Энн Хелен Петерсон

Хватит выгорать. Как миллениалы стали самым уставшим поколением

Anne Helen Petersen

CAN’T EVEN

Copyright © 2020 by Anne Helen Petersen. Печатается с разрешения Janklow & Nesbit Associates

All rights reserved

© Anne Helen Petersen, 2020

© В. Овсянникова, перевод, 2022

© ООО Издательство «АСТ» 2022

Предисловие автора

«Миллениалы обречены». Так Энни Лоури назвала статью, которую написала после пары недель тотального карантина, вызванного распространением вируса COVID-19. Она подробно разобрала множество ситуаций, в которых миллениалы как поколение полностью облажались. «Миллениалы вышли на работу в период наихудшего кризиса со времен Великой депрессии», – пишет она. «Обремененные долгами, неспособные разбогатеть и застрявшие на низкооплачиваемой, бесперспективной работе, они никогда не обретут той финансовой безопасности, которой наслаждались их родители, бабушки, дедушки или даже старшие братья и сестры». И теперь, в наилучшем для зароботков возрасте они столкнулись с «экономической катастрофой мощнее Мирового экономического кризиса, и это почти гарантирует, что миллениалы станут первым поколением в современной американской истории, которое окажется беднее своих родителей»[1].

Для многих миллениалов подобные статьи будут не столько откровением, сколько доказательством: да, мы облажались, но нам не везет уже долгое время. Даже когда фондовый рынок рос, официальные показатели безработицы снижались, и экономическая ситуация конца 2010-х годов была якобы благополучна, только единицы чувствовали себя хотя бы отчасти в безопасности. На самом деле, мы просто сидели как на иголках, ждали, когда почва уйдет из-под ног; ощущение только что достигнутой хоть какой-то финансовой безопасности, устойчивой занятости и в то же время уверенности в том, что это не исчезнет, было метафоричным. Неважно, как усердно и долго ты работал, как предан был своему делу, как сильно радел за него. Ты все равно оставался один, паникуя и снова удивляясь тому, насколько ошибочен был заготовленный поэтапный план действий, в котором утверждалось, что если ты сделаешь то-то, то придешь к тому, что было запланировано.

Но, опять же, миллениалов этим не удивишь. Мы не ждем, что работа или компании, которые ее предоставляют, будут существовать вечно. Столь многие живут под шквалом долгов, которые того и гляди их поглотят. Мы устали от попыток сохранить хоть какое-то равновесие: в отношениях с детьми, близкими, в финансовой сфере. Нас приучили к нестабильности.

На протяжении десятилетий для миллионов людей в регионах США и во всем мире нестабильность была образом жизни. Бедность и статус беженца приучают к этому. Однако отличие в том, что миллениалы (особенно белые из среднего класса) так себя не позиционировали. Как и предыдущие поколения, нас кормили меритократией и исключительностью: у всех нас способности льются через край, а чтобы их раскрыть, нужно упорно трудиться и быть этим одержимым. Независимо от своего положения можно обрести стабильность, если усердно трудиться.

Задолго до распространения COVID-19 миллениалы начали понимать, насколько опустошающей, насколько удручающе фантастичной на самом деле была эта сказка. Было также понятно, что люди продолжают рассказывать ее своим детям и сверстникам: в редакционных колонках New York Times, справочниках – потому что отказаться от нее – значит признать, что рухнула не только американская мечта, но и вся Америка. Потому что извечные песни о стране возможностей и доброжелательной мировой сверхдержаве – ложь. Это крайне обескураживающая мысль, но те, кто не руководствуются привилегиями «белизны», «белого» класса или гражданства, уже давно ее поняли. Некоторые только сейчас осознают масштаб бедствий. Другие давно все осознали и мирились с этим всю жизнь.

Составляя текст в разгар пандемии, я поняла, что COVID-19 – великий проявитель. Стало понятно, кем и чем ты дорожишь, что тебе нужно, чего ты хочешь, кто думает о других, а кто – только о себе. Пандемия показала, что «незаменимые» сотрудники – на самом деле «расходный материал», укрепила системный расизм и, как следствие, повысила уязвимость перед болезнью. Она показала некомпетентность нынешнего федерального руководства, опасность годами взращиваемого недоверия к науке, в результате которого производство медицинского оборудования превратилось в бизнес, ставящий прибыль превыше всего. Наша система здравоохранения сломана. И социальные программы тоже. Мы не в состоянии проводить испытания. Сломана сама Америка, а вместе с ней и мы.

Когда COVID-19 только начал распространяться в Китае, я вносила последние правки в книгу. Когда города начали закрываться, мы с редактором задумались, как отразить тектонические эмоциональные, экономические и физические изменения, которые сопровождали распространение болезни. Но я не хотела вклинивать комментарии в каждую главу, делая вид, будто каждый раздел написан с учетом этих сдвигов. Это было бы трудно, и мне это казалось чем-то странным, фальшивым.

Взамен я хочу предложить читателям воспринимать каждый довод в этой книге, каждый анекдот, каждую надежду на перемены как преувеличение и приободрение. Работа и раньше была дерьмовой и нестабильной, теперь это только усилилось. Воспитывать детей всегда было изнурительно и казалось невозможным, а теперь и подавно. Так же и с ощущением, что работа бесконечна, что новости подавляют нас и что мы слишком устали добиваться чего-то, хоть отдаленно напоминающего настоящий досуг или отдых. Последствия следующих нескольких лет не изменят отношения миллениалов к выгоранию и нестабильности, которая его подпитывает. Во всяком случае, это лишь сильнее укоренится в поколенческой идентичности.

Но все может измениться. Таков рефрен этой книги, и это тоже остается правдой. Возможно, чтобы выразить это чувство, нам всего лишь нужен неопровержимый поворотный момент: возможность не просто порассуждать, но придумать другой план, другой образ жизни, выбравшись из-под обломков старого и исходя из новой ясности, принесенной пандемией. Я не говорю об утопии как таковой. Я говорю об ином отношении к работе, личной ценности, стимулам прибыли и о радикальной идее, что каждый из нас имеет значение, что мы действительно важны и достойны заботы и защиты. Не благодаря трудоспособности, а просто так. Если вы думаете, что это слишком радикально, я не знаю, как убедить вас заботиться о других людях.

Это правда, что миллениалы обречены, как говорит Лоури. По крайней мере, в нынешней системе. Но тот же мрачный прогноз верен и для широких слоев поколения X, бумеров и подтвердится для поколения Z. Основная ясность, которую привнесла пандемия, заключается в том, что сломалось, испоганилось или провалилось не какое-то одно поколение. А вся система.

Вступление

«Мне кажется, у тебя выгорание, – мягко предположила редактор BuzzFeed по Skype. – Возьми пару отгулов».

Это был ноябрь 2018, и, если честно, меня очень оскорбила эта мысль. «Нет у меня выгорания, – ответила я. – Я просто пытаюсь понять, о чем хочу писать дальше».

Сколько себя помню, я работала без остановки: сначала аспирантом, потом профессором, теперь журналистом. В 2016 и 2017 годах я ездила за политическими кандидатами по всей стране, охотилась за историями, часто писала тысячи слов за день. В ноябре за неделю я успела проинтервьюировать выживших после стрельбы в Техасе и после этого отправиться на неделю в крошечный городок в Юте, чтобы выслушать истории десятков женщин, бежавших из полигамной секты. Работа воодушевляла и заряжала меня силами, именно поэтому остановиться было почти невозможно. К тому же я успела отдохнуть после выборов. По идее я должна была посвежеть. А то, что я готова была разрыдаться при каждой беседе с редакторами? К делу не относится.

Но все же я согласилась взять пару выходных как раз перед Днем благодарения. Знаете, чем я занималась? Пыталась написать проект книги. Не этой, а более тяжелой и обязательной к написанию. Естественно, лучше мне не стало, потому что я стала работать еще больше. Но к тому моменту я уже ничего не чувствовала. Сон не помогал, спорт тем более. Я ходила на массаж и к косметологу; мне понравилось, но эффект был непродолжительным. Вроде бы помогало чтение, но все интересные мне темы были связаны с политикой, отчего я просто возвращалась к вопросам, которые меня выматывали.

Только ноябрьские ощущения не были для меня в новинку. Уже несколько месяцев я мучилась от одной мысли о подготовке ко сну и ритуалов, которые нужно исполнить, чтобы ответственно добраться от дивана до кровати. Меня не радовал отпуск, точнее, отпуск был еще одним пунктом в списке дел. Я одновременно возмущалась и жаждала встречи с друзьями, но, как только переехала из Нью-Йорка в Монтану, бросила попытки завести новые знакомства. Я чувствовала себя оцепеневшей, апатичной, попросту… пустой.

Сейчас я понимаю, что совершенно, дико, полностью выгорела, но я не осознавала этого, ведь мое состояние не было похоже на знакомое мне изображение или описание выгорания. Не было никакого драматического выхлопа, бессилия, я не восстанавливалась на пляже или в уединенной хижине. Я думала, выгорание – это как простуда, которую подхватываешь и выздоравливаешь, поэтому и не успела заметить симптомы. Я месяцами тлела, как кучка углей.

Когда редактор сказала о выгорании, я вскипятилась: как другие целеустремленные достигаторы, я не билась в стены, я их обходила. Выгорание противоречило моим представлениям о работоспособности и личности журналиста. Хотя я отказывалась называть это выгоранием, было видно, что внутри меня что-то сломалось: мой список дел, а точнее, его нижняя часть, аккуратной постыдной стопочкой так и переходила из недели в неделю.

Ни одна из этих задач, по сути, не была важной. Заурядные текущие ежедневные дела. Но что бы я ни делала, я не могла заставить себя отнести ножи на заточку, отдать на подбивку любимые ботинки, разобраться с бюрократией или позвонить и найти клеймо, чтобы мою собаку нормально зарегистрировали. В углу комнаты месяцами стоял подарок, который я все никак не могла отправить другу, а на столе лежало возмещение за контактные линзы на ощутимую сумму. Все эти затратные, не приносящие удовлетворения задачи казались одинаково невыполнимыми.

И я знала, что не единственная сопротивляюсь спискам дел: интернет переполнен историями людей, которые не могли заставить себя разобраться в регистрации на голосование, или подать заявление на страховую выплату, или вернуть одежду, которую заказали в сети. Если я не могла понять, о чем хочу писать, я, в конце концов, могла написать о явлении, которое в шутку назвала «деловой паралич». Я начала анализировать огромный пласт статей, в основном написанных миллениалами и опубликованных на сайтах для миллениалов. Они писали о повседневных стрессах «взрослости» – этим словом принято описывать страх перед выполнением или чувство гордости за выполнение задач, которыми обычно занимаются родители. В одной статье говорится: «Как правило, современный миллениал рассматривает зрелость как ряд действий, а не как состояние. Таким образом зрелость становится глаголом». И часть зрелости – это выполнение задач из нижней части списка дел несмотря на их трудность.

По мере чтения стало ясно, что на самом деле существует три типа взрослых задач: 1) раздражающие потому, что вы раньше с ними не сталкивались (оплачивать налоги, заводить друзей за пределами школы); 2) раздражающие потому, что подчеркивают, что быть взрослым – значит тратить деньги на крайне скучные вещи (пылесосы, газонокосилки, лезвия); 3) не просто раздражающие, но еще и отнимающие много времени и чрезмерно запутанные (найти терапевта, подать заявку на медицинскую компенсацию, отказаться от кабельного телевидения, отписаться от спортзала, объединить кредиты на учебу, выяснить, можно ли и каким образом стать участником государственных программ поддержки).

Взрослость – и, как следствие, выполнение задач из списка дел – это тяжело, потому что жить в современном мире одновременно и проще, чем когда-либо, и непостижимо сложнее. В этом плане я поняла, почему избегала задач, зависших в моем списке дел. Ежедневно нам нужно выполнять задачи, ходить в места, для которых в первую очередь нужны наши умственные силы. Но эти силы всегда заканчиваются, и когда вы притворяетесь, что полны энергии, наступает выгорание.

Но мое выгорание не ограничилось растущим списком незакрытых дел. Если быть честной с самой собой – по-настоящему, так, что становится не по себе, – эти дела были лишь самым явным признаком гораздо более серьезного недуга. Что-то случилось не только с моей повседневностью. Что-то было неправильно со всей моей зрелой жизнью.

Оказалось, что все эти дела отвлекали не только меня, но многих миллениалов от величайшей задачи – задачи постоянно работать. Где я научилась постоянно работать? В школе. Почему я постоянно работала? Потому что боялась не найти работу. Почему, с тех пор как я ее нашла, я постоянно работаю? Потому что я боюсь ее потерять, потому что моя ценность как работника и как человека теперь единое целое. Я не могу избавиться от ощущения нестабильности, ощущения, что все, ради чего я тружусь, может исчезнуть. И не могу примирить эту мысль с идеей, которую вбивали в меня с детства: если я буду усердно работать, все получится.

Тогда я составила список литературы. Я прочитала, как бедность и экономическая неустойчивость влияют на нашу способность принимать решения. Я изучила определенные тенденции в студенческом кредитовании и домовладении. Я увидела, как мода на «планируемое воспитание» среди родителей в 80-х и 90-х годах связана с переходом от свободных, неструктурированных игр к организованным занятиям и спортивным лигам. Начала вырисовываться схема, я наложила ее на свою жизнь, заставив себя пересмотреть собственную историю и то, как я ее представляла. Я пошла прогуляться со своим партнером, не таким «престарелым миллениалом», как я, который вырос в разгар эпохи в еще более академически и финансово конкурентной среде. Мы сравнили, чем за пару лет мое детство стало отличаться от его детства? Как наши родители моделировали и продвигали идею работы как всецело поглощающего занятия? Как мы сформулировали для себя цель «досуга»? Что именно обострило мои трудоголические наклонности в аспирантуре? Почему мне нравилось писать диссертацию на Рождество?

Я начала писать, пытаясь ответить на эти вопросы, и не могла остановиться. Черновик раздувался: 3 000 слов, 7 000, 11 000. За день я с легкостью написала 4 000 слов. Я пыталась выявить состояние, которое стало настолько привычным, настолько вездесущим, что я перестала осознавать его как состояние. Оно просто стало моей жизнью. И теперь я подбирала слова для его описания.

Я писала не только о личном опыте работы, деловом параличе или выгорании. Я писала о трудовой этике, тревоге и усталости, характерных для мира, в котором я выросла, контекста, в котором я поступала в колледж и пыталась найти работу, реальности жизни во время крупнейшего экономического краха со времен Великой депрессии, быстрого и повсеместного распространения цифровых технологий и социальных сетей. Короче говоря, я писала о том, как быть миллениалом.

* * *

Впервые психологический диагноз «выгорание» поставил психолог Герберт Фрейденбергер в 1974 году, описав случаи физического или психического упадка в результате переутомления[2]. Выгорание существенно отличается от истощения, несмотря на связь этих состояний. При истощении человек устает настолько, что не может дальше заниматься делами; при выгорании он устает и заставляет себя работать в течение нескольких дней, недель, а то и лет.

Когда вы находитесь на пике выгорания, чувство удовлетворения, которое приходит после выполнения изнурительной задачи – сдачи экзамена, завершения масштабного рабочего проекта – никогда не приходит. «Переутомление, испытываемое при выгорании, сочетает в себе сильное желание завершенности и мучение от того, что оно недостижимо, что всегда есть какая-то потребность, тревога или отвлекающий фактор, которые невозможно заглушить», – пишет Джош Коэн, психоаналитик, специализирующийся на проблеме выгорания. «Выгорание наступает, когда исчерпаны все внутренние ресурсы, но возможности освободиться от нервной тяги продолжать работу нет»[3]. Это ощущение иступляющей усталости, которая никак не проходит даже после сна и отпуска. Вы понимаете, что едва держитесь на плаву и даже малейший сдвиг – болезнь, поломка машины, сломанный водонагреватель – может потопить вас и вашу семью. Это сведение жизни к одному бесконечному списку дел и ощущение, что вы превратились в рабочего робота с физическими нуждами, которые вы изо всех сил стараетесь игнорировать. Кажется, что разум испепелен, как выражается Коэн.

В своих работах о выгорании Коэн добросовестно упоминает своих предшественников: о «меланхолической мировой скорби», как он выражается, говорится в книге Экклезиаста, ее диагностировал и Гиппократ, а в эпоху Возрождения она стала признаком недоумения от ощущения «неумолимых перемен». В конце 1800-х годов «неврастения» (или нервное изнурение) поражала пациентов, измученных «темпом и напряженностью современной промышленной жизни». Общие условия выгорания не (так уж и) новы.

Но современное выгорание отличается своими силой и распространенностью. Выгорают люди, совмещающие работу продавцом с плавающим графиком, водителем в Uber и уход за детьми. Выгорают работники стартапов, которые едят модные ланчи, бесплатно стирают одежду и каждый день ездят на работу 70 минут. Научные сотрудники, преподающие четыре курса в адъюнктуре, выживающие на талоны на питание, пока занимаются исследованиями, чтобы урвать продление преподавательского контракта. Выгорают внештатные графические дизайнеры, работающие по собственному графику без медицинского обслуживания и оплачиваемых отгулов. Выгорание стало настолько распространенным явлением, что в мае 2019 года Всемирная организация здравоохранения официально признала его «профессиональным синдромом», возникающим в результате «хронического непреодолимого стресса на рабочем месте»[4]. Все чаще и именно среди миллениалов выгорание становится не просто временным недугом. Это наше текущее состояние.

В каком-то смысле логично, что миллениалы ощущают этот феномен наиболее остро: несмотря на то что это поколение часто изображают как сборище недоучек, на самом деле наше взросление приходится на один из самых непредсказуемых и тревожных периодов человечества. По данным Pew Research Center, самым молодым миллениалам, родившимся в 1996 году, в 2020 году исполнилось двадцать четыре года. Самым старшим, родившимся в 1981 году, исполнилось тридцать девять лет. Согласно демографическим прогнозам, нас в США сейчас больше, чем представителей любого другого поколения, – 73 миллиона[5]. Мы в первую очередь не ищем работу, а пытаемся что-то предпринять, сталкиваемся с потолком зарплат на имеющихся должностях. Мы не только выплачиваем кредиты на учебу, но и думаем, как начать откладывать деньги для наших маленьких детей. Мы балансируем между стремительно растущими ценами на жилье, расходами на содержание детей и медицинское страхование. А обещанная безопасность взрослой жизни, похоже, так и не наступит, как бы мы ни старались устроиться в жизни или урезать и без того ограниченный бюджет.

Пока термин «миллениалы» не присвоило наше поколение, были и другие претенденты на звание определения миллионов людей, родившихся после поколения X. Все они отражают отношение общественного сознания: были и «поколение Я», которое подчеркивало нашу эгоцентричность, и «эхо-бумеры» – отсылка к тому, что почти все наши родители принадлежат к самому многочисленному (и самому влиятельному) поколению в истории Америки.

Термин «миллениал», как и основная суета вокруг него, возник в середине нулевых, когда первая волна его представителей пошла на работу. Наши ожидания были слишком высокими, нас отчитывали, мы недобросовестно относились к работе. Мы были избалованными и наивными, нас не научили жить в этом мире – вот такой ярлык навесили на наше поколение, и всем было плевать, что мы боролись с Мировым экономическим кризисом и пережили его, в каких студенческих кредитах мы погрязли, насколько недоступными стали для нас многие вехи взрослой жизни.

Как ни странно, чаще всего говорят, что миллениалы считают, будто все им обязаны, даже если они ничего не сделали. И хотя мы как поколение, пытаемся избавиться от мысли, что каждый из нас уникален и чего-то достоин, большинство миллениалов скажут вам, что в детстве они не считали себя особенными, зато в их мире нужно было добиться, что называется, «успешности». Нужно трудиться, чтобы поступить в колледж, трудиться в колледже, на работе, тогда ты станешь успешным. Это не «вкалывать на заводе с утра до ночи», но по-прежнему требует трудолюбия.

Тем не менее репутация миллениалов не меняется. Отчасти ее устойчивость, как вскоре станет ясно, можно объяснить давно зародившейся тревогой о методах воспитания 80-х и 90-х годов, так как остаточные тревоги бумеров о воспитании переросли в критику поколения в целом. Но отчасти это связано и с тем, что у многих из нас были завышенные ожидания и противоречивые представления об устройстве мира, – их мы усвоили благодаря сложному, взаимодополняющему переплетению взглядов родителей, учителей, друзей и средств массовой информации, окружавших нас. Главный посыл воспитания миллениалов был обманчиво простым: все дороги должны вести в колледж, благодаря которому, приложив больше усилий, мы воплотим американскую мечту, возможно, уже без оградки, но обязательно с семьей, финансовой безопасностью и чем-то похожим на счастье.

В детстве нас учили, что, если достаточно усердно работать, можно победить систему – и американский капитализм, и меритократию – или, по крайней мере, с ней ужиться. Но кое-что произошло в конце 2010-х годов. Мы оторвались от работы и поняли: невозможно победить систему, если она сломана. Мы – первое поколение со времен Великой депрессии, среди которого многим придется хуже, чем нашим родителям. Доминирующая популярность карьерного роста в конце концов пошла на спад, как раз в наши самые прибыльные годы. Мы утопаем в студенческих кредитах – примерно $37 000 на каждого кредитора, – которые навсегда затормозили нашу финансовую жизнь. Мы массово переезжаем в одни из самых дорогих районов страны в поисках насыщенной, высокооплачиваемой работы мечты. Мы меньше откладываем и тратим большую часть ежемесячных доходов на содержание детей, аренду или, если нам посчастливится каким-то образом найти деньги на первоначальный взнос, ипотеку. Самые бедные беднеют, а средний класс пытается остаться средним классом.

И это только финансовые показатели. Мы чаще испытываем тревогу и впадаем в депрессию. Многие предпочли бы почитать книгу, а не пялиться в телефон, но мы так устали, что у нас хватает сил только бездумно листать ленту. Если у нас и есть страховка, то она плохая, а пенсия мизерная. Наши родители приближаются к тому возрасту, когда им все сильнее необходима наша помощь, финансовая в том числе.

И выжить можно только при одном условии: если зациклиться на том, чтобы ни на секунду не останавливаться на достигнутом. Но в какой-то момент что-то даст сбой. Студенческий кредит или еще что-нибудь. Экономика рухнет или еще что-нибудь. Не будет хорошей работы или еще что-нибудь. И это всеобъемлющее чувство, что вы пытаетесь построить прочный фундамент на зыбучих песках. «Уязвимость витает в воздухе», – как выразился социолог Эрик Клиненберг[6]. Миллениалы живут с ощущением, что будут работать вечно, умрут, не успев выплатить студенческие кредиты, потенциально собственноручно разорят своих детей или будут стерты с лица земли глобальным апокалипсисом. Возможно, я преувеличиваю, но такова новая норма, и тяжесть жизни среди такого рода эмоциональной, физической и финансовой неустойчивости просто ошеломляет, особенно когда так много общественных институтов, от церкви до демократии, которые раньше обеспечивали ориентиры и стабильность, похоже, больше не справляются.

Кажется, что сейчас как никогда трудно поддерживать свою жизнь и жизнь семьи в порядке, достатке и слаженности, особенно когда от нас требуют соответствия строгим и часто противоречивым ожиданиям. Мы должны много работать, но соблюдать «баланс между работой и личной жизнью». Мы должны быть невероятно внимательными матерями, но не быть наседками. Мы должны сохранять равноправные отношения с женами, но при этом не терять свою мужественность. Мы должны создавать в социальных сетях образ, но не переусердствовать с этим в жизни. Мы должны быть в курсе всех событий и новостей, рассуждать о повестке дня, но при этом не поддаваться на весь негатив и продолжать выполнять все вышеперечисленные задачи.

Миллениалы пытаются справиться сразу со всем, без поддержки или подстраховки, поэтому они и становятся выгоревшим поколением. Люди других поколений выгорали – это факт. В конце концов, выгорание является симптомом жизни в современном капиталистическом обществе. И во многом наши трудности меркнут в сравнении с тем, через что прошли другие. Мы не пережили ни Великой депрессии, ни ужасающей гибели людей в мировую войну. Научные достижения и современная медицина существенно повысили наш уровень жизни, но финансовый кризис все же изменил экономическую траекторию нашей жизни; наши войны не «великие», они крайне безызвестны и бесконечны, они истощают наше доверие к правительству, ведутся теми, кто считает, что военные действия – единственный путь к экономической стабильности. И не забудьте про изменение климата, которое требует глобальных усилий и настолько масштабной системной перестройки, что ни одно поколение или даже нация не сможет справиться с ним в одиночку.

Широко распространено мнение о том, что, несмотря на некоторые законные чудеса современного общества, наш потенциал ограничен. Но мы боремся, потому что не умеем по-другому. Для миллениалов выгорание является основополагающим понятием: оно как нельзя лучше описывает, кем нас воспитали, как мы взаимодействуем с миром и думаем о нем, наш повседневный опыт. И он присущ многим. Это обычное явление.

* * *

Статья про выгорание миллениалов, которую в конце концов опубликовали в интернете, собрала более семи миллионов просмотров. Я задумывала ее как личное эссе, которое расширила в попытке охватить опыт целого поколения. Судя по откликам, у меня получилось. Одна женщина рассказала мне, что она так вымоталась в престижной аспирантуре, что ей пришлось бросить учебу, и последний год она работала в собачьем питомнике, выгребая какашки. Учительнице начальной школы в Алабаме постоянно говорили, что она «святая», раз берется за такую работу, несмотря на то что сил на преподавание у нее оставалось все меньше и меньше. Этой весной она уволилась. Мать двоих детей написала мне: «Недавно я описала себя психотерапевту как «уже не соображающий ходячий список дел»». Каждый день мне приходили тысячи новых длинных эмоциональных писем. Постепенно до меня дошло, что я просто сформулировала то, о чем раньше мало кто говорил. У нашего поколения не было единого словаря, поэтому нам было трудно сформулировать специфику происходящего для других поколений.

И это было только начало. На следующих страницах я попытаюсь расширить и дополнить первоначальную статью, опираясь на обширные академические и исторические исследования, ответы более трех тысяч людей на созданные мной опросы, а также бесчисленные интервью и беседы. Невозможно понять нашу жизнь, не изучив экономические и культурные силы, повлиявшие на наше детство, и давление, с которым столкнулись наши родители, воспитывая нас. Поэтому мы разберем и их. Мы рассмотрим масштабные, макроуровневые изменения в способах организации и оценки труда, а также в том, как рабочие и финансовые «риски» распределяются между компаниями и теми, кто обеспечивает их работу. Мы исследуем, чем нас изнуряют социальные сети, как исчез досуг, почему воспитание детей стало «сплошной радостью без веселья»[7] и как работа стала такой хреновой и осталась такой для большинства.

Эта книга по-прежнему основана на моем опыте выгорания, но я попыталась вывести понимание понятия за пределы допустимого буржуазного опыта. Потому что слово «миллениал» обычно использовалось для того, чтобы говорить о наших завышенных ожиданиях, лени и способности «разрушить» целые отрасли вроде производства салфеток или обручальных колец; им описывали стереотипное поведение конкретных миллениалов, в основном белых из среднего класса.

Только миллионы миллениалов не такие. Из 73 миллионов миллениалов, проживающих в США в 2018 году, 21 %, то есть более пятой части населения, является испаноязычным. 25 % говорят дома не на английском языке. Только у 39 % миллениалов есть высшее образование[8]. Если выгорание стало определяющим опытом миллениалов, то не обязательно, что все миллениалы переживают его одинаково. Если белый представитель среднего класса чувствует усталость от новостей, то что испытывает нелегальный иммигрант, лавирующий между странами? Если утомительно бороться со скрытым сексизмом на рабочем месте, то как насчет борьбы с очень даже явным расизмом? В чем проявляется выгорание, если вы не наследник несметных богатств? Насколько кусается студенческий кредит, если вы первый в семье поступаете в колледж?

Децентрация опыта белых миллениалов из среднего класса как опыта всех миллениалов проходит важной красной нитью через всю книгу. Я вспоминаю слова Тианы Кларк, которая в ответ на мою статью написала свою публикацию о специфике выгорания чернокожих: «Независимо от движения или эпохи, – написала она, – чернокожие постоянно испытывали выгорание в этой стране на протяжении сотен лет»[9]. И если многие белые американцы пытаются вернуть себе экономическую безопасность, то для чернокожих американцев этот вид безопасности всегда был недостижим. Как отмечает социолог Тресси Макмиллан Коттом, в современной экономике «даже в процветающих городах с конкуренцией за технологические рабочие места, частный капитал и национальное признание, продвинуться по карьерной лестнице также сложно, как и в 1963 году» после Марша на Вашингтон. «В той экономике, – объясняет Коттом, – черные американцы столкнулись с узаконенной расовой сегрегацией и социальной стигмой, которые оградили нас от возможностей, доступных белым американцам. В 2020 году черные американцы по праву имеют доступ к любым возможностям: колледжу, рабочему месту, государственной школе, месту проживания, передвижению, избирательной политике, но несмотря на то, что они стараются, как и все остальные, им нечем похвастаться»[10].

Одна китайская иммигрантка в первом поколении написала мне в ответ на статью, что в детстве в ее семье никто не говорил слов «тревога» или «депрессия». «Я слышала о 吃苦 (‘разъедающая горечь’) и 性情 (‘сердечное переживание’), так как оба моих родителя переживали депрессию, характерную для приезжих в Канаду, которые пытаются найти стабильную работу в обществе, превозносящем белых людей», – объясняет она. – Я с трудом приняла тот факт, что тоже могу выгореть, впасть в депрессию и тревожиться именно как китаянка».

И я вспоминаю отчет Pew Research Center, в котором сравнивают студенческие кредиты и стоимость домовладения у разных поколений. Это полезно, только статистика всего поколения упускает из вида вот что: студенческие кредиты у миллениалов в целом выросли, а у чернокожих американцев, особенно тех, кто учился в хищнических коммерческих колледжах, просто взлетели. Недавнее исследование выплат кредитов студентами 2004 года показало, что к 2015 году 48,7 % чернокожих заемщиков не смогли выплатить сумму, тогда как среди белых их было 21,4 %[11]. Это не просто существенное статистическое расхождение; меняется вся сущность миллениалов.

