил свою судьбу. После завтрака она вышла в сад, где ярко светило солнце, и все выглядело свежим после грозы. Здесь она подняла с травы золотой мяч и начала играть с ним.

— Идите к нашему новому гостю, — крикнула она своим дамам, — и попросите его прийти сюда и поиграть со мной в мяч.

Они пошли и вскоре вернулись, приведя с собой Жервеза.

— Доброе утро, принц, — воскликнула она. — Прошу вас, приходите и попробуйте свои силы в этой игре со мной; а вы, — сказала она своим дамам, — не ждите, чтобы посмотреть нашу игру, но каждая пусть идет своим путем и делает то, что ей больше нравится.

Поэтому они все ушли, оставив ее наедине с Жервезом.

— Ну, принц, — воскликнула она, когда они начали играть, — что вы думаете обо мне при утреннем свете? Вчера, когда вы пришли, было так темно, что вы едва могли разглядеть мое лицо, но теперь, когда ярко светит солнце, прошу вас, посмотрите на меня хорошенько и скажите, считаете ли вы меня такой же красивой, как любая женщина на земле, — она улыбнулась Жервезу и выглядела так прелестно, когда говорила, что он едва знал, что ответить ей; но он вспомнил Иоланду и сказал:

— Я не знаю, что сказать. Без сомнения, вы очень красивы; тогда почему вы возражаете против того, что я сказал вам, — я видел женщину красивее вас?

На это принцесса снова начала сердиться, но она подумала о словах ведьмы и сказала:

— Тогда, если вы думаете, что есть женщина прекраснее меня, посмотрите на мое ожерелье, и теперь, когда вы видите игру цвета на солнце, скажите, видели ли вы когда-нибудь прежде такие драгоценности.

— Это правда, я никогда не видел таких бус, как у вас, но у меня есть ожерелье, которое мне нравится больше, — и он вытащил из кармана ягоды и желуди, которые он связал вместе.

— Что это за ожерелье и где вы его взяли? Покажите мне его! — крикнула Фиоримонда, но Жервез удержал его вне ее досягаемости и сказал:

— Мне мое ожерелье нравится больше, чем ваше, принцесса, и, поверьте мне, во всем мире нет такого ожерелья, как у меня.

— Почему? Это ожерелье феи? Что оно может? Умоляю, отдайте его мне! — воскликнула Фиоримонда, дрожа от гнева и любопытства, ибо подумала: «Возможно, оно способно сделать обладательницу красивой; возможно, его носила женщина, которую он считает красивее меня, и именно поэтому она выглядела такой прекрасной».

— Давайте произведем справедливый обмен, — сказал Жервез. — Отдайте мне свое ожерелье, и вы получите мое, и когда оно будет у вас на шее, я честно скажу, что вы прекраснейшая женщина в мире; но сначала я должен получить ваше ожерелье.

— Тогда возьмите его, — воскликнула принцесса, которая в гневе и нетерпении забыла обо всем остальном, и схватила нить, чтобы снять ее с шеи, но не успела она взять ее в руки, как ожерелье упало на землю, а самой Фиоримонды нигде не было видно. Жервез склонилась над ожерельем, лежавшим на траве, и с улыбкой отсчитал тринадцать бусин; он понял, что тринадцатая — злая принцесса, которая сама встретила злую судьбу, уготованную ею стольким другим.

— О, хитроумная принцесса! — воскликнул он, громко смеясь. — Я думаю, вы не так уж умны, если вас было так легко перехитрить.

Затем он поднял ожерелье острием меча и отнес его в зал совета, где сидел король, окруженный государственными деятелями и придворными, занятыми государственными делами.

— Прошу тебя, король, — сказал Жервез, — пошли кого-нибудь на поиски принцессы Фиоримонды. Минуту назад она играла со мной в мяч в саду, а теперь ее нигде не видно.

Король пожелал, чтобы слуги искали ее королевское высочество, но они вернулись, сказав, что ее нигде нет.

— Тогда позволь мне посмотреть, смогу ли я привести ее к тебе; но сначала пусть те, кто потерялся раньше, чем она, вернутся и расскажут свою собственную историю.

И с этими словами Жервез позволил ожерелью соскользнуть с меча на пол и, достав из-за пазухи острый кинжал, принялся перерезать золотую нить, на которую были нанизаны бусы, и когда он разорвал ее надвое, раздался сильный шум, похожий на раскат грома.

— Теперь, — воскликнул он, — взгляните и увидите короля Пьеро, который пропал, — и, сказав это, он снял со шнура бусину, и король Пьеро, в своих королевских одеждах, с мечом на боку, предстал перед ними.

— Предательство! — воскликнул он, но прежде чем успел сказать больше, Жервез снял еще одну бусинку, и появился король Хильдебрандт, а за ним появились Адриан, Сигберт, Альгар, Сенред, Фарамонд, Рауль и последний из принцев, дорогой хозяин Жервеза Флорестан, и все они осудили принцессу Фиоримонду и ее злодеяния.

— А теперь, — воскликнул Жервез, — вот она, которая помогла спасти вас всех, — и он снял двенадцатую бусинку, и перед всеми предстала Иоланда в красном платье; и когда он увидел ее, Жервез отбросила кинжал и обнял ее, и они заплакали от радости.

Король и все придворные сидели бледные и дрожащие, не в силах говорить от страха и стыда. Наконец король сказал с глубоким стоном:

— Мы в глубоком долгу перед вами, о благородные короли и принцы! Какое наказание вы хотите, чтобы мы приготовили для нашей виновной дочери?

Но Жервез остановил его и сказал:

— Не давайте ей никакого другого наказания, кроме того, которое она сама для себя выбрала. Смотрите, вот она, тринадцатая бусина на нити; пусть никто не посмеет ее снять, и пусть эта нить будет повешена так, чтобы все люди могли ее видеть и знать, что злая принцесса наказана за свое колдовство, так что это будет предупреждением для других, кто захочет поступить так же, как она.

Поэтому они с большой осторожностью подняли золотую нить и повесили ее за пределами дворца, и там одна бусина сверкала и переливалась на солнце, и все, кто ее видел, знали, что это была злая принцесса Фиоримонда, которая была справедливо наказана.

Затем все короли и принцы поблагодарили Жервеза и Иоланду, одарили их подарками, и каждый отправился в свою страну.

Жервез женился на Иоланде, и они вернулись с принцем Флорестаном в свой дом, и все жили счастливо до конца своих дней.

СТРАНСТВИЯ АРАСМОНА

Давным-давно жили странствующий музыкант и его жена, которых звали Арасмон и Хрисея. Арасмон играл на лютне, под которую пела Хрисея, и их музыка была так прекрасна, что люди толпами следовали за ними и давали им столько денег, сколько они хотели. Когда Арасмон играл, все, кто его слышал, замолкали от удивления и восхищения, но когда Хрисея пела, они не могли удержаться от слез, потому что ее голос был прекраснее всего, что они когда-либо слышали прежде.

Оба были молоды, прекрасны и счастливы, как ни длинен был день, потому что они нежно любили друг друга, и им нравилось бродить, видеть новые страны и людей и слушать приятную музыку. Они ездили во всевозможные места, иногда в большие города, иногда в маленькие деревни, иногда в одинокие коттеджи на берегу моря, а иногда прогуливались по зеленым дорожкам и полям, пели и играли так изысканно, что даже птицы слетали с деревьев, чтобы послушать их.

Однажды они пересекли темную гряду холмов и вышли на дикую вересковую пустошь, где никогда раньше не бывали. На склоне холма они увидели маленькую деревушку и сразу же повернули к ней, но, когда они приблизились, Хрисея сказала:

— Что это за мрачное место? Посмотри, каким жалким оно выглядит.

— Давай попробуем развеселить его какой-нибудь музыкой, — сказал Арасмон и начал играть на своей лютне, в то время как Хрисея пела. Один за другим жители деревни выходили из своих коттеджей и собирались вокруг них, чтобы послушать, но Хрисея подумала, что никогда раньше не видела таких несчастных людей. Они были худыми и согбенными, их лица были бледными и изможденными, их одежда выглядела старой и поношенной, а в некоторых местах была протерта до дыр.

Но они столпились вокруг Арасмона и Хрисеи и умоляли их продолжать играть и петь, и, когда они слушали, женщины плакали, а мужчины прятали лица и молчали. Когда они замолчали, люди начали шарить по карманам, как будто в поисках монет, но Арасмон воскликнул:

— Нет, добрые друзья, оставьте ваши деньги себе. У вас их не так уж много, если судить по вашей внешности. Но позвольте нам остаться у вас на эту ночь, дайте нам пищу и ночлег, и мы будем считать, что нам хорошо заплатили, и будем играть и петь вам столько, сколько вы захотите.

— Оставайтесь с нами столько, сколько сможете, оставайтесь с нами навсегда, — умоляли люди; и каждый умолял позволить ему принять незнакомцев и дать им лучшее, что у него было. Поэтому Арасмон и Хрисея играли и пели им, пока не устали, и наконец, когда начался сильный дождь, они повернули в сторону деревни, но когда они проходили по ее узким улочкам, им показалось, что само место выглядит еще печальнее, чем его обитатели. Дома были плохо построены и, казалось, почти рушились. Улицы были неровными и плохо ухоженными. В садах они не видели цветов, только сырые темные сорняки. Они вошли в хижину, на которую им указали люди, и Арасмон лег у огня, призывая Хрисею также отдохнуть, так как они прошли длинный путь, и она, должно быть, устала. Вскоре он заснул, но Хрисея сидела у двери, наблюдая за темными облаками, которые плыли над темными домами. Снаружи коттеджа висела клетка с черным дроздом, у которого были опущены крылья, а оперенье — скудным. Это было единственное животное, которое они до сих пор видели в деревне, потому что ни кошек, ни собак, ни певчих птиц там, казалось, не было.

Увидев это, Хрисея повернулась к хозяйке дома, которая стояла рядом с ней, и сказала:

— Почему бы тебе не отпустить его? Ему было бы гораздо приятнее летать на солнце.

— Здесь никогда не светит солнце, — печально сказала женщина. — Оно не может пробиться сквозь темные тучи, которые нависли над деревней. Кроме того, мы не думаем о счастье.

— Но скажи мне, — сказала Хрисея, — что делает тебя такой печальной, а твою деревню — таким унылым местом? За свою жизнь я побывала во многих местах, но ни одно из них не было похоже на это.

— Разве ты не знаешь, — сказала женщина, — что это место заколдовано?

— Заколдовано? — воскликнула Хрисея. — Что ты имеешь в виду?

Женщина повернулась и указала в сторону пустоши.

— Вон там, — сказала она, — живет ужасный старый волшебник, которым мы околдованы, и у него есть несколько маленьких темных эльфов, которые являются его слугами, и именно они делают нашу деревню такой, какой вы ее видите. Ты не представляешь, как грустно здесь жить. Эльфы крадут у нас яйца, молоко и птицу, так что нам никогда не хватает еды, и мы живем впроголодь. Они сносят наши дома и разрушают нашу работу так же быстро, как мы ее делаем. Они крадут нашу рожь, когда она стоит в снопах, так что мы не находим ничего, кроме пустой шелухи, — замолчав, женщина тяжело вздохнула.

— Но если они причиняют весь этот вред, — сказала Хрисея, — почему бы кому-нибудь из вас не отправиться на пустошь и не прогнать их?

— Это часть заклинания, — сказала женщина, — что мы не можем ни слышать, ни видеть их. Я слышала, как мой дед говорил, будто в прежние времена это место ничем не отличалось от других, но однажды пришел этот ужасный старый волшебник и предложил жителям деревни много денег, если они позволят ему поселиться на пустоши; потому что до этого она была покрыта золотым утесником и вереском, и сельские жители устраивали там все свои игрища, но они соблазнились золотом и продали его, и с того дня эльфы мучают нас; а поскольку мы не можем их видеть, мы не можем от них избавиться, а должны просто переносить их проказы.

— Это печально, — сказала Хрисея. — Ты не можешь узнать, что это за заклинание, и разрушить его?

— Это песня, — сказала женщина, — и каждую ночь они поют ее заново. Говорят, что если бы кто-нибудь мог пойти на пустошь между полуночью и рассветом и услышать, как они поют ее, а затем пропеть мелодию так же, как они сами, колдовство было бы разрушено, и мы были бы свободны. Но это должен быть кто-то, кто никогда не брал их денег, поэтому мы не можем этого сделать, потому что мы их не видим и не слышим.

— Но я не брала их денег, — сказала Хрисея. — И нет такой мелодии, которую я не могла бы спеть, услышав ее один раз. Так что я отправлюсь на пустошь и разрушу чары.

— Нет, не думай об этом, — воскликнула женщина. — Ибо эльфы самые злобные, и ты не знаешь, какой вред они могут причинить тебе, даже если ты освободишь нас.

Хрисея больше ничего не сказала, но весь вечер думала о том, что сказала ей женщина, выходила и смотрела на мрачную улицу. Когда она легла в постель, то не заснула, а лежала неподвижно, пока часы не пробили час. Затем она тихо встала, завернулась в плащ, открыла дверь и вышла под дождь. Проходя мимо, она подняла глаза и увидела черного дрозда, скорчившегося на дне клетки. Она открыла дверцу, чтобы выпустить его, но он не двигался, поэтому она взяла его в руку.

— Бедная птичка! — мягко сказала она. — Хотела бы я дать этой деревне свободу так же легко, как могу дать тебе твою, — и, взяв его с собой, она пошла к пустоши. Это был большой участок земли, и выглядел он так, словно его сожгли, потому что земля была обугленной и черной, и на ней не росло ни травы, ни зеленых растений, но было несколько почерневших пней; к ним пошла Хрисея и спряталась за одним из них, чтобы подождать и посмотреть, что будет дальше. Она долго смотрела, никого не видя, но, наконец, невдалеке от нее из-под земли поднялся зловещий отблеск, который все ширился и ширился, пока не превратился в большой круг света, посреди которого она увидела маленькие темные фигурки, похожие на уродливых человечков. Свет был теперь таким ярким, что она могла совершенно отчетливо различить каждого из них, и никогда прежде она не видела ничего более уродливого, потому что они были черными, как чернила, а их лица были искажены и выглядели жестокими и злыми.

Они взялись за руки и, образовав кольцо, медленно заплясали вокруг, и, когда они это сделали, земля разверзлась, и в их центре выросла крошечная деревня, в точности похожая на заколдованную, только дома были всего в несколько дюймов высотой. Вокруг этого эльфы танцевали, а затем начали петь. Хрисея жадно прислушивалась к их пению, и не успели они закончить, как она пропела ту же мелодию от начала до конца, точно так же, как она ее слышала.

Ее голос прозвучал громко и ясно, и при этом звуке маленькая деревня рассыпалась и развалилась, как будто была сделана из пыли.

Эльфы мгновение стояли молча, а затем с диким криком бросились к Хрисее, и во главе их она увидела одного примерно в три раза больше остальных, который, казалось, был их вождем.

— Пойдем, скорее, накажем женщину, которая посмела помешать нам, — крикнул он. — Во что мы ее превратим?

— В лягушку, чтобы она квакала, — воскликнул один.

— Нет, в сову, чтобы она ухала ночью, — крикнул другой.

— О, ради всего святого, — взмолилась Хрисея, — не превращайте меня в одно из этих отвратительных существ, чтобы, если Арасмон найдет меня, он меня не отверг.

— Послушаем ее, — воскликнул вождь, — и сделаем так, как она сказала. Давайте превратим ее не в птицу или зверя, а в золотую арфу, и такой она останется, пока на ее струнах кто-нибудь не сыграет нашу мелодию, которую она осмелилась спеть.

— Согласны! — закричали остальные, и все начали танцевать вокруг Хрисеи и петь, как они пели прежде. Она закричала и попыталась убежать, но они окружили ее со всех сторон. Она закричала: «Арасмон! Арасмон!», но никто не пришел, и когда песня эльфов закончилась, и они исчезли, все, что осталось, — это маленькая золотая арфа, висевшая на ветвях дерева, и черный дрозд, который сидел наверху, зная, что случилось с бедной Хрисеей.

Когда наступило утро и жители деревни проснулись, все почувствовали, что произошла какая-то великая перемена. Тяжелая туча, висевшая над деревней, рассеялась; ярко светило солнце, и небо было голубым; ручьи, которые были сухими в течение многих лет, текли чистыми и свежими; и все люди чувствовали себя сильными и способными работать; деревья начинали распускаться, и в их ветвях пели птицы, голоса которых не были слышны там в течение многих лет. Жители деревни переводили взгляд с одного на другого и говорили: «Конечно, чары разрушены; конечно, эльфы, должно быть, убежали»; и они плакали от радости.

Арасмон проснулся с первым лучом солнца и, обнаружив, что Хрисеи нет, встал и пошел искать ее в деревню, крича: «Хрисея, Хрисея! Солнце взошло, и мы должны продолжать наш путь», но Хрисея не ответила, поэтому он прошел по всем улицам, крича: «Хрисея! Иди, Хрисея!», но Хрисея не пришла. Тогда он сказал:

— Она ушла в поле собирать полевые цветы и скоро вернется.

Поэтому он терпеливо ждал ее, но солнце поднялось высоко, жители деревни разошлись по своим делам, а она не вернулась. Арасмон испугался и спрашивал каждого, кого встречал, видели ли они ее, но каждый качал головой и говорил: «Нет, я ее не видел».

Затем он созвал нескольких мужчин и сказал им, что его жена ушла, и он боится, как бы она не заблудилась и не ушла еще дальше, и он попросил их помочь ему найти ее. Итак, некоторые пошли в одну сторону, а некоторые в другую, чтобы искать ее, и сам Арасмон прошел много миль, крича: «Хрисея! Хрисея!», но ответа не последовало.

Солнце уже клонилось к закату, и сумерки окутали землю, когда Арасмон вышел на пустошь, где Хрисея встретила свою судьбу. Пустошь тоже изменилась. Там уже начинали расти цветы и трава, и деревенские дети, которые до сих пор никогда не осмеливались приближаться к ней, теперь играли здесь. Арасмон услышал их голоса, когда подошел к дереву, на котором висела золотая арфа. В ветвях над головой пел черный дрозд, Арасмон остановился, прислушался к его песне и подумал, что никогда раньше не слышал, чтобы птица пела так сладко. Ибо она пела волшебную песню, которой Хрисея разрушила чары эльфов, первую мелодию, которую он услышал с тех пор, как обрел свободу.