Разные типы миллениалов выгорают, так сказать, по-разному с точки зрения класса, родительских ожиданий, места проживания или культурного сообщества. В конце концов, поколенческая самобытность зависит от возраста/положения в поколении, во время масштабных культурных, технологических и геополитических событий. Например, в студенческие годы я фотографировала на Vivitar и получала проявленные фотографии через пару недель. Но у многих миллениалов колледж и взрослая жизнь пришлись на годы Facebook, поэтому они еще и учились представлять себя в сети. Для некоторых миллениалов теракт 11 сентября был абстрактным событием, которое сложно осознать в начальной школе; другие годами переживали притеснения и подозрения из-за своей религиозной или этнической принадлежности.

Не забывайте про Мировой экономический кризис. Как престарелый миллениал, я уже училась в аспирантуре, когда банки становились банкротами и закрывались. Но другие только закончили старшие классы или колледж и попали прямо в гущу финансового кризиса; им ничего не оставалось, кроме как сделать то, за что наше поколение впоследствии все засмеют: вернуться домой. В то же время десятки тысяч миллениалов наблюдали, как их родители теряли работу, дома, в которых они выросли, свои пенсионные накопления, из-за чего возвращаться домой стало труднее…да что там – вообще невозможно. Некоторые миллениалы за время кризиса осознали, как им повезло с подстраховкой; другие поняли, как тяжело без нее подниматься.

Представление о миллениалах сильно зависит от того, кто его транслирует. Все события и их последствия повлияли на нас, но по-разному. Эта книга полностью не охватит ни один из опытов миллениалов, в том числе и опыт белого среднего класса. Я не бегу от ответственности, я признаю: это начало обсуждений и побуждение к дальнейшей дискуссии. Мы не соревнуемся, кто сильнее выгорел. Мы можем совершить благородный поступок: попытаться не просто заметить, а действительно и по-настоящему понять особенности чужого опыта. Короче говоря, признание чужого выгорания не умаляет вашего собственного.

Написав ту статью и эту книгу, я не вылечила ничье выгорание, включая свое собственное. Но одно стало невероятно ясно: выгорание не частный случай. Это проблема общества, и ее не вылечат ни приложения для повышения продуктивности, ни ежедневник, ни маски для лица, ни тупая ленивая овсянка. Мы тяготеем к этим чудодейственным средствам, потому что они кажутся разумными и обещают, что жизнь можно перестроить и переосмыслить, если быть чуть более дисциплинированным, если скачать новое приложение, если лучше рассортировать электронную почту или найти новый подход к системе питания. Только это все лишь пластыри на открытой ране. Они могут на время остановить кровотечение, но, когда они отклеиваются и мы не справляемся с новообретенной дисциплиной, нам становится только хуже.

Прежде чем начинать бороться, прямо скажем, со структурным явлением, нужно понять его сущность. Как бы устрашающе это ни звучало, но любой быстрый и легкий лайфхак или книга, обещающая распутать вашу жизнь, лишь затягивают проблему. Единственный способ двигаться вперед – это создать словарь и структуру, которые позволят нам ясно увидеть и себя, и системы, которые способствовали нашему выгоранию.

Кажется, что не так уж и много. Но это важное начало, признание и заявление: так больше продолжаться не может.

1

Наши выгоревшие родители

«Говоришь, выгорела? Попробуй пережить Великую депрессию и Вторую мировую войну!» После выхода статьи такую критику мне присылали на почту чаще всего. Обычно она исходила от бумеров, которые, как это ни парадоксально, не пережили ни того, ни другого события. Другие потрясающие перлы: «Крепитесь, жизнь не сахар» и «В 80-е годы я пахал как лошадь, но, как видите, на выгорание не жалуюсь». Как я поняла, все это разные вариации заведенной шарманки бумеров: хватит ныть, миллениалы, вы еще не знаете, что такое тяжелая работа.

Дело в том, что бумеры, осознают они это или нет, были теми, кто научил нас не только стремиться к большему в карьере, но и не забывать высказываться, если что-то тревожит или выматывает на работе: это нужно проговаривать (особенно в терапии, которой постепенно перестают стыдиться) и не игнорировать. Если мы такие особенные, уникальные и важные, как нам говорили в детстве, неудивительно, что нас не заткнуть, когда мы этого не чувствуем. И часто кажется, особенно бумерам, что мы жалуемся.

По правде говоря, бумеры до ужаса боятся миллениалов, потому что нередко на нас возлагали самые радужные надежды. И в дискуссии о бумерах и миллениалах часто упускают именно эту связь: бумеры во многом ответственны за нас как в прямом (как наши родители, учителя и тренеры), так и в переносном смысле (создавая идеологию и экономическую среду, которые сформировали нас).

Миллениалы и «иксеры» годами бесились от критики со стороны бумеров, но не могли на нее ответить. Бумеры повсюду, они превосходят нас численно: наши родители были бумерами, как и многие наши боссы, профессора и начальники на работе. Нам оставалось только прожаривать их мемами в интернете. Мем о «Стиве старой закалки» (Old Economy Steve) впервые появился на Reddit в 2012 году. Это портрет старшеклассника 1970-х годов с подписью о том, что теперь он ваш отец, повернутый на рынке, который докучает вам советами о том, что вам следует откладывать на пенсию. Последующие адаптации нарративизировали его экономические привилегии: «30 лет увеличивал дефицит федерального бюджета – передал долговые обязательства своим детям», – написано в одном меме; «летней подработкой оплатил обучение в колледже – обучение стоило 400 долларов», – говорится в другом[12].

Недавно по TikTok разлетелась фраза «OK, бумер», которой поколение Z описывает реакцию на кого-то с устаревшими, упрямыми и/или ханжескими взглядами. Как отметила Тейлор Лоренц в New York Times, она может быть направлена на «практически любого человека старше 30 лет, который снисходительно отзывается о молодых людях и о вопросах, которые их волнуют». Но современная коннотация слова «бумер» как снисходительного и одностороннего человека очевидна[13].

Дело не только в том, что бумеры старые или отстойные; все поколения стареют и становятся беспонтовыми. Бумеров все чаще позиционируют как лицемерных, черствых, совершенно не понимающих, насколько легко им все досталось – как будто они родились на третьей базе и забили трехочковый. Такая критика достигла своего пика в 2019 году: по прогнозам, в этом году бумеры должны были уступить свое место самого многочисленного поколения миллениалам. Справедливости ради следует отметить, что у иксеров также долгая и славная история вражды с бумерами. Однако именно критика со стороны миллениалов получила широкое распространение, особенно в интернете, поскольку ощутимые различия между финансовым положением бумеров и миллениалов стали более явными.

Неважно, знакомы ли вы со статистикой – скажем, с данными о том, что состояние миллениалов, согласно исследованию 2018 года, проведенному Федеральной резервной системой, на 20 % ниже, чем у бумеров в тот же период их жизни или что семейный доход бумеров был на 14 % выше, когда они были в нынешнем возрасте миллениалов, – все равно не трудно догадаться о влиянии бумеров на взаимное отчуждение наших поколений. Как написал комик Дэн Шихан в 2019 году в своем твите, который лайкнули более 200 000 раз: «бэби-бумеры оставили один квадратик туалетной бумаги в рулоне и притворились, что не их очередь менять его, – вот так они поступили со всем обществом».

Я тоже чувствовала эту неприязнь; и чтение всех этих бумерских писем только разжигало мой гнев. Но чем больше я читала о тенденциях, которые способствовали массовому расширению американского среднего класса, тем яснее я понимала, что, хотя бумеры как поколение выросли в период небывалой экономической стабильности, в зрелости они, как и мы, сталкивались со многими похожими проблемами: всеобщим презрением со стороны поколения родителей, особенно в связи с их мнимой претенциозностью и бесцельностью, а также паникой по поводу сохранения (или получения) места в среднем классе.

Бумеры беспокоились, много работали и сильно обижались на критику в свой адрес. Проблема, из-за которой им почти невозможно сострадать, заключается в их неспособности использовать этот опыт для сопереживания поколению своих детей. Но это не значит, что их тревога или отношение к работе не повлияли на нас. Мы росли при идеалах бумеров 80-х и 90-х годов, они были основой для многих наших представлений о возможном будущем и ориентиром для его достижения. Чтобы понять выгорание миллениалов, мы должны понять, что сформировало и во многих случаях, истощило бумеров, которые создали нас.

* * *

Бумеры родились между 1946 и 1964 годами, «бэби-буму» тогда уже было 18 лет, а начался он с восстановления экономики после Второй мировой войны и ускорился по мере возвращения солдат домой. Они стали самым многочисленным и самым влиятельным поколением за всю историю Соединенных Штатов. Сегодня в Америке насчитывается 73 миллиона бумеров, и 72 % из них – белые. Дональд Трамп – бумер, Элизабет Уоррен – тоже бумер. Сейчас им от шестидесяти до семидесяти, они родители, бабушки и дедушки, кто-то даже прабабушки и прадедушки, они выходят на пенсию и привыкают к старению. Но в 1970-х годах они, как и многие миллениалы сейчас, впервые выходили на работу, вступали в брак и решали, как строить семью.

Представление о 70-х годах, в целом, сводилось к восстановлению общества: оно все еще оправлялось от похмелья 60-х, отказывалось от протестов и старалось заново сконцентрироваться на себе. В New York Magazine писатель Том Вулф удачно окрестил 70-е годы «я-десятилетием» (The Me Decade), описав в завораживающих подробностях одержимость бумеров самосовершенствованием через секс втроем, спиритизм, сайентологию и органические поселения[14]. «Давным-давно алхимики мечтали трансформировать цветной металл в золото, – писал Вулф, – теперь они мечтают трансформировать личность: переосмыслить, реструктурировать, облагородить и отточить самого себя… прислушиваться к себе, изучать себя и ухаживать за собой. (Я!)» Забота о себе, но с оттенком 70-х.

Никого не удивит, что тенденции, которые Вулф описал и мягко высмеял в своей статье, на самом деле были присущи профессионалам из среднего класса: людям, у которых есть деньги и время, чтобы тратить больше на продукты или проводить свои выходные на семинарах по глубокому дыханию в актовых залах отелей. Но под этой якобы зацикленностью на себе скрывалась общая тревога, охватившая всю страну: ужасающее осознание того, что после десятилетий процветания дела в Америке, похоже, становятся заметно хуже.

Точнее говоря, поезд роста и прогресса, который вез бумеров вперед всю их жизнь, значительно замедлился. У этого торможения было множество взаимосвязанных причин, и все они сводятся к одной и той же версии повествования, которая выглядит следующим образом: в условиях Депрессии одним из наиболее значимых законопроектов, подписанных президентом Франклином Д. Рузвельтом, был Национальный закон о трудовых отношениях 1935 года, который предоставлял юридическую защиту многим работникам частного сектора, если и когда они пытались организовать или вступить в профсоюз. Закон о трудовых отношениях дал им силу: с этого момента владельцы предприятий были обязаны участвовать в коллективных переговорах с представителями профсоюза, которые просили установить единую систему оплаты труда и льгот для всех членов профсоюза. Если договориться не удавалось, члены профсоюза могли объявить забастовку до тех пор, пока соглашение не было достигнуто, и по закону их не могли уволить с работы. До 1935 года можно было организовывать профсоюз или вступать в него на свой страх и риск. Но после 1935 года закон был на вашей стороне и можно было спокойно объединяться в профсоюз.

Один работник никогда не сможет бороться с прихотями руководства, но, объединившись с коллегами в профсоюз, можно стать более влиятельными. И с 1934 по 1950 год профсоюзы использовали эту силу для создания благоприятных условий труда. В зависимости от места работы «благоприятные условия» могли иметь несколько значений, и все они были связаны с общим состоянием здоровья и благополучием работника: скажем, повышенная безопасность на сборочном конвейере или возможность обжалования плохого обращения и регулярные перерывы. Они могли означать почасовую заработную плату, достаточно высокую для поддержания образа жизни среднего класса, – в народе ее называли «семейной зарплатой». Или, в соответствии с Законом о справедливых трудовых стандартах 1938 года, оплату сверхурочных, если рабочая неделя превышала сорок четыре часа, что помогало предотвратить переутомление просто потому, что это было дороже для компании. «Благоприятным условием» также могло быть медицинское обслуживание, – чтобы не разориться из-за медицинских счетов, и не тратить нервы на беспокойство о том, как их выплачивать, – и пенсию, которая обеспечит спокойную старость. (Они не подразумевали ни столов для пинг-понга на работе, ни оплату поездок на такси домой после девяти вечера, ни обедов в понедельник и среду, ни других «привилегий», которые так часто продаются сегодня миллениалам как прикрытие минимальной зарплаты, которой едва можно покрыть аренду жилья в городе, где находится компания).

На благоприятные условия труда повлияла работа слаженных профсоюзов, но они были бы невозможны без того, что исследователь труда Джейк Розенфельд называет «активным государством»: правительства, заинтересованного в росте среднего класса, работающего с влиятельными здоровыми работодателями во всех секторах экономики. Именно поэтому послевоенный период стал известен как время «экономических чудес», когда беспрецедентный рост означал, что «обычные люди повсюду могли чувствовать себя хорошо»[15]. Утомленные старики могли выйти на пенсию со сбережениями и/или социальным обеспечением, облегчая задачу своим детям. Некоторые называют это «Великим сжатием», ссылаясь на то, как богатые люди становились менее богатыми, а бедные – менее бедными по мере того, как распределение доходов «уплотнялось» в среднем классе.

В этот период Величайшее поколение добилось распределения финансов, наиболее близкого к справедливому за всю историю страны. Компании выделяли больше денег на выплату заработной платы и пособий; руководителям компаний платили относительно мало, особенно по сравнению с сегодняшним днем, и пропорционально остальным сотрудникам компании. (В 1950 году руководители компаний зарабатывали примерно в 20 раз больше, чем рядовые сотрудники; к 2013 году они зарабатывали более чем в 204 раза больше[16]). Корпорации наслаждались «непревзойденным экономическим прогрессом», получали стабильную прибыль, инвестировали в своих сотрудников, экспериментировали и внедряли инновации отчасти потому, что они были не так зависимы от акционеров, которые еще не ожидали бесконечного экспоненциального роста, как сегодня. «Хоть работа и была однообразной, но зарплаты были стабильными, – пишет историк труда Луис Хайман. – Благодаря капитализму, преуспевали почти все»[17].

Для ясности отметим, что преимущества Великого сжатия были распределены неравномерно. Защита, за которую боролись профсоюзы и которую предоставило правительство США, не распространялась на миллионы различных работников. Когда программу «Социального обеспечения» впервые переквалифицировали в закон, до 1954 года она не распространялась на федеральных и государственных служащих, сельскохозяйственных рабочих, а также на работников домашнего хозяйства, гостиниц и прачечных. Как отмечает Хайман, реформы 1930-х годов могли стать «переломным моментом» для белых мужчин, но не для чернокожих мужчин и женщин, которые все еще находились под властью ограничительных законов Джима Кроу во многих частях страны. По всей территории США все еще существовали очаги сильнейшей бедности; даже состоящих в профсоюзе работников периодически увольняли во время небольших сокращений; «семейная зарплата» все еще оставалась несбыточной мечтой для всех, кто работал вне крупных корпораций.

* * *

1950-е и 60-е годы – не самый безупречный золотой век. Но общая волатильность для компаний – и для сотрудников – была значительно ниже, чем сейчас. После экономической и социальной катастрофы Великой депрессии, утверждает политолог Джейкоб Хакер, «политические лидеры и экономическая элита внедрили новые институты, призванные широко распределить нагрузку от основных экономических рисков: бедности при выходе на пенсию, безработицы, инвалидности, а также последствий преждевременной смерти кормильца»[18]. Некоторые из этих программ, например, Социальное обеспечение, должны были «вноситься» с каждой зарплатой; другие, вроде пенсии, были частью трудового договора. Но идеи таких программ были схожи: некоторые риски слишком трудно устранять в одиночку; вместо этого нужно распределить нагрузку между большим количеством людей, таким образом приглушая эффект от последствий возможной личной катастрофы.

При упоминании роста среднего класса после Второй мировой войны имеют в виду своего рода экономическую утопию – массовый рост числа людей (в основном белых мужчин, хоть и не везде) по всей стране, образованных или нет, которые смогли обрести экономическую безопасность и относительное равенство для себя и своих семей[19]. Таким образом, как объясняет Хакер, миллионы людей немного расширили «фундаментальные ожидания» от американской мечты.

Именно в такой обстановке росли бумеры из среднего класса. Как раз поэтому ко времени поступления в колледж они могли позволить себе идти наперекор привычному положению вещей. Как объясняет Левинсон, эта эпоха экономической стабильности «возможно, породила уверенность в себе, которая привела к неистовой борьбе с несправедливостью: гендерной дискриминацией, ухудшением окружающей среды, репрессиями против гомосексуалов, которые долгое время оставались нетронутыми общественностью»[20]. Но когда бумеры начали протестовать против сегрегации, патриархальных норм, активности Америки во Вьетнаме или даже просто против кажущегося конформизма провинциалов, их назвали неблагодарными и капризными. Известный неоконсервативный социолог Эдвард Шилз назвал таких протестующих студентов «удивительно избалованным поколением»; другой социолог, Роберт Нисбет, в отрывке, привычном каждому миллениалу, свалил все на «избыток привязанности, лести, обожания, вседозволенности, бесконечного инфантильного признания юношеской «яркости», которой их одаривали родители»[21].

Критики из поколения, пережившего лишения Великой депрессии и Второй мировой войны, просто считали бумеров неблагодарными. Они получили ключи от американской мечты, но не воспитали в себе трудолюбие, не дождались вознаграждения, которое позволило бы им передать свой статус среднего класса следующему поколению. Вместо этого бумеры «выпали» из общества, когда им стукнуло двадцать. Они стали таксистами или малярами, вместо того чтобы быть «белыми воротничками». Они проигнорировали общественные стандарты и остались учиться в практически бесконечных аспирантурах вместо того, чтобы строить достойные карьеры.

По крайней мере, такими их видели и рисовали, например, Мидж Дектер в книге «Либеральные родители, радикальные дети» (Liberal Parents, Radical Children), которую выпустили в 1975 году. Дектер подробно описала различные архетипы разочарования: родителям одного выпускника «когда-то завидовали все; он был красивый, здоровый, одаренный, воспитанный, получил стипендию в Гарварде, а сейчас томится в больнице; терапевты считают, что через несколько месяцев он сможет выполнять некоторые задания и в конечном итоге даже работать при благоприятном прогнозе». Другой сын «недавно прислал открытку своей сестре: говорит, что занялся фотографией и что как только он найдет работу, то планирует купить себе участок и построить там дом». Одна дочь жила с разведенным взрослым мужчиной, а другая училась в «третьей – или уже четвертой? – аспирантуре»[22].

В этих словах слышен страх, что белые буржуазные бумеры «дали слабину»; таким нравоучительным тоном часто рассуждали о воспитании детей и ожиданиях поколений, он был глубоко укоренен в классовой тревоге. В конце концов, уникальность среднего класса заключается в том, что его существование должно воспроизводиться, регенерироваться с каждым поколением. «Принадлежность к другим классам передается по наследству, – пишет Барбара Эренрайх в книге «Страх падения: Внутренняя жизнь среднего класса» (Fear of Falling: The Inner Life of the Middle Class). – Вы, скорее всего, останетесь в высшем классе, если в нем родились. К сожалению, большинство тех, кто родился в низших классах, тоже, скорее всего, останутся там, откуда начали»[23]. Но средний класс совсем другой. Там форма капитала «заново создается каждым человеком посредством новых усилий и обязательств. В этом классе никто не избегает требований самодисциплины и самостоятельного труда; в каждом поколении они предъявляются как к молодым, так и к родителям»[24]. Например, сын юриста должен работать так же долго, как и его отец, чтобы сохранить то же положение в обществе.

Отказавшихся от этого пути бумеров из среднего класса воспринимали как нарушителей, пренебрегающих пожизненной тяжбой, нужной для сохранения положения в среднем классе. По крайней мере, так считала горстка желчных консервативных критиков, которые в 1970-е годы писали свои колонки на манер Дэвида Брукса или Брета Стивенса, где сокрушались о судьбе детей в те дни. Но эти настроения были лишь предзнаменованием гораздо большей, расползающейся общественной тревоги, которую бумеры начали с возрастом осознавать. Послевоенное увеличение и укрепление американского среднего класса, которое длилось достаточно долго, чтобы люди поверили в его безграничность, закончилось.

Подумайте о психологических последствиях этого спада для американского рабочего: из-за стагнации заработной платы количество денег, получаемых каждый месяц, остается прежним или даже увеличивается, но их реальная стоимость, вместе с остальными сбережениями, уменьшается. В 1975 году уровень безработицы достиг 8,5 %, поскольку американские рабочие места начали медленно перемещаться за границу, где корпорации могли платить меньше за производство аналогичной продукции (и обходиться без профсоюзов). И это было только начало. Вслед за движением за гражданские права и права женщин все больше женщин и представителей цветного населения стали претендовать на рабочие места и в производстве, и в медицине, которые раньше были доступны только (белым) мужчинам. И все это происходило на фоне войны во Вьетнаме, Уотергейта, отставки Никсона и всеобщего разочарования в правительстве в целом. Серьезные демографические изменения, снижение доверия к общественным институтам, финансовая неустойчивость – все это звучит очень знакомо.

И вот после многих лет постдепрессивного и послевоенного коллективизма многие представители среднего класса замкнулись в себе. В культурном отношении, на первый взгляд, это было похоже на «я-десятилетие» Вулфа. Также это состояние проявилось в обращении к правым политическим силам: воцарению рейганизма и «рыночного мышления», транслирующего идею о том, что рынок может решать проблемы без вмешательства государства, а также разрушению профсоюзов и массовым сокращениям государственных программ, которые их сопровождали.

В книге «Великий перенос рисков» (The Great Risk Shift) Хакер говорит, что в это же время торжествует «священная война за сознательность». Или набирающая популярность идея, сформулированная в различных формах в культуре и обществе, очевидная в налоговом кодексе и господствующей экономической мысли, – идея о том, что «правительство не должно мешать людям добиваться успеха или терпеть неудачу самостоятельно»[25].

Хакер утверждает, что центральное место в этой концепции занимало представление о том, что «американцам лучше справляться с экономическими рисками самостоятельно, без чрезмерного вмешательства или затрат со стороны более широких систем разделения рисков». Другими словами, разделение рисков, например, надежное финансирование высшего образования или пенсионного обеспечения, управляемого компанией, было самонадеянным, снисходительным и ненужным. А затем появился аргумент, который сейчас настолько привычен для консервативной мысли, что кажется обыденным: системы социальной защиты делают людей ленивыми, неблагодарными эгоистами и поэтому по своей сути являются неамериканскими. «Защищая нас от всех последствий наших решений, – объясняет Хакер, – страхование намеревалось «лишить нас стимула быть продуктивными и предусмотрительными»[26].

Из-за переноса рисков ответственность за обучение легла на работника, а не на работодателя. Раньше многие компании нанимали работников с высшим образованием или без него и платили им по мере их подготовки к определенной работе. Упаковщик на заводе мог доучиться до приемщика; секретарь в бухгалтерской фирме мог со временем стать дипломированным бухгалтером. Горнодобывающая компания, например, могла помогать с финансированием инженерных программ в местных колледжах и предоставлять студентам стипендии на обучение. Они не проводили обучение сами, но фактически платили за него, при этом «риск» (например, стоимость) ложился на компанию, а не на работника.

В наши дни подавляющее большинство работодателей требуют, чтобы соискатели сами обучались навыкам для работы. Мы платим за бакалавриат, аттестацию и магистратуру, а еще несем расходы на стажировки и производственную практику, то есть «самостоятельно финансируем свое обучение на рабочем месте», либо берем студенческие кредиты для обучения в колледже (чтобы бесплатно трудиться на так называемых «практических занятиях»), либо просто работаем бесплатно, таким образом оплачивая обучение[27]. Некоторые компании все еще обучают работников по необходимости (для высокоспециализированных профессий, например, для работы с солнечными батареями), а в некоторых непроизводственных компаниях работодатели оплачивают счета за магистратуру. И, конечно, не забывайте про военных. Однако, хотя ответственность почти за всю подготовку теперь лежит на работнике, даже это не гарантирует устройство на работу. Этот перенос произошел настолько естественно, что трудно понять всю глубину этих изменений и величину долгов студентов, но он начался, пусть и незаметно, когда бумеры достигли совершеннолетия.

Сильнее всего перенос рисков зацепил пенсию – настолько редкое явление в современной экономике, настолько фантастическое, что для многих даже думать о ней – уже «чревоугодие», не говоря уже о том, чтобы ожидать ее. Когда я вспоминаю о пенсии дедушки, которую он начал получать в пятьдесят девять лет после работы в компании 3М, я сразу удивляюсь ее существованию. Но никто не считал и не считает пенсию диковинкой. В ее основе лежит идея о том, что часть прибыли, которую вы помогаете получать компании, должна идти не акционерам или генеральному директору, а пожилым работникам, которые продолжают получать часть своей зарплаты даже после ухода. По сути, работник посвятил годы своей жизни увеличению прибыли компании, а компания затем отчисляет часть своей прибыли работнику, как если бы он работал еще несколько лет.

Прибавим еще систему социального обеспечения, при которой каждый работник откладывает деньги в течение всей трудовой жизни. Благодаря этому большинство профсоюзных и профессиональных работников в послевоенный период смогли безбедно выйти на пенсию. Их не отправили в богадельню, как многих пожилых людей до Депрессии и принятия Закона о социальном обеспечении, и им не пришлось сесть на шею своим детям. Но после экономических изменений 1970-х годов пенсия стала для компаний балластом. Начиная с 1981 года, некоторые компании заменили пенсии на программы накопительного пенсионного счета (401k), которые позволяют работникам откладывать часть зарплаты до уплаты налогов. Некоторые компании также частично предоставляли «соответствующие» суммы: на один доллар они вкладывали от пяти до пятидесяти центов.

Но все чаще и чаще компании вообще переставали что-либо предлагать. В 1980 году 46 % работников частного сектора были охвачены пенсионным планом. В 2019 году это число сократилось до 16 %[28]. Анализ данных Исследования доходов и участия в программах, проведенный Pew Charitable Trusts в 2012 году, показал, что доступ к плану «с фиксированными взносами», например, 401k или Roth 401k IRA, имели 53 % работников частного сектора. И хотя многие отмечают возможность менять компанию вместо того, чтобы оставаться у работодателя только для того, чтобы максимизировать пенсионные выплаты, такая гибкость усиливает «утечку» сбережений: работники забывают перевести накопления или снимают деньги для покрытия «непредвиденных» расходов, от оплаты обучения в колледже до неотложных медицинских расходов[29]. Доступ к плану отличается от участия в нем: только 38 % работников частного сектора фактически зарегистрировались в предлагаемых планах с фиксированными взносами. В конце концов, трудно заставить себя откладывать деньги на будущее, когда твое настоящее кажется таким незащищенным.

Когда другие мои бабушка и дедушка вышли на пенсию в конце 80-х годов, они смогли жить – не роскошно, но тем не менее – на свои пособия по социальному обеспечению. Сегодня социальное обеспечение едва покрывает основные расходы, приходится выживать. И все же идея личной ответственности сохраняется: если хорошо спланировать и начать откладывать деньги уже в начале карьеры, теоретически все будет хорошо. Но все равно нет гарантий, что в старости не придется выживать от чека до чека даже после долгих лет упорного труда. До Великой депрессии американский путь был таков: подавляющее большинство населения страны жило в безнадежной незащищенности. Вот через что прошло Величайшее поколение; именно эти истории с благоговением, сравнимым с любой военной историей, передавались детям-бумерам. Именно поэтому трудно поверить, что любое из поколений добровольно вернется на тот путь снова.

Хоть в это, как и во многие другие противоречивые идеологические повороты, трудно поверить, их легко объяснить. В конце концов, американцы обожают идею селф-мейд стартапера, успех которого зависит от настойчивости и упорства. Но миф о добившемся всего американце, как и все мифы, основан на некоем устойчивом умышленном невежестве, часто увековеченном теми, кто уже извлек из него выгоду.

Например, принцип «самому встать на ноги» живуч потому, что люди не обращали внимания, кто действительно поднимается сам, а кому все-таки помогают. Из-за федеральных программ и регламентов, начиная Законом о фермерах и участке и заканчивая Законом о правах военнослужащих – программ, которые часто игнорировали цветных и женщин, – принцип самопродвижения на самом деле игнорирует все пути, которыми упорный труд индивидуума мог бы укорениться и расцвести.

Но все почувствуют себя намного легче и смелее, если история восхождения среднего класса будет связана с индивидуальными упорными стараниями. Ведь никто не хочет потерять ни толики благ, завоеванных тяжелым трудом. Это объясняет популярность «священной войны за сознательность» как среди бумеров, так и среди их родителей: представители среднего класса были настолько напуганы экономической нестабильностью, что каждый стал сам за себя. Они помогли избрать таких лидеров, как президент Рональд Рейган, который обещал «защитить» средний класс, снизив налоги, хотя на практике политика Рейгана привела к отмене многих программ, которые изначально позволяли среднему классу достичь своего статуса. На уровне штатов они избирали законодателей, которые принимали законы о «праве на труд», чтобы лишить полномочий профсоюзы, которые все чаще стали считаться жадными, коррумпированными разрушителями конкурентоспособности Америки на мировом рынке.

Девиз «каждый сам за себя» также оправдывал ликвидацию социальных служб: они демонизировали «королев пособий» и поддерживали новую мудрость о том, что программы, предназначенные для борьбы с бедностью, на самом деле лишь укрепляют ее. Это означало всестороннее сокращение департаментов, например, жилищного строительства и развития, которые существенно влияли на цветные сообщества. Как объяснил в 1993 году Морис А. Сент-Пьер в Journal of Black Studies, «политика администрации Рейгана, основанная на философии трудолюбия, независимости, бережливости, минимального вмешательства государства в жизнь граждан и возвращения Америке былого величия, более негативно затронула бедных, многие из которых чернокожие, чем экономически более обеспеченных людей»[30].

Лучший путь к коллективному благу, согласно рейганизму, заключался в пристальном внимании к культивированию себя и своего, отстранении от последствий, которые отразятся на детях и внуках в дальнейшем. Это представление развилось в единственный, вроде бы шутливый аргумент о том, что (белые, принадлежащие к среднему классу) бумеры по сути своей социопаты: они лишены эмпатии, эгоистичны и крайне неуважительны к другим. В своей книге «Поколение социопатов: как бэби-бумеры предали Америку» (A Generation of Sociopaths: How Baby Boomers Betrayed America), опубликованной в 2017 году, Брюс Гибни утверждает, что бумеры также асоциальны: не в смысле «не любят вечеринки», а в смысле «не обращают внимания на других».

Гибни не строит научных гипотез, но сейчас его всеобъемлющий тезис кажется все более правдоподобным. Еще в 1989 году Барбара Эренрайх сформулировала похожую идею. Прослеживая развитие студенческого протестного движения, отрицательную реакцию на него и беспокойство по поводу вновь расширившейся и оказавшейся под угрозой стабильности среднего класса, она утверждает, что бумеры отказались от либерализма 60-х годов и перешли к «более злобному, более эгоистичному мировоззрению, враждебному к чаяниям тех, кому повезло меньше»[31]. Они разорвали «общественный договор», который, по словам экономистов Матиаса Допке и Фабрицио Зилиботти, определил послевоенный период, «и решили заботиться о себе: они вкладывали больше средств в свое образование и личный успех, умаляя значение социальной защиты»[32].

Однако критики и ученые того времени осторожно замечают, что так себя вел в основном богатый и «профессиональный» средний класс, состоящий из менеджеров, выпускников колледжей, профессоров, докторов, писателей и консультантов, чей классовый статус был «подтвержден» объединением организации и знания. В основном, но не исключительно, они были белыми; скорее всего, жили в пригородах, но были рассеяны по всем Соединенным Штатам, селились в городах с колледжами и фабриками. Им выплачивали ежемесячную ставку, а не оплачивали почасовую работу, они не состояли в профсоюзе.

Хотя эти профессиональные представители среднего класса бумеров отнюдь не были большинством – они составляли всего 20 % населения, – их близость к рычагам власти и культурная влиятельность придавали им, а также идеологии, которую они принимали и распространяли, огромную силу. Они были «элитой», и, как утверждает Эренрайх, «как элита, осознающая свой статус, они его всячески защищали, даже если это означало едва ли риторический отказ от таких официальных ценностей, как демократия и справедливость»[33].

Такая враждебность по отношению к другим основывалась, по крайней мере, частично, на страхе падения с высоты своего класса и последующего за этим социального унижения[34]. Чтобы избежать такой участи, некоторые из молодых бумеров – выпускники конца 70-х и начала 80-х годов – стали переосмыслять цель образования и потребления. Как и миллениалы, выпустившиеся во время и после Мирового кризиса, они, закончив школу или колледж, не знали, куда податься. Они были первыми бумерами, вышедшими на работу после «экономического чуда», и все же понимали, что их путь к обеспеченности среднего класса отличается от пути родителей.

Эренрайх называет это новое мышление «стратегией яппи». Как и хипстеры конца 2000-х годов, яппи (или молодые городские профессионалы) были категорией граждан, которой мало кто хотел быть, их также безжалостно высмеивали в публикациях вроде «Настольной книги яппи» (The Yuppie Hand-book). Но их популярность в трендовых СМИ как культурных козлов отпущения задала новое направление развития общества, одновременно обескураживающее и желанное.

Самыми стереотипными яппи были бакалавры из Нью-Йорка, работающие в финансовой, консалтинговой или юридической сфере. Своим расточительством они отвергали бережливость родителей, щедро отстегивая на гаджеты (Cuisinart) и изысканные продукты (вяленые помидоры, суши), а также на статусные отпуска (Багамы) и покупки (Rolex). Они любили вино, комнатные растения и новомодный «джоггинг». Они скупали недвижимость в джентрифицирующихся районах, задирая цены так, что никто, кроме других яппи, себе не мог этого позволить. (Если вам это напоминает слегка устаревшую версию нашей сегодняшней потребительской культуры, то так оно и есть).

И конечно, они не стеснялись того, что любят деньги. Как говорилось в культовой ключевой статье Newsweek, яппи «ровным строем продефелировали через 60-е годы, затем разбежались на миллион одиноких джоггеров, оседлав гребни своих собственных альфа-волн, и вот они снова здесь, не отрывают глаз от витиеватых серых колонок Wall Street Journal, они мчатся в аэропорт, подгоняя 1980-е годы, сидя на заднем сиденье лимузина». Они не обязательно были Гордоном Гекко из «Уолл-стрит» 1987 года, но Гекко был воплощением их худших черт. В отличие от ранних бумеров «они не тратили время на «поиски себя» и не присоединялись к радикальным движениям, – пишет Эренрайх. – Они сразу окунулись в экономическую жизнь, одинаково рьяно зарабатывая и тратя». То, что «яппи» звучит почти как «хиппи» – название одной из радикальных протестных групп 1960-х годов, было частью задумки. Хиппи стали корпоратом.

По словам Эренрайх, первым принципом яппи был «поспешный прагматизм»: нужно выбрать специальность, которая позволит быстро заработать много денег. За десять лет с начала 1970-х годов число изучающих английский язык сократилось почти на 50 %, как и число изучающих социальные науки. В тот же период число студентов, специализирующихся на бизнесе, удвоилось[35].

Этот «прагматизм» должен быть знаком миллениалам. Яппи хотели того, к чему их приучили, то есть того же, к чему приучили миллениалов из среднего класса: родительского образа жизни среднего класса, если не принадлежности к еще более высокой социально-экономической группе. Но в связи с изменениями в экономике диплом колледжа уже не мог гарантировать такой образ жизни. Они должны были выбрать правильную специальность и найти правильную работу, чтобы укрепить этот элитный статус, перестать барахтаться, чтобы удержаться на плаву.

Однако «правильная работа» часто усугубляла условия, из-за которых яппи изначально впадали в бешенство. Как отмечает историк Дилан Готлиб, яппи были «бенефициарами неравного социального порядка, который они помогли создать»[36]. Чтобы они могли удержаться на плаву, другие должны опуститься на дно: таковы экономические убытки от суетливых действий яппи – биржевых маклеров, консультантов и корпоративных юристов.

Именно поэтому яппи стали такой горячей темой в разговорах о 80-х и бумерах в целом: «дискуссии о яппи помогали осмыслять упадок производства и подъем финансовой, деловой и обслуживающией индустрий, – объясняет Готлиб. – Яппи символизировали растущее неравенство между образованным высшим средним классом и брошенными на произвол судьбы».

Не все бумеры были яппи – вовсе нет – но размышления о действиях яппи дают нам возможность увидеть более масштабные тревоги бумеров среднего класса. Они сформировались в 70-е годы, накалились в 80-е и выкристаллизовались в 90-х. Иногда вину за конец процветания возлагают на «вездесущее правительство», иногда на смутное понимание глобальной конкуренции. Эта проблема обострялась во время небольших экономических кризисов, но «восстановления» приносили лишь временное облегчение. Некоторым бумерам удалось сохранить классовый статус своих родителей, в то время как другие стали так называемым «исчезающим средним классом», то есть рабочим средним классом, у которых окончательно отобрали рабочие места и классовую безопасность. Но поколение все так же мучал животрепещущий вопрос: куда делась наша безопасность и почему мы не можем ее вернуть?

Фоновая нервозность по поводу своего классового статуса и тщетные попытки найти работу, которая позволит сохранить это положение, – так выглядело выгорание у бумеров. У них не было мобильных телефонов или огромных долгов за обучение, которые усугубляли состояние, но они жили с постоянным предчувствием беды, борясь с психологическими нагрузками, вызванными повседневной нестабильностью.

Призма экономической истории помогает объяснить многое в поведении бумеров: и их привычки голосовать, и их зацикленность на себе. Но если вы так и не поняли, причем тут выгорание миллениалов, подумайте вот о чем: окруженные ощутимыми угрозами и растущей неопределенностью, бумеры среднего класса сконцентрировались на том, что они могли контролировать – на своих детях.

2

Стать взрослым в детстве

«У меня уже в семь лет было дел невпроворот». Вот что рассказала мне Кейтлин, девушка смешанной расы, выросшая в пригороде Вашингтона в 1980-х годах. Сначала она ходила на всяческие кружки: плавание, бейсбол для детей, рисование – каждый день после школы был чем-то занят. В средней школе она смогла сама выбрать факультативы и увлеклась танцами и театром. Родители работали на полную занятость, а отец часто бывал в разъездах, поэтому гувернантка возила ее на занятия, забирала после и проверяла домашнюю работу после школы. Ее мама очень переживала за оценки – ей нужны были только пятерки и четверки – и следила, чтобы она всегда общалась с «правильными» ребятами.

«Повзрослев, я поняла, что переживаю, если ничего не делаю, – говорит Кейтлин. – Мне стыдно, если просто отдыхаю. Даже в колледже я поняла, что, если буду сдавать восемнадцать-девятнадцать предметов в семестр, работать в кампусе, вступать в клубы, волонтерить, участвовать в спектаклях и мюзиклах, я все равно буду чувствовать, что делаю недостаточно».

Стефани, белокожая девушка, родилась в 1982 году и выросла в Северном Айдахо, в нескольких милях от канадской границы. Ее отец был лесорубом и работал с трех часов утра до ночи; мать сидела дома со Стефани и ее четырьмя братьями и сестрами. Все ее бабушки и дедушки, пара тетей и дядь жили неподалеку, и она хорошо со всеми общалась. Уже в раннем детстве им с братьями и сестрами разрешали кататься на велосипедах по округе; летом они ходили в начальную школу неподалеку и часами играли без присмотра. Вместе с двоюродными братьями и сестрами они допоздна играли на улице в пни жестянку, захват флага, казаков-разбойников, опять же, без присмотра.

В средней школе семья Стефани переехала за город на участок площадью 200 соток. «Мы часто строили крепости, жгли костры и, по сути, были предоставлены сами себе», – рассказала она. Ее мама учила ее читать, но особо не вмешивалась в домашние задания. У них не было никакого «расписания», они только ходили в церковь по воскресеньям и раз в месяц собирались всей семьей в доме ее бабушки и дедушки, чтобы отпраздновать чей-нибудь день рождения.

Кейтлин и Стефани росли за тысячи километров друг от друга в разных социально-экономических условиях и в разное время. Их примеры – две парадигмы воспитания детей и представления о том, как должна выглядеть «подготовка» ко взрослой жизни, одна из которых на протяжении детства миллениалов все сильнее вытесняла другую. Люди знали о происходящем сдвиге, но его практически никто подробно и пристально не изучал. По крайней мере, до Аннет Ларо.

С 1990 года Ларо, социолог из Пенсильванского университета, пять лет следила за 88 детьми, начиная с третьего класса. Так же как Кейтлин и Стефани, они были из разных экономических и расовых слоев; они ходили в разные школы и совершенно по-разному представляли внеурочные занятия.

В ходе исследования Ларо и ее ассистенты максимально незаметно внедрялись в быт детей и их семей и проводили с ними много времени, как дома, так и во дворе. Целью было понять в мельчайших подробностях, как менялось воспитание детей и связанные с ним представления о детстве в разных социально-экономических группах. Они познакомились с «малышом Билли» Янелли, белым мальчиком, который жил в небольшом аккуратном доме; его родители бросили среднюю школу. Его мать работала уборщицей в богатых семьях в пригороде, отец был маляром. В школе он учился на четверки, но вел себя несносно; учительница называла его «балбесом». За исключением одного спортивного кружка, после школы малыш Билли часто играл с соседскими детьми или с родственниками, большинство из которых жили неподалеку.

Стейси Маршалл, чернокожая девочка, жила в пригородном районе для среднего класса с сестрой и родителями, которые переехали с Юга, чтобы в будущем дети могли учиться в колледже в этом районе. Ее отец был государственным служащим, мать работала в сфере, которую сейчас называют «технологической». Стейси училась играть на фортепиано, была искусной гимнасткой, а летом ездила в лагеря. Когда ее не хотели брать в программу для одаренных и талантливых в школе, мать организовала ей повторные пробы. Несмотря на то, что Маршаллы хорошо зарабатывали – достаточно, чтобы покупать девочкам самые модные игрушки и одежду, – они всегда беспокоились о деньгах и боялись сокращений в промышленности.

Или Гаррет Талингер, один из трех братьев, выросший в почти полностью «белом» и престижном районе пригорода. Его родители окончили университеты Лиги плюща, много работали и едва успевали ездить в командировки по работе консультантами. У них был бассейн, постоянная уборщица и членство в элитном частном загородном клубе. Но родители редко говорили о деньгах, даже когда мать Гарретта ушла с работы, чтобы проводить больше времени с семьей, а расходы пришлось урезать.

Талингеры жили по «расписанию», которое было переполнено отборочными, тренировками и играми, на многие из которых нужно было выезжать. Гарретт участвовал в специальных лигах и турнирах по трем видам спорта, учился играть на фортепиано и саксофоне. Он был способным учеником и хорошо вел себя на уроках, но при этом часто переутомлялся, «соперничал и враждовал» со своими братьями и обижался, что родители не зарабатывают достаточно, чтобы отправить его обратно в дорогую частную школу, в которой он учился раньше. Во многом жизнь Гарретта похожа на дурацкий стереотип о миллениалах: вечно занятой, богатенький и, что довольно легко представить через пару лет, выгоревший.

Ларо обнаружила разделение между родителями, которые практиковали то, что она назвала «планируемым воспитанием», и родителями, как правило, принадлежавшими к низшему классу, которые отказывались или не могли постоянно заниматься с детьми и составлять будущее резюме. Не то чтобы родители из низшего класса были плохими, просто навыки, которые они взращивали в своих детях, включая независимость и воображение, не ценятся на буржуазном рабочем месте. Чтобы на такой работе заметили, нужны планы, обстоятельное резюме, умение легко и уверенно общаться с авторитетными людьми, врожденное понимание того, как работает должностная лестница. Нужны связи, готовность к многозадачности и стремление работать сверхурочно.

Некоторых миллениалов воспитывали таким образом, а они то сопротивлялись, то примирялись с благими намерениями своих родителей. Другие всю жизнь боролись за то, чтобы перенять и примерить на себя те модели поведения, которым их никогда не учили. Очень многое зависит от того, когда, где и как вас воспитывали: были ли ваши родители женаты или разведены, жили ли вы в городе или посреди открытых просторов, какие «занятия» были вам доступны, не говоря уже о том, были ли они вам по карману. Но общая для всего поколения черта не меняется: «преуспеть», будучи ребенком-миллениалом, по крайней мере в соответствии с общественными стандартами среднего класса, означало подготовить себя к выгоранию.

* * *

Принципы планируемого воспитания могут показаться знакомыми, потому что именно их представили и негласно признали «правильным» воспитанием 30 лет назад. Расписание ребенка – начиная со сна и заканчивая конкурсными танцами, музыкой или спортом – важнее расписания родителей; благополучие ребенка и, куда важнее, его потенциальная успешность превыше всего. Детское питание должно быть домашним; игры для малышей должны быть развивающими; при необходимости следует привлекать частных репетиторов.

В рамках планируемого воспитания ребенок должен развить большой словарный запас, не бояться задавать вопросы влиятельным взрослым, отстаивать свои собственные потребности, а также научиться договариваться и быть готовым к соблюдению расписания в раннем возрасте. Он должен стать коммуникабельным, хорошим и многозадачным сотрудником. Другими словами, каждая сфера жизни ребенка может быть усовершенствована для подготовки к его дальнейшему выходу в трудовой мир. За годы до наступления взрослой жизни они становятся маленькими-взрослыми, с сопутствующими тревогами и ожиданиями.

По своей сути планируемое воспитание – это метод среднего класса. Но за последние 30 лет его идеалы распространились далеко за классовые границы, став основой «хорошего воспитания», особенно для тех, кто выпал или опасался выпасть из среднего класса. И хотя никто за пределами научного сообщества не называл это «планируемым воспитанием», бумеры из разных уголков США рассказывали мне, как они стремятся к любой работающей вариации идеала

Например, когда Сью и ее муж воспитывали своих детей-миллениалов в Филадельфии, они оба были «синими воротничками» и жили от зарплаты до зарплаты. В ее понимании планируемое воспитание – это ежемесячно экономить, чтобы покрыть расходы на обучение в местной католической школе.

С 1983 по 1987 год Рита одна воспитывала двоих детей, переезжая из города в город. Она знала, что было бы полезно волонтерить в школе детей, но из-за графика не успевала, несмотря на то что они жили всего в квартале от школы. И хотя семья жила за чертой бедности, она все равно откладывала $10 в месяц, чтобы обеспечить те «развивашки», которые она могла себе позволить – летний поход с палатками.

Синди, испаноязычная мать из Южного Техаса, всегда еле сводила концы с концами, особенно после того, как их с мужем сократили. По ее словам, этот опыт сблизил их семью и укрепил их в вере. Несмотря на финансовые трудности, они с мужем сосредоточились на детях. Она помогала их учителям с трудоемкими заданиями, сопровождала выездные экскурсии и мероприятия, занималась сбором средств. «Мы жили и многим поступались ради наших детей, – говорит она. – Сначала дети, потом брак».

В силу моего возраста (я же престарелый миллениал) и места проживания (как и Стефани, я жила в маленьком городке в Северном Айдахо), мои родители либо пропустили, либо не повелись, либо забили, либо у них просто не было возможности принять многие постулаты планируемого воспитания. Но это не значит, что моя мама, как главный воспитатель, целенаправленно или случайно не использовала некоторые его методы в моем детстве.

По ее словам, главные постулаты родительской философии моей мамы в основном строились на знаниях, которые она получила на занятиях по педагогике, особенно по психологии развития. «Я искала занятие, которое формировало бы твое мышление с ранних лет, – говорила она мне, например, про чтение двух книг каждый вечер, – и чтобы привить любовь к чтению, и чтобы придерживаться расписания и четко понимать, когда тебе пора спать», и кормила три раза в день, не разрешая много перекусывать.

Я ходила в детский сад на три часа в день в подвале нашей церкви, насколько я помню, он мне очень нравился. Поскольку моя мама подрабатывала из дома, она могла забирать меня, подвозить и присматривать за мной все остальное время. За мой детский сад не было конкуренции, никто даже в очередь не вставал. В начальной школе я доходила за пять минут до автобусной остановки и 15 минут тратила на всю дорогу до школы. Примерно с четвертого класса, когда моя мама вернулась на работу, мне разрешили оставаться дома одной после школы – этим временем я дорожила больше всего, тогда я постоянно ела мини-пиццу и смотрела «Звездный путь: следующее поколение».

В отличие от многих миллениалов из среднего класса, меня отправили на факультативы только во втором классе, на фортепиано. Моя мама играла и считала, что научиться читать ноты и знать, «каково это – играть», очень важно. «Мне не была важна дисциплина, или другие достоинства, или важность игры перед зрителями», – недавно рассказала она.

Поскольку моя мама, переехав в Айдахо, бросила работу учителя в элитной частной школе в Миннесоте, она чувствовала, что «чем-то обязана» нам с братом: она стала президентом родительского комитета, ее избрали в школьный совет. В городе было не так много «развивающих» кружков, но она записывала меня туда, где было свободно, обычно если мне что-то сильно нравилось: я была скаутом, продолжала играть на фортепиано. Я любила писать, и она поощряла это, предлагая мне писать сочинения с одной из ее подруг, которая преподавала английский в старшей школе. Я любила читать, но по соглашению я должна была на каждую свою книгу читать «Клуб нянек»[37] (легкое, успокаивающее чтение).

«Я хотела, чтобы ты была образованной», – рассказала мне мама. Что любопытно, образование формировалось за пределами классной комнаты, порой очень завуалированными способами. Она готовила меня ко взрослой жизни, точнее ко взрослой, профессиональной, культурной жизни среднего класса. Нас с братом брали в рестораны, где мы учились хорошим манерам и знакомились с «разной» едой (одно из моих самых ярких дегустационных воспоминаний детства – эскарго, «изысканная» пища в стиле 80-х годов). Нам устраивали «шикарный» ужин за хорошие оценки, чтобы поощрить, по словам моей мамы, «достижение, на которое ушло много времени». Родители также вывозили нас за пределы нашего маленького городка – в Сиэтл или Спокан – и водили в музеи, чтобы мы знали, как вести себя в обществе.

И все же все это планируемое воспитание меркло на фоне бесконечных игр почти полностью без присмотра. Мы жили в глухом переулке относительно нового района. Поблизости не было парков, но за нашим домом была огромная полоса незастроенной земли, которую все называли «джунглями», что в детстве создавало ощущение если не реальности, то неограниченной дикости.

В нашем районе было много детей, и мы долгими часами играли вместе: у меня во дворе, у них во дворе, а затем, став старше, на улицах и в «джунглях». Мы были соседями с моим первым другом детства, поэтому казалось, что между нашими домами нет границ. Мы вместе катались на велосипедах, делали крепости из поваленных рожковых деревьев, часами ловили кузнечиков. Лето было таким диким бескрайним простором, на котором то тут, то там встречались уроки плавания, турпоходы и неделя в Каникулярной библейской школе. Но в основном каждый развлекался как мог: на улице, на велосипеде, в бассейне, в своей комнате.

У нас с братом было в основном беспечное детство, которое, как и многие миллениалы, мы периодически противопоставляем чрезмерно контролируемой жизни современных детей. Другие взрослые миллениалы тоже вспоминают о свободе: Райан, выросший в среднеклассовом пригороде Канзас-Сити штата Миссури, вспоминает бесконечные дневные посиделки дома с братьями, пока родители работали в 80-х и ранних 90-х. «Мы часто торчали дома и терроризировали друг друга, – говорит он. – Я залезал на дерево на заднем дворе, чтобы спрятаться от братьев, а они брали шланг и обливали меня, чтобы я спустился. Когда хотя бы один из родителей был дома, мы могли без присмотра играть во всем районе».

За Мэри, родившейся в 1985 году в сельской Вирджинии, в детстве «почти не присматривали»: ее отец был священником богатой общины, но у них никогда не было нормальных денег. «Я играла и читала одна в поле за домом, – вспоминает она, – бродила одна по церковному городку через дорогу, училась готовить странную еду на кухне и долго бродила одна по окрестностям».

Эмили выросла на ферме в Иллинойсе, ближайший маленький город был от них в 8 км. «Я могла вскочить на лошадь, когда захочу, – говорит она, – прыгать с тарзанки в стог сена, искать раков под мостом и строить свой городок в лесу».

Но большинство таких свободных миллениалов, с которыми я общалась, либо были уже взрослыми, либо выросли в сельской местности, где не было преступности. По мере распространения идеалов планируемого воспитания укрепилось поведение «родителей наседок», которое охарактеризовано неотрывным вниманием к детям; «наседки» проводят с детьми больше времени, особенно после школы и в выходные, хотя раньше эти дети были предоставлены сами себе.

В статье «Гипероберегаемый ребенок», опубликованной в журнале Atlantic в 2014 году, муж Ханны Розин отмечает, что их дочь, которой тогда было десять лет, за всю свою жизнь, вероятно, провела без присмотра не более десяти минут[38]. Розин усилила присмотр и одновременно попыталась обезопасить детские игры после двух ключевых событий конца 70-х годов. Сначала в 1978 году в Чикаго малыш серьезно поранился на трехметровой горке. Его мать, которая шла по пятам, прежде чем он провалился в щель на вершине горки, подала в суд на Чикагский парковый округ и компании, ответственные за строительство и установку горки.

Иск, который впоследствии был удовлетворен за $9,5 миллионов, был одним из нескольких, которые положили начало волне «реформ детских площадок» по всем США. Тогда на тысячах детских площадок по всей стране поменяли крепления, ставшие внезапно «опасными», на якобы более безопасное и почти всегда стандартизированное новое оборудование (когда я училась в начальной школе, на смену качелям-балансирам и каруселям пришли горки, сделанные из жесткого электризующегося желтого пластика; престарелые миллениалы наверняка помнят такие).

А потом в 1979 году в Манхэттене пропал шестилетний Этан Патц, после того как мать наконец разрешила ему самому ходить до остановки школьного автобуса. Эта история гремела в национальных новостях и наряду с похищением и убийством четырехлетнего Адама Уолша из Флориды породила панику по поводу пропавших детей, «опасных незнакомцев» и повсеместной угрозы растлителей малолетних. В начале 80-х годов на упаковках молока впервые стали появляться фотографии пропавших детей; 38 миллионов человек посмотрели документальный фильм о похищении Уолша, названный в эфире 1983 года просто «Адам»; Рональд Рейган объявил день исчезновения Патца Национальным днем пропавших детей.

При всеобщем переполохе «преступления против детей» на самом деле не обострялись в начале 80-х годов, а с начала 90-х годов они вообще пошли на спад. «Ребенок из счастливой, полной семьи, который идет на автобусную остановку и не возвращается домой – это по-прежнему национальная трагедия, а не эпидемия», – пишет Розин. Но ощущение возросшей опасности для детей, хоть на игровой площадке, хоть в общественном месте, вынудило родителей (у которых есть возможность и время) не пускать или сократить пребывание в этих местах.

Переживание из-за «опасных незнакомцев» во многом вытеснило другие тревоги, связанные с изменением понимания семьи, увеличением числа работающих матерей, ослаблением сообщества и присущей ему сплоченности. Многое родители не могли контролировать, но где и как играет ребенок, находится ли он под постоянным присмотром – вот что было в зоне их ответственности.

К 2000-м годам, когда миллениалы пошли в среднюю школу и колледж, «родителей наседок» стало пруд пруди – их было легко распознать, а еще легче высмеять. Но еще в 1996 году социолог Шэрон Хейс описала это явление в своей книге «Культурные противоречия материнства» (The Cultural Contradictions of Motherhood). «В целом, – писала она, – методы надлежащего воспитания детей трактуются как ориентированные на ребенка, сформированные экспертами, требующие эмоционального вовлечения, труда и финансовых затрат»[39].

Решающим словом здесь является «трактуются»: если родители из среднего класса посчитали определенный стиль воспитания идеальным, не факт, что по опыту он будет лучшим. Например, как показывает Ларо, в воспитании детей низшего и рабочего классов некоторые принципы имеют огромную ценность, но почти не встречаются в планируемом воспитании. Один из самых важных – «естественное взросление», когда родители сознательно или бессознательно не контролируют ребенка, что развивает в детях любопытство, независимость и умение самостоятельно договариваться со сверстниками.

На практике поворот к планируемому воспитанию означал отказ от одичалой, бродячей жизни, о которой мы с Розин с такой любовью вспоминали. Уличные игры превратились в соревновательные лиги, которые курировали и тренировали взрослые. Дети все реже искали и проверяли свои личные границы, реже общались с другими детьми, реже развивали иерархию, правила и логику сообщества без присмотра, а также реже учились состоятельности и независимости, нужным при выполнении небольших задач в одиночку (похода в магазин, прогулки до автобусной остановки, возвращения домой в пустой дом и разогревания мини-пицц). «Раньше управление рисками было деловой практикой, – пишет Малкольм Харрис в книге «Дети в наши дни: человеческий капитал и формирование миллениалов» (Kids These Days: Human Capital and the Making of Millennials), – Теперь мы так воспитываем детей». У такой стратегии были последствия, но иногда их проще заметить, если понять, что было до них. Дэниэль, белая девушка, выросшая на окраине Орландо, вспоминает, что в детстве за ней практически никто не следил, она свободно бегала по району. Она была самой бедной среди друзей, и ее семья периодически получала талоны на питание. Насколько она помнит, по расписанию она ходила только на хор, потому что им можно было заниматься бесплатно в школе. «Мои родители никогда не учились в колледже, поэтому я не думаю, что они понимали, насколько важно «нагружать своих детей, чтобы их заявление на поступление выглядело хорошо», – вспоминает она. – Я думаю, им было важнее, чтобы у нас было где жить и что есть».

Сейчас она благодарна за такое отношение: «Я с детства понимала, как работа может перемолоть тебя и выплюнуть обратно, знала преимущества свободного времени», – сказала она мне. «Пара моих друзей, которые чуть помладше меня, относятся к работе гораздо серьезнее (и принимают близко к сердцу), а я не могу отделаться от мысли, что мое полудикое распущенное детство не имеет к этому никакого отношения».

Как и Дэниэль, я все больше убеждаюсь, что благодаря «естественному взрослению» мне удавалось избегать выгорания. Чего не скажешь про многих детей-миллениалов. Как отмечает Розин, «в наши дни родители часто беспокоятся о том, что дети растут слишком быстро. Но иногда кажется, что детям вообще не дают спокойно вырасти; они просто искусно подражают взрослым». Дети среднего класса становятся маленькими взрослыми все раньше и раньше, но, как показывает возрастающий нарратив «взрослости», они не всегда готовы к реалиям взрослой жизни. Они постоянно «таскались» со взрослыми и усвоили внешние признаки взрослости, но им не хватает независимости и уверенности в себе, которые свойственны менее управляемому и защищенному детству.

Возьмем, к примеру, историю Майи. Она белая, родилась в 1996 году – под конец поколения миллениалов – и росла в среднем классе, в пригороде Чикаго, пока оба родителя работали. Они жили в «хорошем» районе с кучей ее ровесников, которых она никогда не видела: «Я не чувствовала сплоченности, единения, мы не играли вместе и не встречались», – вспоминает она. Всех детей, в том числе и ее, уже запрягли другими занятиями, подальше от соседей. «Я всегда чувствовала, что меня больше «обрекали» на занятия, чем составляли мне «расписание». Обрекали на детский сад, на кружки, на факультативы после школы, на ожидание, пока меня заберут родители. Мне казалось, меня заставляют жить в школе».

Она вспоминает, что ее родители следили только за оценками и внеклассными занятиями и не научили её, как заводить друзей или как проводить свободное время. Мама учила ее дарить подарки всем учителям, она писала всем взрослым открытки на праздники, конспектировала каждую конференцию или публичное выступление. Майя до сих пор практикует эти привычки в несколько измененном виде и называет это «безумно дотошным поведением учительского любимчика», но это можно также назвать подготовкой к покорению работы.

Мать Майи была очень добросовестным родителем и умела хорошо воспитывать, часто повторяя: «Со мной можно делиться всем». Но когда Майя хотела поговорить о своем теле, или о негативных мыслях, или о навязчивых страхах, ее мать быстро терялась. Она отвела Майю к психотерапевту, и, похоже, не хотела напрямую вникать в тяготы воспитания. Сейчас Майя связывает усталость, стыд и выгорание с привитой в детстве занятостью. «Я вспоминаю, как спала пять часов, вспоминаю список занятий, которые мне нравились, диплом, в который я вложила душу, и понимаю, что если бы я еще сильнее напрягалась, то навредила бы себе и ненавидела бы свои увлечения, – сказала она. – Но мой практичный мозг ответил на это: «Ты должна была навредить себе. Теперь не отыграешься»».