— Дорогой дрозд, — сказал Арасмон, глядя на него снизу вверх, — я хотел бы, чтобы твое пение подсказало мне, где найти мою жену Хрисею, — и, подняв глаза, он увидел золотую арфу, висящую на ветвях, и он снял ее и провел пальцами по струнам. Никогда прежде арфа не издавала такой музыки. Она была похожа на женский голос и была очень красива, но так печальна, что, когда Арасмон услышал ее, ему захотелось заплакать. Казалось, она зовет на помощь, но он не мог понять, что она говорит, хотя каждый раз, когда он касался струн, она кричала: «Арасмон, Арасмон, я здесь! Это я, Хрисея», — но хотя Арасмон слушал и удивлялся ее тону, все же он не знал, что она говорила.

Он внимательно осмотрел ее. Это была красивая маленькая арфа, сделанная из чистого золота, а наверху была пара золотых рук, сцепленных вместе.

— Я сохраню ее, — сказал Арасмон, — потому что никогда еще не слышал арфы с таким тоном, и когда вернется Хрисея, она споет под нее.

Но Хрисеи нигде не было видно, и, наконец, жители деревни заявили, что она, должно быть, заблудилась, или сама ушла, нарочно, и что было напрасно искать ее дальше. На это Арасмон рассердился и, сказав, что будет искать Хрисею, пока жив, покинул деревню, чтобы скитаться по всему миру, пока не найдет ее. Он пошел пешком и взял с собой золотую арфу.

Он ушел на много-много миль от деревни и пустоши, и когда подходил к каким-нибудь фермерским домам или встречал на дороге каких-нибудь деревенских жителей, он начинал играть, и все толпились вокруг него и слушали, затаив дыхание. Когда он заканчивал, то спрашивал их: «Вы видели мою жену Хрисею? Она одета в белое с золотом и поет нежнее, чем любая из небесных птиц».

Но все качали головами и говорила: «Нет, мы ее не видели»; и всякий раз, когда он приходил в незнакомую деревню, где раньше не был, он звал: «Хрисея, Хрисея, ты здесь?», но Хрисея не отвечала, только арфа в его руках кричала всякий раз, когда он касался ее струн: «Это я, Арасмон! Это я, Хрисея!», но хотя он думал, что звук похож на голос Хрисеи, он никогда не понимал его.

Он скитался днями, месяцами и годами по городам и деревням, которых никогда раньше не знал. Когда наступала ночь, и он оказывался в поле один, то ложился на свой плащ и спал, положив голову на арфу, и если случайно касался одной из ее золотых струн, она кричала: «Арасмон, проснись, я здесь!» Ему снилось, что Хрисея зовет его, он просыпался и начинал искать ее, думая, что она, должно быть, где-то рядом.

Однажды, ближе к ночи, когда он прошел длинный путь и очень устал, он пришел в маленькую деревню на пустынном скалистом берегу у моря; поднялся густой туман и навис над деревней, так что он едва мог видеть тропинку перед собой, когда шел. Но он нашел дорогу вниз, на пляж, и там стояло несколько рыбачек, пытавшихся сквозь туман рассмотреть что-то в море и с тревогой переговаривавшихся.

— Что случилось, и кого вы высматриваете, добрые женщины? — спросил он их.

— Мы высматриваем наших мужей, — ответила одна из них. — Они отправились на своих лодках ловить рыбу ранним утром, когда было совсем светло, а затем поднялся этот ужасный туман; они должны были вернуться давным-давно, и мы боимся, как бы они не заблудились в темноте, не ударились о скалу и не утонули.

— Я тоже потерял свою жену Хрисею, — воскликнул Арасмон. — Она проходила здесь? У нее были длинные золотистые волосы, и ее платье было белым с золотом, и она пела голосом, похожим на ангельский.

Женщины сказали: «Нет, мы ее не видели», и снова устремили свои взоры на море, и Арасмон тоже стал смотреть.

Они ждали и ждали, но лодки не возвращались, с каждым мгновением темнота становилась все гуще и гуще, так что женщины не могли видеть лиц друг друга, хотя и стояли совсем близко одна от другой.

Тогда Арасмон взял свою арфу и начал играть, и ее музыка плыла над водой на многие мили сквозь тьму, но женщины так оплакивали своих мужей, что не обращали на нее внимания.

— Это бесполезно, — сказала одна из них. — Они не могут править своими лодками в такой темноте. Мы никогда их больше не увидим.

— Я буду ждать всю ночь до утра, — сказала другая, — и весь следующий день, и следующую ночь, пока не увижу какие-нибудь признаки лодок и не узнаю, живы они или мертвы, — но едва она замолчала, раздался крик: «Вот они», и две или три рыбацкие лодки были вытащены на песок рядом с тем местом, где они стояли, и женщины бросились обнимать своих мужей, и все закричали от радости.

Рыбаки спросили, кто это играл на арфе. «Ибо, — сказали они, — эта музыка спасла нас. Мы были далеко от берега, и было так темно, что мы не могли сказать, плыть ли нам налево или направо, и не было никакого знака, который мог бы привести нас к берегу; как вдруг мы услышали самую прекрасную музыку, и мы последовали на звук, и добрались до берега без какой-либо опасности».

— Это добрый арфист, который играл, пока мы смотрели, — сказали женщины, все они повернулись к Арасмону и со слезами на глазах выразили ему свою благодарность и спросили его, что они могут для него сделать или что они могут дать ему в знак своей благодарности; но Арасмон покачал головой и сказал: «Вы ничего не можете для меня сделать, если не скажете мне, где искать мою жену Хрисею. Я блуждаю по свету, чтобы найти ее», и когда женщины покачали головами и снова сказали, что ничего о ней не знают, струны арфы, когда он коснулся их, снова заплакали.

— Арасмон! Арасмон! Послушай меня. Это я, Хрисея, — но опять никто этого не понял, и хотя все жалели его, никто не мог ему помочь.

На следующее утро, когда туман рассеялся, и засияло солнце, маленький корабль отплыл в чужие страны, и Арасмон попросил капитана взять его с собой, чтобы он мог искать Хрисею еще дальше.

Они плыли и плыли, пока, наконец, не прибыли в страну, в которую направлялись; но они обнаружили, что вся земля в смятении, повсюду война и сражения, и люди покидали свои дома и прятались в городах, опасаясь ужасного врага. Но никто не обидел Арасмона, когда он шел дальше со своей арфой в руке, но никто не останавливался, чтобы ответить ему, когда он спрашивал, была ли там Хрисея, потому что все были слишком напуганы и спешили найти себе укрытие.

Наконец он прибыл в главный город, где жил король, и здесь он нашел всех мужчин, строивших стены и башни и готовившихся защищать город, потому что они знали, что их враг идет осаждать его, но все солдаты были мрачны и подавлены духом.

— Нам невозможно победить, — говорили они, — потому что их трое на каждого из нас, и они возьмут наш город и возьмут в плен нашего короля.

В ту ночь, когда стражники выглянули за стены, они увидели вдалеке огромную армию, марширующую к ним, и мечи и шлемы врагов сверкали в лунном свете.

Они подали сигнал, и капитаны собрали своих людей, чтобы подготовить их к бою; но они были так уверены, что их разобьют, что их офицеры с трудом смогли подвести их к стенам.

— Было бы лучше, — сказали солдаты, — немедленно сложить оружие и позволить врагу войти, потому что тогда мы не потеряем наши жизни, а также наш город и наше богатство.

Когда Арасмон услышал это, он сел у стены города и начал играть на своей арфе, и на этот раз ее музыка была такой громкой и ясной, что ее можно было слышать повсюду, и этот звук был таким ликующим и радостным, что, когда солдаты услышали его, они подняли головы, и их страх исчез, и они двинулись вперед, крича, что они победят или будут убиты.

Враг напал на город, но солдаты встретили его с такой силой, что тот был отброшен и бежал, а победоносная армия последовала за ним и изгнала совсем из своей страны, и Арасмон шел с ними, играя на своей арфе, чтобы подбодрить их.

Когда они узнали, что победа принадлежит им, все капитаны задались вопросом, что стало причиной их внезапного успеха, и один из лейтенантов сказал: «Это был тот странный арфист, который шел с нами, играя на своей арфе. Когда наши люди услышали его музыку, они стали храбрыми, как львы». Поэтому капитаны послали за Арасмоном, но когда он пришел, они были поражены, увидев, каким изможденным и худым он выглядел, и едва могли поверить, что это он играл такую чудесную музыку, потому что его лицо стало худым и бледным, а в волосах появились седые пряди.

Они спросили его, что бы он хотел иметь, сказав, что дадут ему все, что он выберет, за ту великую услугу, которую он им оказал.

Арасмон покачал головой и сказал:

— Я ничего не хочу из того, что вы можете мне дать. Я ищу по всему миру свою жену Хрисею. Прошло много-много лет с тех пор, как я потерял ее. Мы двое были счастливы, как птицы на ветке. Мы бродили по миру, пели и играли на солнышке. Но теперь она ушла, и меня больше ничего не волнует.

И капитаны с жалостью посмотрели на него, потому что все они считали его сумасшедшим, и не могли понять, что сказала арфа, когда он снова заиграл на ней, а она заплакала:

— Послушай, Арасмон! Я здесь: я, Хрисея.

Итак, Арасмон покинул тот город и начал все сначала, и скитался дни, месяцы и годы.

Он побывал во многих странных местах и встретился со многими странными людьми, но не нашел никаких следов Хрисеи, и с каждым днем выглядел старше, печальнее и изможденнее.

Наконец он прибыл в страну, где король ничего на свете не любил так, как музыку. Он так любил ее, что у него было множество музыкантов и певцов, которые всегда жили в его дворце, и не было другого способа угодить ему так хорошо, как прислать нового музыканта или певца. Поэтому, когда Арасмон пришел в страну, и люди услышали, как чудесно он играл, они сразу сказали: «Давайте отведем его к королю. Бедняга сошел с ума. Послушайте его рассказ о том, что ищет свою жену; но, сумасшедший он или нет, его игра порадует короля. Давайте сразу же отведем его во дворец». Поэтому, хотя Арасмон сопротивлялся им, они потащили его ко двору и послали гонца к королю, чтобы сказать, — они нашли бедного безумного бродячего арфиста, который играл музыку, подобной которой они никогда раньше не слышали.

Король с королевой и весь двор пировали, когда вошел гонец и сказал, что народ привел нового арфиста, чтобы тот играл перед его величеством.

— Новый арфист! — сказал он. — Это хорошо. Пусть его немедленно приведут сюда, чтобы он сыграл нам.

Итак, Арасмона ввели в зал и подвели к золотым тронам, на которых восседали король и королева. Это был чудесный зал, сделанный из золота и серебра, хрусталя и слоновой кости, и придворные, одетые в голубое и зеленое, золото и бриллианты, представляли собой чудесное зрелище. За троном стояли двенадцать юных служанок, одетых в белое, которые пели очень сладко, а за ними были музыканты, которые аккомпанировали им на всех видах инструментов. Арасмон никогда в жизни не видел такого великолепного зрелища.

— Подойди, — крикнул ему король, — и дай нам послушать, как ты играешь.

И певцы перестали петь, а музыканты презрительно улыбнулись, ибо не могли поверить, что музыка Арасмона может сравниться с их музыкой. Ибо он пребывал в самом плачевном состоянии. Он пришел издалека, и дорожная пыль осела на нем. Его одежда была изношена и испачкана, в то время как его лицо было таким худым, встревоженным и печальным, что на него было жалко смотреть; но его арфа из чистого сияющего золота ничуть не изменилась. Он начал играть, и все улыбки исчезли, и женщины начали плакать, а мужчины сидели и смотрели на него в изумлении.

Когда он закончил, король вскочил и воскликнул: «Останься со мной. Ты будешь моим главным музыкантом. Никогда раньше я не слышал такой игры, как твоя, и я дам тебе все, что ты захочешь». Но, услышав это, Арасмон опустился на одно колено и сказал:

— Мой милостивый господин, я не могу остаться. Я потерял свою жену Хрисею. Я должен обыскать весь мир, пока не найду ее. Ах! Как она была прекрасна и как сладко пела; ее пение было намного слаще, чем даже музыка моей арфы.

— Вот как! — воскликнул король. — Тогда я тоже хотел бы ее услышать. Но останься со мной, и я пошлю гонцов по всему миру, чтобы искать ее далеко и близко, и они найдут ее гораздо раньше, чем ты.

Поэтому Арасмон остался при дворе, но сказал, что, если Хрисея не придет в ближайшее время, он должен отправиться дальше, чтобы найти ее сам.

Король приказал, чтобы он был одет в самую дорогую одежду и получил все, что он мог пожелать, и после этого он не слышал никакой музыки, кроме игры Арасмона, поэтому все остальные музыканты завидовали и жалели, что он пришел во дворец. Но самым странным было то, что никто, кроме Арасмона, не мог играть на его золотой арфе. Все королевские арфисты старались, и сам король тоже старался, но когда они касались струн, от них исходил странный, печальный вой, и никто, кроме Арасмона, не мог извлечь из нее прекрасных нот.

Но придворные и музыканты все больше и больше сердились на Арасмона, пока, наконец, не возненавидели его настолько, что только и думали, как бы причинить ему какой-нибудь вред; ибо они говорили:

— Кто он такой, чтобы наш король любил и почитал его перед нами? В конце концов, прекрасна вовсе не его игра; это главным образом арфа, на которой он играет, и если бы ее у него забрали, он был бы не лучше нас.

И они начали совещаться о том, как им украсть его арфу.

Однажды жарким летним вечером Арасмон вышел в дворцовый сад и сел отдохнуть под большим буком, когда невдалеке увидел двух придворных, разговаривающих друг с другом, и услышал, что они говорили о нем, хотя они не видели его и не знали, что он там.

— Бедняга безумен, — сказал один из них, — в этом почти нет сомнений, но, сумасшедший он или нет, пока он играет на своей арфе, король не будет слушать никого другого.

— Единственный способ — это забрать у него арфу, — сказал другой. — Но трудно понять, как это сделать, потому что он никогда не выпускает ее из рук.

— Мы должны забрать ее у него, когда он спит, — сказал первый.

— Конечно, — согласился другой; и Арасмон услышал, как они договариваются, как и когда они войдут ночью в его комнату, чтобы украсть его арфу.

Он сидел неподвижно, пока они не ушли, а затем встал и, нежно взяв ее, повернулся и вышел из дворца через садовые ворота.

— Я потерял Хрисею, — сказал он, — а теперь они хотят отнять у меня даже мою арфу, единственное, что я должен любить во всем этом мире; но я уйду далеко, далеко, где они никогда не найдут меня, — и когда он скрылся из виду, то побежал изо всех сил и не отдыхал, пока не оказался далеко на одиноком холме, где его никто не видел.

Звезды начинали светить, хотя еще не стемнело. Арасмон сидел на камне и смотрел на далекую и близкую страну. Он слышал, как звенят овечьи колокольчики вокруг него, а вдалеке мог видеть город и дворец, который он покинул.

Затем он начал играть на своей арфе, и пока он играл, овцы перестали щипать траву и подошли к нему, чтобы послушать.

Звезды стали ярче, а вечер темнее, и он увидел женщину с ребенком, поднимающуюся на холм.

Она выглядела бледной и усталой, но ее лицо было очень счастливым, когда она села недалеко от Арасмона и слушала его игру, нетерпеливо глядя на дорогу, как будто ждала кого-то, кто должен был прийти. Вскоре она повернулась и сказала:

— Как прекрасно ты играешь; я никогда раньше не слышала подобной музыки, но что заставляет тебя выглядеть таким грустным? Ты несчастен?

— Да, — сказал Арасмон, — я очень несчастен. Я потерял свою жену Хрисею много лет назад, и не знаю, где она может быть.

— Прошел год с тех пор, как я видела своего мужа в последний раз, — сказала женщина. — Он ушел на войну, но теперь наступил мир, он возвращается, и сегодня ночью он поднимется на этот холм. Именно здесь мы расстались, и теперь я пришла, чтобы встретиться с ним.

— Как ты, должно быть, счастлива, — сказал Арасмон. — Я никогда больше не увижу Хрисею, — и, говоря это, он тронул струну на арфе, которая воскликнула: — О Арасмон, мой муж! Почему ты меня не узнаешь? Это я, Хрисея.

— Не говори так, — продолжала женщина, — когда-нибудь ты ее найдешь. Почему ты сидишь здесь? Это здесь вы расстались с ней?

Арасмон рассказал ей, как они отправились в странную деревню и остановились там на ночь, а утром Хрисея исчезла, и что с тех пор он бродил по всему миру в поисках ее.

— Я думаю, что ты глуп, — сказала женщина, — возможно, твоя жена все это время ждала тебя в той деревне. На твоем месте я бы вернулась туда, где ты расстался с ней, и ждала там, пока она не вернется. Как я могла бы встретиться со своим мужем, если бы не пришла на то место, где мы в последний раз были вместе? Мы оба могли бы скитаться вечно и никогда не найти друг друга; а теперь, смотри, вот он идет, — она вскрикнула от радости и побежала навстречу солдату, который поднимался на холм.

Арасмон наблюдал, как они встретились и поцеловались, и увидел, как отец поднял ребенка на руки, затем все трое вместе поднялись на холм, а когда они ушли, он сел и горько заплакал.

— Что она сказала? — спросил он. — Что я должен вернуться на то место, где мы расстались. Ее там не будет, но я пойду и умру на том месте, где видел ее в последний раз.

Поэтому он снова взял свою арфу и пошел. Он путешествовал много дней и ночей по суше и морю, пока однажды поздно вечером не увидел холм, на котором стояла маленькая деревня. Но сначала он не мог поверить, что попал в нужное место, настолько все изменилось. Он остановился и удивленно огляделся вокруг. Он стоял в тенистом переулке, над его головой смыкались изогнутые деревья. Берега были полны весенних цветов, а по обе стороны изгороди виднелись поля, полные молодой зелени.