Гиперопекаемый, гипероберегаемый ребенок по стереотипам вырастает слабым и ленивым. Но, по моему опыту, «лень» миллениалов скорее относится к экономическому благополучию: либо семья никогда не испытывала трудностей, либо полностью изолировала ребенка от нестабильности в детстве или зрелости. Самым ленивым милениалам среди моих знакомых было наплевать на любые последствия их ошибок, включая экономические. Но таких миллениалов можно по пальцам пересчитать. Большинству из опекаемых детей среднего класса также прививали чувство необходимости неустанно беспокоиться о поддержании или получении статуса класса: больше суетиться, как говорит Майя, активнее налаживать связи, больше стажироваться, меньше спать. Поэтому многие миллениалы определяют себя исключительно через работоспособность, успешность и осторожность, вместо того чтобы прислушиваться к себе, рисковать, экспериментировать и даже терпеть неудачи.

Аманда из пригорода Детройта до сих пор не научилась проводить свободное время. Поступив в начале 2000-х годов в колледж, она оказалась предоставлена сама себе, потому что у нее больше не было забитого расписания. «Став свободной, я почувствовала себя ленивой и бесполезной, – вспоминает она, – из-за чего я у меня понизилась самооценка». Сейчас, если она ничем не занята, ей кажется, что она зря тратит время. Она начала ходить на терапию после того, как из-за приступа тревоги оказалась в реанимации, но ей трудно прислушаться к советам терапевта и перестать стыдиться за отгулы для себя. Даже если она весь день «протупит» под Netflix или будет отдыхать, ей будет стыдно, потому что она не знает, чем она хочет заниматься, кроме работы.

Некоторые миллениалы не связывали гиперопеку родителей с классовой тревогой. Они оправданно, взвешенно реагировали на настоящую, а не мнимую угрозу и на системный расизм. Риэнн, которая в раннем детстве жила в Гэри, штат Индиана, вспоминает, как все наглухо запирались и запрещали ей ходить в определенные районы. На ее окнах были железные решетки, а задний двор был огорожен шлакоблоками. К ним несколько раз вламывались в гараж, кто-то даже пытался проникнуть в дом. «Я росла с мыслью о том, что жить страшно, иногда люди поступают ужасно, и нельзя быть «слишком осторожной»», – говорила она. «Мы никуда не ходили в одиночку. Нам нельзя было играть на улице без непрестанного надзора».

Все немного изменилось, когда они переехали из Гэри на участок в пригороде, где они были единственной черной семьей в районе. Им стали меньше угрожать взломы и преступления, но семья сталкивалась с постоянным притеснением, особенно со стороны гольфистов, которые играли на поле, граничащем с их задним двором. «Подвыпившие белые мужчины шумели, выпытывая у нас с братом, не прислуга ли наши родители, – вспоминает она, – и расспрашивали о работе и доходах мамы с папой».

До переезда Риэнн и ее брат играли в основном дома или на заднем дворе, не пересекались с другими детьми и всегда, всегда находились под присмотром. После переезда они катались на велосипедах и роликах по ближайшей округе, при этом оставаясь в зоне действия раций, которые им купил отец.

Риэнн с удовольствием училась в детстве и юности, и ее учительница-мать была «исключительно внимательна» к ее школьным успехам. Но для родителей важнее была безопасность, а не образование. Белые родители в такой ситуации были бы наседками, но для черной семьи это была просто необходимая мера. Она усвоила, что мир изменчив, и ничто, особенно их классовая стабильность, не постоянно. «Мы часто обсуждали, что комплексные системы, на которые полагаются люди, на самом деле не созданы для того, чтобы работать для всех», – вспоминает Риэнн. «Мои родители также четко понимали, что, скорее всего, всегда найдется человек, которого оскорбит наша сущность и положение в обществе. Они учили нас, что образование – это путь к независимости и мы должны трудиться не покладая рук, чтобы освободиться».

В шестом классе Риэнн перешла в преимущественно белую школу. Она обнаружила, что учителя и сверстники постоянно преуменьшают ее труды. «Меня очень задела мысль, что мне «придется работать в два раза усерднее, чтобы добиться хотя бы половины», – рассказала она, – и с тех пор я не останавливаюсь». Она была лучшей в классе, в каждом клубе, в каждом комитете. «Будучи занятой, я чувствовала себя «в своей стихии», потому что у нас было принято «суетиться», – объяснила она, – быть в движении, всегда совершенствоваться, всегда чему-то учиться. В каком-то смысле казалось, что пока ты бежишь, тьма в мире никогда не наступит». Родители Риэнн практиковали планируемое воспитание, прекрасно осознавая нюансы, которые нужны для успеха черной женщины в белом мире.

Что ж, эта стратегия сработала. Риэнн почти тридцать. У нее несколько высших образований и семья. «Я многого хочу добиться, и я по-прежнему живу в ритме продуктивности, – сказала она мне, – Но как же я устала».

* * *

Родители-бумеры переживали по тем же причинам, что и все остальные родители. Но они также были глубоко озабочены созданием, поддержанием и «передачей» статуса среднего класса в период повсеместной нисходящей мобильности, приучая поколение работать любой ценой, пока они не добьются своего. Это беспокойство породило новый набор родительских идеалов, привычек и стандартов, заложенных в основе «хорошего», амбициозного воспитания[40]. Неважно, были ли они согласны с реальной действенностью этих практик или нет, куда важнее, как родители-бумеры заставляли себя их выполнять.

И пока родители усердно старались стать «хорошими», их дети вникали, чем вообще полезна сама работа. Как пишет Кэтрин С. Ньюман в книге «Впавший в немилость» (Falling from Grace), с понижением статуса семья усваивала один важный урок: «можно играть по правилам, оплачивать счета и все равно попрощаться с американской мечтой. Никто не гарантирует, что в конце концов вас наградят за все усилия»[41].

Бренна, которая росла в 80-х и 90-х годах в округе Марин, штат Калифорния, с детства осознавала, что только благодаря ее «смышлености» ее семья может обрести финансовую безопасность. Ее родители потеряли статус среднего класса, когда у ее отца, телевизионщика, обнаружили опухоль мозга. Ее матери-домохозяйке пришлось вернуться на работу. Они по-прежнему считали себя представителями среднего класса, выискивая пути, как устроить Бренну в престижную частную школу, несмотря на зыбкое финансовое положение.

Подростком Бренна составила себе более жесткий график и сосредоточилась на оценках; она думала, а ее родители укрепляли эту веру, что оценки помогут восстановить стабильность семьи и вернуть их в средний класс. «Только после колледжа я поняла, – признается она, – что на самом деле не оценки делают людей богатыми». К тому времени она переняла мамино отношение к работе – она самостоятельно обеспечивала семью после того, как отец Бренны скончался, когда ей было 16 лет. «Сейчас мама работает из дома, и ее почти невозможно уговорить прогуляться или взять отпуск», – рассказала Бренна. «Я замечаю, что делаю также, и с трудом выделяю время на поход в кино с мужем или приготовление ужина».

Эми росла на Среднем Западе и рассказала мне, что, когда ее отца уволили с завода в начале 80-х годов, ее семье «пришлось полностью измениться». Ее мама вышла на полный рабочий день; отец нескольких лет не мог найти «хорошую» работу на полную занятость. Она перешла на льготные обеды, а родители просто не могли оплатить желаемые мероприятия и занятия: поездки в лагерь, путешествия. ««Мы не можем себе этого позволить» можно было на подушках вышивать», – говорит она.

«Я кардинально изменилась», – объяснила Эми. «Я сразу поняла, что работа не гарантирована». Когда она задумалась о карьере, то рассматривала только стабильные варианты, обеспечивающие полную финансовую безопасность. Она первая из родных поступила в колледж и считала, что только юриспруденция и медицина гарантируют финансовую обеспеченность. «Я была уверена, что юристы и врачи много зарабатывают», – говорит она.

А вот вам Пэм из Флинта, штат Мичиган. Ее родители были учителями, поэтому закрытия заводов GM[42], из-за которых в те годы ушла половина ее класса, затронули ее не напрямую. Они переезжали «из Мичигана в Теннесси, вслед за заводами, – объяснила она, – из домов в трейлеры, из трейлеров в квартиры». Из-за колебаний численности населения ее родителей и других учителей регулярно сокращали: увольняли в конце учебного года, а затем вновь нанимали на новый учебный год, в зависимости от количества детей. Профсоюз учителей объявил забастовку, что только усилило чувство незащищенности; обе ее старшие сестры были вынуждены покинуть штат, чтобы найти работу, когда их мужей уволили с производства.

«Я впитала их незащищенность, – говорит Пэм, – А когда я узнала про профессуру, мне показалось, что это единственная надежная работа в мире, и я решила стать профессором колледжа». Только она не понимала, как выход на рынок труда в 2008 году может разрушить ей перспективы трудоустройства. Как мы увидим, несоответствие между вроде бы «самой надежной работой в мире», будь то научная деятельность, медицина или юриспруденция, и реалиями посткризисной экономики сильно повлияет на выгорание миллениалов: если даже упорный труд не может обеспечить ни саму работу, ни безопасность, то что может?

В моем детстве было так: если твой родитель – врач, то у твоей семьи будут хорошие вещи; у других детей родители – другие врачи, значит у них будут вещи получше. Так зачастую и строится иерархия высшего класса в маленьком городе: профессионалы высшего среднего класса отличаются лишь нюансами и практикуют облегченный вариант «стратегии яппи». Мой отец пошел в медицину в том числе потому, что он знал, что это средство достижения образа жизни среднего класса, вокруг которого крутились его родители.

В детстве я почти не замечала, что у моей семьи финансовые трудности, что в те первые годы отец едва закрывал студенческие кредиты и ипотеку или что моя мама чувствовала себя неуютно на мероприятиях, где другие жены врачей были одеты в платья от Nordstrom, а она – в то, что сшила сама годом раньше. Но в этом и суть высшего среднего класса: они редко говорят о деньгах, по крайней мере, о их нестабильности. Ни между собой, ни тем более со своими детьми. В конце концов, это привычка среднего класса – избегать разговоров о неприличных деталях сохранения статуса или просто прикрываться «тяжелой работой».

В результате до десятого класса я почти не чувствовала классовой неустойчивости, даже когда в моем городе произошли кардинальные перемены: и после принятия законов о праве на труд, которые подорвали влияние профсоюзов, поддерживающих синих воротничков из среднего класса, и после судебных разбирательств о лесопользовании, которые постепенно ликвидировали высокооплачиваемые рабочие места на лесозаготовках и лесопилках по всей области. Я помню, как в окнах домов по всему городу висели таблички «Это домохозяйство поддерживается деревянным долларом», но поскольку детей учат молчать о финансовых проблемах, а моя семья не испытывала их напрямую, я считала это общественным кризисом, а не финансовым.

У нас в городе большинство знакомых мне родителей были рабочими из среднего класса с «хорошей работой». В течение 80-х и 90-х годов они переживали периоды безработицы из-за обрушения лесной промышленности и общей нестабильности, после того как в 1986 году был принят закон о праве на труд и профсоюзы начали исчезать. Среди них были фермеры, которым все чаще приходилось искать подработку, чтобы подкрепить непредсказуемый доход от земли. Были и те, у кого никогда не было «хорошей» работы, или те, кто сменил «хорошую» работу на двухсменку или на две работы. Были сотрудники торговли, матери-одиночки, работавшие в две смены, чтобы содержать семью. Люди с родителями, не знающими английский. Уборщики, парикмахеры, бармены, санитары, другие сотрудники, которых не поддерживал профсоюз. Практически невидимки. Некоторые не работали; некоторые едва-едва сводили концы с концами, их принято называть работающими бедными.

В детстве миллениалов их семьи в похожих городах переживали (или осознавали и боялись) нисходящую мобильность. Сильнее всего этот процесс затронул разведенных женщин, но эту проблему практически никто не изучал. До развода мужчины в таких семьях были основными или единственными кормильцами. После развода матери «обходились» 29–39 % от прежнего дохода[43]. Ленор Вайзман, автор книги «Революция развода» (The Divorce Revolution), отмечает, что если уровень жизни мужчин после развода часто повышается (в среднем на 42 % в первый год), то уровень жизни женщин и их несовершеннолетних детей резко снижается (в среднем на 73 %). Если вы или ваши родители переживали развод, скорее всего, вы интуитивно улавливаете эту математику.

Тем, кто не сталкивался с разводом, или благополучно его пережил, скорее всего, трудно понять эти показатели: разве отец не будет, как и раньше, финансово поддерживать семью? Конечно, нет: алименты могут покрывать только основные расходы по уходу за ребенком; их редко хватает, чтобы обеспечить прежний уровень «семейного дохода» (более того, в 1980-х годах средний размер алиментов на ребенка также снижался и едва ли половине удалось получить причитающиеся им выплаты).

По иронии судьбы, причиной такой нисходящей мобильности отчасти стало появление «полюбовного развода», впервые принятого в штате Калифорния в 1969 году, который позволял обеим сторонам подать на развод без доказательств нарушений с обеих сторон. Это облегчило женщинам, состоящим в несчастливых и/или жестоких браках, возможность уйти от своих мужей, но общество почти не заботило, что будет с этими женщинами после развода.

Большинству разведенных женщин было невероятно трудно, почти невозможно заработать на финансовую независимость. Они не ленились, но многие бросали работу, чтобы воспитывать детей. После развода им часто было трудно или невозможно восстановиться в должности или даже найти работу. Их бывшие мужья, напротив, работали и строили карьеру на прежнем рабочем месте; Ньюман называет это «профессиональной мобильностью» – это способность в случае увольнения искать работу или найти работу того же уровня.

Нисходящая мобильность после развода и сопровождающее ее чувство неустойчивости влекут за собой цепочку психологических последствий: дети сталкиваются не только с распадом семейной ячейки, но и осознают финансовое положение своей семьи, классовый статус и что они могут себе позволить, а что нет. В семьях бывшего среднего класса это также часто приводит к тому, что детям приходится просить, умолять родителя о «лишних деньгах», которые не покрываются алиментами: на ремонт машины, очки, стоимость лагеря или репетиторство.

Именно это произошло, когда мои родители развелись, когда мне было шестнадцать лет. Моя мама была учительницей, она помогла отцу закончить медицинский институт, а затем бросила работу, чтобы заботиться о нас с братом, в основном из уважения к более высокому зарплатному потенциалу отца. Когда мои родители разводились, мама наняла хорошего адвоката, чтобы добиться финансового свидетельства того, что она потеряет после развода, то есть алиментов.

В этом ситуация моей мамы – и, соответственно, моей семьи – была уникальной. Она смогла закончить магистратуру, которую решила не получать, пока отец учился в медицинском. Оплата многих занятий, необходимых для моего «образования», была предусмотрена в бракоразводном договоре. Но были и другие незначительные финансовые нюансы в грандиозной схеме экономических лишений, которые все равно сильно пошатнули меня. Так и происходит при нисходящей мобильности, будь то развод или потеря работы: она выбивает почву из-под ног. Впервые в жизни я остро осознала, что такое деньги – не свои собственные, но те, которыми каждый из родителей мог пользоваться ежемесячно. Я знала, что мы не можем позволить себе ипотеку на дом, в котором жили всей семьей, и во время поисков нового жилья я точно знала, какой дом, в каком районе мы можем себе позволить. Я знала, каково это – просить, умолять и доставать родителей ремонтом машины, на которой я ездила в школу, хотя я изо всех сил старалась не показывать своим друзьям и остальному миру классовую неустойчивость.

Уточню: даже после развода моя семья еще могла поддерживать образ жизни среднего класса. Но чтобы сделать это и попытаться меньше зависеть от отца, особенно когда закончились алименты, моя мама заняла строгую позицию по отношению к себе как к работнику, которую позже переняла и я. Точнее, привычку постоянно работать. Я не осуждаю ее за это: она была напугана, злилась и отчаянно искала хоть толику экономического благополучия. Но я видела, как работа, словно пролитый стакан воды, топила все стороны нашей жизни. Мама заполняла журнал, пока мы смотрели телевизор; писала по вечерам после того, как мы ложились спать. Пытаясь подзаработать в дополнение к той небольшой сумме, которую ей платили за преподавание в местном колледже, она начала писать учебники по математике, что отнимало у нее все больше времени на выходных и летом.

Я обсуждала с мамой этот период – чего ей стоило, спустя много лет, выработать другое, не такое воинственное отношение к работе. Не ее вина, что я так реагировала на экономические трудности нашей семьи, что я лишь решительнее избегала подобной ситуации в собственной жизни. Например, я не стремилась построить свою карьеру и обрести финансовое благополучие с помощью отношений и никогда не буду, чтобы не поставить все под угрозу из-за разрыва. Я училась в аспирантуре, когда хотела учиться в аспирантуре. Я скептически относилась и продолжаю относиться к необходимости брака. И я усвоила, что бесконечная работа лучше всего помогает лишь в том, чтобы меньше паниковать из-за невозможности все контролировать. Может, это логичная защитная реакция, но, как подтвердят многие миллениалы, она редко бывает здоровой или управляемой.

В заключении «Впавшего в немилость» Ньюман мрачно, но, стоит сказать, революционно рассуждает о последствиях повсеместной нисходящей мобильности: «Нисходящая мобильность – это не просто согласие на низкооплачиваемую работу, потеря стабильности или с ужасом наблюдаемое исчезновение материального комфорта; это также нарушение «завета»», – пишет она. «Ожидания среднего класса настолько меняются, что они начинают сомневаться в основах, на которых строилась их жизнь».

Большинство выгоревших миллениалов, с которыми я знакома, пришли к переосмыслению своих ожиданий, но им понадобилось время. А точнее десятилетия: даже увидев, как нашим родителям перекрыли кислород, как их бросили, как напряженно они боролись за американскую мечту, мы от нее не отказались. Мы старались работать больше, лучше, эффективнее, получали кучу дипломов, чтобы достичь ее. И все, включая наших родителей, единогласно настаивали на первой и самой необходимой остановке на этом пути: колледж, самый лучший, любой ценой.

3

Колледж любой ценой

К 11 классу ученик по прозвищу «Фрэнк Углубленка», имел настолько плотное расписание, что даже не успевал обедать. Он углубленно изучал все предметы – отсюда и прозвище – и все для того, чтобы Фрэнк смог поступить в Гарвард: «Ксанаду его матери, билет в жизнь, свободную от неудач». В конце концов Фрэнк поступил в Гарвард, но перед отъездом в университет в середине 2000-х годов он написал в своем блоге:

Средний взвешенный балл: 4.83

Академический оценочный тест: 1570, 1600

Тест по физике: 790, 800

Письменный английский: 800

Тест по алгебре: 800

Сколько экзаменов сдал: 17

Сколько пятерок: 16

Сколько раз я хотел, чтобы родители видели во мне человека, а не резюме: 4 года = 365 дней + 1 день на високосный год = 1461

В остальном посте Фрэнк описывает другие, не связанные с составлением резюме занятия, которые он пропустил: он никогда не напивался, никогда не «цеплял» девушку, за всю школьную жизнь он лишь дважды оставался у друга на ночевку.

Читая сейчас пост Фрэнка, я чувствую глубокую, тревожную грусть. Но многих читающих подростков того времени вдохновляла траектория его жизни, описанная в книге Александры Роббинс «Трудяги: тайная жизнь целеустремленных детей» (The Overachievers: The Secret Lives of Driven Kids). Книгу опубликовали в 2006 году, ее легко читать: Роббинс внедрилась в более шести «субкультур», чтобы сделать каждого из своих персонажей более сложным и убедительным, проходящим через головокружительный процесс поступления в колледж. Но в книге также легко уловить предысторию выгорания: «Когда подростки неизбежно смотрят на себя через призму нашей культуры сверхдостижений, – пишет Роббинс, – они часто приходят к выводу, что, сколько бы они ни достигли, этого всегда будет мало»[44].

Первая глава книги наполнена знакомыми предупреждениями о психологических последствиях такого поведения и о том, чем выгодно выстраивать резюме о себе. Но многие рассказывали, что читали ее как инструкцию. Конечно, эти дети были несчастны, они нервничали, не высыпались и сомневались в себе. Но зато они поступили в хорошие университеты, верно?

В зависимости от возраста миллениала, места, где он вырос, и старшей школы, такая логика может быть очень узнаваемой. В конце 90-х годов я столкнулась с ее прообразом – Студенческий стресс 1.0 – когда меня убедили, что выбор колледжа определит мою дальнейшую жизнь. Но в моей школе никто особо не гнался за колледжем: однажды я ездила за 48 км, чтобы сдать Академический оценочный тест; консультант по профориентации в колледже даже удивился, зачем я поступаю в университеты за пределами штата.

Но в шести часах езды от нас, в Сиэтле, учащиеся конкурентоспособных подготовительных и государственных школ готовились совсем по-другому. В спецшколе, в которой учился один из моих будущих лучших друзей, ученики вывешивали свои письма о приеме и отказе на поступление в колледж на доске объявлений в редакции школьной газеты. И это уже в 1998 году.

В следующие 15 лет документы в колледж стали подавать все чаще, миллениалы начали заваливать университеты заявлениями. Поскольку все больше студентов претендовали на места (которых было немногим больше) в элитных заведениях, поток абитуриентов скапливался в различных элитных местах: гуманитарных колледжах, элитных государственных университетах, вузах, которые стали престижными благодаря спортивным успехам, «университетах, которые меняют жизнь». Лига плюща была Олимпом. И гарантии Лиги плюща, что поступление в элитный колледж может избавить от экономической тревоги и купить билет в «жизнь, свободную от неудач», передались практически всем учебным заведениям среднего образования.

Миллениалы стали первым поколением, которое стало полностью программировать себя на резюме. Благодаря нашим родителям, обществу и педагогам мы вольно или невольно стали воспринимать себя как «человеческий капитал»: оптимизированных для достижения лучших экономических результатов индивидуумов.

Это психологическое давление не существовало бы без представления о том, что колледж, независимо от стоимости, обеспечит путь к процветанию и стабильности среднего класса. Но, как скажут вам миллионы заучившихся, работающих не по специальности и обремененных студенческими долгами миллениалов, если все вокруг вас верят в «правду», это еще не значит, что она обязательно истинна.

Колледж не умерил экономической тревоги наших родителей. Он даже не гарантировал статус среднего класса или в большинстве случаев не подготовил нас к рынку труда. Но подготовка к колледжу преподала нам ценный, затянувшийся урок: жизнь нужно ориентировать на то, что упорный труд приносит успех и удовлетворение независимо от того, как часто реальность доказывает обратное.

* * *

Вплоть до Второй мировой войны высшее образование было мало кому доступно: только белым мужчинам из обеспеченных семей. Большинство людей осваивали профессии на ученичестве или производственных практиках; даже врачи и юристы были в некоторой степени самоучками (они учились самостоятельно или с наставником) до формализации магистратуры в конце XIX века. В 1940 году только 4 % американок в возрасте двадцати пяти лет и старше и 5,9 % мужчин имели степень бакалавра[45]. Только 14 % населения закончили школу. (В 2018 году 90,2 % населения старше двадцати пяти лет закончили школу, а 45,4 % имеют диплом младшего специалиста или бакалавра[46]).

После окончания войны и на фоне растущего беспокойства по поводу места Соединенных Штатов в глобальном мировом порядке комиссия, назначенная президентом Трумэном, выпустила шеститомный отчет о «Высшем образовании для американской демократии». Среди его рекомендаций: удвоить число студентов, поступающих в колледж к 1960 году, тем самым раскрыв потенциал миллионов американцев, которым была недоступна система высшего образования.

На повышение посещаемости колледжей должна повлиять государственная помощь в виде кредитов или грантов. «Граждане этой страны должны понимать, что деньги, потраченные на образование, являются самыми мудрыми и надежными инвестициями в национальные интересы», – говорится в докладе. «Демократическое сообщество не должно потакать обществу, в котором образование предоставляется только обеспеченным людям. Если возможность обучения в колледже будет ограничена теми, кто имеет более высокий доход, это откроет путь к созданию и увековечиванию классового общества, которому нет места в американском образе жизни».

Идея о том, что образование сделает общество более демократичным, справедливым и заложит фундамент нации, стала основой для развития «евангелия об образовании» у Нортона Грабба и Марвина Лаверсона, согласно которым только школа и сопутствующие ей квалификации позволяют двигаться вперед, когда экономика переходит от промышленного производства к «информационной революции» и соответствующим рабочим местам, создания которых многие опасались.

Грабб и Лаверсон выбрали слово «евангелие», чтобы показать, насколько эта идея интегрировалась в идеологию и стала обыденной. Конечно, чем больше образованных людей, тем лучше; конечно, нужно в любом случае идти в колледж, даже если выгоды от него меньше, чем затрат, даже несмотря на растущее число доказательств того, что колледж не стоит своих денег для тех, кто бросает учебу, или для тех, кто происходит из низшего класса[47]. Они ссылаются на доклад Национальной комиссии по вопросам старшей школы, опубликованный в 2001 году: «В аграрную эпоху высшее образование было несбыточной мечтой для большинства американцев», – говорится в докладе. «В индустриальную эпоху лишь немногие могли позволить себе его по праву. В космический век это стало обычным делом для многих. Сегодня образование просто здравый смысл для всех»[48].

Лили, которая училась в частной школе в Нью-Йорке, рассказала, что никогда даже не думала о том, чтобы не поступать в колледж: «Моя старшая сестра чуть не провалилась при поступлении, и в семье говорили, что она ничего не добьется в жизни и что она обречена». Многим миллениалам это знакомо, особенно представителям среднего класса или тем, кто хотел вырваться из своего города или подняться выше своих родителей. «Мне даже в голову не приходило, что колледж необязателен, – говорит Кэролайн, окончившая в 2000 году школу недалеко от Ла Джолла штата Калифорния, – или что можно спокойно жить и без высшего образования».

* * *

По словам Малкольма Харриса, человеческий капитал – «это текущая стоимость будущих доходов человека или воображаемая цена человека при гипотетической купле-продаже свободных рабочих за вычетом содержания»[49]. Как бы грубо это ни звучало, именно так капитализм и поступает с людьми, которые в нем работают. Как и машины, с которыми мы работаем, наша ценность измеряется способностью создавать ценность для наших нанимателей. Вспомните про любой процесс найма или обсуждение зарплаты. Работодатель спрашивает себя: «Чего стоит этот человек?» и «Можно ли в него вкладываться?». Работодатель может «понизить» стоимость (заключить хорошую сделку, предложив меньше истинной ценности работника) или сделать ставку на то, что якобы низкая ценность работника со временем повысится.

При физическом труде главная ценность заключается в здоровом, работоспособном теле. В сфере обслуживания нужно выполнять работу мастерски, точно и эффективно. В творческой сфере ценятся идеи и их регулярность. Если любое из этих качеств уменьшается или исчезает, работник становится менее ценным: человеческий капитал, по крайней мере, в данной отрасли уменьшается.

Такое представление, расширенное до пределов всего общества, создает проблемы. Когда ценность человека зависит от его трудоспособности, инвалиды или пожилые люди, люди, которые не могут работать полный рабочий день или оказывают помощь, которая не оплачивается или не ценится высоко, оказываются перед знаком «меньше» в огромном уравнении общества. И как бы нам ни хотелось верить в общество, в котором ценность человека определяется силой его личности или величиной его служения и доброты по отношению к другим, трудно даже печатать такие слова: настолько они не отражают нашу сегодняшнюю реальность.

Быть ценным в американском обществе – значит уметь работать. Исторически сложилось, что чем больше работаешь, «пашешь», вкладываешь душу, признаешься кем-то, наглеешь, тем более ценный ты человек. На этом строится американская мечта. Но в нынешней экономической ситуации (которую часто называют «поздним капитализмом», чтобы показать, что большая часть экономики основана на покупке, продаже и использовании вещей, которые не особо-то и вещи) упорный труд становится по-настоящему ценным только тогда, когда он сопровождается актуальными связями (так называемым классовым статусом и привилегиями) или документами (дипломами, рекомендациями, резюме).

Это объясняет нынешние «оптимальные методы» достижения успеха среднего класса: составить резюме, поступить в колледж, составить резюме, пройти стажировку, составить резюме, завести связи в LinkedIn, составить резюме, выложиться на высасывающей душу низкой должности, за которую нужно быть благодарным, составить резюме, продолжать продвигаться, и в конце концов найти идеальную, стабильную, полноценную, хорошо оплачиваемую работу, которая гарантирует место в среднем классе. Конечно, любой миллениал скажет вам, что этот тернистый путь трудно пройти без связей и культурных знаний и стабильной работы в конце можно и не дождаться.

И все же легко понять, почему родители всех классов так фанатично относятся к подготовке к колледжу: если вы только встанете на этот путь, то хорошая, стабильная работа не за горами! Чтобы сделать жизнь следующего поколения лучше, не нужны ни революция, ни смена режима, ни повышение налогов. Для начала достаточно письма о зачислении вашего ребенка в колледж.

Эта идея, конечно, совсем не нова. Миллионы иксеров и бумеров также выросли с верой в то, что высшее образование – это билет в средний класс. Но, как отмечают экономисты Матиас Допке и Фабрицио Зилиботти, рост экономического неравенства и страх перед нестабильностью класса существенно изменили поведение родителей, особенно их отношение к успеваемости. «В мире высоких ставок привлекательность вседозволенного воспитания ослабла», – пишут они. «Родители из среднего класса начали подталкивать своих детей вести себя как успешные взрослые». Вместо того чтобы растить детей, очень многие родители, сознательно и подсознательно, стали наращивать резюме.

В книге «Дети в наши дни» Харрис показывает, как одержимость созданием ценности – то есть составлением резюме – пересекается с принципами планируемого воспитания. Например, дворовые игры стали организованными, всесезонными спортивными лигами – потенциально полезной строчкой в резюме. На инструменте стали играть не для развлечения, а для публичного, оцениваемого выступления – еще одна строка в резюме.

Придание ценности начинается с оценок, то есть с дошкольного возраста, в зависимости от места и класса. «Идея современного школьного образования заключается в том, что оценки, в конечном счете, превращаются в деньги, а если не в деньги, то в выбор или в то, что социологи иногда называют «лучшим качеством жизни»», – пишет Харрис[50]. «Работая, студенты совершенствуют собственную способность работать».

Другими словами: составляя расписание, сдавая типовой тест или сочиняя эссе, вы не учитесь, а готовитесь к работе. Этот невероятно утилитарный взгляд на образование подразумевает, что конечная цель системы – сделать из нас эффективных работников, а не думающих и ответственных граждан. Он соответствует работе нынешней системы образования, в которой успех зависит от способности ученика придерживаться узкого понимания «успешного» поведения: получать хорошие оценки, показывать хорошие результаты на типовых тестах, вести себя «правильно» и почтительно с учителями, устанавливать «нормальные» социальные связи со сверстниками и быть готовым ходить на спортивные соревнования.

И ни одна из этих «успешных моделей поведения» на самом деле не показывает интеллект ученика. Я часто вспоминаю, что мне говорили во время подготовки к вступительным в аспирантуру, и это относится ко всем типовым тестам: они не проверяют знания, они проверяют, как ты сдашь конкретно этот тест. Постоянно, с детства, каждый конкретный тест проверяет наше умение непосредственно выполнять заданную работу: решить ряд задач при жестких ограничениях и, не задавая лишних вопросов, закончить работу максимально быстро и эффективно. Но самое любопытное в этих тестах, по крайней мере в Америке, что результаты студента всегда можно улучшить при наличии денег и связей.

* * *

Пообщавшись с сотнями миллениалов, которые испытывали или игнорировали давление от поступления, я обнаружила три основные категории студентов: 1) те, чьи родители ориентировали жизнь своих детей исключительно на поступление в колледж, как у Фрэнка Углубленки; 2) те, чьи родители не очень хорошо понимали реалии процесса поступления в колледж, вынуждая тем самым студентов развиваться самостоятельно; 3) те, кто оказался где-то между этими двумя крайностями, желая поступить в колледж и развиваться, тогда как родители их поддерживали, но не навязывали свои взгляды, не старались все упорядочивать и ужесточать.

Опять же, в основном все зависело от места проживания, опыта и родительского опыта учебы в колледже и/или нисходящей мобильности. Мои родители окончили небольшой лютеранский колледж в Миннесоте и никогда даже не задумывались не отдавать нас с братом учиться в колледж; вопрос был лишь в том, где мы будем учиться и какие возможности, в основном социальные и культурные, которые невозможно было получить в маленьком городке Айдахо, даст нам колледж. (Если честно, в колледже я хотела найти мальчиков, которым бы нравились умные девочки).

Мой опыт похож на опыт Дарьи, которая выросла в семье среднего класса в округе Сонома, где в конце 1990-х – начале 2000-х годов она училась в специальной школе с программой IB (международный бакалавриат). «Я всегда думала о колледже», – сказала она. «Где-то в восьмом классе я решила, что стану профессором, и потом всегда представляла себе, что получу степень доктора философии».

Ее родители первыми в своих семьях окончили колледж, они не сильно разбирались в этом и не знали, что выбрать. «Они хотели, чтобы мы с сестрой поступили в такие замечательные школы, которых свет не видывал», – говорит Дарья. «Мой отец был в особенности очарован небольшими гуманитарными факультетами. Книга «Колледжи, меняющие жизнь» появилась в нашем доме уже в начале старших классов».

Чтобы осуществить эту мечту, ее родители с раннего детства отдавали приоритет занятиям: например, ее отдали на балет в пять лет, но они не запрещали ей «органично» найти свою страсть, которой оказался театр. Затем они сосредоточились на том, чтобы она стала «самой лучшей»: за школьную карьеру она часто выступала со спектаклями в соседних городах, ездила на летние интенсивы и участвовала во всех доступных театральных лагерях.

Дарья любила учиться, но не перенапрягалась; она с нежностью вспоминает, как они с парнем постоянно целовались, пока готовились к диплому IB (что-то вроде выпускного экзамена). Она подрабатывала и закрывала школьную волонтерскую программу, но в основном занималась театром. Она набрала 800 баллов на устном экзамене и низкие 600 по математике. Тогда родители наняли репетитора, чтобы подтянуть ее. Кроме того, они никак осознанно не формировали человеческий капитал в явном виде. «Меня ни разу насильно не заставляли заниматься чем-то «для колледжа»».

На другом конце страны, в сельской Пенсильвании, на краю Аппалачей, в семье рабочего класса рос Эллиотт, его старшая школа была в нижней десятке рейтинга штата. Его мать была магистром в области материальной культуры XIX века, но работала временным преподавателем; отец был оператором местных очистных сооружений. Колледж для Эллиотта был «билетом на волю», где он мог «заняться чем-то более свободным, получать деньги за то, что любит». И еще в юности он начал думать о том, как это осуществить.

Однако мало кто из знакомых учился в колледже, поэтому информации у него было мало. Он лишь знал, что должен выделяться среди сверстников. Начиная с седьмого класса, он каждое лето записывался на образовательные программы. Через год он впервые сдал Академический оценочный тест по программе, которую поддерживал Центр талантливой молодежи Джона Хопкинса. Он добавил в резюме внеклассные занятия, которые ему «не очень нравились». Его друзья обижались на него за то, что он все лето ходил на академическую подготовку. Он избегал любых событий, которые сулили бы неприятности, опасаясь, что какая-либо запись в его личном деле может помешать ему поступить в самый лучший колледж. Мать Эллиотта помогала с подачей документов, но составить резюме он решил добровольно.

Тенденция к самостоятельному составлению резюме широко распространилась в 90-х годах, когда миллениалы только перешли в старшую школу, но усилилась к концу 2000-х годов. Одна из причин – технологии, которые небывало облегчили визуализацию (и отслеживание) конкуренции.

Даниэль, американка корейского происхождения из пригородной спецшколы в Южной Калифорнии, вспоминает о постоянно маячащем стрессе, усугубленном «появлением порталов типа School loop[51], на котором можно было проверить свои оценки и увидеть, как они меняются, когда учителя выкладывают результаты тестов, сочинений и заданий».

Тогда же на таких сайтах, как College Confidential, Collegewise, College Prowler, а также в сообществах в LiveJournal и Tumblr можно было сравнивать, противопоставлять и судорожно проверять приглашения других абитуриентов по всей стране. На College Confidential, самом обширном из этих форумов, «практически у каждой темы, тревожащей ребят, были огромные треды», – рассказал мне человек, который в середине 2000-х годов подавал документы в колледж. На форуме Parchment можно было попросить пользователей «дать вам шанс» – то есть предположить, насколько вероятно, что вас примут в тот или иной колледж на основании резюме, места проживания и результатов экзаменов. Главной целью было показать себя на рынке как самого интересного, востребованного претендента, пусть даже только на бумаге.

Конрад учился в католической средней школе в Техасе в середине 2000-х годов. Он осознал, что для поступления в колледж ему необходимо «подчеркнуть свою испанскую идентичность, с которой [он] как-то не чувствовал связи», и на первом курсе начал вступать в клубы с впечатляющими названиями. В большинство он так и не сходил.

Джина, американская иммигрантка китайского происхождения из пригорода Детройта, вспоминает, как плакала в четвертом классе, получив четверку с плюсом по естественным наукам, потому что кто-то из старших ребят сказал ей, что всю успеваемость проверяют в приемной комиссии Гарварда. В старшей школе она знала, что ее отличные оценки не «так уж и поразительны» для абитуриента-азиата, поэтому она отчаянно искала спорт, любой, чтобы добавить в свое резюме, и в конце концов остановилась на синхронном плавании. Она так вымоталась, что у нее развилась трихотилломания, или хроническое выдергивание волос. У нее до сих пор осталась небольшая залысина.

Многие, рассказывая мне о стрессе от подготовки к поступлению в колледж в старших классах, также сообщали о физических и психологических заболеваниях: трихотилломании, бессоннице, приступах тревоги, у некоторых симптомы сохраняются до сих пор. В большинстве случаев их беспокойство было вызвано тем, что они оказывались практически в безвыходном положении: большинству казалось, что если их ждет не полный успех, то полный провал. Одна женщина, которой поставили диагноз «дискалькулия»[52], переживала, что она не учится так же упорно, как и ее сверстники. Каждый год во время выпускных экзаменов она так сильно переживала, что у нее случались длительные задержки месячных. У другой женщины, которая начала сдавать пробные экзамены в пятом классе, развились СРК и бессонница.

«Когда ждешь пятерок, невозможно превзойти ожидания», – сказала мне Меган, выросшая в пригороде Портленда. «Физически напряжение было похоже на жгучую боль в области груди. Однажды из-за этого мне делали рентген грудной клетки. Теперь я знаю, что у меня бывают панические атаки, думаю, это были как раз они… Меня так рвало, что воспалился хрящ между ребрами». Посыл этого процесса довольно легко понять: единственный путь к успеху – это работа до физической боли, а затем превозмогая ее.

Некоторые люди сообщили, что мечтают даже об одной возможности отказаться от колледжа. «Университет выматывает, – сказала мне белая Мари, которая училась в государственной школе для одаренных учеников во Флориде, – но я никогда не думала отказаться от учебы, потому что знала, что вряд ли буду чувствовать финансовую стабильность, отучившись только в школе. К тому же все в семье бы разочаровались». Вместо этого она провела свои школьные годы в «адски напряженном» режиме почти без сна. «Я научилась спать где угодно и сколько угодно, даже сидя на тротуарах», – говорит она. «Я и по сей день считаю, что тяжелее старшей школы у меня ничего не было».

Дэвид, китайский иммигрант в первом поколении, тогда же заканчивал элитную подготовительную школу для мальчиков в Нью-Йорке. Самые важные мысли о колледже исходили от его матери, которая хотела, чтобы он поступил в Гарвард, «исключительный колледж для иммигрантов из Китая», и изучал медицину, чего не удалось сделать ей самой, приехав в Америку.

Дэвид вспоминает, как важно было поступать в правильные школы, и только в десятом классе он стал, по его словам, «инициативным». Хотя его старшая школа была шикарной, он рос в бедности и быстро понял, что необходимо «для того, чтобы перескочить классовую страту». Он выкладывался по полной на учебе, не отдыхал на каникулах и избегал любой социальной активности, кроме разовых свиданий, на которые он ходил тайком, чтобы они не повлияли на резюме. «Все мои цели были направлены на колледж», – говорит он.

Сколько средних школ, столько и историй о людях, которые избежали или отвергли эти угрызения совести или просто сгорели. Но общая канва, усвоенная этими подростками, принадлежащими или желающими принадлежать к среднему классу, была одинаковой: совершенствуйся, чтобы стать роботом-абитуриентом.

* * *

Многие миллениалы считали подготовку к поступлению в колледж запрограммированной, но в то же время суровой, беспощадной и неуправляемой. Если друзья мешают успеху, вы их бросаете. Если деятельность не может быть отражена в резюме, она исчезает. Если какая-то ситуация представляет потенциальный «риск» для ценности резюме – пьянки, слишком частые ночевки, донос учителю за неподобающее поведение, даже секс – ее следует избегать любой ценой.

«Я помню, как мой папа говорил про мальчиков: «Беременность – это ПОК», то есть Портлендский общественный колледж», – рассказала Меган, выросшая в пригороде Портленда. «Я запросто игнорировала вечеринки, мероприятия и парней в колледже, и у меня такое подозрение, что мое повальное неумение строить отношения как-то связано с тем, что у меня в приоритете всегда была школа, а не развитие коммуникабельности».

Трудно относиться к фиксации на составлении резюме как к чему-то разрушительному, когда ее постоянно поддерживают. «У нас в школе разрешалось пропускать обед, чтобы успеть посетить больше уроков», – рассказала Мэри, которая училась в старшей школе пригорода Чикаго. «Я до сих пор думаю о том, какой дурой я была в 14 лет, когда пачками постоянно ела Crackling Oat Bran[53] вместо нормальной еды». В школе Антонии в Вашингтоне ученикам разрешалось поступать «только» на девять направлений; их родителей ограничили в количестве встреч с кураторами. «Спустя годы я спросила своего консультанта, почему у нас такие строгие правила относительно подачи заявлений, – рассказала Антония. – Она рассмеялась и сказала: «Чтобы родители не расходились»».

А потом приходит полное разочарование от того, что все было бессмысленно и тогда, и сейчас. У Питера, выросшего в белом среднеклассовом пригороде Бойсе, штат Айдахо, в старших классах развились сильная тревожность и депрессия из-за «вынужденного перфекционизма». Его родители даже не подозревали о том, насколько сильно его самооценка зависела от среднего балла. «Честно говоря, я думаю, что, если бы мой средний балл опустился ниже 4,0, я мог бы покончить с собой», – рассказал он.

Последствия перфекционизма Питера никуда не делись, зато он кое-что осознал: «Я часто слышу от одаренных и талантливых детей, что никто из нас не научился думать», – говорит он. «Мы просто гораздо легче запоминали информацию, и, что самое важное, мы отлично понимали прочитанное, а это 90 процентов школьных заданий. Когда я поступил в колледж, я понял, что на самом деле я не умею учиться, продуктивно изучать и мыслить, я просто читаю и узнаю».

Другие рассказывали, что из-за сумасшедшего расписания и кучи домашней работы они не успевали прочитать классические книги, которые им задавали, или уделить время творческим проектам. «Я стыдливо гордился тем, что прочитал первые и последние пятьдесят страниц «Повести о двух городах» и получил 100 процентов на тесте, просто зная контекст», – объяснил Тайлер, который учился в спецшколе в Луисвилле штата Кентукки. «Каждый раз, когда меня что-то действительно цепляло, например, когда я тащился от «Великого Гэтсби», мне казалось, что я зря потратил время, а ведь мог бы просто пролистать книгу и начать следующую».

А потом он «набивал себе цену», как сказал Тайлер, то есть часто волонтерил в сообществе для резюме. «Консультанты нас так хвалили, что мы там «Красили дом пожилого!» или «Убирали листья!», хотя на самом деле мы с друзьями просто часами валяли дурака утром в субботу», – объясняет Тайлер. «Думаю, я стал более циничным, когда понял, что все, включая взрослых, просто притворяются, чтобы выглядеть лучше. Мне не казалось, что я помогаю людям. Я просто был подростком и заполнял резюме, чтобы поступить в колледж».

Если для поступления в колледж нужно хорошее резюме, а оно заполнено по большей части пустыми достижениями, то для чего вообще нужен колледж? И почему многие прикрываются образованием, хотя на самом деле все «перескакивают классовую страту», как выразился Дэвид, американский студент китайского происхождения из Нью-Йорка, или пытаются сохранить родительский статус? Суровых мам часто хаяли в прессе, называли грубыми, властными предательницами родины за их упертое желание подготовить своих детей к поступлению. При этом «хорошие» патриоты – то есть белые американцы из верхнего среднего класса – поступают точно так же. Они просто сводят разговоры о колледже к «счастью», «пригодности» и «реализации своего потенциала». Звучит изящно. Но все равно херня.

* * *

Идеи становятся общепринятыми по какой-то причине, и в данном случае высшее образование должно было стать «разумным» решением более сложного набора экономических проблем: автоматизации, конкуренции с Россией (а затем Японией и Китаем), нисходящей мобильности и «исчезновения среднего класса», при котором, как напоминает нам Эренрайх, в основном исчез средний класс синих воротничков.

Ясно видно, как колледж стал пусть и неточным, но простым решением этих внушительных, пугающих, постоянно усугубляющихся проблем. В этой системе были и остаются многочисленные недостатки. Во-первых, по-прежнему существует множество высокооплачиваемых должностей, не требующих традиционного четырехлетнего образования: монтажники ОВиК, водопроводчики, электрики и другие строительные профессии, особенно профсоюзные, обеспечивают относительно стабильный уровень жизни среднего класса. Но многие миллениалы запомнили, что любая работа, не требующая высшего образования, почему-то неполноценна и в итоге переучились, закопавшись в кредитах за дипломы, которые им не пригодились. Но в ответ на этот аргумент я слышала, что невозможно «переучиться»: каждый должен иметь возможность учиться в колледже. Если убрать неподъемные студенческие долги, я соглашусь. Конечно, водопроводчик должен иметь возможность получить степень по английскому языку. Но нужно также честно признать, что лицензированному водопроводчику не нужна степень по английскому языку или любое четырехлетнее образование.

Зачастую, особенно в школах, ориентированных на подготовку к колледжу, эта идея может показаться кощунством. Одна женщина рассказала, что ее муж, который учился в похожей школе, вообще наплевал на обучение и столкнулся с упреками со стороны своих учителей и сверстников. «Его чуть не забрали в армию из-за отсутствия средств на обучение в профессиональных училищах и ученичестве, – сказала она. – Ему пришлось разбираться самостоятельно».

Вторая проблема – это проблема различий. В прошлом во многих «интеллектуальных профессиях», высшее образование было механизмом фильтрации: если у вас оно есть, вы можете оставаться в числе претендентов, если нет – вас автоматически исключают. Но поскольку в 80-х и 90-х годах высшее образование становилось все более унифицированным, работодателям потребовались новые средства дифференциации и разделения. На практике это подразумевало растущую зависимость от престижа колледжа и появление спроса на дипломы о высшем образовании. Это классический случай явления устаревания: как только привилегированный опыт становится доступным для многих, он перестает быть таковым, поэтому возникает еще одна оцепленная зона, благодаря которой границы различий проводятся заново.

Хотя студенты признали, что они должны учиться в колледже, они и их родители часто не понимали, как эту идею претворить в жизнь. В книге «Амбициозное поколение: замотивированная, но потерянная американская молодежь» (The Ambitious Generation: America’s Teenagers, Motivated but Directionless) Барбара Шнайдер и Дэвид Стивенсон на протяжении долгого времени исследовали школьников середины и конца 90-х годов, которые теперь стали старшими миллениалами. Они пришли к серьезным выводам: к концу десятилетия более 90 % старшеклассников рассчитывали поступить в колледж, а более 70 % – работать на «профессиональных» должностях: врачами, юристами, профессорами, бизнес-менеджерами.

Но многие столкнулись с «рассогласованием» амбиций, как их называют Шнайдер и Стивенсон – «отсутствием полного представления о выбранных профессиях, о требованиях к образованию или о будущем спросе на эти профессии». Например, о том, что студентов, собирающихся быть врачами, в шесть раз больше количества прогнозируемых к их выпуску вакансий.

Все эти амбиции молодежь откуда-то берет, и если не от родителей, поп-культуры или друзей, то часто из школы. Лиз окончила среднюю школу в 2002 году, она была частью небольшой группы латиноамериканцев в государственной школе в округе Ориндж штата Калифорния. Ею сестру, которая была на два года старше, приняли на курсы подготовки в колледж, и Лиз поехала с ней. Но ее родители «не верили в необходимость колледжа», – рассказала Лиз. «В Мексике они даже не закончили школу. Их амбициозность была бесформенным пятном, чтобы добиться чего-то им была не нужна карта».

Лиз хотела уехать из Калифорнии, желательно в Нью-Йоркский университет или куда-нибудь «поумнее», и стала стремиться к этой цели еще в девятом классе. «Я старалась посещать кружки, которые подчеркивали мою образованность, чтобы это подходило колледжам», – говорит она. Она постоянно нервничала, но, как она вспоминает, не столько из-за школы, сколько из-за отношений в семье, которая была «ужасной и замкнутой». Она не участвовала в интересных мероприятиях, потому что туда надо было звать родителей. Она хотела петь в старшем хоре, но это стоило $500, которых не было у ее семьи.

По программе курсов она должна была подать документы в несколько калифорнийских университетов, что она и сделала, причем заявочные взносы она не платила из-за низкого дохода семьи. Однако она отклонилась от заданного школой курса, чтобы поступить так, как ей казалось правильным: вместо того чтобы поступить в один из университетов Калифорнии или в государственный, куда ее приняли, она выбрала общественный колледж, в котором не платила за обучение, и через два года перевелась в Калифорнийский университет в Беркли.

У других студентов рассогласование проявилось уже после поступления. Энн, белая девушка, выросла на Лонг-Айленде в семье, где никто не учился в колледже и даже не побуждал ее к этому, за исключением случая, когда ее записали на адрес родственника на государственные курсы для богатых детей. В этой школе процент учащихся, поступивших в колледж, был очень высок, и, как вспоминает Энн, она очень боялась понизить этот процент. Когда она сказала своему консультанту, что не может позволить себе колледж, ей ответили, что «так у всех» и она может взять кредит. «Мне сказали, что если я пойду в колледж, то буду зарабатывать на престижной работе большие деньги, – говорит она. – Меня это зацепило, потому что мои родители разведены и никогда не работали на стабильной работе».

Энн никогда не была лучшей в классе, но она была одной из отличниц и посещала все доступные углубленные курсы. Она вспоминает, как все время плакала в старшей школе и так нервничала во время сдачи тестов, что думала сдаться под конец. По совету своих консультантов она подала документы в 12 университетов Нью-Йорка. Она выбрала университет с наилучшей программой помощи, хотя никогда не была в кампусе, потому что ее семья не могла позволить себе экскурсию в колледж. Мама Энн всегда говорила ей, что «колледж им еще сослужит хорошую службу», но она была настолько неплатежеспособной, что не могла стать поручителем по студенческим кредитам. Вместо этого женщина, у которой Энн работала няней, подписала ее заявление на получение кредита.

«Я вообще не понимала, что делаю, – рассказала Энн, – как и вся семья. В старшей школе, где меня настойчиво уговаривали поступать в колледж, не было никакой настоящей подготовки. Я пришла в колледж на первые занятия, и в первую же неделю меня увезли на скорой помощи, когда я подумала, что у меня сердечный приступ». Это была паническая атака – один из первых симптомов тревожности, которая так и не прошла, особенно после того, как она закончила колледж с кредитом в $56 000 «как раз когда экономика обрушилась».

Сейчас Энн работает в некоммерческой организации в Нью-Йорке и старается отдавать почти все деньги на погашение кредита. Она никогда не пропускала платежи, а ее кредитная история на уровне 800 баллов: настолько идеальная, насколько это вообще возможно. Но когда она думает о выгорании, она вспоминает о студенческом кредите – более $500 в месяц, то есть, возможно, она выплатит его к 42 годам – и о том, как она устала платить за ошибку, которая была продана ей как решение.

«Не надо было идти в колледж», – говорит Энн, и я ей верю. Она хотела стабильности и жить не как родители. Отчасти все сбылось. Но теперь она живет, окутанная разными страхами и переживаниями, которые только усиливаются из-за сожалений.

Для выгорания у миллениалов есть тысячи причин. Но сложнее всего свыкнуться с той, с которой Энн сталкивается каждый день: усердная работа, жертвы и физические страдания были не ради счастья, страсти и свободы. Возможно, колледж дает выбор, вытаскивает из маленького городка или плохой ситуации. Но подавляющему большинству миллениалов диплом не принес стабильности среднего класса, которую обещали и нам, и нашим родителям. Он принес все ту же вечную, только спетую на новый модный лад песню евангелия об образовании: надо вкалывать еще больше.

4

Занимайся любимым делом, и ты будешь работать до конца своих дней

Еще когда я преподавала, я посоветовала одной студентке переехать в классное место, найти любую работу и понять, что ее интересует и какой работой она не хочет заниматься, потому что десятки ее заявок на стажировки и стипендии не приносили никаких результатов. Она разрыдалась. «Но что я скажу родителям? – сказала она. – Я хочу крутую работу, от которой буду кайфовать!»

Эти ожидания являются неожиданным побочным продуктом «планируемого воспитания», которым пропитано детство многих миллениалов. Если ребенка воспитывают как капитал, негласно создавая «ценный» актив, который будет зарабатывать достаточно денег для получения или поддержания статуса родителей в среднем классе, то вполне логично, что он будет считать высокую зарплату единственно важным достижением в работе. Некоторые студенты только этого и добиваются: некоторые врачи, большинство юристов, возможно, все консультанты.

Тем не менее мы часто считаем простофилями тех, кто надеется на «хорошо оплачиваемую» работу, хотя примерно также понимали труд и наши предки, у которых отношение к труду было прежде всего утилитарным. Шахтер мог гордиться своей тяжелой работой, но он выбирал призвание не потому, что это было круто, или потому, что он «кайфовал» от ремесла. Он занимался этим, потому что так делал его отец, или потому что это было практично, или потому что его всю жизнь так или иначе учили этому, будь то горное дело, земледелие, или скотоводство.

Миллениалы, напротив, уяснили, что нужно искать работу, которая хорошо отразится на их родителях (стабильную, прилично оплачиваемую, «хорошую» по общественным меркам), при этом впечатлит их сверстников (в «крутой» компании) и достигнет обещанной конечной цели всей этой детской оптимизации: работы, от которой кайфуешь и которая естественным образом приведет к «лучшему качеству жизни».

Стремление к крутой работе, которой вы увлечены, – современное и буржуазное явление и, как мы увидим, средство облагораживания определенного вида труда настолько, что работники вытерпят любую эксплуатацию ради «чести» выполнить задачу. Выражение «Занимайся любимым делом, и ты больше никогда в жизни не будешь работать» – это ловушка выгорания. Замаскировав труд «увлечением», нам не дают понять, чем на самом деле являются наши занятия – это работа, а не вся жизнь.

Суровая реальность поиска работы обнажает противоречия, полуправду и шаткие мифы, которые мотивировали миллениалов в детстве и колледже. Работа не появляется как по волшебству после получения высшего образования. Студенческие кредиты, взятые для оплаты обучения в колледже, могут ограничить выбор работы, особенно если начальная зарплата в области слишком мала, чтобы компенсировать минимальный ежемесячный платеж и стоимость жизни. Медицинская страховка либо паршивая, либо ее вообще нет. А приятные проектные работы едва покрывают счета. Даже сильнейшие резюме из школы и колледжа остаются бесполезной валютой. Скорее всего, с вашим увлечением вам остается лишь получать гроши.

* * *

В 2005 году Стив Джобс выступил с напутственной речью в Стэнфордском университете и подтвердил тезис, который выпускники-миллениалы пытались понять всю свою жизнь. «Работа будет занимать большую часть вашей жизни, и единственный способ быть по-настоящему довольным жизнью – заниматься тем делом, что вы считаете великим, – сказал Джобс. – А единственный способ делать великое дело – любить то, что ты делаешь. Если вы еще не нашли его, продолжайте искать. Не успокаивайтесь».

Мия Токумицу, автор книги «Занимайся любимым делом, и другая ложь об успехе и счастье» (Do What You Love and Other Lies About Success and Happiness), назвала речь Джобса кристаллизацией концепции «любимой» работы: когда вы любите то, что делаете, вы перестаете «трудиться», а ваши навыки, успех, счастье и богатство экспоненциально растут.

Само по себе это уравнение подразумевает объединение работы и жизни, что чревато выгоранием: то, что вы любите, становится вашей работой; ваша работа становится тем, что вы любите. Стираются не только дневные границы (рабочего и нерабочего времени), но личностные (между рабочим «я» и фактическим «я»). Человек как на бесконечной ленте Мёбиуса выкладывается без остатка на «любимой» работе, ожидая, что это принесет счастье и финансовую стабильность. Как художник Адам Дж. Курц переписал в «Твиттере» максиму DWYL[54]: «Занимайся любимым делом, и ты никогда в жизни не будешь работать будешь постоянно вкалывать, врастешь в работу, потеряешь личные границы и будешь обижаться на каждую мелочь».

Если «делать то, что любишь», то теоретически любая работа может быть любимой, если она нравится именно вам. Но по крайней мере сейчас «любят» заметную работу, работу, которая спонсирует социально и культурно, работу, где можно трудиться на себя или без непосредственного руководства. Она может быть альтруистической (учителя, врачи, государственные защитники, социальные работники, пожарные) или по-своему прикольной (смотритель парка, независимый пивовар, тренер по йоге, куратор музея), или свободной от ненужных задач и дедлайнов.

О такой работе мечтают дети, о ней говорят, она вызывает удивление («Вау, какая классная работа!»), когда упоминаешь о ней в разговоре. Круто работать официанткой, но только в правильном ресторане; круто помогать на бекстейдже, но только в правильной театральной труппе. Майкл, белый парень, выросший в среднем классе в Канзас-Сити, совсем смутно представлял свою идеальную работу: «Что-то, где я бы «креативил» весь день». Для Руни, чернокожей девушки из рабочего класса, хорошая работа – это «значимая» работа, «призвание», которое ее «увлекает». Грета, белая девушка, выросшая в среднем классе, сказала, что ее любимые медиатексты (от «Блондинки в законе» до «Девочек Гилмор») научили ее тому, что твое увлечение должно стать «классной» работой несмотря ни на что.

Из-за того, что все хотят «любимую» работу, такие рабочие места быстро заканчиваются: на небольшое количество вакансий претендует уйма людей, поэтому размеры компенсации могут со временем постепенно и незаметно снизиться. На ваше место всегда найдется кто-то столь же увлеченный. Соцпакеты могут урезать или вообще убрать; ставки фрилансеров могут снизить до прожиточного минимума, особенно в сфере искусства. Нередко, вместо того чтобы заплатить автору деньги за контент для сайта, автор, по сути, платит сайту бесплатным трудом за возможность опубликовать статью. В то же время работодатели могут завышать минимальные требования к вакансии, требуя дополнительных курсов, еще одну степень, очередную стажировку, даже если она не обязательная, и все это для того, чтобы потенциальный работник мог хотя бы оказаться в списке кандидатов.

Таким образом, «крутую» работу и стажировки можно рассматривать как частный случай закона спроса и предложения: даже если сама работа в конечном счете не приносит удовлетворения или отнимает слишком много усилий при низкой оплате, что гасит всякую страсть, желание доказать, что ты один из тысячи сможешь с этим «справиться», делает эту работу еще более соблазнительной.

Для многих компаний это идеальный сценарий: должность, которая практически ничего не стоит, и, казалось бы, бесконечные толпы высококлассных, невероятно мотивированных кандидатов. Это объясняет, почему на якобы благополучном рынке труда конца 2010-х годов компании отчаялись закрыть нелюбимые, низкооплачиваемые вакансии, особенно при условии, что многие из них, независимо от простоты работы, теперь требуют наличия высшего образования. Как отмечает Аманда Малл в Atlantic, это отчаяние переросло в зазывающие объявления о работе, на совершенствование которых тратились гигантские суммы (вместо того, чтобы, скажем, предлагать кандидатам зарплату повыше, льготы или гибкий график[55]).

По данным сайта Indeed.com, с 2006 по 2013 год количество вакансий со словом «ниндзя» увеличилось на 2505 %, с «рок-звездой» – на 810 %, а с «джедаем» – на 67 %[56]. Пока я писала этот текст, можно было претендовать на должность «героя поддержки клиентов» в компании Autodesk, «ниндзя с пером» на шоколадной фабрике в Пенсильвании, «воина здорового образа жизни» в клинике Юты и «рок-звезды ремонтника» в компании по аренде жилья в Орландо, штат Флорида. Большинство этих объявлений – это вакансии начального уровня с зарплатой на уровне или чуть выше минимальной, с небольшими льготами или вообще без них.