— Неужели это та жалкая голая дорога, по которой мы шли вместе? Я бы действительно хотел, чтобы это было так, и чтобы она сейчас была со мной, — сказал он.

Когда он посмотрел на деревню, перемена показалась ему еще разительней. Было много домов, и они были аккуратными и ухоженными, стояли в аккуратных садах, полных цветов. Он слышал веселые голоса крестьян и смех деревенских детей. Все это место, казалось, было полно жизни и счастья. Он снова остановился на холме, где они с Хрисеей играли и пели.

— Прошло много, много долгих лет с тех пор, как я был здесь, — сказал он. — Время странно изменило все; но трудно сказать, что изменилось больше, эта деревня или я, потому что тогда она была погружена в несчастье и нищету, а теперь она обрела счастье и богатство, а я, который был так счастлив и рад, теперь сломлен и изношен. Я потерял свое единственное богатство, свою жену Хрисею. Здесь она стояла и пела, и теперь я никогда больше не увижу ее и не услышу, как она поет.

Мимо него прошла молодая девушка, гнавшая коров, и он повернулся и заговорил с ней.

— Скажите мне, прошу вас, — сказал он, — не сильно ли изменилась ваша деревня за последние годы? Я был здесь давным-давно, но теперь я не могу думать, что это то же самое место, потому что это самое яркое и процветающее место, какое я когда-либо видел; я же помню его только как унылую полуразрушенную деревню, где никогда не росла трава.

— О! — сказала девушка, — значит, вы были здесь в наше тяжелое время, но сейчас мы не любим вспоминать об этом, опасаясь, что наши беды вернутся. Люди говорят, что мы были заколдованы. Это было так давно, что я едва помню это, потому что тогда я была совсем маленьким ребенком. Но бродячий музыкант и его жена освободили нас; по крайней мере, все начало налаживаться после их прихода, и теперь мы думаем, что они, должно быть, были ангелами с небес, потому что на следующий день они ушли, и с тех пор мы никогда их не видели.

— Это были я и моя жена Хрисея, — воскликнул Арасмон. — Ты ее видела? Она была здесь? С тех пор я искал ее по всему миру, но не могу найти, и теперь я боюсь, что она мертва.

Девушка удивленно уставилась на него.

— Вы? Бедный старик! О чем вы говорите? Вы, должно быть, сошли с ума, если говорите такие вещи. Эти музыканты были самыми красивыми людьми на земле, и они были молоды и одеты в сияющее белое и золотое, а вы — старый, седой и оборванный, и, несомненно, вы также очень больны, потому что кажетесь таким слабым, что едва можете ходить. Пойдемте со мной ко мне в дом, и я дам вам поесть; вы отдохнете, пока вам не станет лучше.

Арасмон покачал головой.

— Я ищу Хрисею, — сказал он, — и не успокоюсь, пока не найду ее, — и девушка, видя, что он полон решимости, оставила его в покое и пошла своей дорогой, гоня перед собой своих коров.

Когда она ушла, Арасмон сел на обочине и заплакал так, как будто его сердце вот-вот разорвется.

— Это слишком верно, — сказал он, — я так стар и измучен, что, когда найду ее, она не узнает меня, — и когда он снова заплакал, его рука ударила по струнам арфы, и они воскликнули: — Я наблюдала за тобой все эти годы, мой Арасмон. Успокойся, я очень близко, — и его слезы прекратились, и его успокоил голос арфы, хотя он и не знал почему.

Затем он поднялся.

— Я пойду на пустошь, — сказал он, — и поищу дерево, на котором нашел свою арфу, и это будет моим последним пристанищем, ибо, несомненно, моих сил не хватит, чтобы идти дальше. — Поэтому он медленно побрел дальше, крича на ходу слабым голосом: — Хрисея, моя Хрисея! Ты здесь? Я искал тебя по всему миру с тех пор, как ты покинула меня, и теперь, когда я стар и хочу умереть, я пришел искать тебя там, где мы расстались.

Когда он вышел на пустошь, он снова удивился перемене, произошедшей во всей округе. Он думал об обугленной, почерневшей пустоши, на которой стоял раньше, и теперь с изумлением смотрел на золотистый утесник, на пурпурный вереск, такой густой, что он едва мог пробираться через него.

— Сейчас это прекрасное место, — сказал он, — но много лет назад оно нравилось мне больше, каким бы пустынным и заброшенным оно ни было, потому что здесь была моя Хрисея.

На пустоши было так много деревьев, что он не мог сказать, на каком из них висела его арфа, но, не в силах идти дальше, он пошатнулся и опустился под большим дубом, в ветвях которого сладко пел черный дрозд. Солнце садилось точно так же, как и в былые времена, когда он нашел свою арфу, и большинство песен птиц закончились, но эта птица все еще пела сладко и ясно, и Арасмон, несмотря на усталость и слабость, поднял голову и прислушался.

— Я никогда не слышал, чтобы птица так пела, — сказал он. — Какую мелодию она поет? Я сыграю ее на своей арфе, прежде чем умру.

И со всей оставшейся у него силой он протянул дрожащую руку и, схватив арфу, ударил по ней нотами птичьего пения, затем в изнеможении откинулся назад и закрыл глаза.

В тот же миг арфа выскользнула у него из рук, и Хрисея встала рядом с ним — Хрисея, одетая, как в старину, в сияющее белое и золотое, с яркими волосами и глазами.

— Арасмон! — воскликнула она. — Смотри, это я, Хрисея!

Но Арасмон не пошевелился. Она возвысила голос и запела нежнее, чем птица над головой, и Арасмон открыл глаза и посмотрел на нее.

— Хрисея! — воскликнул он. — Я нашел свою жену Хрисею! — И он положил голову ей на грудь и умер. И когда Хрисея увидела это, ее сердце разбилось, и она легла рядом с ним и умерла, не сказав ни слова.

Утром, когда некоторые жители деревни пересекли пустошь, они увидели Арасмона и Хрисею, лежащих под дубом в объятиях друг друга, и подошли к ним, думая, что они спят, но когда они увидели их лица, то поняли, что они мертвы.

Один старик наклонился, посмотрел на Хрисею и сказал:

— Несомненно, это та женщина, которая пришла к нам и пела давным-давно, когда мы были в беде; и, хотя он изменился и выглядит измученным, он похож на ее мужа, который играл, пока она пела.

Затем пришла девушка, которая гнала коров, и рассказала им, как она встретила Арасмона, и все, что он ей сказал.

— Он сказал, что повсюду искал свою жену, — сказала она. — Я рада, что он нашел ее. Где она могла быть?

— Если бы мы знали, что это он, — сказали все, — как бы мы приветствовали его! Но видишь, он выглядит вполне довольным и как будто ничего больше не желает, с тех пор как нашел свою жену Хрисею.

СЕРДЦЕ ПРИНЦЕССЫ ДЖОАН

Давным-давно, во времена фей, жили король и королева, которые были богаты и счастливы.

Но королева была гордой, надменной женщиной и не любила никого более могущественного, чем она сама. И больше всего она ненавидела волшебный народ и не могла вынести, когда они приходили в замок, где жили она и король.

Прошло время, и у королевы родился маленький ребенок, — дочь, которую они назвали Джоан, — звонили колокола, и по всей стране было великое ликование, и король и королева были счастливы.

Однажды, когда королева сидела у колыбели маленькой принцессы, наблюдая за ней, она сказала: «Моя милая малышка, когда ты вырастешь и станешь женщиной, ты будешь богатой и красивой, и ты выйдешь замуж за какого-нибудь молодого принца, который будет нежно любить тебя, а затем, в свою очередь, станешь королевой, и у тебя будет прекрасный дворец, и драгоценности, и земли, сколько душе угодно». Едва она закончила говорить, как услышала рядом с собой легкий шум и, подняв глаза, увидела женщину, одетую в желтое с головы до ног, стоявшую по другую сторону колыбели. На ней была желтая шапочка, которая полностью закрывала ее голову, так что волос не было видно, а глаза, которые выглядели хитрыми и свирепыми, были желтыми, как и ее платье.

— А откуда ты знаешь, королева, что твой ребенок будет так счастлив? К чьей помощи ты будешь стремиться, чтобы получить для нее все эти прекрасные вещи? — сказала странная женщина.

— Я не буду просить ничьей помощи, — надменно сказала королева, — потому что я королева этой страны и могу получить все, что мне заблагорассудится.

Желтая женщина засмеялась и сказала: «Не будь слишком самоуверенна, гордая королева; но на следующую ночь, когда луна будет яркой, хорошо охраняй принцессу, когда часы пробьют двенадцать, чтобы у нее ничего не украли».

— Ни один вор не приблизится к ней, — воскликнула королева; но прежде чем она закончила говорить, женщина исчезла, и королева поняла, что это была фея.

Небо в ту ночь было темным и пасмурным, и луны не было видно; следующая ночь была такой же, но на третью ночь луна светила ярко и ясно, и когда часы пробили двенадцать, королева проснулась и посмотрела на младенца, который мирно спал в своей колыбели; но между ударами часов она услышала слабый свист за окном, который с каждым мгновением становился все громче. Как будто кто-то свистнул, чтобы спугнуть птицу, и, услышав это, ребенок проснулся и громко заплакал. Королева не могла успокоить девочку, как ни старалась. Наконец малышка закричала совсем громко, а затем застыла совершенно неподвижно, и в этот момент королева увидела, как что-то порхает по комнате, похожее на крошечную птичку с розовыми мягкими перьями. Она вылетела прямо в окно, и свист прекратился, и все снова стало тихо, как прежде. Королева взяла младенца на руки и с тревогой посмотрела на него при свете луны, но он выглядел хорошо и спокойно спал, поэтому мать положила его в колыбель и попыталась забыть желтую фею и свист.

Няня принцессы Джоан была очень мудрой старой женщиной, много знавшей о феях и их обычаях, и по мере того, как ребенок рос, она наблюдала за ней с озабоченным лицом.

— Она очарована, — сказала она, — хотя как, я не знаю; но прежде чем она станет женщиной, все увидят, насколько она отличается от других.

Слова няньки оказались правдой. Никто никогда не видел такой маленькой девочки, как принцесса. Ее ничто не беспокоило. Она не проронила ни слезинки. Если она злилась, то топала ногами и ее глаза сверкали, но она никогда не плакала и никого не любила. Когда ее маленькая собачка умерла, она откровенно смеялась; когда король, ее отец, отправился на войну, это не огорчило ее; а когда он вернулся, она была не счастливее, чем когда его не было. Она никогда не целовала свою мать или своих дам, и когда они говорили, что любят ее, она смотрела на них и спрашивала, что они имели в виду. При этом дамы сердились на нее и упрекали за жестокосердие, но старая няня всегда останавливала их, говоря:

— Вы не должны винить ее. Она очарована, и это не ее вина.

Принцесса Джоан выросла и стала самой красивой девушкой в стране. Прошло много долгих лет с тех пор, как видели такую прекрасную девушку, но, несмотря на все это, ее мать горько оплакивала ее, и ее глаза были красными от слез по ее прекрасной дочери, которая сама еще ни разу не пролила ни слезинки.

Соседней страной правили король и королева, у которых был только один сын по имени Михаэль, которого все очень любили. Он был красивым молодым человеком, и так же хорош, как и красив. Он был так же милостив к самому бедному нищему, как и к самому богатому лорду, и все бедняки приходили к нему, чтобы рассказать о своих бедах, если они думали, что с ними плохо обращаются.

В этой стране на высоком холме стояла круглая башня, а на вершине ее жил старый волшебник. Никто не знал его возраста, потому что он жил там сотни лет, и никто не знал, как была построена башня, потому что она была сделана из одного огромного камня, и в ней вообще не было стыков.

Король и королева боялись старого волшебника и никогда не приближались к нему; действительно, никто во всей стране никогда не отваживался подняться на башню и увидеть старика за его работой, кроме принца Михаэля, который хорошо знал старого волшебника и совсем не боялся его, но поднимался и спускался, когда ему было угодно.

Однажды яркой лунной ночью случилось так, что принц оказался один на склоне холма, и, увидев яркий свет, сияющий на вершине башни, решил войти и нанести старику визит. Поэтому он подошел к маленькой двери и, толкнув ее, вошел в узкую, темную, извилистую лестницу, которая вела прямо вверх в комнату наверху, в которой жил волшебник. На лестнице было темно, как в кромешной тьме, потому что там не было окон. Более того, она была такой узкой, что только один человек мог пройти по ней за раз, но принц Михаэль хорошо знал дорогу и все карабкался и карабкался, пока не увидел полоску света, и, наконец, вошел через маленькую дверь в комнату, в которой сидел колдун.

В этой комнате было светло, как днем, потому что она освещалась лампой, которую старик сделал сам, и в которой не горело ни масла, ни фитиля, но каждый день она наполнялась солнечными лучами и удерживала их ночью после захода солнца.

Комната была освещена, а посередине сидел волшебник, на которого было приятно смотреть, потому что он был весь белый. Его борода была белой, как снег, и издалека вы не могли сказать, где была борода, а где платье, но когда вы подходили ближе, то видели, что борода ниспадала почти до его ног, а его кожа была такой же белой, как борода или платье. Глаза у него были совсем бесцветные, но яркие, как две свечи.

Когда Михаэль вошел, он сидел, глядя в огромную книгу, полную цветных картинок маленьких мужчин и женщин высотой около трех дюймов каждый. Они не были похожи на другие картинки, потому что ходили и двигались по странице, словно живые.

— Это я, отец. Что это за книга? — спросил Михаэль, подходя к старику.

— В этой книге, — сказал волшебник, — я храню портреты всех мужчин и женщин в мире, но они — живые портреты, потому что двигаются и выглядят точно так же, как оригиналы.

— Это, должно быть, очень забавно, — воскликнул Михаэль. — Пожалуйста, покажи мне портреты всех королей, королев и принцесс. Это будет восхитительно, — и он опустился на колени рядом со стариком и заглянул ему через плечо.

Колдун что-то пробормотал себе под нос и перевернул страницы, а затем остановился на одной, на которой Михаэль увидел маленькие фигурки королей и королев; некоторых он знал, а некоторых никогда раньше не видел.

— Вот, — воскликнул он, — старый король Ренн, который прибыл к нашему двору в прошлом году, а это королева Констанция, а это их племянник принц Гилберт, который станет королем, когда они умрут, а вот наши соседи — король и королева соседней страны, и, о, отец, кто эта прекрасная принцесса рядом с ними?

— Это их дочь принцесса Джоан, — со вздохом сказал волшебник. — Но не смотри на нее, сын мой, потому что она не принесет ничего, кроме неприятностей всем, кто ее знает.

— Мне все равно, принесет ли она беду или счастье, — воскликнул принц. — Но наверняка она самое прекрасное создание на свете, — он схватил книгу и долго смотрел на крошечную фигурку принцессы. Действительно, она была очень красива. Она была одета в белое, с золотым поясом на талии и венком из золотых маргариток на голове, и, пока Михаэль смотрел, она переворачивала страницы и улыбалась ему, пока он не улыбнулся в ответ, и не мог оторвать от нее глаз.

Когда волшебник увидел это, он взял книгу из рук молодого человека и спрятал ее, сказав:

— Не думай больше о принцессе Джоан, какой бы красивой она ни была, или однажды ты сильно пожалеешь об этом.

Принц Михаэль ничего не ответил, но все больше думал о маленькой картинке принцессы. После того как он покинул башню и вернулся во дворец, он не мог забыть ее, но мечтал о ней всю ночь и думал о ней весь день.

На следующее утро он пошел к королю и сказал: «Отец мой, я пришел просить тебя послать к королю соседней страны и спросить, могу ли я взять в жены его дочь, принцессу Джоан, потому что я видел ее портрет, и нет никого в мире, кого я так сильно люблю».

Когда король услышал это, он пришел в восторг.

— Наши добрые соседи, — сказал он, — богаты и могущественны, и для нашего сына будет большой удачей жениться на их дочери.

Поэтому он сразу же отправил посла просить руки принцессы Джоан для принца Михаэля.

Отец и мать Джоан были в восторге от предложения и сразу же решили принять его; но сердце королевы сжалось, потому что она подумала: «Наша бедная Джоан не похожа ни на одну другую девушку, которая когда-либо жила раньше, и, возможно, когда принц Михаэль увидит ее и узнает об этом, он откажется жениться на ней»; но она ничего не сказала о своих страхах, и посол вернулся ко двору, нагруженный подарками и с посланием о принятии.

До его возвращения принц Михаэль не знал ни сна, ни покоя, но бродил в одиночестве среди холмов, думая о Джоан, и все же в глубине души он задавался вопросом, что имел в виду волшебник, когда сказал, что если он будет много думать о принцессе, то однажды пожалеет об этом.

Наконец он сказал себе: «Я переоденусь бедняком и сам пойду к своей принцессе до возвращения посла, тогда я узнаю, что имел в виду волшебник».

Поэтому он переоделся крестьянином и отправился один, никому не сказав, куда он направляется, и странствовал день и ночь, пока не прибыл в страну, где жила Джоан, и во дворец ее отца. Он прошел мимо дворцовых садов, и никто его не заметил, и он увидел группу прекрасных дам, которые сидели вместе на траве.

Его сердце учащенно забилось, когда он посмотрел на них, потому что среди них, самая прекрасная из всех, сидела принцесса Джоан. Ее золотистые волосы ниспадали до талии, лицо было похоже на румяную розу, а глаза были голубыми, как незабудки, но когда она подняла их, он увидел, что они ясные и твердые, как стекло, а ее голос, когда она заговорила, был похож на холодный колокол.

К ней подбежала маленькая служанка, горько плача, и сказала:

— Умоляю вас, принцесса, позвольте мне на время вернуться в мой собственный дом, потому что мой отец, охотник, сломал ногу и очень болен.

— Почему ты должна плакать из-за этого? — спросила принцесса. — Пострадал твой отец, а не ты; но ты можешь идти, потому что, когда ты плачешь и у тебя красные глаза, ты уродлива, и мне не нравится тебя видеть, так что постарайся, когда вернешься, быть красивой и яркой, как всегда.

Когда дамы услышали ее, они рассердились, но ни одна из них ничего не сказала, и маленькая служанка ушла, плача.