Некоторые из них просто фриланс, рекламируемый как «возможность заработка». Чем хуже работа, тем выше вероятность, что ее снабдят «крутым» названием и объявлением – так они убеждают соискателя, что эту скучную работу все хотят и поэтому стоит соглашаться на прожиточный минимум.

Так «Занимайся любимым делом» выглядит в действии. Конечно, никому из сотрудников не нужно, чтобы их недооценивали, но выражение «Занимайся любимым делом» приравнивает просьбу ценить усилия работника к «неспортивному поведению». Занятие любимым делом «эксплуатирует своих приверженцев, оправдывая неоплачиваемый или малооплачиваемый труд, заставляя работников заниматься самомотивацией, – утверждает Токумицу, – когда увлечение становится социально приемлемой мотивацией для работы, упоминание зарплаты или фиксированного графика становятся бестактным»[57].

Возьмем пример Элизабет, которая определяет себя как белую латиноамериканку. Она выросла в семье среднего класса во Флориде. Во время учебы в бакалавриате она участвовала в Disney College Program, которая представляет собой гибрид стажировки и «обучения за рубежом», только вместо другой страны ты ездишь… в Disney. После этого она никак не могла найти работу, любую, хоть в компании, даже в колл-центре. У должности не было развития, возможности продвижения по службе; а вы должны быть благодарны просто за то, что вообще получили работу в Disney. «В Disney рассчитывают на вашу любовь к компании», – говорит она. «Я действительно любила компанию и ее продукцию, но от этого моя копеечная зарплата не становилась больше».

Когда группа «увлеченных» работников все-таки выступает за повышение зарплаты и улучшение условий труда – например, вступает в профсоюз, – их преданность своему призванию часто ставится под сомнение. (Исключение составляют профессии, в которых профсоюзы существуют десятилетиями, например, у пожарных и полицейских.) Выступать за профсоюз – значит, прежде всего, идентифицировать себя как рабочего, солидарного с другими рабочими. Это способствует развитию классового сознания, которое многие работодатели стараются отрицать, вместо этого превращая «работу» в «увлечение», а «рабочее место» в «семью». И упаси вас Бог говорить о деньгах в кругу семьи.

* * *

Ясно видно, как стремление к «увлечению» может скатиться в «переутомление»: если вы любите свою работу и она приносит вам удовлетворение, то вполне логично, что вы захотите заниматься ею постоянно. Некоторые историки связывают американский культ переработок с практикой найма персонала на предприятия оборонной промышленности в долине Санта-Клара в Калифорнии после Второй мировой войны. В 1950-х годах эти компании стали нанимать ученых, которые, как говорит Сара Мартин в своем исследовании 2012 года, были «упертыми, необщительными, отчужденными и одаренными (или проклятыми) своеобразной, уникальной зацикленностью на какой-то конкретной области навязчивых интересов»[58].

На работе они стали новым идеалом «хорошего» работника. «Работа была не просто работой, она была их страстью, – объясняет Мартин, – и они посвящали ей каждую свободную минуту, забывая про нерабочие отношения, физические упражнения, сон, еду, а иногда даже личную гигиену». Психологи из Lockheed, одной из ведущих компаний в Кремниевой долине, окрестили такой завидный менталитет работников «научно-технической личностью», говорит Мартин, и подстроили под нее рабочую культуру: работайте когда хотите, сколько хотите, в чем хотите, мы вас в этом поддержим. В HP инженерам приносили завтрак, «чтобы они не забывали есть», в каком-то смысле предрекая появление кафетериев и бесплатных обедов и закусок, которые распространились в культуре стартапов.

Но только с бешеным успехом книги «В поисках совершенства» (In Search of Excellence), опубликованной в 1982 году двумя консультантами McKinsey, эта трудовая этика стала национальной и общепринятой. Посыл книги был прост: если компании смогут найти таких же сотрудников, как в Кремниевой долине (т. е. сотрудников, готовых утонуть в работе), то они тоже смогут насладиться свежим легендарным успехом компьютерной индустрии. Тогда переработка стала в авангарде модных инноваций, а профсоюзная защита сорокачасовой рабочей недели устарела, отстала и явно была банальщиной.

А поскольку профсоюзы и законодательство, которое их защищало, перестали быть популярными, то и солидарность работников пропала. Вместо этого погоня за «любимой» работой породила безжалостную конкуренцию; ощущение полной увлеченности и удовлетворения от работы стало полностью превалировать над условиями труда[59]. «Солидарность вызывает подозрения, когда каждый человек считает себя независимым подрядчиком, противостоящим всему обществу», – объясняет Токумицу. «Каждая минута простоя означает, что кто-то другой пытается его обогнать, оставив не у дел»[60].

Попытка найти, улучшить и сохранить работу своей мечты означает отказ от солидарности ради большего количества работы. Если коллега настаивает на установленном рабочем дне или даже просто на отпуске, он не устанавливает здоровые границы – он дает вам возможность показать, что вы можете работать больше, лучше и усерднее, чем он. В моей редакции, например, репортеры могут взять пару дней отгула после освещения травмирующего события, например, массовой стрельбы. Но мало кто пользуется этим предложением, потому что в такой работе, как журналистика, где тысячи людей мечтают о вашей должности, это не просто возможность отдохнуть: это шанс заявить о себе как о человеке, которому не нужно эмоционально восстанавливаться.

Когда все на работе считают себя вечно конкурирующими индивидуальными подрядчиками, выгорание приходит само собой. Кто-то ограничивает часы работы в офисе; другие стараются соответствовать или работать дольше. Конечно, общий итог будет скорее отрицательным: я, отказавшись от выходных после освещения массовой стрельбы в Сазерленд-Спрингс штата Техас, на несколько месяцев стала унылым мешком, отрицавшим выгорание куском репортера. Переработки не означают, что ты работаешь лучше или продуктивнее. Ты просто тратишь больше времени на работу, называя это преданностью делу.

Выгорание происходит, когда вся эта самоотдача теряет смысл и вера в то, что занятие любимым делом приведет к самореализации, финансовой в том числе, начинает ослабевать. Обычно на это осознание требуются годы, даже десятилетия. Возьмем случай Стефани, которая определяет себя как белую азиатку. Она выросла в семье среднего класса в Северной Каролине. Стефани признается, что никогда даже не подозревала, что будет долго искать работу после университета. Она была одной из трех лучших студенток на факультете литературы, состояла в Обществе почета, писала для газеты и помогала редактировать литературный журнал. Поскольку у нее не было машины, а летом она все время работала, она не смогла пройти стажировку, которая могла бы усилить ее портфолио. Тем не менее она надеялась, что ее хорошие оценки и факультативы помогут ей.

«Я так хорошо училась, что предполагала, что работа сама упадет мне в руки», – говорит она. «В конце концов, так и работала академическая среда: я выполняла свою часть работы, и все получалось. Мне казалось, если я целеустремленный, способный человек с отличными навыками письма, мне не нужно особо беспокоиться».

Идеальная работа Стефани – это место со «заметным «крутым капиталом» – ну, знаете, работа в Vice или другом модном/передовом месте. О котором все слышали». Когда такие возможности не представились, она стала говорить, что хочет работать в «некоммерческих организациях», хотя сейчас она предполагает, что скорее хотела, «чтобы ее уважали за то, что она «хорошая»». Ей удалось устроиться в AmeriCorps, но условия были настолько ужасными, что она уволилась через два месяца. Чтобы оплатить счета, она стала работать официанткой в пиццерии и начала рассылать резюме, стараясь покрывать десять вакансий в неделю. Она составила таблицу, чтобы отслеживать, когда и куда она подавалась. В итоге она отозвалась на более чем 150 вакансий. Ответили единицы.

Так продолжалось два года. Продолжая работать в пиццерии, она начала много пить с коллегами и встречаться с барменом, который оказался агрессивным в отношениях. «Я постоянно была усталой, меня мучило похмелье, я была готова к самоубийству», – вспоминает она. Ей оставалось только писать бесплатно, чтобы создать портфолио и наконец бросить работу в пиццерии. Так она и поступила и в итоге, через четыре года после окончания университета, устроилась на работу в некоммерческую организацию за $15 в час, без льгот и пенсии.

Сейчас Стефани сомневается, что ей стоило получать образование в государственном гуманитарном колледже. «Выбраться из сферы обслуживания казалось мне огромным достижением, – говорит она. – Но чем больше я там работала, тем больше задумывалась, не была ли я наивной эгоисткой, раз так сильно хотела последовательной карьеры».

В результате этого опыта она радикально пересмотрела свое отношение к тому, какой может и должна быть ее работа. «Я всегда хотела, чтобы работа была всей моей жизнью, но теперь я чувствую, что хорошая работа должна ограничиваться сорока часами, а обязанности должны быть интересными, но при этом выполнимыми. Мне больше не нужна «крутая» работа, потому что, на мой взгляд, работа, которая воплощает ваши «мечты» или «увлечения», поглощает вашу обычную личность, что токсично. А я не хочу потерять себя, если потеряю работу, понимаете?».

* * *

Когда большинство миллениалов вышли на рынок труда, он был развален на кусочки и едва-едва восстанавливался. С декабря 2007 года по октябрь 2009 года уровень безработицы удвоился: с 5 до 10 %. Общая занятость сократилась на 8,6 миллиона человек. И хотя крупный общенациональный спад затрагивает практически всех, он особенно влияет на тех, кто только выходит на рынок. Когда миллионы опытных работников теряют работу, они где угодно ищут новую: и низкооплачиваемую, и начального уровня, где обычно набираются опыта те, кто впервые ищет работу. Для миллениалов в возрасте от 16 до 24 лет уровень безработицы вырос с 10,8 % в ноябре 2007 года до 19,5 % в апреле 2010 года, что является рекордно высоким показателем[61].

«Миллениалов занесло в спад экономики, – написала Энни Лоури в Atlantic. – Они выпустились на худший рынок труда за последние 80 лет. Им пришлось не просто пережить пару лет высокой безработицы или годик-другой в подвале родителей. Они теряли целых 10 зарплатных лет». Масштабы последствий того периода проявляются только сейчас: например, в докладе, опубликованном Федеральной резервной системой в 2018 году, говорится, что «миллениалы менее обеспечены, чем молодежь предыдущих поколений: у них ниже доходы, меньше имущества и минимум накоплений»[62].

В конце концов, отсутствие работы означает отсутствие возможности откладывать деньги на дом, на пенсию, на инвестиции. Кто-то из миллениалов вернулся к учебе, чтобы переждать бурю, и через два-шесть лет оказался с десятками тысяч долларов студенческого долга, а перспективы трудоустройства так и остались призрачными. Те, кто был вынужден вернуться домой, также терпели тревожные причитания родителей и средств массовой информации о том, что они никогда не съедут: непутевые лодыри, неспособные пережить экономический катаклизм, совершенно не зависящий от них.

Такова мрачная реальность. Но даже вернувшиеся в свои детские спальни миллениалы не собирались покоряться рыночным силам. Нас воспитывали работать усерднее, чтобы найти ту обещанную идеальную работу, занимаясь, как его называет Кэтлин Куэн, «обнадеживающим трудом», – это «неоплачиваемый или недостаточно оплачиваемый труд, который часто выполняют в обмен на опыт и знания в надежде, что за ним последует предложение о работе»[63]. Другими словами, это стажировки, гранты и другие псевдо-работы сомнительной ценности, которые считают обязательными для большинства профессий, особенно, как отмечает Токумицу, для «любимых».

Когда я заканчивала колледж в 2003 году, почти никто из моих друзей не проходил стажировку или даже не знал, что ее нужно искать. Десять лет спустя студенты чаще просили меня, профессора, помочь им со стажировкой, чем, скажем, разобрать их курсовую работу по психоаналитической теории Лакана. Потому что, какими бы сложными и непроходимыми ни были теоретические концепции Лакана, для большинства студентов они все равно понятнее, чем то, как устроиться на стажировку.

Чтобы разобраться в теории, можно просто больше читать: чем больше усилий вы приложите, тем скорее разрешится непонимание. Но стажировка подразумевает связи и прежде всего готовность и способность работать практически даром. И если вы не можете устроиться на работу без портфолио или создать портфолио без стажировки или не можете позволить себе работать бесплатно, чтобы заполучить эту лишнюю строчку, тогда, теоретически, только определенные люди (читай: человек со средствами, или с частным финансированием от университета, или готовый взять еще больше кредитов, чтобы позволить себе стажировку во время учебы) могут позволить себе «обнадеживающий труд».

Некоторые могли позволить себе стажировку только потому, что жили дома. Другие, чтобы свести концы с концами, жили за счет родителей, брали студенческие кредиты или подрабатывали. Многие полностью отказались от мечты найти работу в желаемой области. Но это не означает, что всеобъемлющая идея о том, что несмотря ни на что нужно заниматься любимым делом, исчезла.

София, белая женщина из «привилегированной с головы до ног» семьи, прошла ряд неоплачиваемых стажировок в небольших музеях и Sotheby’s, прежде чем окончила небольшой гуманитарный колледж со степенью в области истории искусств. Но наступил 2009 год, и обещанная работа в Sotheby’s внезапно испарилась. Она подавала заявки на сотни оплачиваемых и неоплачиваемых стажировок в Нью-Йорке и Чикаго; в конце концов ее позвали на единственное интервью в театральную компанию, она прошла его, зная, что ее родители смогут помочь ей, поскольку стажировка была неоплачиваемой.

Параллельно она пыталась устроиться официанткой, оббивая пороги Astoria, Queens, раздавая свое резюме в каждом ресторане. Ей не отвечали, пока не открылась вакансия в ресторане, где работал ее друг. «Если я чему-то и научилась во время этих поисков, так это тому, что только со связями, кумовством и своими люди можно получить работу, – говорит она. – И даже тогда мне перепала всего лишь неоплачиваемая стажировка».

И все же эта стажировка привела к оплачиваемой стажировке, которая в итоге привела ее в аспирантуру. Но еще до того, как София продвинулась так далеко, однажды она помогала координатору стажеров в одном музее и узнала «из первых уст о том, как нещадно они эксплуатировали стажеров (либо платили мало, либо вообще не платили), потому что знали, как все борются за стажировки».

На каждую стажировку претендовали тысячи студентов; отчасти пройти стажировку было сложнее, чем поступить в Лигу плюща. «Они понимают, что с их престижным брендом можно устанавливать какое угодно вознаграждение, – говорит София. – Все равно никто не идет в мир искусства ради денег, верно? Чтобы заниматься этим, нужно быть страстно увлеченным! И они удивляются, почему музеи ругают за кадровую политику».

На самом деле, неоплачиваемую или низкооплачиваемую работу во время обучения в бакалавриате или магистратуре можно покрыть тремя способами: взять студенческий кредит, устроиться на другую работу, чтобы субсидировать ее или полагаться на поддержку родителей (жить и питаться у них дома или просить их оплачивать расходы на проживание). В 2019 году Эрин Паничкул, первая в своей семье поступившая в колледж, написала в блоге о том, как она брала кредиты на протяжении всей учебы в университете, причем не только на оплату обучения, но и на оплату аренды, продуктов, коммунальных услуг и книг: сначала в общественном колледже Санта-Моники, затем в Калифорнийском университете и наконец в юридической школе. Когда появилась возможность устроиться на неоплачиваемую стажировку в Организацию Объединенных Наций, она поняла, что должна согласиться, даже если ей пришлось бы взять студенческий кредит (т. е. заплатить), чтобы стажироваться бесплатно.

«Опытом счета не оплатишь», – написала Паничкул в посте под названием «Неоплачиваемые стажировки не дают таким женщинам, как я, работать в правовой сфере». «Опыт не оплачивает аренду. И транспорт до стажировки тоже не оплачивает. На него не поешь. Но я была уверена в его необходимости и не раздумывая взяла кредит». Это «негласное правило» – резюме, пополненное стажировкой, может повлиять на устройство в фирму. Отсюда другое «негласное правило», что для устройства на работу необходимо проходить стажировку, независимо от того, насколько мало она оплачивается. «Получать деньги за работу не должно быть роскошью», – пишет Паничкул. «Будучи студенткой юридического факультета, я всегда от души была признательна за эти возможности и забыла о практике до этого момента».

Когда люди следуют «призванию», деньги и вознаграждение уходят на второй план. Сама идея «призвания» берет начало в ранних заповедях протестантизма и представлении о том, что каждый человек может и должен найти работу, через которую он сможет наилучшим образом служить Богу. Американские кальвинисты объясняли стремление к призванию – а также богатство и успех, которые за этим последовали, – как доказательство избранности человека. По мнению теоретика культуры Макса Вебера, такое толкование способствовало развитию капитализма, поскольку оно побуждало каждого работника рассматривать свой труд не только как значимый, но и как достойный, даже священный.

В своем фундаментальном исследовании, посвященном работникам зоопарков, Дж. Стюарт Бандерсон и Джеффри А. Томпсон изучили трудности, выпавшие на долю тех, кто считает свою работу с животными «призванием». У работников зоопарков хорошее образование, но маленькие зарплаты: средняя в 2002 году составляла $24 640. Большинству приходилось устраиваться на вторую работу, чтобы свести концы с концами. Продвинуться по службе практически невозможно, и почти целыми днями они только убирают отходы и выполняют другую «грязную работу». Но при этом они не собираются увольняться или искать новую работу. Как отмечают Бандерсон и Томпсон, «если человек чувствует, что он предназначен для определенной работы и что судьба привела его к ней, то отказ от этого призвания будет не столько профессиональным выбором, сколько моральным поражением, небрежным отказом от тех, кто нуждается в его дарах, талантах и усилиях»[64].

Алекс, белый парень, выросший в семье с достатком ниже среднего, окончил колледж в 2007 году и начал искать работу пастора церкви. За 12 лет с начала поисков он отправил резюме более чем на сотню вакансий. Иногда он работал на нескольких работах, иногда не мог найти даже одну. Сейчас он работает в церкви, но его контракт заканчивается летом, и он не знает, что будет дальше с его семьей, которая в прошлом году переехала к его родителям, чтобы как-то выжить. Сейчас он ищет любую постоянную работу с четкой миссией или направленностью, до которой удобно добираться. «Страховка, – говорит он, – была бы очень кстати».

Но пока он ищет (и не находит) работу пастора, он мечется между тревогой, стыдом и депрессией, которые бьются о «призвание». «Бытует мнение, что мы следуем за чем-то бо́льшим, чем мы сами: за Богом, Вселенной, чем угодно», – говорил он, – поэтому, когда мы выгораем или устанавливаем границы, возникает ощущение, что мы каким-то образом предаем свое призвание и не ценим каждое мгновение».

Другими словами, часто «призвание» располагает к эксплуатации, будь ты смотрителем зоопарка, учителем или пастором. В книге «Работа: как изменится труд в эпоху радикальных перемен» (The Job: Work and Its Future in a Time of Radical Change) Эллен Руппель Шелл отмечает, что работодатели даже создали алгоритмы, которые изучают заявку, чтобы отличить «призванных» кандидатов от тех, кто просто «отправил отклик», исходя из того, что «первые с радостью возьмутся за любую задачу без споров и требований»[65]. Неважно, сколько людей признают, что неоплачиваемые и низкооплачиваемые стажировки ограничивают и эксплуатируют людей. Новые выпускники по-прежнему валят толпами на эти стажировки. Стипендиальная программа в BuzzFeed привлекает тысячи претендентов; рекрутер различных вечерних ток-шоу рассказала, что летом 2019 года она собрала десять тысяч претендентов на пятьдесят позиций в двух шоу. Предположительно, если у вас хотя бы получилось попасть на обнадеживающую работу, то уже не имеет значения, как обращаются с вами или другими работниками. Главное, что есть вероятность, что в итоге вы будете заниматься любимым делом, как бы плохо вам ни платили.

Эрин, которая определяет себя как белую девушку с Ближнего Востока, выросла в сельской местности в Калифорнии. Она училась в государственном учреждении, где получила диплом по глобалистике, и очень хотела найти работу в сфере образования или в некоммерческой организации, чтобы «делать что-то значимое или помогать людям, и чтобы можно было путешествовать и жить за границей». Перед окончанием колледжа она, как и многие другие, провела много времени в карьерном центре, посещая семинары, прочесывая сайт центра и заполняя поля, которые, как она полагала, в дополнение к диплому колледжа, приблизят ее к надежной работе.

Когда она впервые искала работу после колледжа, Эрин откликнулась на «столько вакансий, что и не помнит», но ей перезвонили только дважды: по поводу низкооплачиваемой работы агитатором в экологической некоммерческой организации (задумайтесь: люди, которые останавливают вас на улице и спрашивают, «могли бы вы уделить время окружающей среде»); и младшего финансового аналитика – сфера, в которой она совершенно не разбиралась. Её злила сама мысль о возвращении домой, но в конце концов она поняла, что у нее нет другого выхода: «Я больше ничего не могла себе позволить без работы», – рассказала она.

Сначала ей было стыдно: был 2008 год, и, по крайней мере до ее города, тяжкие последствия кризиса еще не дошли. Но в итоге почти все из ее класса, кто не пошел в STEM[66] или не попал в магистратуру, тоже вернулись домой. Она несколько месяцев искала работу, борясь с растущим чувством тревоги и стыда, пока не устроилась на подработку в программу внешкольного образования в местной ИМКА, где «ничего не платили».

Однажды учительница начальной школы Эрин пришла и дала ей папку: она сохранила все ее старые задания и коллекцию лучших работ, которые она делала вплоть до восьмого класса. Учительница хотела этим подарком показать Эрин, какой большой потенциал она всегда в ней видела, но Эрин только сильнее разочаровалась в себе. «Я всегда была умной, и в родном городе меня считали ребенком с большим будущим, – говорит она. – Именно поэтому возвращение домой просто меня уничтожило: я должна была ехать обеспечивать мир на Ближнем Востоке, но вот я снова в своем маленьком городке».

Вселение надежды, даже если шансы на успех безнадежно малы, стало бизнес-стратегией. Стажеры и стипендиаты создают контент и трудятся за малую часть цены наемного работника, и они – лишь самый очевидный пример обнадеженных тружеников. Авторы на фрилансе – это обнадеженные работники. Как и временные сотрудники, надеющиеся на заветный «перевод на полный рабочий день». Целые отрасли процветают благодаря избытку работников, готовых просить меньше, чтобы работать больше, лишь бы они могли сказать себе и другим, что у них есть работа, которую они «любят».

Особенно в академической среде, которая быстро стала промышленным комплексом по производству обнадеживающего труда. В рамках этой системы штатные профессора – якобы доказательство того, что вы действительно можете погрузиться в выбранный вами предмет до конца жизни, не боясь увольнения, если только будете достаточно усердно работать – поощряют своих наиболее мотивированных студентов поступать в аспирантуру. Аспирантура зависит от денег студентов-платников и/или от дешевой рабочей силы этих студентов, поэтому они принимают гораздо больше магистрантов, чем есть мест в аспирантуре, и гораздо больше аспирантов, чем имеется штатных должностей, на которые они могут претендовать.

Все это время аспирантам говорят, что в итоге их спасет только работа: если они будут больше публиковаться, чаще ездить на конференции и представлять свои работы, получат контракт на книгу до окончания учебы, их шансы на рынке труда возрастут. С весьма ограниченным количеством людей так и будет. Но гарантий нет, и в условиях постоянно сокращающегося финансирования государственных университетов многие студенты берут на себя транспортные расходы на конференции (часто за счет студенческих кредитов). Летом они едва выживают, пока подают заявки на и без того скудное количество доступных академических вакансий, многие из которых находятся в отдаленных местах и не обещают долгосрочной стабильности.

У некоторых ученых запас обнадеживающих работ заканчивается еще в аспирантуре. Другие годами работают, часто в качестве временных преподавателей за мизерную зарплату в унизительных и сложных условиях труда, пока их мечта не начинает рассыпаться. Но сама система устроена так, чтобы кормить себя как можно дольше. Большинство программ PhD в области гуманитарных наук по-прежнему практически никак не готовят к работе за пределами академической среды, они скорее обязывают переходить из аспирантуры в должность ассистента-профессора. В гуманитарных науках получить степень PhD – стать доктором в своей области знаний – это значит подписаться под словами: «У меня нет никаких рыночных навыков». Многим ученым не остается другого выбора, кроме как преподавать даже без справедливой оплаты или гарантий занятости, так как это единственное, на что они способны.

Академические учреждения заинтересованы в том, чтобы помощники продолжали «заниматься любимым делом», также давят коллеги и наставники, которые глубоко заинтересованы в сохранении жизнеспособности учебного заведения. Многие старшие научные сотрудники, почти не работавшие на современном рынке, явно и неявно внушают своим студентам, что единственная хорошая работа – это постоянный контракт преподавателя в учебном заведении. Когда в 2011 году мне не удалось устроиться в университет, я почувствовала мягкое, но откровенное разочарование со стороны нескольких профессоров, когда рассказала им, что решила устроиться учителем в старшую школу, чтобы на что-то жить.

Неважно, что у меня не было других вариантов. Важно было только то, что я сошла с единственного приемлемого пути: не осталась в академической среде несмотря ни на что. «Мы должны были принять статус-кво, потому что у нас все было хорошо», – вспоминает Эрин. «Когда я бросила преподавание, чтобы работать в сфере технологий – потому что я буквально голодала! – меня начали осуждать бывшие коллеги». Уход из преподавания означал, что ты «не справляешься» или пренебрегаешь работой «со студентами. Она чувствовала себя предательницей за то, что «не смирилась с этим».

Если и когда академики разочаровываются в системе, они часто ощущают разрастающееся и стойкое чувство стыда. Неважно, следовали ли они каждому совету о том, как стать идеальным кандидатом, или что система процветала за счет их, казалось бы, безграничных амбиций и труда. Важно лишь то, что они больше десяти лет занимались тем, что любили, и никак не преуспели. Вот что происходит, если считать работу не работой, а увлечением. В итоге уход с работы, где вас безжалостно эксплуатировали, кажется отказом от себя и противоречит своей сущности: отстаиванию, впервые за долгое время, своих собственных потребностей.

Для Хибы, пакистанки и американки в первом поколении, заниматься обнадеживающим трудом, полностью лишенным признания, оказалось невыносимо. Будучи студенткой, она регулярно писала для газеты кампуса и местной мусульманской газеты; когда она выпустилась, преподаватели сказали ей, что она быстро найдет работу в местной газете и со временем сможет продвинуться до чего-то более влиятельного. Но когда она начала откликаться на вакансии – иногда до 30 в день в разных уголках США – ей не отвечали. Несмотря на то, что она увлекалась исследованием мусульманских проблем, консультанты посоветовали ей не указывать в резюме опыт работы в мусульманской газете, чтобы избежать предвзятости. И все равно: тишина.

В конце концов Хиба устроилась на работу аналитиком исследований в технологическую компанию. У нее была достойная зарплата в $38 000 в год, но работа ее утомляла. Она сидела в кабинке, вводила данные, делала холодные звонки и «была подавленной от скуки». Однажды она увидела, что выступающий на ее выпускном вечере парень, который, как она была уверена, сделает блестящую карьеру в журналистике, сидел всего в нескольких кабинках от нее.

Но Хиба по-прежнему стремилась найти себя в журналистике: она продолжала откликаться, и ей предложили работу помощника редактора в научном журнале, но на зарплату всего в $26 000 было крайне трудно прожить. Она начала посещать вечерние курсы по женским исследованиям и, по ее словам, «так сильно влюбилась» в это дело, что в итоге получила степень магистра. Именно это и помогло ей, наконец, устроиться на желанную крутую работу в «яркий либеральный новостной журнал» в Нью-Йорке. Несмотря на, то что работа была на полставки, ей платили бы всего восемь долларов в час, а жить бы ей пришлось на диване у друга, она ухватилась за эту возможность.

«Какая-то часть меня отчаянно хотела стать известным автором», – говорит она. «Я не хотела отлипать от новостных журналов, где интеллектуалы читают всякую всячину. Я думала, что смогу по-новому писать о том, как пересекаются понятия «мусульманка» и «женщина», потратив три года на изучение и исследование этих тем для диплома. Вместо этого я вымоталась, мне недоплачивали, и я впала в глубокую депрессию». Практически никто в офисе не разговаривал с ней.

Хиба достаточно проработала на «некрутой» работе, чтобы понять, насколько плохи условия труда на новой, «классной» должности. Вроде ей уже не было скучно, но и ожидания ее не оправдались. «Я думала, что нужно потерпеть, – сказала она, – но я так сильно разочаровалась, что пришлось уйти».

Занимайся любимым делом и не парься

Фетишизация любимого труда означает, что обычная старая работа – не ниндзя, не джедая, не такая уж и «крутая», но тем не менее дарующая такие магические силы, как «стабильность» и «льготы», – перестает быть востребованной. В рамках этой логики почтальоны и электрики кажутся работой наших бабушек, дедушек и родителей, работой с определенным началом и концом, работой, которая не поглощает личность работника. Можно не любить эту работу, не увлекаться, например, установкой кондиционеров, но быть в ладах с этим. Зато вы не перерабатываете, вам достойно платят и даже могут предложить обучение. И все же по крайней мере образованный средний класс часто котирует эти профессии как невостребованные.

С этим до сих пор сталкивается Саманта, которая выросла в Коннектикуте в семье верхнего среднего класса и бросила колледж, не доучившись. После ухода из университета она говорила всем знакомым, что хочет преподавать, но пока просто ждет. Но на самом деле она хотела стать менеджером в небольшом продуктовом магазине, где она работала. Она до сих пор работает там и получает хорошую почасовую зарплату при гибком графике. «Все еще кажется, что этого мало, потому что в детстве я мечтала о другом», – объясняет она. «Но значит ли это, что работа плохая? Разве мой дедушка 30 лет мечтал быть почтальоном? Наверное, нет, но я уверена, что никто не жалел его за эту хорошую работу».

Из-за растущего разочарования миллениалов мантрой «Занимайся любимым делом» в сочетании с постоянным, устойчивым спросом на все эти непривлекательные услуги, такие рабочие места по-новому засияли. Среди моих сверстников я заметила некое «покаяние» в отношении требований и стремлений к работе: им больше не нужна работа мечты, они просто хотят получать заслуженный оклад, не перерабатывать и отстаивать свои интересы. В конце концов, занятие любимым делом сожгло их дотла. Теперь они просто выполняют работу и коренным образом трансформируют свое отношение к ней.