Пришел конюх из дворца и сказал:

— Ваше королевское высочество, лошадь, на которой вы ехали вчера, мертва, и мы думаем, это потому, что вы проехали на ней слишком много, когда она уже устала, как мы вам говорили.

— Она мертва? — воскликнула принцесса. — Тогда поскорее достань мне другую, чтобы я мог снова скакать завтра, и на этот раз постарайся, чтобы это была хорошая сильная лошадь, иначе она может пасть подо мной.

Конюх ушел, бормоча что-то, а фрейлины принцессы выглядели еще серьезнее, чем раньше, но лицо самой принцессы было ярким, как летнее небо, и она продолжала говорить, не обращая внимания на их печальные взгляды.

Принц Михаэль отвернулся с тяжелым сердцем.

— Волшебник говорил правду, — сказал он себе, — не будет ничего, кроме горя, для всех тех, кто полюбит бедную принцессу Джоан.

И все же он не мог оставить ее и сразу вернуться в свой дом, он оставался возле дворца и в течение нескольких дней незаметно наблюдал за ней, когда она шла и ехала, и слушал все, что она говорила, и с каждым днем он горевал все больше и больше, потому что она никому не сказала ни одного доброго ласкового слова; и все же каждый день, когда он видел, как она прекрасна, он любил ее все больше и больше.

Когда он снова вернулся в свой собственный дом, то повсюду нашел великую радость, так как посол вернулся с посланием от отца Джоан, обещавшего, что она выйдет замуж за принца, и повсюду велись приготовления к приезду принцессы в ее новый дом.

— Сын мой, — сказал король, — все устроено для того, чтобы ты торжественно отправился ко двору ее отца и привез свою невесту, так что теперь я надеюсь, ты счастлив и ничего больше не желаешь.

Когда принц Михаэль услышал это, лицо его стало печальным и серьезным, и его отец и мать задались вопросом, что с ним случилось. Но он сказал себе: «Я никогда не женюсь на моей Джоан, пока она не полюбит меня так, как я люблю ее; но как она может это сделать, если она никого не любит, даже своих собственных отца и мать?»

При дворе отца Джоан были сделаны грандиозные приготовления, и все были в волнении, когда прибыл принц Михаэль со слугами, лошадьми и подарками для невесты.

Король и королева сели на троны, чтобы принять его, а рядом с ними была Джоан, и она выглядела такой красивой в платье, таком же голубом, как ее глаза, что все говорили: «Как он будет рад, когда увидит, как она прекрасна».

Раздался звук труб и звон колоколов, когда вошел принц Михаэль в сопровождении своих слуг, а король, королева и все придворные встали.

Принц прошел по залу к тронам, на которых они сидели, и, опустившись на одно колено, поцеловал их руки, и последней поцеловал руку принцессы, но он не поднимал глаз от земли и не смотрел ей в лицо, а его собственное было таким печальным, что люди перешептывались друг с другом и говорили: «В чем дело, почему он выглядит таким несчастным? Он должен быть счастливым, ведь она так прекрасна».

Ночью, когда веселье закончилось, принц послал сообщение королеве, умоляя ее поговорить с ним наедине, и когда та услышала это, ее сердце упало, и она подумала: «Он узнал, что с Джоан что-то не так, и, возможно, собирается сказать, что все-таки не женится на ней».

Поэтому она отослала всех, кроме старой няни, и велела принцу прийти.

Когда он вошел и увидел ее печальный взгляд, он сказал:

— Значит, вы догадались, королева, почему я пришел поговорить с вами. Скажите мне правду, что беспокоит принцессу Джоан, и почему она не похожа ни на кого из тех, кого я когда-либо видел.

Королева горько заплакала и сказала:

— Я не знаю; хотела бы я это сделать!

Но старая няня сказала:

— Я знаю и скажу тебе, принц. Принцесса Джоан околдована. Злая фея заколдовала ее, когда она была крошечным ребенком, и пока это очарование не будет разрушено, она никогда не будет такой, как другие люди.

— И в чем же заключается очарование? — спросил принц.

— Этого я не знаю, — сказала няня. Затем она рассказала Михаэлю о желтой женщине и о свисте, который королева слышала ночью; слушая ее, принц вздохнул и сказал: «Нет такого заклинания, которое нельзя было бы разрушить, если только знать, как это сделать; но это трудно сделать, потому что мы не знаем, что это за заклинание или кто та фея, которая его наложила. Но прикажи прекратить приготовления к свадебным торжествам, королева, ибо свадьбы не будет. Нет, не раньше, чем я найду фею, которая обидела мою Джоан, и заставлю ее расколдовать ее. Завтра я уйду на рассвете и отправлюсь в самые дальние концы света в поисках того, что может разрушить очарование. Пусть Джоан ждет меня семь лет, и если, когда они пройдут, я не вернусь, и вы ничего не услышите обо мне, считайте, что я умер; и она может выйти замуж за другого, за кого вы захотите, ибо, если я буду жив, я вернусь до этого срока. Но пока не пройдет семь лет, помните, что Джоан все еще моя».

Услышав это, королева заплакала еще сильнее и умоляла принца либо остаться и жениться на Джоан, либо оставить ее, вернуться в свой дом и забыть ее; но если он отправится в земли гоблинов и фей, никто не узнает, что с ним стало, и он никогда не найдет фею, которая очаровала Джоан, или не узнает, как разрушить чары; но принц Михаэль только покачал головой и сказал: «Я поклялся, что не женюсь на Джоан, пока она не полюбит меня так, как люблю ее я, и я не могу вернуться в свой дом и забыть ее, поэтому скажите ей, чтобы она была готова завтра на рассвете попрощаться со мной, и никому не говорите, что я ухожу, пока я не уйду. Также я прошу вас послать гонца к моим отцу и матери, чтобы сообщить им, почему я не возвращаюсь, потому что я не увижу их, чтобы они также не попытались отговорить меня».

Королева больше ничего не сказала, но очень горько заплакала; старая няня улыбнулась, кивнула Михаэлю и сказала:

— Ты справишься. Ты благородный принц и вполне заслуживаешь любви нашей принцессы.

На следующее утро на рассвете королева разбудила принцессу и велела ей встать, так как принц Михаэль ждал ее, чтобы попрощаться. Принц стоял у дверей дворца, и когда принцесса Джоан вышла, выглядя еще прекраснее, чем когда-либо в тусклом утреннем свете, слезы наполнили его глаза, и он подумал: «Скорее всего, я никогда больше ее не увижу, и тогда она никогда не узнает, как сильно я ее любил».

— Прощай, Джоан, — сказал он, — не забывай меня совсем в течение семи лет, ибо, может быть, я еще вернусь и женюсь на тебе.

— Но почему ты уходишь? — спросила Джоан. — Я думала, что будет пышная свадьба, и у меня будут все подарки, которые для меня готовят, а теперь у меня ничего не будет; но до свидания, если тебе нужно идти.

Михаэль вздохнул, вскочил на коня и попрощался с ней. Когда он оглянулся на дворец, королева и Джоан все еще стояли в дверях, и королева рыдала; но принцесса Джоан выглядела вполне счастливой и довольной и лучезарно улыбалась.

Принц Михаэль скакал и скакал, пока не добрался до своего собственного дома, и тогда он сразу же повернул к башне, в которой жил волшебник. Он поднялся на башню и обнаружил старика, сидящего, как и прежде, в одиночестве, но перед ним не было книги, и он выглядел очень серьезным.

— Я знаю, зачем ты пришел, — сказал он, как только Михаэль вошел в комнату. — Итак, ты видел принцессу Джоан и все еще хочешь жениться на ней?

— Я женюсь на ней или ни на ком, — ответил Михаэль. — Но не раньше, чем выясню, кто ее околдовал, и разрушу чары.

— Тебе придется долго искать, — сказал волшебник, — и могут пройти годы, прежде чем ты сможешь освободить ее. Забудь о ней, сын мой, возвращайся в свой дом, и не трать свою жизнь впустую в бесплодных поисках.

— Я буду стремиться разрушить чары, даже если на это уйдет вся моя жизнь, — сказал Михаэль. — Но скажи мне, что это такое, и как мне узнать, как их сломать.

— Фея украла ее сердце, — сказал волшебник, — вот почему она никого не любит и не может чувствовать печали; у нее нет сердца, которым можно любить или жалеть, и пока оно не будет найдено и возвращено ей, она будет тверда и холодна, как камень. Фея поклялась, что отомстит ее матери за ее гордыню, и так оно и случилось.

— Тогда я пойду и найду ее сердце и верну его ей, — сказал Михаэль. — Но где мне его искать? Скажи мне, по крайней мере, где фея спрятала его.

— Она отнесла его в замок, в котором хранятся все сердца мужчин и женщин, которые феи крадут или которые они сами выбрасывают; и этот замок очень далеко отсюда; более того, его охраняет старый гном, злобный и жестокий, который не обращает внимания на тех, кто умоляет его впустить их. Откажись от принцессы и возвращайся к себе домой, потому что, если ты уйдешь, то умрешь или будешь заколдован, как бедная принцесса Джоан.

— Тем не менее, я пойду, — сказал Михаэль. — Только скажи мне, какой путь выбрать, и я сразу же начну.

Услышав это, колдун вынул из-за пазухи маленький круглый кусочек стекла и дал его молодому человеку.

— Возьми это, — сказал он, — это все, что я могу тебе дать, чтобы помочь; через это ты должен посмотреть на звезды, и увидишь, что все они разного цвета — синие, зеленые, красные и желтые; ищи ту, которая самая далекая, яркая красная, и следуй за ней; она проведет тебя много миль как по суше, так и по морю, но следуй неуклонно, и пусть ничто не свернет тебя с твоего пути, и ты обязательно придешь в замок, в котором заключено сердце твоей принцессы.

Принц поблагодарил волшебника и взял стекло; затем, сказав ему «До свидания», он покинул странно освещенную комнату, спустился по темной лестнице и остановился на холме снаружи, а темное небо над головой было заполнено сияющими звездами.

Михаэль поднял стекло, посмотрел на них сквозь него, и чуть не закричал от удивления, потому что они выглядели чудесно. Они были похожи на драгоценные камни всех цветов, — зеленые, голубые, желтые, розовые, — а на юге была одна, темно-красная, как кроваво-красная роза, и Михаэль понял, что это была звезда, за которой он должен следовать.

Затем он оглянулся на дворец своего отца. «Прощайте, — сказал он, — когда-нибудь я вернусь и приведу с собой мою принцессу Джоан». Итак, он отправился в путь и странствовал, пока не достиг городов и деревень, которых никогда прежде не видел. Всю ту ночь он путешествовал, пока светили звезды, и он мог видеть темно-красную звезду, за которой ему нужно было следовать. Но когда звезды побледнели, и взошло солнце, и люди начали просыпаться и приниматься за свою работу, он лег под деревом и крепко заснул. Когда он проснулся, день уже почти закончился, и солнце садилось. Поэтому он отправился в маленький городок неподалеку, купил еды и отдыхал, пока на небе снова не засияли звезды. Затем он встал и шел всю ночь, следуя за алой звездой. Так прошло много дней и ночей, и он путешествовал по чужим землям, и сердце его сжималось, когда он думал: «Так я могу скитаться по всему миру и не приблизиться ни к звезде, ни к замку, где хранится сердце моей бедной Джоан».

Наконец он вышел на берег моря; перед ним простиралось огромное холодное море, и за ним он не видел никаких признаков земли. Но звезда сияла прямо над ним, и он знал, что должен пересечь его, если все еще хочет следовать за ней. Был вечер, солнце уже село, но некоторые рыбаки все еще оставались на берегу, отдыхая возле своих лодок. Михаэль подошел к ним и, достав из кармана немного денег, спросил, за сколько они продадут ему одну из своих лодок.

Мужчины выглядели удивленными, и один из них спросил: «Почему вы хотите купить лодку? Мы используем их, чтобы ловить рыбу у берега, но ни одна лодка или корабль никогда не пересекали это море, потому что никто не знает, какая земля находится за ним».

— Тогда я буду первым, кто узнает, — сказал Михаэль. — Скажи мне, сколько ты хочешь, и продай мне свою самую большую лодку.

Мужчины принялись перешептываться, и один сказал:

— Он сумасшедший.

— Да, — сказал другой, — но, несмотря на это, у него есть деньги. Пусть безумец поступает по-своему. Это причинит боль ему, а не нам.

Поэтому они дали Михаэлю свою лучшую лодку, и он хорошо им заплатил, поднял парус и направился туда, где сияла красная звезда. Он плыл всю ночь, пока не оставил позади все следы суши, и не увидел впереди никакого берега, только холодное серое море со всех сторон. Днем он останавливался, боясь потерять след звезды, но когда наступила вторая ночь, он так устал, что невольно заснул. Когда он проснулся, то обнаружил, что солнце уже взошло, а его лодка дрейфует близко у берега. Это был плоский, пустынный берег, без деревьев и травы, и перед ним был огромный замок. Он был построен из черного мрамора, и более мрачного места не могло быть, потому что окна были маленькими и высокими, все они были забраны тяжелыми железными решетками, и у замка не было шпилей или башен, а был один квадратный черный блок, и больше походил на тюрьму, чем на замок. Вокруг него тянулась высокая стена, а снаружи его опоясывал ров без моста.

Михаэль направил свою лодку к берегу, сошел с нее и огляделся в поисках какого-нибудь способа пересечь ров и попытаться проникнуть в замок. Затем он увидел неподалеку маленькую хижину, а рядом с ней лежал старик, по-видимому, крепко спавший. Он был маленький и смуглый, лицо у него было серое и морщинистое, как у обезьяны, и на голове у него не было волос. Рядом с ним свернулась большая змея, тоже спящая. Михаэль стоял, наблюдая за ними обоими, боясь разбудить их, когда, не говоря ни слова, серый человек поднял голову и, открыв пару тусклых серых глаз, уставился на него. Он все еще молчал, и, наконец, принц, теряя терпение, подошел к нему и сказал:

— Друг, я прошу тебя сказать мне, как мне войти в замок; или, если у тебя есть ключ, дай его мне.

На это старик ответил:

— У меня есть ключ, и никто не может войти без моего разрешения. Что ты мне за это дашь?

— Ну, — сказал Михаэль, — у меня нет ничего, кроме денег, — и, говоря это, он достал из кармана несколько монет.

На это старик рассмеялся.

— Ваши деньги для меня ничего не значат, — сказал он, — но посмотри туда. Вон там я строю стену из тяжелых камней, но я стар, и силы покидают меня; останься и работай на меня у этой стены, а взамен я дам тебе ключ от замка.

— Но как долго я должен работать? — спросил Михаэль. — Потому что, если я не смогу войти в замок до истечения семи лет, это будет бесполезно для меня.

— Посмотри на эту змею, — сказал старик, — она сидит на своих яйцах. Когда они вылупятся, у тебя будет ключ, и ты откроешь дверь замка. А до тех пор ты должен быть моим рабом.

— С радостью, — сказал Михаэль, который был в восторге, — потому что ни одна змея не смогла бы высиживать свои яйца семь лет.

Затем старик встал и, поманив его за собой, вошел в маленький домик. С гвоздя на стене он снял пару наручников, скрепленных вместе тяжелой железной цепью. Он надел их на запястья Михаэля и, склонившись над ними, пробормотал несколько слов, отчего кандалы сразу же сомкнулись, и Михаэль не мог ни пошевелить, ни вытащить руки. Затем старик снял еще одну тяжелую цепь, перекинул ее через первую и прикрепил еще несколькими железными кольцами к его лодыжкам, так что он мог только немного двигать руками и кистями, не мог высоко поднимать их и мог ходить только медленными осторожными шагами. Сделав это, он указал туда, где высоко на стене висел сверкающий золотой меч, рукоять которого была украшена драгоценными камнями.

— Это, — сказал он, — ключ от замка, и тебе нужно только толкнуть двери его острием, чтобы они распахнулись; но пока твои руки скованы, ты не сможешь дотянуться до него, чтобы снять; когда яйца змеи вылупятся, твои железные кольца свалятся, и ты сам сможешь снять меч с его места и войти в замок. А теперь — работай усердно, иначе можешь пожалеть об этом.

Затем он показал Михаэлю, как ему двигать тяжелые камни и строить, а сам сел рядом со змеей и наблюдал за ним, в то время как принц с легким сердцем принялся за работу, потому что подумал: «Это тяжелая работа, но она ненадолго, и не так много нужно сделать, чтобы завоевать мою Джоан». Поэтому он усердно работал до захода солнца, а затем старик встал, сказав: «Хватит», позвал его в хижину, и дал ему еды и питья, но сам он ничего не ел, а затем показал ему, где он может спать, и Михаэль лег и крепко заснул, и ему приснилась Джоан.

На рассвете его разбудил старик, который снова дал ему вдоволь поесть, а сам снова ничего не ел, но то, что он ему дал, он взял из урны в углу, а когда закончил, положил в урну остатки.

Весь день Михаэль усердно работал, а вечером, проходя мимо змеи, посмотрел на нее, когда она лежала, свернувшись кольцом, над своими яйцами, и сказал:

— Как скоро твоя работа будет закончена, и моя тоже, добрая змея? Прошу тебя, поторопись, чтобы я мог найти дорогу в замок и вернуться к моей принцессе.

Так проходили дни. Каждое утро старик будил Михаэля, давал ему поесть и заставлял его работать; и весь день принц усердно трудился. Затем, когда наступала ночь, он кричал «Хватит» и, поманив его в хижину, давал ему вдоволь еды и питья, но сам никогда не ел, и, кроме этого, ни одного слова никогда не произносил, а весь день сидел на корточках рядом со змеей, закрыв глаза, как будто спал.

Тем временем двери замка никогда не открывались, и никто в него не входил и не выходил; но иногда, ближе к ночи, из-за его стен доносились странные звуки, вопли и стоны, которые Михаэль слышал с ужасом, но иногда доносилось сладкое пение, такое нежное, что у него на глазах выступали слезы.

Но дни шли, из яиц никто не вылупился, и сердце Михаэля начало сжиматься от страха, как бы старик не обманул его. Каждый день он носил камень на голую скалу, и однажды, когда пересчитал камни, чтобы узнать, сколько дней прошло, то обнаружил, что прошло больше года с тех пор, как он сошел на берег. Его руки стали жесткими, коричневыми и потрескавшимися от работы с тяжелыми камнями, а лицо и шея покрылись волдырями и загорели от яростного солнца, которое опаляло их, когда он работал. Его одежда была изрезана, порвана и испачкана, и все же он, казалось, совсем не приблизился к входу в замок. Он встал, вошел в дом, и с тоской посмотрел на меч, висевший высоко на стене, и поднял руки, чтобы попытаться дотянуться до него, но цепи удерживали его, и когда он в отчаянии отвернулся от него, то увидел старика, стоявшего в дверях и наблюдавшего за ним своими холодными тусклыми глазами.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он. — Разве я не сказал тебе служить мне, пока не вылупятся змеиные яйца, и тогда меч будет твоим?

— И когда же вылупятся змеиные яйца? — в отчаянии воскликнул Михаэль.

— Этого, — сказал старик, — я не могу сказать, но сделка есть сделка; исполняй свою часть, а я выполню свою.

Затем он повернулся к тому месту, где лежала змея, и, улегшись рядом с ней, закрыл глаза, а Михаэль, опечаленный, вернулся к своей работе.

Время шло, но никаких перемен не происходило. Михаэль отчаялся в своем сердце, но не смог бы убежать, даже если бы захотел, из-за цепей, которые сковывали его руки.

— Я буду работать здесь, — сказал он, — пока не истечет семь лет, а потом взберусь на стену, которую построил, брошусь в море и покончу со своими бедами.

Иногда по ночам он доставал из-за пазухи кусок волшебного стекла, который дал ему волшебник, и смотрел сквозь него на звезду, которая все еще выглядела ярко-малиновой.

— Зачем ты привела меня сюда, жестокая звезда, — печально спросил он, — если ты не можешь помочь мне? Ты сияешь над моим домом и моей принцессой, но помнит ли она меня? Семь долгих лет скоро пройдут, и ее выдадут замуж за другого короля, и все будет бесполезно, если я откажусь от того, чтобы найти ее сердце, так как я только разбил свое собственное.

Шло время. Михаэль усердно работал днем, но ночью он лежал и плакал. Однажды, когда семь лет почти прошли, он склонился над лужей воды и в ней увидел свое отражение; он увидел, что его волосы стали тонкими и с проседью, лицо изборождено морщинами, а глаза затуманены слезами; его плечи были согнуты от тяжелой работы, а его одежда, когда-то такая великолепная, теперь висела лохмотьями.

— Все было напрасно, — сказал он, — ибо, если даже я вернусь в свой собственный дом, никто не узнает меня, настолько я изменился. Я пойду и убью змею, которая причинила мне страдания, а затем убью старика, который обманул меня.

Он подошел к змее, которая, как обычно, неподвижно лежала, свернувшись кольцом над своими яйцами, и протянул руку, чтобы схватить ее за горло, но когда он сделал это, его слезы упали ей на голову, и она, испуганно извиваясь, ускользнула так быстро, что он не мог видеть, куда она уползла, оставив груду серых яиц. Старик лежал рядом с ними так же неподвижно, как обычно, не шевелился и не открывал глаз, даже когда змея с шипением проскользнула мимо него.

— Если змея ускользнула от меня, — воскликнул Михаэль, — то, по крайней мере, я могу уничтожить яйца, — и, подняв ногу, он ударил по ним изо всех сил, но его нога не оставила на них следов и даже не сдвинула их с места. Они словно были сделаны из железа, и каждое из них словно было прибито гвоздями к земле, так крепко и прочно они лежали.

Михаэль снова разрыдался.

— Какой я глупый, — сказал он. — И злой тоже. Бедная змея не виновата в том, что ее яйца не вылупились. Может быть, она заколдована, как и я, и так же терпеливо ждет, — и он склонил голову, так что его слезы упали на яйца. Как только они коснулись их, скорлупа рассыпалась, и из каждого яйца появилось маленькое движущееся существо, хотя что это было, Михаэль не видел, потому что вскочил на ноги с радостным криком, который наполнил воздух и эхом отозвался из замка. При этом старик открыл глаза и, приподнявшись, как громом пораженный, удивленно уставился на яйца.

— Это чудо, — воскликнул он, смеясь от радости.

Но из яиц не вышло ни одного полностью сформированного животного, — из одного яйца появилась нога, из другого рука, из третьего хвост, из четвертого голова, и все это выглядело так, словно принадлежало какому-то одному животному, и все они собрались вместе и соединились так хорошо, что мест соединения не было видно. Они образовали отвратительное разноцветное чудовище. Наручники на запястьях Майкла разомкнулись, и цепи упали на землю.

— Теперь, — воскликнул он, — я пойду и возьму меч со стены, и проберусь в замок, и ничто больше не сможет мне помешать.

Он повернулся и бросился в хижину. Там на стене висел сверкающий меч, и Михаэль протянув руку, крепко схватил его и снял со стены.

— Даю клятву, — воскликнул он, — на этом мече, что, когда войду в замок, я никому не скажу ни одного слова — ни хорошего, ни плохого, кроме как попрошу о том, за чем я пришел, чтобы меня снова не удержали в течение многих лет. Более того, я не буду пробовать ни еды, ни питья, пока не найду сердце моей Джоан, чтобы вернуть его ей.

Затем, с мечом в руке, он прошел мимо старика, который все еще сидел и глядел на монстра, слишком занятый, чтобы обратить на него внимание, и направился прямо ко рву без моста. Тот был нешироким, он легко переплыл его и вскарабкался на берег у каменной стены. Он толкнул острием меча ворота, те сразу же распахнулись, и он оказался во внешнем дворе. Здесь он увидел тяжелую дверь в стене замка, без страха подошел к ней и прикоснулся острием меча, — она тоже сразу распахнулась, и он вошел.

Он оказался в коридоре, заполненном цветами и увешанном шелковыми портьерами. Он ступил на бархатный ковер; воздух был наполнен сладкими ароматами, а вдалеке раздавались нежные поющие голоса. Он прошел в другую дверь, и еще в одну, и с каждым шагом все вокруг становилось прекраснее, пока, наконец, он не вошел в великолепную комнату, подобной которой никогда раньше не видел. На потолке были драгоценные камни, составлявшие узоры из цветов и корон, на стенах были мягкие бархатные драпировки и гобелены. Мебель была из резного золота, серебра и слоновой кости, и повсюду росли цветы удивительной красоты; они росли на полу и вились по стенам, наполняя воздух сладкими ароматами, а на стенах висели клетки, в которых, как подумал Михаэль, сидели нежно певшие птицы.

Стол в центре комнаты был накрыт, и, когда Михаэль посмотрел на него и задумался, куда ему идти дальше, занавес отодвинулся, и вышла величественная дама, одетая в черный бархат, которая улыбнулась ему и протянула руку, сказав: «Я рада вас видеть; я — хозяйка этого замка; но прошу вас, прежде чем вы скажете мне, откуда вы пришли и что ищете, садитесь за стол и разделите со мною трапезу». Михаэль начал отвечать, когда, почувствовав меч в своей руке, вспомнил свою клятву и, глядя прямо в лицо вошедшей, сказал: «Я ищу сердце принцессы Джоан».

— И вы найдете его, — ответила знатная дама. — Но сначала вы должны отдохнуть и поесть, потому что вы, должно быть, устали и голодны, — и с этими словами она села за один конец стола, сделав знак Михаэлю сесть на другой, сняла золотые крышки с блюд и приготовилась начать пир. Михаэль не знал, что делать, он молча сидел за столом и вдруг вспомнил о волшебном стекле у себя на груди; он вытащил его, когда она не видела, посмотрел сквозь него, и увидел не изящно одетую леди, а высохшую старуху, одетую в желтое, со злым желтым лицом и злыми желтыми глазами. Он снова спрятал стекло и сидел неподвижно, как камень, хотя желтая женщина снова и снова предлагала ему разные блюда. Он увидел, что ее лицо побелело от ярости. Затем она внезапно исчезла, свет погас, и он остался один в темноте. Он встал и поискал дверь, через которую вошел, но не смог найти ни ее, ни какого-либо выхода из комнаты; так он и остался пленником наедине с певчими птицами.

— Ничего, — весело сказал он себе, — я, наконец, добрался до внутренней части замка и, несомненно, найду сердце моей Джоан, и если я сдержу свою клятву и не буду ни есть, ни пить здесь, ни говорить что-либо, кроме просьбы о том, что я ищу, ничто не сможет причинить мне вреда.

Поэтому он сел и стал ждать. Так он просидел всю ночь, и никто не подходил к нему, но птицы пели так красиво, что он почти забыл, как проходило время.

Когда наступило утро, и свет снова засиял в окнах, он повсюду искал какой-нибудь выход из комнаты, но дверь совершенно исчезла. Более того, блюда исчезли со стола. Прошел день, а он все еще был совсем один, и когда снова наступил вечер, он сидел и жаловался, совершенно измученный и ослабевший от голода. Но когда наступила темнота, лампы в комнате внезапно зажглись, как по волшебству, все засияло, занавес был отдернут, и вошла маленькая девочка с яркими глазами и волосами, которая держала в одной руке кубок, а в другой — наполненную тарелку. Все это она поставила перед Михаэлем, сказав: «Моя госпожа посылает тебе это и просит, чтобы ты поел и попил, потому что ты, должно быть, голоден и хочешь пить», но Михаэль отодвинул кубок и тарелку и сказал:

— Я ищу сердце принцессы Джоан; я прошу вас отдать его мне.

На это ребенок ничего не ответил, но продолжал предлагать ему еду и вино. Тогда Михаэль вынул из-за пазухи волшебное стекло, посмотрел сквозь него, и увидел не милого ребенка, а ту же желтую ведьму со сморщенным лицом и злыми глазами. С криком ярости она исчезла, и хотя Михаэль искал повсюду, он не мог найти дверь, через которую она вышла.

Теперь он действительно начал чувствовать, что если не поест, то долго не проживет.

— И все же, я не буду ни есть, ни пить, — сказал он, — пока не найду то, за чем пришел, и фея больше не сможет мне отказать.

Прошла ночь, наступил день, он лежал на диване совершенно неподвижно, слишком слабый, чтобы двигаться, но все же он боялся заснуть, чтобы на него не было наложено какое-нибудь заклинание.

Так он пролежал весь день, и когда снова наступил вечер, его охватило отчаяние, ибо он знал, что на следующий день умрет от голода.

— Ах! Зачем я трудился семь лет, — громко воскликнул он, — и, наконец, вошел в замок, если теперь мне суждено умереть с голоду, и Джоан никогда не узнает, как я трудился ради нее?

— Но почему ты должен умереть от голода, мой принц? — произнес голос; зажегся свет, и в комнату вошла фигура принцессы Джоан, такой, какой он видел ее в последний раз, одетая в белое с золотом, и в одной руке она держала золотой кубок, наполненный прозрачным вином рубинового цвета.

Михаэль вскрикнул от радости и протянул руки, чтобы обнять ее, но в этот момент меч, висевший у него на боку, пошевелился; он вспомнил о своей клятве, отступил и молча посмотрел на нее.

Она опустилась на колени рядом с ним и поднесла кубок к его губам, тихо сказав:

— Мой бедный любимый, как долго ты трудился ради меня! Прошу тебя, выпей это вино, оно придаст тебе силы, прежде чем мы вдвоем отправимся в наш дом.

Он посмотрел на ее лицо, увидел, как она прекрасна, его сердце дрогнуло, и он подумал: «Может быть, это действительно моя Джоан, и может быть, я действительно завоевал ее?» Он почти позволил ей поднести вино к его губам, в то время как одной рукой она гладила его волосы и шептала ему тихим голосом, когда чаша ударилась о волшебное стекло у него на груди; он вытащил его и посмотрел на нее, и задрожал от ужаса и отвращения, потому что увидел не прекрасную принцессу Джоан, а ту же желтую ведьму, которая держала в одной тощей руке кубок, сделанный из черепа, из которого она хотела, чтобы он выпил.

Михаэль вскочил на ноги и отшвырнул ее от себя, и рубиновое вино полилось на пол; последовал ужасный шум, похожий на раскат грома, комната наполнилась дымом, и послышались дикие крики.

Он схватил меч и сидел неподвижно, дрожа всем телом; но когда дым рассеялся, вид комнаты изменился; шелковые занавеси, золото, жемчуга и цветы исчезли, он сидел в мрачной серой комнате, похожей на склеп, а перед ним стояла желтая ведьма, чьи глаза злобно сияли, а губы злобно кривились; но в одной руке она держала то, что заставило Михаэля обрадоваться. Это было мягкое розовое пернатое существо с крыльями, в форме сердца, и оно дрожало и трепетало в ее руке.

— Возьми это, — воскликнула она, — потому что ты завоевал его. Возьми и скажи королеве, сколько лет тяжелого труда стоили ее гордые слова и хвастовство. Затем, когда ты увидишь ту, у кого его украли, отпусти его, но сначала произнеси над ним:

— Сердце Джоан,

Потерянное и возвращенное,

Лети обратно,

Твое путешествие окончено.

Верни ей радость,

Уйми ее боль.

Сердце Жанны,

Возвращайся домой,

и оно полетит к ней, и ты больше его не увидишь; а теперь убирайся.

Михаэль взял сердце с криком радости и ликования, а затем повернулся и выбежал из комнаты через открытую железную дверь и прошел по коридорам, уже не покрытым мягкими коврами и увешанными шелком, а унылым и голым, сделанным из холодного камня, по которому эхом отдавались его шаги.

Он поспешил из замка так быстро, как только мог, и, оказавшись снаружи, не остановился, чтобы поискать старика и чудовище, а переплыл ров и направился прямо туда, где была пришвартована его лодка, как он оставил ее почти семь лет назад, и не останавливался, пока не отплыл так далеко, что серый замок и берег почти скрылись из виду. Наконец, он снова оказался на берегу, где купил свою лодку у рыбаков; здесь он вышел на сушу и пошел пешком, пока не достиг страны Джоан и замка ее отца.

У него не было денег, его одежда была в лохмотьях, волосы были редкими и седыми, а плечи согнуты. Он был похож на бедного нищего, и ему приходилось выпрашивать еду, иначе он умер бы с голоду. И все же он был готов плакать от радости, потому что нес с собой маленькое мягкое сердечко, ради которого зашел так далеко.

Он шел день и ночь, очень торопясь, ибо знал, что семь лет почти прошли, и боялся, что уже может быть слишком поздно, что Джоан вышла замуж за другого. Наконец, после многих утомительных миль, он добрался до ее страны, приблизился к дворцу, где она жила, и здесь обнаружил, что все люди украшали свои дома и готовились к какому-то большому празднику.

Он остановился и попросил еды у женщины, стоявшей у двери дома, и когда она дала ему немного хлеба, пока ел, он попросил ее рассказать ему, что происходит и почему такое веселье.

— Это из-за свадьбы дочери короля Джоан, — сказала женщина, — завтра она должна выйти замуж за старого короля Ламберта, и свадьба будет очень пышной, но никому из жителей это не нравится, потому что он стар и уродлив, и все говорят, что он совсем не любит ее, а женится на ней только для того, чтобы стать королем этой страны, а также своей собственной. Королева очень расстроена из-за этого и в течение семи лет отказывала ему в согласии; но завтра они поженятся, и гости уже начинают прибывать во дворец, и каждый приносит какой-нибудь великолепный подарок.

— Я буду гостем на этой свадьбе, — воскликнул Михаэль, — и я принесу для невесты лучший подарок из всех, — и он снова заторопился, не обращая внимания на презрительный смех женщины.

Когда он пришел во дворец, то обнаружил, что тот увешан флагами, а перед ним воздвигнуты арки из цветов, и знатные лорды, леди и слуги стояли у дверей, встречая прибывающих гостей.

Михаэль подошел так близко, как только осмелился, боясь, как бы его не прогнали слуги, а потом увидел маленького пажа и сказал ему:

— Пожалуйста, скажи мне, где принцесса Джоан и что она делает.

— Она сидит с королем, королевой и королем Ламбертом в парадной гостиной, чтобы принимать гостей и подарки, которые они приносят, — сказал паж.

— Я гость, и я принес ей подарок, — воскликнул Михаэль, — скажи, как мне попасть во дворец, чтобы я мог отдать его ей.

Услышав это, паж расхохотался и рассказал другим слугам о словах Михаэля. Они очень рассердились и схватили Михаэля; некоторые хотели утопить его в пруду, а некоторые предложили отвести его к королю, сказав: «Не сейчас — подождите, пока свадьба не закончится, а потом мы увидим, как он накажет нищего за его дерзость».

Поэтому они отвели его в каменную башню за садовыми воротами, втолкнули в нее, и заперли дверь, и там было только одно маленькое окошко высоко наверху, забранное решетками, и из него он мог видеть дворец и сады.

Михаэль поддался отчаянию.

— К чему были все мои годы тяжелого труда, для чего я поседел и состарился раньше времени, — воскликнул он, — если в конце концов, когда я принес то, ради чего столько вытерпел, я не могу отдать это Джоан, но должен оставаться пленником и видеть, как она проходит мимо, чтобы выйти замуж за кого-то другого? — и он бросился на холодный пол и громко заплакал.

Ночью, когда он лежал и горевал, он слышал звуки веселья, музыку и смех из замка. Иногда он кричал: «Джоан! Джоан! Я здесь — я, кто столько претерпел за тебя и вернул твое украденное сердце, а ты выходишь замуж за короля Ламберта?»

Иногда он сотрясал решетку тюремного окна, но все напрасно, и наконец, когда все звуки в замке прекратились, он тихо лежал на полу, больше не заботясь о жизни.

Когда взошло солнце, и снаружи снова поднялся шум, он встал, выглянул в окно, и увидел старую няню, которая гуляла одна в саду и выглядела очень грустной. Михаэль крикнул: «Ты не узнаешь? По крайней мере, ты, кто велела мне идти и пожелала мне удачи, должна помнить меня». Услышав это, старая няня подошла к тюремному окну, посмотрела на него и сказала: «Кто ты и почему ты здесь? Мои глаза стары, и мои уши глухи, но я думаю, что видела тебя и слышала твой голос раньше».