Вот новая работа Эрин в сфере технологий: она стабильна, Эрин может позволить себе оплачивать продукты, и, в отличие от ситуации при работе помощником профессора, может четко разделять рабочую и нерабочую жизнь. В детстве она думала, что хорошая работа – это та, на которой можно заработать много денег, любить то, что делаешь, и совершать хорошие поступки; теперь она определяет хорошую работу как «ту, за которую платят больше всего и после которой можно отключиться в пять вечера». Это мысль все чаще встречается среди миллениалов: найти способ спокойно заниматься тем, что нравится.

Миллионы миллениалов всех классов были воспитаны на возвышенных, романтических, буржуазных представлениях о работе. Отказ от этих идей означает принятие тех, которыми всегда руководствовались работники рабочего класса: хорошая работа не будет тебя эксплуатировать, а ты – ее ненавидеть. Джесс – представительница смешанной расы, она определяет себя как чернокожую. Ее семья была «невероятно бедной», а родители едва успевали заниматься ее воспитанием. Когда она окончила колледж с дипломом по афроамериканской литературе, она хотела заняться каким-нибудь маркетингом, но в 2009 году, в разгар кризиса, ей срочно пришлось пойти в Starbucks.

Джесс могла бы вернуться домой к родителям, но ей этого категорически не хотелось. Она устроилась на неоплачиваемую подработку, пытаясь собрать портфолио. Поначалу она просто радовалась окончанию учебы и развлекалась, работая бариста, но вскоре начала тревожиться, когда младшие друзья выходили из университета сразу на работу. Сейчас она очень любит свою работу в некоммерческой организации для детей под опекой – отчасти потому, что никогда не собиралась искать идеальную работу, даже когда ее друзья стремились занять более перспективные должности. «Я трезво смотрю на свое положение, – говорит она, – потому что у моей мамы не было карьеры. Она работала на нескольких бесперспективных работах, чтобы одной воспитывать четверых детей».

София прошла все стажировки в области искусства и защитила докторскую диссертацию в университете Лиги плюща. «Я думала, что хорошая работа – это работа в престижном учреждении с известным именем, благодаря которой я буду творить и узнавать больше об искусстве», – признается она. «Мысль о престиже не покидала меня оооооооочень долго. Только когда я начала искать работу после защиты докторской диссертации, я поняла, что престиж никак не относится к удовлетворенности работой. К счастью, семь лет аспирантуры плюс все эти стажировки помогли понять, что именно в работе радует и удовлетворяет меня».

Выйдя на рынок, она нашла первую постоянную работу с льготами. Она не занимается научной деятельностью как таковой, но преподает историю в средней школе. «Я по-настоящему счастлива, мне неплохо платят, и каждый день мне есть чем заняться, это меня удовлетворяет, – говорит она. – Работа не престижная, но классная».

* * *

Пагубнее всего то, что из-за слогана «Занимайся любимым делом» все думают, что каждый, кто добился успеха в Америке, занимается любимым делом, и наоборот, каждый, кто занимается любимым делом, добился успеха. Если вы не добились успеха, значит, вы делаете что-то неправильно: «Центральное место в этом мифе о влюбленности в работу занимает представление о том, что добродетель (нравственная праведность героя) и капитал (деньги) – это две стороны одной медали, – объясняет Токумицу. – Где богатство, там и трудолюбие, предприимчивость, индивидуалистская искра изобретательности, которая делает его возможным».

По этой логике, там, где нет богатства, нет ни трудолюбия, ни предприимчивости, ни индивидуалистской искры изобретательности. И хотя эту взаимосвязь опровергали бесчисленное множество раз, из-за ее живучести в культурной среде люди работают больше, работают за меньшую плату, работают в дерьмовых условиях.

Когда эта классная, любимая работа не появляется или появляется и становится несбыточной для человека, не обладающего независимым достатком, сразу становится ясно, откуда возникает чувство стыда. В течение последних десяти лет Эмма, белая девушка, пыталась пробиться в мир наук об информации, больше знакомых нам как библиотечное дело. Когда она закончила магистратуру, ей предложили временную работу в штате, которая потенциально могла стать постоянной «при усердном труде».

«Я мечтала об этой работе», – объяснила Эмма. «Мне казалось, что я самый счастливый человек на земле». Но в организации произошла «смена руководства», и ей морочили голову одним временным контрактом за другим, из-за чего она чуть не распрощалась с физическим и ментальным здоровьем. «Я работала изо всех сил, тратя всю энергию на то, чтобы быть самым энергичным и заинтересованным сотрудником, – говорит она, – но новому руководству я не нравилась, как бы ни старалась».

Во время нескончаемых поисков работы у нее началась депрессия, понизилась самооценка, она сильно сожалела о вложенных в образование деньгах и перестала себя уважать. «Я сомневалась в самом своем существовании», – говорит она. «Я не так говорю? Стригусь? Одеваюсь? Я толстая?»

Отчасти проблема заключается в неверных ожиданиях: когда она получала степень магистра, преподаватели говорили ей, что после учебы она найдет работу с полной занятостью, будет получать минимум $45 000, пенсию и сразу же войдет в программу списания займов за государственную службу. В действительности после бесконечного поиска работы она устроилась не по специальности на должность, для которой была слишком образованна. Она зарабатывает $32 000. Тем не менее она считает, что ей повезло, что она – одна из немногих в своей области, кто нашел постоянную работу.

Эмма благодарна последним десяти годам, хоть и чувствует себя циником. «Все знают, что, если ты не добиваешься успеха, значит, тебе плевать на работу, – говорит она, – но я больше не переживаю из-за работы. Это того не стоит. Я поняла, что всеми людьми пользуются. А это несправедливо, и никакими страстью или заслугами тут не поможешь. У меня нет сил играть в эту игру».

Когда я слышу подобные истории, так похожие на истории тысяч других миллениалов, я снова и снова думаю, как настойчиво и неустанно мы старались получить работу мечты. Именно поэтому миллениалам непонятна самая частая критика нашего поколения: какие мы избалованные, ленивые или наглые. Миллениалы не порождали и не взращивали идею о том, что «любимая работа» – это идеал. Но нам пришлось обратить внимание на то, насколько хрупкой стала эта идея в реальном мире.

Когда кто-то говорит, что миллениалы ленивы, хочется спросить: какие именно? Когда кто-то говорит, что мы наглые, я спрашиваю: а кто учил, что мы можем работать на любимой работе? Нам говорили, что колледж – это путь к работе среднего класса. Нас обманули. Нам говорили, что увлечение работой в конечном итоге приведет к прибыли или, по крайней мере, к стабильной работе, где нас ценят. Здесь нас тоже обманули.

Взрослея, все меняли свои представления о сути взрослости и ее выгодах. Только миллениалы мучительно корректировали свои представления пять, а то и двадцать лет: пересматривали весьма обнадеживающий взгляд наших родителей и советчиков на рынок труда, оглядываясь на собственный опыт работы на нем, а также приходили к полностью утилитарному видению работы. Многим из нас потребовались годы на дерьмовой работе, чтобы понять себя как рабочих, как трудящихся, жаждущих солидарности.

Десятилетиями миллениалам говорили: вы особенные и все очень способные. Нам оставалось лишь усердно работать, чтобы превратить эти способности в идеальную жизнь без экономических проблем наших родителей. Но пока бумеры воспитывали и подгоняли своих детей под работу, они также еще больше разрушали те общественные, экономические и рабочие гарантии, которые могли бы сделать такую жизнь возможной. Они не столько избаловали нас, сколько уничтожили возможность когда-нибудь получить то, ради чего по их обещаниям мы так тяжело работали.

Мало кому из миллениалов хватало мудрости понять это после выхода на рынок труда. Мы все считали, что если возможности не открываются, то это личная проблема каждого. Мы осознавали, насколько конкурентным был рынок, насколько мы занизили свои стандарты, но при этом мы были уверены, что если будем усерднее работать, то добьемся триумфа, или, по крайней мере, обретем стабильность, счастье или придем к какой-то другой туманной цели, даже если смысл ее поисков размывался с каждым днем.

Мы годами сражались в этой проигранной битве. Многие, в том числе и я, все еще стесняются этого: я соглашалась на крупицы, потому что была уверена, что при достаточном усердии все изменится. Вы можете годами работать «независимым подрядчиком» на работе с минимальной зарплатой без соцпакета, выплачивая ежемесячно четырехсотдолларовый кредит, прежде чем поймете, что что-то не так, особенно если вы «увлечены» этой сферой деятельности. Многим из нас пришлось выгореть, чтобы прийти к этому осознанию. Но новая мантра миллениалов «Нафиг увлечение, платите мне» с каждым днем кажется все убедительнее и мощнее.

5

Почему работа стала такой хреновой

В 1970-х годах стали возрождаться кадровые агентства. Они (по крайней мере с виду) специализировались на привлечении замужних женщин, жаждущих быстрого заработка и готовых трудиться, и выступали быстрым и невероятно легким решением неотложных потребностей компаний в рабочей силе. Реклама одной из ведущих фирм, предлагавшей «девушек Келли», обещала, что временный работник:

• никогда не берет отпуск или выходные

• никогда не просит прибавку к зарплате

• не стоит ни цента в случае простоя (нет работы – нет и сотрудницы)

• никогда не болеет, не жалуется на грыжи и зубы (во всяком случае, не на смене!)

• не требует оплаты налогов на безработицу и социальных пособий (и никакой бумажной волокиты!)

• не требует дополнительных льгот (которые составляют 30 % от каждого зарплатного доллара)

• не может не понравиться (а если девушка не понравится, вы не платите)

Говоря простым языком, можно не считать «девушку Келли» сотрудником, по крайней мере в понимании профсоюзов и компаний. Временные работники, как и зарубежные, давали компаниям возможность обойти требования профсоюзов, не выглядя при этом их разрушителями. Также они позволяли компаниям снижать расходы и освобождаться от любой ответственности перед сотрудником, тем самым перекладывая повседневные риски на отдельного работника. И, как потом станет ясно, они также послужили шаблоном для современной модели работы, в которой помощники профессоров, независимые подрядчики, фрилансеры, внештатные исполнители или любые другие представители «заёмного» труда составляют новую, постоянно расширяющуюся группу общества – прекариат.

Для американцев прекариаты не являются рабочим классом. Как отмечает теоретик Гай Стэндинг, у рабочего класса, по крайней мере в том виде, в котором его помнят, были «долгосрочные, стабильные рабочие места с фиксированным графиком, с повышениями, профсоюзами и коллективными договорами, с понятными отцам и матерям названиями должностей, со знакомыми и известными местными работодателями»[67]. У прекариата таких характеристик почти нет. Водители Uber – прекариаты. А еще работники розничной торговли, сотрудники склада Amazon, помощники профессоров, внештатные авторы, доставщики Instacart, корпоративные уборщики, digital-продюсеры MTV, сиделки на дому, кладовщики WalMart, обслуживающий персонал фастфудов и люди, которые совмещают эти профессии, чтобы свести концы с концами.

У работников прекариата немного коллег, да и те быстро сменяют друг друга. У многих из них есть высшее образование, кто-то отучился несколько семестров. Некоторые, например помощники профессоров и внештатные авторы, становятся прекариатами, поскольку продолжают заниматься своим «увлечением» несмотря ни на что. Другие становятся ими от отчаяния. Их экономический и классовый статус нестабилен, из-за чего они постоянно опасаются даже самой маленькой неудачи, которая может повергнуть их в нищету.

Прежде всего, представители прекариата очень устают и, независимо от специфики работы, выгорают. «В жизни прекариатов преобладают неуверенность, неопределенность, долги и унижения», – пишет Стэндинг. «Они скорее обитатели, чем граждане, они теряют культурные, гражданские, социальные, политические и экономические права, накопленные поколениями. Но самое главное, прекариат – это первый в истории класс, которому прочат, что для его труда и работы не обязательно образование. В обществе, которое становится все более неравным, относительные лишения ощущаются тяжелее»[68]. Они возмущены и обеспокоены нарушенными обещаниями американской мечты, но продолжают продираться к ней.

Неважно, прекариат вы или нет, картина плачевная. И это правда так, но главная бессердечность американской классовой системы в том, что никто, даже те, кто стал прекариатом, не хочет признавать этого. Им «говорят, что они должны быть благодарны и счастливы за возможность работать и должны быть “позитивными”», – объясняет Стэндинг[69]. Экономика же процветает! Безработица низкая! Только все больше американцев этому возразят.

Если вы думаете, что вы защищены от прекариата своей работой, образованием или положением ваших родителей, вы ошибаетесь. Возможно, сейчас вы принадлежите к «салариату»[70] – так Стэндинг называет класс работников, получающих зарплату, обладающих свободой действий на работе и ощущающих значимость своего мнения в компании. Но ежедневно салариат медленно «прибивает», по словам Стэндинга, к прекариату: работников с полной занятостью увольняют и заменяют независимыми подрядчиками; новые «инновационные» технологические компании отказываются даже классифицировать основную часть своих сотрудников как работников.

Работники все также любят трудиться или хорошо справляются с многозадачностью. Нам не занимать смелости или амбиций. Напротив, работа – дрянь и становится все хуже, она нестабильна, и это только ухудшается. Но чтобы понять, как работа стала такой хреновой для стольких людей, необходимо совершить значительный экскурс в прошлое: в историю временной работы, переплетенную с ней историю консалтинга, частного капитала и инвестиционного банкинга. Мы должны понять, как производства «раскололись» – распались в самой своей основе – и как возникшая нестабильность повлияла на всех нас.

* * *

Я уже про это писала, но давайте повторю: в 1950-х и 60-х годах большие профсоюзы, корпорации и сильное государственное регулирование способствовали эпохе беспрецедентного роста и экономической стабильности. Из-за стагфляции 1970-х годов и незначительных кризисов 1980-х, вызванных и усугубленных глобальными рынками и конкуренцией, людей отчаянно желали перемен, любых, лишь бы вернуть компании к послевоенному процветанию, «Великому сжатию», расширению среднего класса. По всей стране люди поверили в логику «свободного рынка»: идею о том, что экономика, свободная от вмешательства государства, будет естественным образом саморегулироваться, и, отрегулированная, будет сильнее, чем когда-либо.

Привлекательность очевидна: послевоенный период укрепил веру в то, что тяжелый труд всегда будет вознагражден, не беря во внимание то, что именно осознанное, иногда «хирургическое» вмешательство государства в экономику в сочетании с широкомасштабной защитой профсоюзов обеспечило ей процветание. В этом и суть американского государственного вмешательства: его эффективность окутывают рассказы об «американских изобретательности и трудолюбии»; неэффективность же доказывает совершенно аморальную природу государственной помощи.

Нас убедили, что свободный рынок все исправит, и в течение 80-х и 90-х годов политики на всех уровнях начали сворачивать профсоюзную защиту и резко сокращать государственное регулирование, особенно в отношении финансовых рынков. Руководители государственных корпораций, отчаянно нуждаясь в повышении стоимости акций на все более нестабильном рынке (при этом обязанные инвесторам, которые потенциально могли сместить их в любой момент), начали избавляться от всех несущественных компонентов своего бизнеса, от уборщиков до целых подразделений, чтобы сделать компанию как можно более бережливой и «гибкой». Возможно, вам знакома эта стратегия под более распространенным, но расплывчатым названием «оптимизация».

Риторика оптимизации предполагает, что сокращаемое всегда было излишеством: вы оптимизируетесь из раскинувшегося пригородного особнячка в средненький дом; перестаете жадничать, богатеть и расточительствовать. Эта логика пришла и на работу. Конечно, во время Великого сжатия больше американцев наслаждались экономическим процветанием и стабильностью. Но компании «распухают», по крайней мере с точки зрения одержимости рентабельностью на Уолл-стрит. Однако это «распухание» часто было связано с условиями оплаты труда и структурами, которые улучшали работу людей. С ними жизнь была лучше, но их по-прежнему считали расходным материалом.

Но зачем компаниям быть такими «бережливыми»? Потому что тогда бы выросла стоимость их акций. А кто сажал их на голодную диету? Консультанты. Наемные убийцы, приглашенные для холодной оценки компаний после периода наблюдения. В книге «Временные: почему американская работа, бизнес и американская мечта стали непостоянными» (Temp: How American Work, American Business, and the American Dream Became Temporary) Луис Хайман прослеживает развитие консалтинга и бухгалтерского учета как средств наведения порядка в разросшихся корпорациях, которые развивались в течение послевоенного бума. И если основной задачей бухгалтеров было ведение бухгалтерского учета, то задача консультантов была скорее теоретической: проанализировать, как работает компания, а затем объяснить ей, как работать лучше.

Однако «лучше» – это субъективное понятие. Работает ли компания лучше, когда ее сотрудники счастливы и могут обеспечить свои семьи? Когда рентабельность выше? Поскольку консультанты не вкладывались в сами компании, их советы соответствовали целям неограниченного капитализма: как компаниям в короткие сроки заработать больше всего денег с наибольшей рентабельностью? «Корпорации под руководством консультантов стали недолговечным предприятием, – пишет Хайман. – Они превратились в кратковременные сборища, для которых текущий курс акций стал важнее грядущего развития»[71].

Чтобы понять, как консультанты влияют на компании, которые их нанимают, нужно понять, как они работают. Подавляющее большинство устраивается на работу после окончания колледжа, затем им поручают «проекты», то есть компании, нуждающиеся в консультациях. В наши дни консультанты живут в центре города или неподалеку, но в понедельник утром на рассвете отправляются к месту расположения компании, которую они оценивают, куда-нибудь в Гранд-Рапидс, Мичиган или Майами. Неделю они живут в гостинице, едят доставку или заказывают обслуживание в номер, и, конечно, работают: опрашивают каждого причастного сотрудника о неэффективности и избытках. Вечером в четверг они возвращаются домой, пятницу обычно проводят в офисе, а после определенного периода изучения компании, будь то месяц или два года, выносят рекомендации: вот где и как срезать жир. Джордж Клуни в фильме «Мне бы в небо» как раз консультант. Как и солидный процент людей, сидящих в первом классе на том рейсе.

Удаленность консультантов от компаний, которые они консультируют, – как в прямом, так и в переносном смысле – огромная часть их полезности. Они ни с кем не знакомы и не привязаны ни к кому из работников, что позволяет им беспристрастно принимать решения о сокращении. В отличие от непосредственных руководителей или генеральных директоров, они никогда больше не увидят работников, попавших под оптимизацию. Они не знают об их семьях, о том, как их рекомендации повлияют на жизнь чужого города или региона. Трудно не воспринимать их как хладнокровных убийц. Но не менее важно помнить, что они выполняют требования компании, которая отчаянно пытается успокоить акционеров. Консультант дает рекомендации; компания утверждает и выполняет их.

В течение 1980-х и 90-х годов рекомендации консультантов все чаще фокусировались на определении «ключевых компетенций» компании – что уникального она делает лучше всего – и размеренном избавлении от всего (и всех), что не способствует их развитию. Как отмечает Дэвид Вейл в книге «Расколотое производство» (The Fissured Workplace), это означало распределение частей компании, ликвидацию целых отделов и привлечение «второстепенной» рабочей силы (например, временных работников), которые гарантированно могли предоставить те же услуги по значительно более низкой цене[72].

Некоторые работники приходили из внешних служб, например, из клининговых компаний, предоставлявших услуги уборщиков разным компаниям. А некоторые приходили из кадровых агентств. До 1970-х годов большинство временных работников работали только на одну компанию и по необходимости заступали на другие должности, фактически обеспечивая отпуск и больничные дни штатным работникам (и избавляя их от чувства вины). Они их не заменяли, а временно замещали их, как следует из названия. Но к 1970-м годам, с массовым ростом числа временных работников и спроса на них, их роль изменилась. Все больше людей подрабатывали на постоянной основе, постоянно сменяя компании, сотрудничая с многочисленными кадровыми агентствами, не представляя, появится ли следующая работа и что для этого потребуется.

Компании, пытающиеся оптимизировать штат и снизить затраты на рабочую силу, молились на «гибкость» временных сотрудников, но на самом деле они любили их за одноразовость. Их можно было ненадолго нанять, а затем без шума отпустить. Они не могли вступать в профсоюз компании, если таковой существовал, и, судя по рекламе Девушек Келли (Kelly Girl), прав законных работников у них не было.

И из-за всеобщих представлений о том, кто и почему работает по найму, к ним было легко и приемлемо так относиться. Как показывает Хайман, после войны временную работницу видели исключительно как «стремящуюся к роскоши хаусфрау», которая хотела подзаработать на безделушки для дома. Семья временного сотрудника не нуждалась в деньгах; ему просто хотелось слегка разнообразить жизнь. А поскольку их доход считался излишеством, то увольнение или нестабильность условий работы никому не вредило. В конце концов, они всегда могли перестать подрабатывать. Но эта версия никак не отражала действительность, особенно 1970-х годов, когда экономика достигла дна и рабочие, многие из которых были уволены теми же компаниями, которые теперь полагались на временный труд, просто нуждались в работе, любой работе.

Тем не менее представление о временной работе как о непостоянной или по крайней мере добровольной закрепилось. В конечном счете временную работу стали так сильно олицетворять с женщинами и так опошлили, что мало кто считал ее эксплуатацией. Как мы увидим, аналогичные домыслы окружили и внештатных и фриланс работников после Мирового экономического кризиса: когда работа таксистом в Uber преподносится как добровольная халтура, а не отчаянная попытка увеличить урезанную зарплату учителя, легче игнорировать экономическую ситуацию и компании, которые используют в своих интересах притесненных работников.

* * *

Логика, стоящая за оптимизацией, реорганизацией и избавлением от штатных сотрудников была в принципе проста: чистка компании давала сиюминутную выгоду; эта выгода обеспечивала рост цен на акции и довольных акционеров; довольные акционеры сохраняли генеральным директорам и членам совета директоров рабочие места, даже если оставшимся в компании постоянным и штатным работникам урезали льготы и надбавки.

Сейчас мы не придаем этому значения: просто так работает рынок. Но это потому, что именно так рынок работал всю жизнь миллениалов. До 1970-х годов рыночная стоимость акций публичной компании зачастую была устойчивой, основывалась на долгосрочных прогнозах роста и стабильности. Но затем произошло нечто необычное: по мере того как компании отказывались от таких льгот, как пенсии, все больше американцев стали вкладывать деньги во взаимные инвестиционные фонды через план 401k, который заменил пенсию. В 1980 году взаимные фонды «чахли», их активы составляли относительно скромные $134 миллиарда. К 2011 году эта цифра выросла до $11,6 триллионов[73].

И вот здесь начинается самое интересное: каждый день взаимные фонды типа Vanguard и Fidelity инвестируют в пенсионные пособия миллионов людей. Но их мало заботит долгосрочная безопасность компании, в которую они инвестируют: вместо этого они сосредоточены на краткосрочной прибыли, которая может быть отражена в отчете 401k как прибыль. Деньги, проходящие через эти счета, по словам экономиста Дэвида Вейла, «неспокойны и часто перемещаются в поисках лучшей прибыли»[74]. Например, в 2011 году средний оборот портфелей взаимных фондов составил 52 %. Они, как и немногие оставшиеся крупные пенсионные фонды, претворили в жизнь рыночную идеологию сокращений, аутсорсинга и огромных компенсаций генеральным директорам: все это прекрасно, пока продолжает приносить прибыль, которой жаждут эти фонды.

Эта логика опирается на частные акционерные фирмы и венчурные предприятия, которые выкупают «проблемные» компании, реорганизуют их, а затем, часто высосав из них все соки, перепродают. У частных акционерных фирм почти нет долгосрочных планов на компании, которые они покупают, и на пользу для общества. Они выкупают и продают самые разные компании, часто объединяя их и уничтожая в процессе бренд, независимо от того, насколько он старый или любимый. Местные газеты сильнее всего страдают от последствий, вызванных таким приобретением. В начале 2000-х годов газеты стали загибаться, поскольку их бизнес-модель рухнула под натиском Интернета и Craigslist. Многие семейные медиа были проданы по бросовым ценам либо сетям, которые контролировали другие газеты, либо по итогу частным фирмам, которые владели сетями.

Для газет, находящихся под частным капиталом, последнее десятилетие стало катастрофой: уволили всех сотрудников, кроме самых необходимых. Например, Denver Post, а также более чем 90 других газет, перешел компании Alden Global Capital; с 2013 по 2018 год компания сократила число журналистов со 142 человек почти в два раза[75]. Это стало притчей о расколотом рынке: прибыльность осталась (очень незначительная), но их общая ценность как институтов резко упала. В то же время оставшиеся там журналисты, редакторы и фотографы видели, как сокращаются их льготы, а зарплата остается неизменно низкой. Каждый день они судорожно выполняли работу, которую раньше делали пять журналистов, и при этом гадали, не попадут ли они под очередное сокращение, которое позволит частной компании выгодно продать газету.

Другой пример – Toys «R» Us – важнейший бренд детства многих миллениалов. В 2005 году Toys «R» Us купила группа частных акционерных фирм, которые впутали компанию в долги; к 2007 году 97 % прибыли компании направлялось на погашение долгов[76]. По сути, у них не осталось времени на инновации, реконструкцию магазинов или разработку новых стратегий для борьбы с конкурентами. Владельцы частного капитала срезали жир, а затем и мясо, и в 2017 году компания обанкротилась. Магазины были ликвидированы. Всех сотрудников распустили. «Многие считают, что Amazon или Walmart погубили Toys «R» Us, но компания до последнего продавала миллионы игрушек», – пишет антимонопольный активист Мэтт Столлер. «Компанию погубили финансисты и государственная политика, которая позволила отделить право собственности от ответственности»[77].

Очевидно, что обладатели частного капитала приобрели репутацию стервятников, вампиров, мародеров, пиратов и грабителей, уничтожающих все хорошее и перспективное, что еще осталось в уже растранжиренном американском капитализме. В 2019 году исследование, проведенное шестью передовыми некоммерческими организациями, показало, что за последнее десятилетие частные инвестиционные компании ответственны за сокращение более 1,3 миллиона рабочих мест. По меньшей мере миллион рабочих мест впоследствии так или иначе вернулись в экономику, но это не отменяет последствий увольнений, потери льгот и обещанных пенсий, а также общей дестабилизации, которая, согласно исследованию, сильнее всего затронула женщин и цветное население[78].

Дело не в том, что прибыль сама по себе аморальна. Но логика нынешнего рынка такова, что ежегодный отказ от увеличения прибыли – это провал. Постоянная прибыль или даже безубыточный план, приносящий сообществу нематериальные дивиденды, не имеет ценности для акционеров. Это не упрек в адрес всего капитализма, скорее, только конкретного типа: капитализма, целью которого является создание краткосрочной прибыли для людей, не имеющих никакого отношения ни к продукту, ни к рабочим, которые его производят; для людей, которые, похоже, не осознают, не говоря уже о том, что не стыдятся, что их капиталовложения могут повлиять на средства к существованию и условия труда другого человека.

Именно эту смену парадигмы так трудно осознать: в нынешней версии капитализма, движимой Уолл-стрит и частным капиталом, подавляющее большинство работников не получают никакой выгоды от прибыли, которую компания приносит своим акционерам. На самом деле эта прибыль часто построена на страданиях работников.

* * *

Этот сдвиг финансовых целей – от долгосрочной, постепенной, стабильной прибыли к краткосрочным скачкам курса акций – усугубил и без того хреновую и отталкивающую обстановку, в которой мы сейчас работаем. Кажется, что от событий на Уолл-стрит до изнурительной повседневной жизни очень далеко, но в этом и кроется часть проблемы: фондовый рынок процветает благодаря решениям, которые в основном ухудшают работу и жизнь рядового рабочего. Действительно, цена акций компании часто растет, по крайней мере в краткосрочной перспективе, после объявления о «реструктуризации» и сопровождающих ее увольнениях[79]. Работников больше не считают активами. Мы дорогие, ущемленные в правах принадлежности. Избавьтесь как можно быстрее от подавляющего большинства сотрудников и смотрите, как взлетает стоимость компании.

Ваше рабочее место, вероятно, уже «умыкнули», а вы даже и не подозреваете об этом. Подумайте о том, кто за вами убирает на работе. Или о тех, кто работает в буфете, или начисляет зарплату, или ухаживает за газоном на улице, или обслуживает клиентов. Может, вы один из них. Скорее всего, люди, выполняющие эту работу, на самом деле не являются сотрудниками компании, которую они якобы представляют.

Раньше такого не было. Компании нанимали людей, которые поддерживали ее повсеместное функционирование. Эффект от такой системы был огромен: скажем, уборщик в компании 3M имел право на те же льготы, что и мой дедушка, который работал там бухгалтером. Зарплата отличалась, но пенсионная структура, медицинское обслуживание, стабильность были теми же. Значение этой уравнительной силы было велико: вы могли мало зарабатывать, но при этом были защищены от рисков и по крайней мере могли хоть как-то продвигаться по службе, даже получить повышение или вообще сменить профессию уборщика.

Но такой способ найма был еще и дорогим, и, поскольку он «напрямую» не влиял на прибыль компании, от него проще было избавляться. Секретарскую работу и ввод данных можно поручить временным работникам, к которым вообще не нужно относиться как к сотрудникам. Бухгалтерский учет и начисление зарплаты можно поручить компаниям, специально созданным для этих целей. Как и уборку, питание, охрану и обслуживание клиентов.

Теоретически такая модель может быть выгодна всем участникам: клининговые компании лучше всего разбираются в уборке, зачем беспокоить другую компанию обучением и контролем одного или двух сотрудников в области, совершенно не относящейся к ее компетенции? Зарплата и качество условий труда потенциально могут быть даже одинаковыми. Но в рамках того, что Дэвид Вейл называет «расколотым производством», компании настолько увлеклись своими «ключевыми компетенциями» и поддержанием бренда, что почти полностью сбросили с себя ответственность, характерную для прямого работодателя.

Расколотое производство появляется в нашей жизни то тут, то там. Федеральное правительство заполнено подрядчиками: отчасти для того, чтобы обойти невероятно медленную практику федерального найма, отчасти чтобы сократить расходы. В некоммерческих организациях подрядчиками часто становятся составители грантов. В ИТ-отрасли, пожалуй, чаще всего встречается аутсорсинг, также, как и в рекрутинге, расчетах, администрировании и техническом обслуживании. Я общалась с художником-аниматором, который работает в университете, но на самом деле оформлен в совершенно другой компании, и с юристом, чью компанию другие фирмы привлекают как субподрядчика на время популярной сейчас практики «открытия». Купленный вами в Lowe’s измельчитель отходов скорее всего устанавливает монтажник, который там не работает. Многие учителя-заместители работают не в школьном округе, а у субподрядчика.