— Семь лет назад, — ответил Михаэль, — я тоже был женихом, который приехал, чтобы жениться на вашей принцессе, и семь долгих лет я скитался, чтобы вернуть ей сердце, которого у нее не было. Иди и спроси свою королеву, почему она нарушила свое обещание ждать семь лет, пока принц Михаэль не вернется.

— Принц Михаэль! Ты действительно принц Михаэль? — радостно воскликнула старая няня. — Ты пришел вовремя, потому что наша принцесса еще не замужем, и она должна пройти здесь, направляясь в церковь. Поэтому ты должен окликнуть ее, когда она будет проходить мимо.

— Тогда держись рядом и скажи мне, когда она будет идти, — сказал Михаэль, — чтобы она не прошла мимо, не увидев меня.

Вскоре весь замок пришел в движение, зазвучали трубы, зазвенели кларнеты. Затем, когда солнце было высоко, Михаэль услышал топот лошадей и звуки музыки, и старая няня сказала ему: «Вот она»; он посмотрел сквозь решетку тюремного окна и увидел грандиозную процессию, его сердце подпрыгнуло, потому что посреди них, в золотом платье, на белой лошади ехала принцесса Джоан, и она выглядела так же прекрасно, как и тогда, когда он уехал семь лет назад.

По одну сторону от нее ехали ее отец и мать, и лицо королевы было скорбным, а глаза покраснели от слез. По другую ехал уродливый старик, которого Михаэль принял за короля Ламберта; он улыбался и кланялся людям, но те бормотали и ворчали, когда смотрели на него и видели, каким уродливым и злым он выглядел.

Когда Михаэль увидел, что они приближаются, он достал из-за пазухи маленькое розовое сердечко и нежно погладил его, шепча над ним:

— Сердце Джоан,

Потерянное и возвращенное,

Лети обратно,

Твое путешествие окончено.

Верни ей радость,

Уйми ее боль.

Сердце Жанны,

Возвращайся домой,

и тотчас же оно расправило крылья и вспорхнуло сквозь решетку тюрьмы, над головами людей, которые кричали: «Посмотрите на розовую птицу!» На мгновение оно замерло рядом с принцессой Джоан, а затем исчезло. Она вскрикнула и заплакала.

— Моя мать! Мой отец! Что случилось? О, смотрите, это Михаэль вернулся! — и прежде чем они смогли остановить ее, она повернула своего коня к тюремному окну и просунула свои белые руки сквозь решетку, чтобы обнять принца.

— Михаэль, любовь моя! — воскликнула она. — Какой ты теперь седой и измученный. Как усердно ты, должно быть, трудился для меня все эти долгие годы. Теперь, как я могу заплатить тебе, кроме как любить тебя всю свою жизнь! — и она попыталась вырвать решетку тюремного окна.

Когда люди услышали ее, они воскликнули:

— Это принц Михаэль, который ушел семь лет назад и которого мы все считали мертвым; он вернулся вовремя, чтобы жениться на нашей принцессе. Теперь у нас действительно будет свадьба, и она выйдет замуж за принца, который так долго трудился для нее, — и король, и королева, и люди засмеялись от радости. Напрасно король Ламберт гневался и кричал, что принцесса помолвлена с ним.

— Нет! — сказала королева, — она была обещана принцу Михаэлю в течение семи лет. Мы скорбим о вас, король Ламберт, но мы не можем нарушить наше королевское слово.

Тогда люди ворвались в тюрьму и вывели Михаэля, истерзанного и серого, каким он был, и принцесса Джоан поцеловала его перед всеми и умоляла, чтобы он женился на ней немедленно, чтобы каждый мог увидеть, как сильно она его любит и как благодарна ему. Итак, привели прекрасную белую лошадь с великолепным золотым седлом и украшенной драгоценными камнями уздечкой, посадили на нее Михаэля, и он поехал в церковь рядом с принцессой и женился на ней, и люди бросали перед ними цветы, и звонили колокола, и звучали трубы, и все были рады.

И когда это было сделано, Михаэль был одет в пурпур и золото, и были посланы гонцы к его отцу, матери и старому волшебнику, чтобы они могли прийти и посмотреть, как он вернулся домой победителем, и радость наполнила всю страну.

— Мы уверены, что он будет хорошим королем, — говорили люди. — Видите, он уже показал, на что способен. Конечно, никто другой никогда не смог бы найти сердце принцессы Джоан.

НОША РАЗНОСЧИКА ТОВАРОВ

Разносчик тащился по пыльной дороге со своим мешком на спине, когда увидел пасущегося на обочине осла.

— Добрый день, друг, — сказал он. — Если тебе нечего делать, может быть, ты не откажешься немного понести мой груз за меня.

— Если я так сделаю, что ты мне дашь? — спросил осел.

— Я дам тебе два золотых, — сказал разносчик, но он не сказал правды, потому что знал, — у него нет золота, чтобы дать ослу.

— Согласен, — сказал осел. Итак, они отправились в путь вместе, очень дружелюбно, осел нес мешок разносчика, а разносчик шел рядом с ним. Через некоторое время они встретили ворона, который искал червей на обочине дороги, и осел окликнул его.

— Доброе утро, черный друг. Если ты направляешься туда же, куда и мы, то тебе лучше сесть мне на спину и отгонять мух, которые меня очень беспокоят.

— И сколько ты мне заплатишь за это? — спросил ворон.

— Деньги для меня не проблема, — сказал осел, — поэтому я дам тебе три золотых.

И он тоже знал, что дает ложное обещание, потому что у него совсем не было золота, чтобы дать ворону.

— Согласен, — сказал ворон. И они пошли дальше в отличном настроении, осел нес товары разносчика, а ворон сидел на спине осла, отгоняя мух.

Через некоторое время они встретили воробья, и ворон окликнул его.

— Добрый день, маленький кузен. Не хочешь ли немного подзаработать? Если да, принеси мне немного червей с берега, пока мы будем идти, потому что я не завтракал и очень голоден.

— Что ты мне за это дашь? — спросил воробей.

— Скажем, четыре золотых, — величественно сказал ворон, — ибо за свою долгую жизнь я скопил больше, чем знаю, как потратить.

Но он знал, что это неправда, потому что у него вообще не было никакого золота.

— Очень хорошо, — сказал воробей, и они пошли дальше; осел нес мешок разносчика, ворон отгонял мух от осла, а воробей приносил червей ворону.

Вскоре они увидели вдалеке большой город, разносчик достал из своего мешка несколько шалей и тканей и повесил их на спину осла, чтобы прохожие могли увидеть и купить, если будут к этому расположены. Поверх других товаров лежало маленькое алое одеяло, и, увидев его, воробей сказал разносчику:

— Сколько ты хочешь за это маленькое одеяло? Оно мне понравилось. Назови свою цену, и ты получишь ее, какова бы она ни была, потому что мне сейчас очень нужно одеяло, — но так как у воробья не было ни пенни, он знал, что не сможет заплатить за него.

— Цена одеяла — пять золотых монет, — сказал разносчик.

— Мне кажется, это очень дорого, — сказал воробей. — Я не против дать тебе за это четыре золотых, но пять — это слишком много.

— Согласен, — сказал разносчик, усмехнулся про себя и подумал: «Теперь я смогу заплатить ослу, иначе у меня могли бы возникнуть некоторые проблемы с тем, чтобы избавиться от него».

Воробей подлетел к ворону и прошептал ему на ухо:

— Пожалуйста, заплати мне четыре золотых, которые ты мне должен, потому что мы приближаемся к городу, и я должен вернуться назад.

— Четыре золотых монеты — это действительно слишком много для того, чтобы принести несколько червей, — сказал ворон. — Абсурдно ожидать такой платы, но я дам тебе три, и ты получишь их почти сразу, — он наклонился к уху осла и прошептал: — Друг мой, тебе пора заплатить мне три золотых, которые ты обещал, потому что разносчик остановится в этом городе, и тебе не придется идти с ним дальше.

— Поразмыслив над этим, — сказал осел, — я пришел к выводу, что три золотых монеты — это слишком много, чтобы отдать их за то, чтобы отогнать несколько мух. Ты, должно быть, знал, что я пошутил, когда сказал это, но я дам тебе два, хотя и считаю, что это намного больше, чем стоила работа, — и осел повернулся к разносчику, сказав: — Теперь, добрый сэр, два золотых, пожалуйста.

— Минуточку, — сказал разносчик и, повернувшись к воробью, сказал: — Мне срочно нужны деньги за одеяло.

— Так и будет, — ответил воробей и сердито крикнул ворону: — Я хочу получить свои деньги сейчас и не могу ждать.

— В одно мгновение, — ответил ворон и снова прошептал ослу: — Почему ты не можешь заплатить мне честно? Мне стыдно за то, что я пытаюсь таким образом избавиться от своих долгов.

— Я не заставлю тебя ждать ни секунды, — сказал осел и, снова повернувшись к разносчику, крикнул: — Отдай мне мои деньги. Как не стыдно! Такой человек, как ты, пытается обмануть такое бедное животное, как я.

Тогда разносчик сказал воробью:

— Заплати мне за мое одеяло, или я сверну тебе шею.

Воробей крикнул ворону:

— Отдай мне мои деньги, или я выклюю тебе глаза.

Ворон прокаркал ослу:

— Если ты мне не заплатишь, я откушу тебе хвост.

Осел снова крикнул разносчику:

— Ты, бесчестный негодяй, заплати мне мои деньги, или я хорошенько тебя пну.

И они подняли такой шум за стенами города, что судебный пристав вышел посмотреть, в чем дело. Каждый повернулся к нему и начал громко жаловаться на другого.

— Вы — сборище негодяев и бродяг, — сказал пристав, — и вы все предстанете перед мэром, — он довольно быстро уладит ваши ссоры и будет обращаться с вами так, как вы того заслуживаете.

Услышав это, они принялись умолять, чтобы им позволили уйти, и каждый говорил, что ему вообще наплевать, заплатят ему или нет. Но пристав не стал их слушать и повел их на рыночную площадь, где сидел мэр и судил людей.

— Итак, кто у нас здесь? — воскликнул тот. — Разносчик, осел, ворон и воробей. Сборище никчемных бродяг, будь я проклят! Давайте послушаем, что они скажут в свое оправдание.

На это разносчик начал жаловаться на воробья, а воробей на ворона, а ворон на осла, а осел на разносчика.

Мэр не обратил на первых особого внимания, но посмотрел на мешок разносчика и, наконец, прервал их, сказав:

— Я убежден, что вы — группа ни на что не годных негодяев, и один из вас так же плох, как и другой, поэтому я приказываю, чтобы разносчика заперли в тюрьме, чтобы осла хорошенько выпороли, а ворону и воробью вырвали хвостовые перья, а затем выгнали из города. Что касается одеяла, то оно кажется мне единственной хорошей вещью во всем этом деле, и поскольку я не могу позволить вам оставить причину такого беспокойства у себя, я возьму его себе. Пристав, уведите заключенных.

Итак, пристав сделал, как ему было сказано, и разносчик был заперт на много дней в тюрьме.

«Очень грустно думать, в какую беду может попасть честный человек, — вздохнул он про себя, сидя и оплакивая свою тяжелую судьбу. — В будущем это будет для меня предупреждением держаться подальше от воробьев. Если бы воробей заплатил мне как следует, меня бы сейчас здесь не было».

Тем временем осла крепко лупили, и после каждого удара он кричал:

— Увы! Увы! Посмотрите, что происходит с невинным четвероногим за то, что он имеет дело с людьми. Если бы разносчик отдал мне деньги, которые задолжал, меня бы сейчас так не избили. В будущем я никогда не буду заключать сделки с людьми.

Ворон и воробей прыжками удалились из города разными дорогами, и оба были очень опечалены, потому что потеряли свои хвостовые перья, которые вырвал пристав.

— Увы! — прохрипел ворон. — Моя судьба тяжела. Но поделом мне за то, что я доверился ослу, который ходит на ногах и не может летать. Это действительно предупреждение мне никогда больше не доверять никому, не имеющему клюва.

Воробей был совершенно удручен и едва мог удержаться от слез.

— Все это из-за того, что я послушал этого ворона, — вздохнул он. — Но я должен был знать, что эти большие птицы никогда не бывают честными. В будущем я буду мудрым и никогда не заключу сделку с кем-то большим или более сильным, чем я сам.

ХЛЕБ НЕДОВОЛЬСТВА

Жил-был пекарь, у которого был очень скверный, вспыльчивый характер, и всякий раз, когда портилась партия хлеба, он приходил в такую ярость, что его жена и дочери не осмеливались к нему приближаться. Однажды случилось так, что весь его хлеб подгорел, и он бесновался от гнева. Он разбросал буханки по всему полу, когда одна, обгоревшая сильнее остальных, разломилась пополам, и из нее выполз крошечный худой чернокожий человечек, не толще угря, с длинными руками и ногами.

— Из-за чего вы поднимаете весь этот шум, мастер пекарь? — спросил он. — Если вы дадите мне приют в вашей духовке, я прослежу за выпечкой вашего хлеба и у вас никогда ни подгорит ни одна буханка.

— Скажите на милость, что это был за хлеб, если бы вы поселились в духовке и помогли его печь? — сказал пекарь. — Не думаю, чтобы он понравился моим клиентам.

— Напротив, — ответил эльф, — им он очень понравится. Это правда, что он сделает их немного несчастными, но вам это не повредит, поскольку вам не нужно есть его самому.

— Почему они должны стать несчастными? — сказал пекарь. — Если хлеб хороший, он никому не причинит вреда, а если он плохой, его не купят.

— Он будет очень вкусный, — ответил эльф, — но он сделает недовольными всех, кто его съест, и они будут считать себя очень несчастными, так это или нет; но это не причинит вам никакого вреда, и я обещаю вам, что вы будете продавать столько, сколько пожелаете.

— Согласен! — сказал пекарь. Поэтому маленький эльф забрался в печь и свернулся калачиком в темноте, и пекарь больше его не видел.

На следующий день он испек большую партию хлеба, и хотя не обратил внимания на время, когда положил его в печь и извлек, хлеб получился отменным — ни недожаренным, ни пережаренным — и пекарь пребывал в отличном настроении.

Первым человеком, который попробовал хлеб, был верховный судья. Он спустился к завтраку в приподнятом настроении, так как только что услышал, что старая тетя умерла и оставила ему много денег. Поэтому он поцеловал жену, потрепал дочерей за подбородки и сказал им, что у него для них хорошие новости. Его старая тетя оставила ему по завещанию двадцать тысяч фунтов. При этих словах его жена от радости захлопала в ладоши, а дочери подбежали к нему, поцеловали и стали умолять его дать им немного денег. Все в прекрасном настроении сели завтракать, но не успел судья попробовать хлеб, как его лицо вытянулось.

— Это превосходный хлеб, — сказал он, беря большой кусок. — Хотел бы я, чтобы все остальное было так же хорошо, — и он глубоко вздохнул.

— Что случилось? — воскликнула его жена, которая еще не начала есть. — Сегодня утром, я уверена, тебе не на что жаловаться.

— Есть! — возразил мэр. — Очень хорошо иметь двадцать тысяч фунтов, но подумай, насколько было бы лучше, если бы их было тридцать. Как много еще можно было бы купить! Или даже если бы это было двадцать пять тысяч фунтов, или даже двадцать одна. Двадцать одна тысяча фунтов — очень хорошая сумма денег, но двадцать тысяч фунтов — это совсем не хорошо. Я не уверен, что не было бы лучше, если бы их не было вовсе.

— Чепуха! — воскликнула его жена, которая теперь тоже завтракала. — Но я понимаю, почему ты так недоволен, и тоже хочу кое-что сказать. Было бы намного лучше, если бы у нас были эти деньги, когда мы были молоды и могли бы лучше распорядиться ими. Деньги очень мало полезны людям в нашем возрасте. Было бы действительно здорово, если бы они появились у нас пятнадцать лет назад. Не могу сказать, что меня это сильно волнует, но мне грустно думать, что мы не получили их раньше.

— Нет, — воскликнули дочери, — насколько лучше было бы, если бы они были у нас, а не у вас; мы молоды и можем наслаждаться, мы могли бы дать вам немного, если бы вы пожелали, но мы могли бы быть очень довольны остальным; нам вовсе не доставляет удовольствия то, что эти деньги оставлены вам.

И они начали ссориться из-за денег, и к тому времени, как завтрак был закончен, у всех у них на глазах стояли слезы, они чувствовали себя недовольными и несчастными.

Следующим, кто съел хлеб, был деревенский врач. Всю ночь он просидел с человеком, который сломал ногу, и боялся, что тот умрет, но когда наступило утро, он увидел, что больной будет жить, поэтому вернулся домой к своей жене в очень хорошем настроении, хотя и был ужасно уставшим. Жена уже позавтракала, но она все приготовила для своего мужа, и среди прочего буханку нового хлеба пекаря.

— Смотри, дорогой муж, — сказала она, — вот твой завтрак и немного хорошего, совсем свежего хлеба, потому что я знаю, он тебе нравится. Как мы должны быть рады, что этот бедняга, скорее всего, выживет.

— Да, действительно, — сказал доктор, — бодрствовать всю ночь — очень утомительно, но я не жалею об этом, когда знаю, что это приносит какую-то пользу, — затем он начал есть. — Но, в конце концов, я не уверен, что сделал что-то хорошее, вылечив этого человека. Это правда, что сломанная нога причиняла ему очень сильную боль, но, возможно, когда он снова поправится, то может сломать спину, и это будет намного хуже. Возможно, мне следовало бы оставить его умирать. Осмелюсь сказать, что, когда он совсем поправится, с ним приключатся всевозможные несчастья; мне было бы гораздо лучше не лечить его.

— Как, — удивленно воскликнула его жена, — что ты говоришь, муж? Разве ты не врач, и разве это не твое дело — лечить людей? А когда тебе это удастся, разве ты не должен радоваться?

— Лучше бы я не был врачом, — сказал муж, вздыхая. — Было бы гораздо лучше, если бы вообще не было врачей, — и он сидел и сокрушался, и ничто из того, что могла сказать его жена, не могло его развеселить.

В симпатичном маленьком коттедже рядом с домом доктора жила молодая пара, которая только что поженилась и была счастлива, как никогда. Их коттедж был увит розами и наполнен красивыми вещами, и у них было все, чего только могло пожелать их сердце. Этим утром они оба спустились вниз, улыбающиеся и счастливые, молодая жена поцеловала своего мужа и запела от радости. Они сели завтракать, щебеча, как две птички в гнездышке; но как только муж попробовал хлеб, его лицо вытянулось, и он некоторое время молчал; затем он сказал:

— Очень страшно думать о том, как мы счастливы, потому что это не может продолжаться долго. С нами обязательно случится что-то печальное, и до тех пор, пока это не произойдет, мы будем жить в страхе перед этим; ибо мы знаем, что счастье никогда не длится долго, и эта мысль меня очень печалит.

Жена тоже взяла немного хлеба.

— Что это ты такое говоришь? — сказала она. — Как ты можешь думать о таких ужасных вещах? Мне не нравится, когда ты так говоришь, и я думаю, что мне очень трудно быть замужем за человеком, который хочет быть несчастным.

— Лучшее, на что мы можем надеяться, — сказал муж, вздыхая, — это на то, что с нами случится какое-нибудь большое несчастье; тогда с нами все будет в порядке, потому что тогда мы будем знать, что узнали худшее, что могло произойти. А так мы будем жить в напряжении все наши дни.

— Ах, — воскликнула его жена, — как я несчастна. Что может быть хуже, чем иметь мужа, которому не нравится быть счастливым? Я бы хотела выйти замуж за кого-нибудь другого или вообще не иметь мужа.

Так что оба начали ворчать, поссорились и разозлились друг на друга.

Недалеко от деревни, среди полей, стоял большой красивый фермерский дом; фермер был здоровым, умным человеком, у него была хорошая жена и хорошенькие дети. Он был очень занят уборкой кукурузы, потому что была осень, и он стоял среди своих работников, давая им указания, когда они работали в поле. У него не было времени как следует позавтракать перед уходом на работу, но жена прислала ему немного свежего хлеба от пекаря, и он сел под деревом, чтобы съесть его. При этом он посмотрел на фермерский дом и с гордостью подумал, что это самая большая ферма во всей округе, и что она принадлежала его отцу, и его деду, и его прадеду до него.

«Конечно, это прекрасный старый дом, — подумал он, беря большой кусок хлеба, — он так хорошо построен и крепок», но не успел он проглотить кусок, как его мысли изменились.

— Но ведь он может когда-нибудь упасть и раздавить меня, — сказал он себе. — В конце концов, он построен из кирпича и может рухнуть в любой день. Насколько прочнее он был бы, если бы был построен из камня. Тогда у него не было такого шанса разрушиться. Когда мой прадед строил его, он должен был подумать об этом. Как эгоистичны люди, — и он стал совершенно несчастен, опасаясь, что его дом рухнет, и сокрушался, пока ел.

На кухне жена фермера была очень занята приготовлением пищи и уборкой и почти до полудня не прерывалась, чтобы поесть. Затем она взяла кусок хлеба с сыром и, съев его, прислонилась к окну, чтобы понаблюдать за своими старшими девочкой и мальчиком, Джейни и Джимми, которые должны были возвращаться из школы.

— Наш пекарь действительно печет очень приличный хлеб, — сказала она, — он почти так же хорош, как мой собственный, — и она продолжала есть, пока не увидела, что двое ее детей идут через поля вместе.

— Вот они идут, — сказала она, — какие они красивые. На самом деле, я должна была бы ими очень гордиться. Я не знаю, кто красивее, Джейни или Джимми, но, конечно, жаль, что Джейни старшая. Было бы гораздо лучше, если бы Джимми был старше ее. Это плохо, когда сестра старше брата. Если бы он был ее возраста, а она была его, это было бы действительно хорошо, потому что тогда он мог бы заботиться и присматривать за ней; сейчас же, она будет пытаться руководить им, а мальчики не любят подчиняться своим сестрам. На самом деле, я думаю, мне лучше было бы вообще не иметь детей, — слезы наполнили ее глаза, и когда ее девочка и мальчик подбежали к ней, ее лицо было очень печальным, и она, казалось, не была рада их видеть.

Так продолжалось по всей деревне. Каждый, попробовав хлеб, становился недовольным и сердитым, пока, наконец, все люди не начали роптать и жаловаться или же проливать слезы. Только сам пекарь был весел и пел, замешивая тесто, и продавал его своим покупателям с легким сердцем, потому что его торговля никогда не была такой хорошей. Каждый кусочек хлеба, который он испек, был продан сразу, так что его ни на йоту не волновали проблемы других людей, и он смеялся про себя, когда слышал, как они жалуются, и думал о словах маленького темного эльфа.

Однажды, когда он стоял, разминая тесто, у двери и насвистывая себе под нос, доктор прошел мимо и сердито посмотрел на него.

— Ради всего святого, зачем вы свистите? — спросил он. — Можно подумать, что вы так счастливы, как только может быть счастлив мужчина.

— Так оно и есть, — сказал пекарь. — Я счастлив, и, думаю, вам тоже не на что жаловаться.

— Мне не на что жаловаться! — в ярости воскликнул доктор. — Как вы смеете так оскорблять меня? Так вот что я скажу вам, мой славный друг, — я думаю, что вы очень дерзки, и если вы еще раз позволите себе так говорить со мною, я возьму свою палку и хорошенько вас отлуплю. Это невыносимо, когда одному человеку позволено говорить другому, что ему не на что жаловаться.

— Нет, вы можете жаловаться на все, что хотите, нр я этого делать не собираюсь, — воскликнул пекарь и громко рассмеялся. Это разозлило доктора еще больше, и он как раз собирался схватить пекаря, когда подошел фермер.

— Есть ли где-нибудь такая деревня, как эта? — воскликнул он. — В ней невозможно жить, здесь всегда происходят драки и ссоры. В чем дело?

— Дело в том, — воскликнул доктор, — что этот парень осмеливается говорить, будто мне не на что жаловаться, и ему тоже.

— Это чудовищно! — сказал фермер. — Он заслуживает того, чтобы его повесили. Как он смеет говорить такие вещи в такой ужасный день, как этот, при таком голубом небе и таком ярком солнце?

— Ну, господин фермер, — воскликнул пекарь, — вчера вы ворчали, потому что шел дождь, а сегодня вы ворчите, потому что светит солнце.

— Этого вполне достаточно, чтобы быть недовольным, — сказал фермер. — Вчера должно было светить солнце, а сегодня должен был пойти дождь. Вам должно быть стыдно за такие разговоры, мастер пекарь, и я думаю, что будет справедливо, если мы доставим вас к судье и посмотрим, что он думает о вашем поведении.

— Нет! — воскликнул пекарь, начиная пугаться. — Что я такого сделал, что меня должны судить?

— Что вы такого сделали? — сказал доктор. — Посмотрим, как быстро Правосудие это выяснит.

Поэтому они схватили пекаря и потащили его прочь, и когда они тащили его через деревню, люди собирались вокруг них и следовали за ними, пока не собралась довольно большая толпа.

Судья сидел у своей двери, покуривая трубку, со слезами на глазах.

— Ну и к чему весь этот шум? — воскликнул он. — Неужели меня никогда не оставят в покое? Как тяжела жизнь судьи! — Но он встал и вышел на крыльцо, чтобы встретить их.

— Послушайте, — воскликнул доктор, — вот человек, который говорит, что ему не на что жаловаться, и мы привели его к вам, чтобы узнать, следует ли его наказать или позволить продолжать так говорить.

— Конечно, нет, — воскликнул судья, — иначе мы скоро поднимем шум на всю деревню. Пусть его отведут на рыночную площадь, и я прикажу, чтобы солдаты публично выпороли его.

При этих словах бедный пекарь разрыдался и стал умолять, чтобы его отпустили, говоря, что теперь ему действительно есть на что пожаловаться, но на это правосудие разозлилось еще больше. «Тогда, — сказал судья, — вы, безусловно, заслуживаете порки за то, что сказали неправду раньше, когда заявили, что вам жаловаться не на что. Уведи его и делай, как я велю».

И они потащили пекаря на рыночную площадь и окружили его кольцом, чтобы он не мог убежать, а потом пришли два или три солдата с веревками в руках, схватили его и начали избивать перед всей толпой.

Но к этому времени все люди были так настроены против него, что некоторые из них закричали: «Давайте пойдем и снесем его дом». И они отправились к дому пекаря, разбили окна и сломали мебель, а затем некоторые из них принялись ломать печь и сорвали дверцу, а другие схватили кочерги и щипцы и разбили ее стены; в спешке и суете маленький темный эльф вылез из духовки и скрылся, никем не замеченный. Но не успел он уйти, как в людях произошла большая перемена.

Солдаты на лужайке перестали избивать пекаря и в ужасе посмотрели друг на друга, а судья крикнул:

— Остановись! Из-за чего весь этот шум? И что такого сделал этот человек, что вы избиваете его без моего приказа?

А люди в толпе перешептывались друг с другом: «Это правда, что он сделал?» — и они поспешно разошлись, пристыженные.

Судья тоже сначала выглядел несколько пристыженным, но он выпрямился и с очень важным видом сказал: «Вот, мой друг, ты прощен, а теперь иди своей дорогой и в будущем веди себя лучше»; после чего удалился с большим достоинством.

Итак, пекарь остался один на рыночной площади, и плакал от ярости и боли.

— Все это случилось из-за от эльфа, — воскликнул он, ковыляя домой. — Как только вернусь домой, я выгоню его из своей духовки и подальше от своего дома. Лучше испортить сотню порций хлеба, чем быть выпоротым за слова о том, что ты счастлив.

Но когда он добрался до своего дома, маленького смуглого человечка нигде не было видно; там не было ничего, кроме сломанной печи с разбитыми стенами.

Пекарь починил духовку, и с тех пор его хлеб стал таким же, как у других людей; но, несмотря на это, он научился быть вполне довольным, поскольку теперь знал, что есть вещи похуже, чем то, что его буханки подгорели до черноты, и он был только рад избавиться от помощи волшебного народа. Что же касается маленького черного эльфа, то о нем больше никто никогда не слышал, люди в деревне вскоре пришли в хорошее настроение и были так же счастливы и довольны, как и до того, как попробовали хлеб недовольства.

ТРИ УМНЫХ КОРОЛЯ

Старый король Роланд лежал на смертном одре, а так как у него не было сына, чтобы править после него, он послал за тремя своими племянниками, Альдоврандом, Альдебертом и Альдеретом, и обратился к ним со следующими словами:

— Мои дорогие племянники, я чувствую, что мои дни подходят к концу, и одному из вас придется стать королем, когда я умру. Но в том, чтобы быть королем, нет никакого удовольствия. Моим народом было трудно управлять, и я никогда не довольствовался тем, что я для них делал, так что моя жизнь была тяжелой, и хотя я внимательно наблюдал за всеми вами, все же я не знаю, кто больше всего подходит для ношения короны; поэтому я желаю, чтобы каждый из вас попробовал это по очереди. Ты, Альдовранд, как самый старший, будешь первым королем, и если ты будешь править счастливо, все будет хорошо; но если ты потерпишь неудачу, пусть Альдеберт займет твое место; и если он потерпит неудачу, пусть он передаст это Альдерету, и тогда вы узнаете, кто лучше всего подходит для управления.

Трое молодых людей поблагодарили своего дядю, каждый из них заявил, что сделает все возможное, вскоре после этого старый король Роланд умер и был похоронен с большой пышностью и церемониями.

Итак, Альдовранду предстояло стать королем, он был коронован, и повсюду царило великое ликование.

— Это прекрасно — быть королем, — воскликнул он с ликованием. — Теперь я могу развлекаться и делать все, что мне заблагорассудится, никто не остановит меня, и я буду лежать по утрам в постели столько, сколько захочу, ибо кто осмелится винить кого-то, если он король?

На следующее утро премьер-министр и канцлер пришли во дворец, чтобы увидеть нового короля и обсудить государственные дела, но им сказали, что его величество лежит в постели и отдал приказ, чтобы его никто не беспокоил.

— Это плохое начало, — вздохнул премьер-министр.

— Очень плохое, — повторил канцлер.

Когда они вернулись во дворец позже в тот же день, король играл в волан с некоторыми из своих придворных джентльменов и был очень зол из-за того, что его игру прервали.

— Прелестно, — воскликнул он, — что за мной, королем, посылают туда и сюда, как за лакеем. Они должны уйти и прийти в другой раз, — и, услышав это, премьер-министр и канцлер посерьезнели еще больше.

Но на следующее утро пришли главнокомандующий и лорд верховный адмирал, а также премьер-министр и канцлер, все они хотели получить аудиенцию у короля, а так как он не вставал с постели, и они не могли больше ждать, все они стояли у двери его спальни и стучали, чтобы получить доступ, пока, наконец, он не вышел в страшной ярости и, бросив им свою корону, закричал:

— Вот, пусть один из моих двоюродных братьев станет королем, ибо я больше не вынесу этого. Это доставляет гораздо больше хлопот, чем того стоит, так что Альдеберт или Альдерет могут попробовать и посмотреть, как им это понравится, но что касается меня, то с меня хватит, — он сбежал вниз и вышел из дворца, оставив премьер-министра и канцлера, генерала и адмирала в смятении смотреть друг на друга.

Альдовранд незаметно вышел из города и повернул в сторону деревни, весело насвистывая себе под нос. Пройдя немного по полям, он подошел к фермерскому дому, и увидел на соседнем лугу фермера, разговаривавшего со своими работниками. Альдовранд направился прямо к нему и, прикоснувшись к шляпе, спросил, не может ли он дать ему какую-нибудь работу.

— Работу? — воскликнул фермер, не думая, что разговаривает со своим бывшим королем. — А какую работу ты умеешь делать?

— Что ж, — сказал Альдовранд, — я не очень люблю бегать, но если вы хотите, чтобы кто-нибудь присматривал за вашими овцами или отгонял птиц от вашей кукурузы, я мог бы делать это.

— Я скажу вам, что вы можете делать, если хотите, — сказал фермер. — Мне нужен работник, который бы присматривал за моими гусями. Видите, вон они, на пустоши. Все, что вам нужно будет делать, это следить, чтобы они не разбегались, и загонять их ночью.

— Это меня вполне устроит, — воскликнул Альдовранд. — Я начну сейчас же, — и он отправился прямо на выгон, и, когда собрал гусей вместе, лег, чтобы наблюдать за ними, в отличном настроении.

— Это великолепно, — воскликнул он, — и гораздо лучше, чем быть королем во дворце. Здесь нет премьер-министра или канцлера, чтобы беспокоить меня, — и он весь день лежал, очень довольный, наблюдая за гусями.

Когда премьер-министр и канцлер узнали, что Альдовранд ушел, они в большой спешке отправились к Альдеберту, чтобы сказать ему, что настала его очередь быть королем. Но когда он услышал, что его кузен сбежал, то выглядел испуганным.

— Я сделаю все, что в моих силах, — сказал он, — но я очень мало понимаю в делах королей. Однако вы должны помочь мне, и я сделаю все, что вы посоветуете.

Услышав это, премьер-министр и канцлер пришли в восторг.

— Теперь у нас правильный король, — сказали они, и оба радостно закивали головами.

Итак, король Альдеберт был коронован, и по всей стране было великое ликование.

На следующее утро он встал рано, готовый принять своих министров, и первым пришел премьер-министр.

— Ваше величество, — сказал он, — я пришел к вам по делу большой важности. Большая часть нашего города разрушается, и очень важно, чтобы мы немедленно восстановили его. Поэтому, если вы прикажете, я прослежу, чтобы это было сделано.

— Не сомневаюсь, что вы правы, — сказал король, — молю вас, пусть немедленно начнут строить, — и премьер-министр ушел в восторге.

Едва он ушел, как вошел главнокомандующий.

— Ваше величество, — сказал он, — я хочу доложить вам о состоянии нашей армии. В последнее время нашим солдатам пришлось много воевать, и они начинают испытывать недовольство, но покойный король, ваш дядя, никогда не обращал внимания на их нужды.

— Прошу вас, сделайте, что посчитаете нужным, — сказал король Альдеберт.

— Чтобы удовлетворить их, — сказал главнокомандующий, — я думаю, что мы должны удвоить их жалованье. Это привело бы их в хорошее настроение, и все будет замечательно.

— Это, безусловно, лучший способ, — сказал Альдеберт. — Пусть это будет сделано немедленно, — и, услышав это, главнокомандующий удалился.

Когда он ушел, вошел канцлер с вытянутым лицом.

— Ваше величество, — сказал он, — я сегодня утром был в казначействе и обнаружил, что денег почти не осталось. Покойный король, ваш дядя, потратил так много, несмотря на все мои возражения, что теперь казна почти пуста. Вашему величеству следует экономить на всем, на чем только можно, следующие год или два, а также снизить жалованье солдатам и прекратить все общественные работы.

— Не сомневаюсь, что вы совершенно правы, — воскликнул король. — Вам лучше знать; пусть все будет так, как вы хотите.

На следующее утро вошел премьер-министр с хмурым лицом.

— Как же это, ваше величество? — воскликнул он. — Как только мы начинаем строить наши здания, приходит канцлер и говорит, что не даст нам денег на строительство.

Он еще не закончил говорить, когда в комнату ворвался главнокомандующий, не в силах скрыть свою ярость.

— Вчера ваше величество сказали мне, что все солдаты должны получать двойное жалованье, а сегодня утром я слышу, что вместо этого их жалованье должно быть снижено!

Его прервал вбежавший в комнату взволнованный канцлер.

— Ваше величество, — воскликнул он, — разве вы не говорили вчера, что мы должны начать экономить, что я не должен позволять тратить больше денег, и что армия должна обходиться меньшим жалованьем?

Все трое начали ссориться между собой. Увидев, как они сердятся, король Альдеберт снял свою корону и сказал:

— Я уверен, что каждый из вас совершенно прав; но я думаю, что едва ли гожусь на роль короля. На самом деле, я полагаю, вам лучше найти моего кузена Альдерета и позволить ему короноваться, а я поищу счастья в другом месте.

Он выскользнул из комнаты, сбежал по лестнице и выбежал из дворца, прежде чем его смогли остановить.

Он быстро шел по большой дороге в сельскую местность, тем же путем, что и Альдовранд.

Пройдя немного, он встретил странствующего жестянщика, который сидел на обочине дороги и чинил жестяные кастрюли, а рядом с ним горел маленький костер.

Альдеберт стоял, наблюдая за ним, и, наконец, сказал:

— Как ловко вы заштопали эти дыры! Вы должны вести приятную жизнь, переходя от дома к дому по зеленым переулкам и чиня посуду. Как вы думаете, я мог бы научиться этому, если бы вы учили меня?

Лудильщик, который был стариком, посмотрел на него и сказал:

— Ну, я не возражаю испытать тебя, если ты хочешь пойти со мной, потому что мне иногда нужен сильный молодой человек, который помогал бы мне катить мою маленькую тележку; я научу тебя своему ремеслу, и посмотрим, что ты сможешь из этого сделать.

Альдеберт обрадовался и пошел с лудильщиком.

Когда узнали, что он ушел, премьер-министр и канцлер в смятении посмотрели друг на друга.

— Так не пойдет, — воскликнули они, — мы должны немедленно отправиться к принцу Альдерету, и будем надеяться, что справится лучше, чем его кузены.

Когда принц Альдерет услышал, что настала его очередь править, он подпрыгнул от радости.

— Наконец-то, — воскликнул он, — я покажу, каким на самом деле должен быть король. Мои кузены ни на что не годились, но теперь они увидят, насколько я буду другим.

Он был коронован, и снова по всей стране царило великое ликование.

На следующий день он сидел в комнате, чтобы принять канцлера и премьер-министра и услышать, что они хотели сказать.

— Друзья мои, — сказал он им, — хороший король должен быть как отец для своего народа, и это то, кем я хочу быть. Я намерен все устроить сам, и если люди будут повиноваться мне и делать то, что я прикажу, они обязательно станут процветающими и счастливыми.

Услышав это, и премьер-министр, и канцлер выглядели встревоженными, и канцлер сказал:

— Я боюсь, ваше величество, что вашему народу не понравится, если в его дела будут слишком сильно вмешиваться.

На это король очень рассердился и велел им заниматься своими делами, а не пытаться учить его.

Когда они ушли, он отправился на прогулку по своему городу, чтобы увидеть его и узнать его жизнь; но сразу же по возвращении во дворец он послал за премьер-министром, а когда тот прибыл, сказал:

— Я уже вижу, что многое нужно изменить в моем королевстве. Мне не нравятся дома, в которых живут многие люди, и даже платья, которые они носят; но что поражает меня больше всего, так это то, что, куда бы я ни пошел, я чувствую сильный запах горохового супа. Так вот, нет ничего более вредного для здоровья, чем гороховый суп, и поэтому с моей стороны было бы неправильно позволять людям продолжать его есть. Поэтому я приказываю, чтобы никто больше не готовил и не ел гороховый суп в пределах моего королевства под страхом смерти.

Премьер-министр принял очень серьезный вид и начал говорить:

— Ваше величество, вашим подданным наверняка не понравится, если им будут мешать есть и пить то, что им нравится!

Но король закричал в ярости:

— Немедленно иди и делай, как я тебе говорю.

Поэтому премьер-министру пришлось подчиниться.

Рано утром на следующий день, когда король встал, он услышал сильный шум под своим окном, а когда он пошел посмотреть, что это было, то увидел огромную толпу людей, и все кричали: «Король, король! Где этот король, который желает диктовать нам, что мы должны есть и пить?»

Увидев их, он ужасно испугался и сразу же послал за премьер-министром и канцлером, чтобы те пришли ему на помощь.

— Пожалуйста, идите и скажите им, чтобы они ели то, что им нравится, — воскликнул он, когда они прибыли. — Но, знаете ли, я нахожу, что мне совсем не подходит быть королем. Вам лучше всего снова попробовать Альдовранда или Альдеберта, — и с этими словами он снял свою корону, положил ее и выскользнул из дворца, прежде чем премьер-министр или канцлер смогли его остановить.

Он вышел через заднюю дверь и бежал, бежал, бежал, пока не оставил город далеко позади и не вышел на сельские поля — тем же путем, что и два его кузена; и когда он шел, то встретил трубочиста, который тащился, неся свои длинные метлы на плече.

— Друг мой, — воскликнул Альдерет, останавливая его, — больше всего на свете я хотел бы быть трубочистом и научиться чистить дымоходы. Могу я пойти с тобой, а ты бы учил меня своему ремеслу?

Трубочист выглядел удивленным, но ответил.

Да, Альдерет мог пойти с ним, если хочет, а так как он сейчас шел к фермерским домам, чтобы очистить дымоходы, он мог бы начать учить его сразу.

Альдерет пошел с трубочистом, прихватив несколько метел.

Через некоторое время люди за пределами дворца притихли, когда услышали, что король больше не будет им мешать. И когда все снова стихло, премьер-министр и канцлер отправились на поиски короля, но его нигде не было.

— Так не пойдет, — воскликнули они. — У нас должен быть король, так что нам лучше вернуть одного из прежних.

Поэтому они начали искать Альдовранда или Альдеберта.

Они искали их по всему городу и, наконец, вышли на ту же проселочную дорогу, по которой ушли трое кузенов, и там увидели Альдовранда, лежащего на лугу и наблюдающего за стаей гусей.

— Добрый день, друзья мои, — воскликнул он, увидев их. — Как идут дела во дворце? Я надеюсь, что моим кузенам нравится править лучше, чем мне. Я же весь день мирно лежу здесь и наблюдаю за своими гусями, и это гораздо приятнее, чем быть королем.

Тогда премьер-министр и канцлер рассказали ему обо всем, что произошло, и умоляли его снова вернуться с ними во дворец, но Альдовранд на это откровенно рассмеялся.

— Ни за что! — воскликнул он. — Ни за что я не хотел бы снова стать королем. Вам лучше пойти и найти моего кузена Альдеберта и попросить его. Я видел, как он шел по дороге с жестянщиком, помогая ему чинить кастрюли. Так что идите и просите его, а меня оставьте в покое присматривать за моими гусями.

Премьер-министру и канцлеру пришлось отправиться дальше.

Они тащились все дальше и дальше, пока, наконец, не встретили Альдеберта, который сидел на обочине дороги, чинил жестяной чайник и весело насвистывал.

— Привет, кто это у нас здесь? — воскликнул он. — Премьер-министр и канцлер! Я очень рад видеть вас обоих. Посмотрите, каким умелым я стал; я учусь быть лудильщиком, и я сам залатал эту дыру.

Премьер-министр и канцлер умоляли его оставить свои чайники, вернуться во дворец и стать королем, но он снова принялся за работу, усерднее, чем когда-либо, и сказал:

— Нет; пойдите и спросите моих кузенов, которые оба намного умнее меня. Я совсем не гожусь для этого, но я очень хороший мастер, и это мне нравится гораздо больше.

— Что же нам делать? — воскликнул премьер-министр. — Мы не знаем, куда делся Альдерет.

— Я видел, как он недавно проходил здесь с трубочистом, — сказал Альдеберт, — он вошел вон в тот фермерский дом, так что вам лучше всего поискать его там.

Итак, премьер-министр и канцлер отправились на ферму. В дверях стояла жена фермера, но когда ее спросили, видела ли она проходящего мимо короля, она удивленно уставилась на них.

— Нет, — сказала она, — здесь не было никого, кроме нашего трубочиста и его ученика. Они сейчас там, чистят дымоход.

Услышав это, премьер-министр и канцлер сразу же побежали в фермерский дом и увидели старого трубочиста, стоявшего у кухонного камина.

— А где же другой трубочист? — закричали они.

— Он полез в дымоход и как раз собирается начать чистить, — сказал старик. — Так что, если вы хотите поговорить с ним, вы должны кричать.

Они стали кричать.

— Король Альдерет, король Альдерет! — кричали они так громко, как только могли, но он не слышал. Тогда канцлер опустился на колени перед решеткой, просунул голову в дымоход и позвал:

— Король Альдерет, король Альдерет! Это премьер-министр и я, канцлер, пришли, чтобы отвести ваше величество обратно во дворец.

Когда Альдерет услышал их, он задрожал всем телом, но ответил:

— Я не собираюсь спускаться; я не хочу быть королем. Я собираюсь быть трубочистом, и это мне нравится гораздо больше. Я не спущусь, пока вы не уйдете, а теперь вам лучше поторопиться, потому что я собираюсь начать чистить, и вся сажа упадет вам на голову, — а затем они услышали стук метлы в дымоходе, и целый ливень сажи упал на голову канцлера.

Премьер-министр и канцлер, безутешные, отправились в город.

— Мы должны пойти и поискать короля в другом месте, — сказали они. — Нет смысла просить вернуться Альдовранда, Альдеберта и Альдерета.

Поэтому они оставили одного — его гусям, другого — его жестянкам, а третьего — чистить дымоходы; таков был конец трех умных королей.

МУДРАЯ ПРИНЦЕССА

Давным-давно жил король, жена которого умерла и оставила ему одну маленькую дочь, которую звали Фернанда. Она была очень доброй и хорошенькой, но в детстве досаждала своим дамам, задавая им вопросы обо всем, что видела.

— Вашему высочеству не следует желать знать слишком много, — сказали они ей, на что принцесса Фернанда вскинула свою маленькую головку и сказала:

— Я хочу знать все.

Когда она выросла, у нее были учителя и дамы, которые учили ее, и она изучила каждый язык и каждую науку; и все же говорила:

— Этого недостаточно; я хочу знать больше.

В глубокой подземной пещере жил старый Волшебник, который был так мудр, что его лицо было почти черным от морщин, а длинная белая борода ниспадала до ног. Он знал все виды магии, и каждые день и ночь сидел, корпя над своими книгами, пока, казалось, ему больше нечему было учиться.

Однажды ночью, когда все уснули, принцесса Фернанда встала, тихо спустилась по лестнице, никем не услышанная, вышла из дворца и прокралась в пещеру Волшебника.

Старик сидел на своем низком табурете и читал огромную книгу при тусклом зеленом свете, но он поднял глаза, когда принцесса вошла в низкий дверной проем, и посмотрел на нее. На ней было голубое с серебром платье, ее светлые волосы были распущены и волнами ниспадали до талии.

— Кто ты такая и что тебе от меня нужно? — коротко спросил он.

— Я принцесса Фернанда, — сказала она, — и я хочу быть вашей ученицей. Научите меня всему, что вы знаете.

— Почему ты этого хочешь? — спросил Волшебник. — Ты не станешь от этого лучше или счастливее.

— Я сейчас несчастна, — сказала принцесса, устало вздыхая. — Научите меня, вы найдете во мне способную ученицу, и я заплачу вам золотом.

— Я не возьму твоего золота, — ответил Волшебник, — но приходи ко мне каждую ночь в этот час, и через три года ты будешь знать все, что знаю я.

Каждую ночь принцесса спускалась в пещеру Волшебника, пока весь двор спал. И люди удивлялись ей все больше и больше и говорили: «Как много она знает! Как она мудра!»

Когда прошло три года, Волшебник сказал ей: «Все! Теперь мне нечему тебя научить. Ты такая же мудрая, как и я». Принцесса поблагодарила его и вернулась во дворец своего отца.

Она была очень мудра. Она знала языки всех животных. Рыбы выплывали из глубин на ее зов, а птицы слетали с деревьев. Она могла сказать, когда поднимется ветер, а когда море успокоится. Она могла бы превратить своих врагов в камень или подарить несметные богатства своим друзьям. Но, несмотря на все это, когда она улыбалась, ее улыбка была очень грустной, а глаза всегда были полны печали. Она сказала, что устала; ее отец подумал, что она больна, и хотел послать за врачами, но она остановила его.

— Как врачи могут помочь мне, отец, — сказала она, — если я знаю больше, чем они?

Однажды ночью, через год после того, как она получила свой последний урок у Волшебника, она встала и вернулась в его пещеру; он поднял глаза и увидел ее, стоящую перед ним, как прежде.

— Чего ты хочешь? — спросил он. — Я научил тебя всему, что знаю.

— Ты многому меня научил, — сказала она, падая на колени рядом с ним, — но я не знаю одного — научи меня и этому — как быть счастливой.

— Нет, — сказал Волшебник с очень печальной улыбкой, — я не могу научить тебя этому, потому что сам этого не знаю. Иди и спроси об этом у тех, кто знает и мудрее меня.

Принцесса покинула пещеру и спустилась к морскому берегу. Всю ту ночь она провела, сидя на скале, выступающей в море, наблюдая за небом и луной, появляющейся и исчезающей за облаками. Море вздымалось вокруг нее, дул ветер, но она не боялась их, а когда взошло солнце, воды успокоились, и ветер стих. Жаворонок поднялся с полей и полетел прямо в небеса, распевая так, словно его сердце готово было разорваться от чистой радости.

— Несомненно, эта птица счастлива, — сказала себе принцесса и позвала ее на ее родном языке.

— Почему ты поешь? — спросила она.

— Я пою, потому что счастлив, — ответил жаворонок.

— А почему ты счастлив? — спросила принцесса.

— Счастлив? — сказал жаворонок. — Бог так добр. Небо такое голубое, а поля такие зеленые. Разве этого недостаточно, чтобы сделать меня счастливым?

— Тогда научи меня, чтобы я тоже могла быть счастлива, — сказала принцесса Фернанда.

— Я не могу, — сказал жаворонок, — я не знаю, как учить, — а затем он поднялся, напевая, в синеву над головой, а принцесса Фернанда вздохнула и вернулась обратно во дворец.

За дверью она встретила свою маленькую комнатную собачку, которая залаяла и запрыгала от радости, увидев ее.

— Песик, — сказала она, — бедный песик, ты так рад меня видеть? Почему ты так счастлив?

— Почему я так счастлив? — удивленно ответила маленькая собачка. — У меня есть много еды, и мягкая подушка, на которой можно отдохнуть, и ты, чтобы ласкать меня. Разве этого недостаточно, чтобы сделать меня счастливым?

— Мне этого мало, — сказала принцесса, вздыхая; но собачонка только завиляла хвостом и лизнула ее руку.

В ее комнате была любимая маленькая горничная принцессы Дорис, складывавшая ее платья.

— Дорис, — сказала она, — ты выглядишь очень веселой. Почему ты так счастлива?

— Потому, ваше королевское высочество, что я иду на ярмарку, — ответила Дорис, — и Люк должен встретить меня там; только, — добавила она, слегка надув губки, — я бы хотела, чтобы у меня была красивая новая шляпка, которую я могла бы надеть к своему новому платью.

— Значит, ты не совсем счастлива, поэтому не можешь научить меня, — сказала принцесса Фернанда и снова вздохнула.

Вечером, на закате, она встала и вышла в деревню, и у двери первого коттеджа, к которому она подошла, сидела женщина, кормившая ребенка грудью и убаюкивавшая его, чтобы он уснул. Ребенок был толстеньким и румяным, и мать с гордостью смотрела на него.

Принцесса остановилась и заговорила с ней.

— У вас чудесный маленький ребенок, — сказала она. — Конечно, вы должны быть очень счастливы.

Женщина улыбнулась.

— Да, — сказала она, — так и есть; только сейчас мой муж ушел в море, а так как он опаздывает, это меня беспокоит.

— Тогда ты не сможешь научить меня, — сказала принцесса, вздыхая и удаляясь. Она брела дальше, пока не подошла к церкви, в которую и вошла. Внутри все было тихо, так как церковь была пуста; но перед алтарем, на великолепных носилках, лежало тело молодого человека, убитого на войне. Он был одет в свой мундир, грудь его была увешана медалями, а рядом с ним лежала шпага. Он был убит выстрелом в сердце, но его лицо было спокойным, а губы улыбались. Принцесса подошла к нему и посмотрела на спокойное лицо. Затем она наклонилась, поцеловала холодный лоб, и позавидовала солдату.

— Если бы он мог говорить, — сказала она, — он, конечно, мог бы научить меня. Ни одни живые губы никогда не могли бы так улыбаться.

Затем она подняла глаза и увидела белого ангела, стоящего по другую сторону гроба, и она поняла, что это Смерть.

— Ты научила его, — сказала она, протягивая руки. — Ты не научишь меня так улыбаться?

— Нет, — сказала Смерть, указывая на медали на груди мертвеца, — я учила его, пока он исполнял свой долг. Я не могу научить тебя. — И с этими словами она исчезла.

Принцесса вышла из церкви и спустилась к берегу моря. Дул сильный ветер, маленький ребенок играл на камнях, соскользнул с них в воду, боролся с волнами, и должен был скоро утонуть, потому что в том месте было очень глубоко.

Когда принцесса увидела это, она нырнула в воду, поплыла туда, где был ребенок, и, взяв его на руки, положила на камни, но волны были такими сильными, что она едва могла удержаться. Когда она попыталась сама ухватиться за камни, то увидела Смерть, идущую к ней по воде, и с радостью повернулась, чтобы встретить его.

— Теперь, — сказала та, обнимая ее, — я научу тебя всему, что ты хочешь знать, — и она увлекла ее под воду.

* * *

Слуги короля нашли ее лежащей на берегу, с бледным лицом и холодными губами, но улыбающейся так, как она никогда раньше не улыбалась, и ее лицо было очень спокойным. Они отнесли ее домой и уложили на погребальные носилки, покрытые золотом и серебром.

— Она была такой мудрой, — всхлипывала ее маленькая служанка, вкладывая цветы в холодную руку, — она знала все.

— Не все, — сказал жаворонок, — потому что она попросила меня, каким бы невежественным я ни был, научить ее, как быть счастливой.

— Это было единственное, чему я не мог ее научить, — сказал старый Волшебник, глядя в лицо мертвой принцессы. — И все же я думаю, что теперь она, должно быть, мудрее меня и тоже это поняла. Посмотрите, как она улыбается.

Content

Мэри де Морган
ОЖЕРЕЛЬЕ ПРИНЦЕССЫ ФИОРИМОНДЫ
и другие истории

ОЖЕРЕЛЬЕ ПРИНЦЕССЫ ФИОРИМОНДЫ

СТРАНСТВИЯ АРАСМОНА

СЕРДЦЕ ПРИНЦЕССЫ ДЖОАН

НОША РАЗНОСЧИКА ТОВАРОВ

ХЛЕБ НЕДОВОЛЬСТВА

ТРИ УМНЫХ КОРОЛЯ

МУДРАЯ ПРИНЦЕССА