Пройдитесь по центру Сиэтла, особенно в радиусе десяти кварталов от разросшегося кампуса Amazon, который занял Саут-Лейк-Юнион, и вы увидите тысячи людей в жилетах и ремешках Amazon. Но большинство людей, которые каждый день появляются в кампусе Amazon, вносят свой вклад и иным образом поддерживают его сервисы, на самом деле являются «контрактными» работниками, нанятыми вторичной организацией с названием, которое никто не помнит, что освобождает Amazon от прямой ответственности за этих сотрудников. И Amazon далеко не исключение: субподрядчики составляют от 40 до 50 % рабочей силы в сфере технологий. Это разработчики и тестировщики программного обеспечения, UX– или UI-дизайнеры, целые команды и подразделения разработки.

В Google число наемных работников и временных сотрудников (в 2019 году их было 121 000 по всему миру) превышает число штатных рабочих (102 000)[80]. Они работают вместе и вроде как равны. Но временные сотрудники и подрядчики меньше зарабатывают, у них хуже льготы, а в США им не дают оплачиваемый отпуск. И из-за соглашений о неразглашении, подписанных при приеме на работу, все должны молчать как на публике, так и наедине. Как сказал Прадип Чаухан, руководитель службы, занимающейся трудоустройством контрактных работников, в интервью New York Times: «Это создает кастовую систему внутри компаний»[81].

При субподрядных договорах компании также могут отрицать свою вину в случае нарушения прав работников. Если поступает жалоба на сексуальное домогательство, ее рассматривает компания-подрядчик (или в большинстве случаев не рассматривает, особенно если предполагаемый виновный работает в настоящей компании, а не у субподрядчика). То же самое относится к медицинским льготам или равной оплате труда. Иногда субподрядчик, отвечающий, скажем, за организацию питания в столовой на рабочем месте, может нанять другого субподрядчика для выполнения работы. Именно поэтому, утверждает Вейл, так трудно найти виноватого: в низких зарплатах, в плохих условиях работы, в отсутствии обучения. Из-за субподряда также невероятно сложно продвинуться по работе: «У нас в компании люди с производственных линий переходили в инженерные команды, секретари становились помощниками администраторов и т. д. и т. п.», – сказал мне один работник. «Развитие аутсорсинга уничтожило карьерные путевки в жизнь».

В результате такого раскола зарплату не повышают или даже не уравнивают, даже если работник не работает по субконтракту. Например, возьмем клининговую компанию. Она конкурирует с десятками других таких же компаний за предоставление услуг для Крутого Стартапа. Крутой Стартап, скорее всего, выберет клининговую компанию с самым низким предложением, а самое низкое предложение поступит от компании, которая платит своим работникам меньше всех. Владельцы Крутого Стартапа, возможно, никогда бы не решились платить своим работникам так мало – не самый лучший пиар! – но, когда услуги передаются на субподряд, они могут притвориться, что не знают всей структуры оплаты труда.

С помощью аутсорсинга также удобно избавиться от профсоюзов, которые консультанты обычно относят к препятствиям для прибыли. (Сотрудники в целом мешают прибыли, а требовательные сотрудники уж точно). Решение у проблемы профсоюзов простое: нужно сократить всех штатных сотрудников, и со временем через субподрядчика снова нанять людей на те же должности, но без льгот. Если бы компания уволила всех, а затем просто напрямую наняла обратно новых сотрудников, не состоящих в профсоюзе, она бы нарушила закон. Но компания, по сути, не уничтожала профсоюз – она просто избавилась от сотрудников, в нем состоящих. Трудовое законодательство не подготовлено к защите нового, сильно расколотого производства, а «отколовшийся» от профсоюза работник не может попросить защиты.

Другой хитрый способ перевести риски – стать франшизой, что фактически лишает головной офис корпорации прямой ответственности за рассеянные по миру тысячи филиалов бренда, принадлежащих независимым лицам. McDonald’s, например, разработал «драконовы стандарты» приготовления блюд, очистки формы и температуры подачи. Но, как отмечает Вейл, сама корпорация «открещивается от того, что франчайзи не оплачивают сверхурочные, не пресекают сексуальные домогательства со стороны начальства, не уменьшают воздействие опасных чистящих средств»[82]. Компании нужна прибыль, она настаивает на поддержании бренда, но не несет никакой ответственности за то, что происходит с работниками франшизы.

Это вскрылось в 2019 году, когда группа сотрудников McDonald’s подала в суд на компанию за недостаток внимания к серьезным обвинениям в сексуальных домогательствах. Одна сотрудница из штата Миссури обвинила своего территориального менеджера в неоднократных сексуальных домогательствах, а затем ее обвинили в том, что она его подставила. После того, как сотрудница из Флориды сообщила о сексуальных домогательствах со стороны коллеги-мужчины, менеджер сократил ей количество рабочих часов в неделю с 24 до 7. И хотя McDonald’s утверждает, что «стремится обеспечить свободную от домогательств и предрассудков рабочую среду», жалобы 2019 года стали третьими по счету обвинениями, поданными в течение всего трех лет.

Сотрудники, являющиеся объектами постоянных сексуальных домогательств и при этом не защищенные правовыми актами или отягощенные страхом увольнения за огласку, – это лишь один из многих симптомов расколотого производства. Исследование 2016 года показало, что 40 % женщин, работающих в сфере быстрого питания, сообщают о сексуальных домогательствах на работе, причем 42 % из них считают, что вынуждены просто смириться с этим, чтобы не потерять работу. А 21 % сообщили, что после своих заявлений они столкнулись с разными ответными мерами: сокращением часов, неудобным графиком, отказом в повышении зарплаты[83].

И сфера быстрого питания не уникальна: 80 % сотрудников франшизных отелей (Quality Inn, Motel 6, Doubletree и т. д.) наняты отдельными управляющими компаниями[84]. В 2016 году профсоюз Unite Here, представляющий интересы работников гостиничного бизнеса, провел опрос среди домработниц в Сиэтле: 53 % сообщили, что сталкивались с домогательствами на работе[85]; в Чикаго этот показатель превысил 60 %[86]. Двумя годами ранее 77 % избирателей Сиэтла одобрили инициативу, которая требовала от гостиниц снабдить работников тревожными кнопками и создать «запретный список» для гостей, обвиненных в сексуальных домогательствах. Отели с более чем 100 номерами, не предлагающие медицинскую страховку, должны были предоставлять ежемесячное пособие, чтобы помочь сотрудникам приобрести собственную страховку. Но Американская ассоциация отелей и гостиниц подала в суд на штат, чтобы отозвать инициативу и выиграла его[87]. Одно дело, когда компании заявляют, что в их отелях не допускаются сексуальные домогательства или что они ценят своих сотрудников. И совсем другое, когда нужно выделять ресурсы, чтобы подтверждать это на деле.

Если компания стремится сократить расходы на рабочую силу, она может нанимать временных работников, привлекать субподрядчиков, убивать профсоюзы, и при этом она может привлекать рабочую силу за границу, особенно в страны, где труд мало оплачивается из-за пренебрежения трудовым законодательством или его несоблюдения. Именно так поступает Apple, и именно поэтому из 750 000 работников, которые производят, собирают и продают их продукцию по всему миру, в штате работают только 63 000 человек[88].

Apple объявила об этом переходе еще в 1993 году, опубликовав в журнале компании статью под названием «Изменившаяся природа работников и работы». «Все больше компаний увольняют постоянных сотрудников и полагаются на нештатных работников и аутсорсинг для ведения своего бизнеса», – заявила Apple своим сотрудникам. «У нового производства есть голова, но нет тела. Оно скапливает ресурсы свободно плавающих талантов, необходимые для удовлетворения текущих потребностей, и время от времени подстраивается под запросы рынка»[89].

«Бестелесная голова» позволяет Apple говорить, что у нее связаны руки, когда речь идет о чрезмерных переработках на китайских заводах. На самом деле у нее вообще нет «рук»: технически эти заводы не принадлежат Apple; они просто производят технику, которая становится их продуктом. И успех этой философии также обеспечивает Apple одну из самых высоких позиций на фондовой бирже. Apple делает только хорошие, потрясающие вещи. А как же грязь и эксплуатация вокруг? Не их проблема.

Аутсорсинг не обеспечивает стабильную зарплату сотрудникам. И не улучшает их рабочее положение. Он только повышает общую стоимость компании на фондовом рынке, что выгодно акционерам и тем, кому повезло иметь пенсионный план, и одновременно снижает зарплату аутсорсеров. И поскольку так много людей готовы или отчаянно пытаются найти работу, хоть какую-нибудь, у компаний, которые нанимают этих аутсорсеров, не остается стимулов для обеспечения стабильности, регулярного графика или льгот. Такие случаи не просто усугубляют выгорание, а практически порождают его. И в основе этой конструкции – кучка избранных, которые делают большие деньги на отсутствии выбора у других людей.

* * *

Капитализм, предоставленный самому себе, становится недоброжелательным. Многим американцам, преклоняющимся перед ним, трудно об этом слышать или думать, но факт остается фактом: если целью всегда является рост любой ценой, то работников, как детали механизма, эксплуатируют, пока растет производительность и увеличивается рентабельность. Но какое-то время, после Великой депрессии и до кризисов 1970-х годов, капитализм был гуманнее, по крайней мере в Америке. Хоть и несовершенный, изолированный и подвластный капризам рынка. Но это лишь доказывает, что не обязательно в будущем поступать также.

Этот период (отчасти) более благоприятного работникам капитализма не был результатом какого-то кризиса корпоративной совести. Профсоюзы и правительственный контроль заставляли компании относиться к своим сотрудникам, что называется, по-человечески: как к людям, которые болеют, у которых есть дети, которые травмируются на работе, которые в силах работать только на одном месте, поэтому им нужно зарабатывать достаточно, чтобы жить на эти деньги, как к людям, у которых была жизнь вне работы.

Либерализация рынка и антипрофсоюзное законодательство наряду с новыми способами обхода существующего регулирования вернули нас к самой безжалостной форме капитализма. Хоть экономика и «процветает», разрыв между богатыми и бедными увеличивается, а средний класс, созданный в тот период относительной корпоративной доброжелательности, сокращается. «Что особенно удивительно в новейшей истории капитализма, – объясняет антрополог с Уолл-стрит Карен Хо, – так это полный разрыв в интересах между корпорацией и работниками»[90].

Поскольку фондовый рынок находится на рекордно высоком уровне, страна «процветает». До великого переноса рисков процветание доходило до огромной части страны через зарплату и пособия. Теперь единственный способ разделить это процветание – владеть акциями. На 2017 год только 54 % жителей Америки владеют какими-нибудь акциями: вкладами по 401к и пенсией[91]. Если учесть инфляцию, то зарплаты в основном стагнируют. И как бы низко ни оценивали безработицу, количество людей, живущих в бедности, вносит в эти цифры свои коррективы.

«Занятость» сегодня не означает хорошую, стабильную или достаточно оплачиваемую работу, которая выведет семью за черту бедности. Существует пугающий разрыв между мнимым благополучием экономики и психическим и физическим здоровьем тех, кто ее поддерживает. Вот почему от цифр по безработице мне кажется, что меня газлайтят: как будто кто-то снова и снова повторяет, что то, что мы считаем правдой, на самом деле вымысел. То же самое происходит, когда я слышу, что экономика никогда не была такой сильной, и особенно когда я слышу от генерального директора, предоставляющего бухгалтерские услуги водителям Uber, что экономика фриланса – это «выбор стиля жизни миллениалов»[92].

Подобные заявления убеждают работников – и особенно миллениалов, у которых нет другого опыта, – что если дела идут плохо, то виноваты в этом только они сами. Возможно, вы правда ленитесь. Возможно, нужно просто больше работать. Возможно, все постоянно маются из-за работы. А возможно, все справляются. Конечно, у вашего лучшего друга трудности, и у сестры, и у коллеги, но это лишь единичные случаи против широкого убеждения, что все прекрасно.

Именно так нестабильность становится обыденностью: мы убеждаем работников, что плохие условия – это нормально; что восстание против них – это симптом претенциозности поколений; что свободно-рыночный капитализм возвращает Америке былое величие и так он и должен выглядеть. Законное недовольство, где-то поддерживаемое профсоюзом, становится «неблагодарным». Капитализм нормализует переработки, надзор, стресс и нестабильность – строительные блоки выгорания.

Не обязательно выбирать только плохую работу и выгорание. В этом помогают профсоюзы и нормы, учитывающие реалии изменившейся экономики. Есть и крупные, прибыльные компании, которые доказывают, что так быть не должно.

Согласно Зейнеп Тон, чья книга 2014 года о «стратегии хороших рабочих мест» стала мини-феноменом, такие компании предоставляют «рабочие места с достойными оплатой, льготами и стабильным графиком», «вводят рабочие места, при которых их сотрудники могут хорошо трудиться на осмысленной и достойной для них должности», и, несмотря на то, что тратят гораздо больше денег на оплату труда, тем не менее «финансово преуспевают и растут»[93]. Тон пишет не о малоизвестных экспериментальных стартапах. Она говорит о Costco[94], QuikTrip и Trader Joe’s[95].

QuikTrips встречается во многих районах США – довольно обычный, зато любимый магазин товаров повседневного спроса. Кажется, что там «хорошую» работу точно не найдешь. Но в отличие от большинства компаний, которые нанимают работников без высшего образования, QuikTrip предлагает доступное медицинское обслуживание, стабильный график, серьезное обучение и продвигает менеджеров исключительно изнутри, соответствующе повышая заработную плату. И результаты ошеломляют: кассы в магазинах работают быстро, клиенты невероятно лояльны. Объем продаж на квадратный фут на 50 % выше, чем в среднем по отрасли. А текучесть кадров составляет всего 13 % по сравнению с 59 % в четверти лучших магазинов.

В 2010 году Тон взяла интервью у сотрудницы QuikTrip Патти: она работает в компании с девятнадцати лет и зарабатывала более $70 000 после более чем семи лет работы в компании. На вопрос, что заставляет ее с радостью ежедневно ходить на работу, Патти ответила: «Уверенность, что ты успеешь на мероприятия к детям в школу. Сможешь заботиться о детях и будешь знать, что твоя компания растет с каждым днем. И тебе не придется гадать, уволят ли тебя завтра или где тебе завтра взять еды. Ни одна другая компания не будет платить тебе зарплату и еще и бонус за обслуживание клиентов, премиальные и даже бонус за посещаемость. Ты идешь на работу, делаешь свою работу, радуешься и знаешь, что обо всем уже позаботились. QuikTrip никогда меня не подводил»[96].

Патти описывает безопасность и удовлетворенность работой – условия работы, которые не приводят к выгоранию и помогают защититься от него. В QuikTrip понимают, что, когда работники счастливы, когда их защищают и уважают, они просто работают лучше. Эта логика проста, но, по крайней мере в наше время, она кажется радикальной. «К сотрудникам QuikTrip относятся хорошо не потому, что прибыль компании растет», – утверждает Тон. «Прибыль компании растет потому, что она ставит своих сотрудников в центр своего бизнеса. Они создатели этого успеха, а не просто счастливчики или случайные льготники, поэтому отношение к ним соответствующее. Так говорит компания, это закреплено в ее политике и внутренних регламентах, и это чувствуют ее сотрудники»[97]. Это и стратегия против выгорания, и стратегия получения прибыли, да просто человечная стратегия.

Тон приводит исключительные примеры компаний, их достижения нелегко повторить: нужно постоянно быть бдительными, дотошными и прежде всего понимать, что работники, к которым относятся как к людям, а не как к одноразовым роботам, действительно имеют ценность. Но успех этих компаний лишь подтверждает, что паршивая работа – это «просто новая норма». Достигнуть значительной прибыли можно и без нее. Плохая работа – это стратегия, выбор. Миллениалам, которые никогда не сталкивались с другой логикой рынка, нужно разобраться в истории: понять ее и громче говорить о ней, чтобы распространять хорошие новости. Мы знаем, что работа может быть другой. И наше недавнее прошлое тому доказательство.

6

Почему работа остается такой хреновой

«В 2007 году я разорвала договор аренды, запихнула свои вещи в фургон и в бессознанке уехала каучсерфить. Но в 2009 году я пробилась в стартап дизайнером, и жизнь быстро наладилась. Я все еще была в созависимых, жестоких отношениях, но внезапно у меня появились деньги, чтобы решить проблемы, которые пару лет назад разрушили мою жизнь. Мне всего лишь нужно было работать по 60 часов в неделю, что я и сделала. Только через два с половиной года я поняла, что нахожусь в токсичной рабочей среде, мне недоплачивают за работу и буквально единственной в компании не предложили акции. Я стараюсь осознать, что больше работать, приходить первой и уходить последней – это не единственное, что делает меня полезной на рабочем месте. Я заставляю себя работать по 35 часов в неделю, но у меня просто не получается»,

– Нина, разработчик программного обеспечения, Сан-Франциско

«Иногда мое расписание прописано всего на пару недель вперед. Театры могут внезапно расторгнуть со мной контракт за несколько дней до его окончания, поэтому я постоянно рассылаю письма в поисках работы. Я все еще пользуюсь медицинской страховкой родителей, но что будет, когда мне исполнится двадцать шесть, я вообще не представляю. На предыдущем месте работа отслеживалась по количеству отремонтированной одежды за несколько часов. При «серьезном» ремонте (восемь минут или меньше) нужно было отремонтировать сорок изделий за шесть часов. При «мелком» (две минуты или меньше) – пятьдесят вещей за два часа. Мы сильно нервничали и постоянно конкурировали. За перерывами на туалет следили, засекали время и вычитали из часов ремонта. Это только мешало хорошей рабочей обстановке»,

– Кей, костюмер на фрилансе, Сиэтл

«Я наконец-то реализуюсь как писатель и не хочу этого терять, потому что я поняла, как сильно хочу этим заниматься. Но меня преследует одиночество. Я могу сутками не выходить из дома. Я могу впасть в депрессию. Я вижусь с друзьями реже, чем хотелось бы. Я постоянно гоняюсь за чеками, как заведенная. И у меня нет медицинской страховки»,

– Кейт, кинокритик на фрилансе, Лос-Анджелес

Раскол производства может быть абстрактным: работников могут перемещать из основной компании в дочернюю, как фигурки в настольной игре. Но он влияет на работников на практическом уровне: его последствия можно условно разделить на рост и восхваление переработок, распространение и нормализацию слежки на рабочем месте и фетишизацию гибкости фриланса. Каждая из этих тенденций по-своему пагубно способствует выгоранию. Но конечный результат один: в каждом спектре доходов они несомненно и непрестанно портят будничную работу.

Рост переработок

Принцип переработок настолько прочно вошел в жизнь американцев, что найти его истоки невозможно: он просто есть и будет всегда. Но, как и у каждой идеологии, у него есть источник, поэтому не стоит удивляться, что большинство ответственных за расколотое производство, также ответственны за фетишизацию переработок. И больше всего консультанты.

Элитные консалтинговые фирмы гордились тем, что нанимают самых лучших и умных из университетов Лиги плюща или, если приходилось, из самых престижных школ какого-то региона. Только их стратегия осталась аморальной: они берут лучших студентов, вытягивают из них все силы, а затем увольняют всех, кто не может пережить долгое расставание с друзьями и семьей, или создают бизнес-планы, при которых даже долгосрочных преданных сотрудников просто уничтожают.

Прошедшие отбор консультанты должны были не только зарекомендовать себя как «рабочие лошадки». Как объясняет Луис Хайман во «Временных», опираясь непосредственно на внутренние публикации McKinsey, консультанта оценивали по тому, «есть ли у него реальные перспективы долгосрочного успеха в фирме, основанные на его результатах и характере»[98]. Иначе говоря, посвятил ли он всего себя и всю свою жизнь работе? На первом этапе обычно отсеивают через пару лет после колледжа. Часто люди уходят сами: сотрудники остаются в компании пока оплачивают магистратуру, а затем добровольно покидают фирму.

В 1960-х годах исследователи обнаружили, что консультанты «более эмоционально неустойчивы» и «менее мотивированы управлять другими», чем их коллеги, работающие в стабильных корпорациях[99]. Они стольких оптимизировали, что боялись сами попасть под оптимизацию, страдая от той же вездесущей тревоги, которую их работа навязывала другим.

Но потом уволившиеся или уволенные люди из McKinsey не открывали небольшие бутики, не возвращались на учебу за ученой степенью, не создавали некоммерческие организации. Карьера консультанта была настолько банальной, что уход из фирмы не ставил на нем клеймо. Наоборот, бывшие консультанты быстро находили новую работу, часто в тех самых компаниях, которые они когда-то консультировали. В конце концов, нанять человека с опытом работы в McKinsey гораздо дешевле, чем нанять сам McKinsey. Чем больше бывших консультантов становилось в корпоративной Америке, тем привычнее становилась идеология увольнения сотрудников, сохранения основной компетенции и получения краткосрочной прибыли любой ценой. «Консалтинг зиждился на нестабильности и высокой оплате труда, поскольку люди, верившие в эту модель управления, сначала сокращали штаты корпораций, а потом приходили на их мест, – объясняет Хайман. – Их это устраивало. Но почему это не устраивало Америку?»[100] Консультантов тоже коснулись идеи переработок: неэффективные сотрудники быстро отсеивались. Почему бы эти идеи не использовать в любом бизнесе?

Консультанты, рассеянные по закоулкам американского корпоративного мира, помогли создать новую парадигму работы: что делает «хороший» работник, какую часть жизни он посвящает компании и какой уровень стабильности он может ожидать взамен (читай: крошечный). Но при всей своей вездесущности даже консультанты не смогли бы в одиночку изменить культуру труда в Америке. А в разреженном воздухе инвестиционного банка подобное отношение уже приняли за доктрину.

За последние 20 лет офис с печеньками и бесплатным обедом стал поводом для шуток: он подчеркивал абсурдность культуры стартапов или просто нелепость привилегий, которые требуют миллениалы. Но бесплатная еда – это не просто благо. Это стратегия стимулирования переработок, и эта практика наряду со многими другими принципами сверхурочной работы пришла непосредственно из культуры Уолл-стрит.

Именно эту культуру и взялась изучать антрополог Карен Хо в годы, предшествовавшие мировому экономическому кризису и сразу после него. В 1996 году она ушла в академический отпуск после защиты докторской диссертации, чтобы работать в инвестиционном банке, что ей удалось сделать даже несмотря на отсутствие финансовой подготовки, поскольку она была аспиранткой Принстона – одного из немногих учебных заведений, которые инвестиционные банки считают достаточно элитными поставщиками специалистов.

Для своего исследования Хо опросила десятки работающих и бывших банковских служащих, разобравшись в повседневности Уолл-стрит и их всеохватывающей экономической логике. Также она выяснила, что «организационные льготы», стандартные для всех инвестиционных банков, стимулировали и способствовали сохранению чрезвычайно долгого рабочего дня. Среди них были бесплатные ужин и транспорт до дома. Если сотрудник инвестиционного банка работал до семи вечера, он мог заказать доставку; многие сотрудники работали допоздна, и у них не оставалось времени на покупку продуктов, не говоря уже о силах на приготовление ужина. И так по кругу. Если банкир оставался до семи вечера, он мог остаться и до девяти, тогда он мог уехать домой на черной машине опять же за счет компании. Небольшая плата банка за дополнительные рабочие часы.

Хо обнаружила, что особенно престижные инвестиционные банки также придерживаются мнения, что постоянная работа является признаком элитарности, что для них равно «интеллектуальности». Логика такая: банки нанимают аналитиков начального уровня почти исключительно из Лиги плюща, которая принимает только «лучших из лучших», что предполагает, что люди в инвестиционных банках тоже «лучшие из лучших». Отсюда следует, что какого бы графика работы они ни придерживались, он будет доминировать над всей остальной жизнью, даже если нужно работать 18 часов в день, почти семь дней в неделю, пока не сломаешься. «Если вы одиноки, и ваша семья живет далеко, например, в Калифорнии, значит вы будете хорошим аналитиком», – сказал Хо вице-президент одного крупного финансового банка. Аналитики часто начинают работать, будучи в отношениях, но, как объяснил тот же вице-президент, «через несколько месяцев осознают, что они остались одни»[101]. «Атмосфера, которую они создают, похожа на университетскую. Через несколько дней после начала работы аналитики и помощники начинают «жить» там, – утверждает Хо, – соревнуясь, кто задерживается дольше всех и больше всех «зашивается», еще и играют в самодельный футбол Nerf в час ночи»[102].

Кто-то из аналитиков-первокурсников на время впадает в ступор, сталкиваясь с таким образом жизни. Но Хо заметила, что они быстро соглашаются с переработками так же, как они это делали в школе, а затем в колледже, гордясь и чувствуя собственное превосходство. Как написали в одной гарвардской редакции об интересе инвестиционных банков к выпускникам школы: «Они знают, что четыре года назад мы стремились к идеалу. Нам было мало третьего или четвертого места в рейтинге колледжей. Они пользуются нашим желанием быть максимально похожими на «Гарвард»: в занятиях, летних подработках, отношениях, а теперь и в карьере»[103]. Другими словами, те старшеклассники, которые отказывались «довольствоваться» чем-либо, кроме Гарварда, задали планку «тяжелой работы» и для остальных.

И большинству переработки действительно помогли. Как отмечает Хо, элитные банкиры с Уолл-стрит одни из немногих в американской экономике, кто «все еще ощущает влияние упорного труда на денежные вознаграждения и карьерный рост». Для них сверхурочные означали огромные бонусы. Поначалу большинство американцев из среднего класса переживали что-то похожее: если их компания была чрезвычайно продуктивной и прибыльной, эта прибыль доходила до работников в виде зарплаты, льгот и даже бонусов (хоть и не таких больших, как на Уолл-стрит). Теперь, после великого переноса рисков, прибыль достается акционерам, руководителям компаний и банкирам, которые рекомендуют и осуществляют сделки этих прибыльных компаний.

Поскольку инвестиционные банкиры все еще полагаются на возмещение переработок, многие из них также усвоили, что если кто-то мало зарабатывает, то только потому, что людям за пределами Уолл-стрит не хватает трудолюбия. Сотрудник «Голдман Сакс» развернуто прокомментировал Хо свое видение мира, это стоит прочитать полностью:

«Работая за пределами компании, вы столкнетесь с людьми другой мотивации. Сделать что-либо в этом мире – просто геморрой. Люди уходят с работы в пять-шесть часов вечера. Они обедают час, занимаются тем, сем, пятым, десятым. Поверьте мне, это очень важно, потому что, если вы работаете с усердными людьми, которые готовы на все ради результата, все становится намного проще. Любая деятельность повышает удовлетворенность жизнью и дает людям ощущение собственной значимости. На этом строится самооценка – доводить дела до конца и заниматься деятельностью. В большой корпорации или университете нелегко завершать начатое. [На Уолл-стрит] вокруг столько людей, и каждый собеседник отзывчив, умен и по-настоящему мотивирован, это все способствует хорошей атмосфере. Я думаю, что в прежние времена, в пятидесятые или шестидесятые годы, люди жили по одной схеме. Они ходили на работу, медленно поднимались по карьерной лестнице и делали все, что им говорили. А сейчас люди очень соблазнились возможностями, быстрыми повышениями, своим влиянием на ситуацию, своей важностью, или что там еще сводит их с ума… Кажется, что сейчас можно многого добиться, быть действительно продуктивным, это же так соблазнительно. И именно поэтому люди с хорошим достатком… уважаемые люди, все равно вовлекаются в это в ущерб семьям, потому что они хотят чувствовать себя нужными. И нет ничего лучше, чем регулярно доводить дела до конца».

Я кучу раз перечитывала этот монолог, и больше всего мне запомнилась строчка, которая запускает мотивационный двигатель культуры выгорания: «И нет ничего лучше, чем регулярно доводить дела до конца». Все, что мешает «завершению дел» (а под «делами» он подразумевает «работу»), воспринимается как недостаток самоотдачи, трудолюбия или, как он намекает, недостаток интеллекта. И последствия такого мышления выходят далеко за рамки простого элитизма. Оно подчеркивает справедливость оптимизации, увольнений и аутсорсинга: да они в «этом реальном мире» и так были ленивыми. На самом деле, если уж на то пошло, Уолл-стрит делает им одолжение: «Мы сделали всех умнее, – сказал Хо один из сотрудников в Salomon Smith Barney. – В 1970-х годах корпорации были такими безалаберными, а теперь они высокоразвитые. Мы смазка, которая заставляет все вращаться эффективнее». Иными словами, из-за них остальные чувствуют себя жалко, еще и без денег.

Не помогает и то, что начиная с 1990-х годов корпорации стали нанимать магистров и бывших инвестиционных банкиров прямо с Уолл-стрит, вместо того чтобы нанимать руководителей изнутри, как это было принято десятилетиями[104]. Оказавшись на руководящей должности, бывшие финансовые банкиры могли сознательно или бессознательно транслировать представление об «упорном труде», которое они усвоили во время работы на Уолл-стрит. (Стоит отметить, что Джефф Безос, создавший в Amazon «силовую» производственную культуру, работал в той же фирме, что и Хо[105]). Это явление похоже на распространение «выпускников» консалтинга по всему корпоративному сектору: если не предпринять серьезных, изменяющих психологию мер, то, как только кто-то «похвалит» переработки, эта концепция до конца жизни останется с ним и со всеми, кто находится под их властью.

Мы всячески убеждаем себя, оправдывая сверхурочные. Кто-то, как банкиры с Уолл-стрит, решил, что это лучший способ работать несмотря на то, что многие легко признают, что на самом деле часто «прохлаждаются»: занимаются ерундой, проверяют орфографию или просто ждут правок к презентации. Работа на Уолл-стрит не обязательно лучше или продуктивнее. Если честно, ее там просто больше. Однако это не значит, что она своей мощью не повлияла на то, как работают другие американцы.

Когда я нервничаю из-за работы, я понимаю, что возмущаюсь тем, сколько мне нужно спать. Хотя я знаю, что сон на самом деле повышает производительность, я лишь вижу, как он отнимает рабочие часы. Я всего лишь хочу просыпаться и, грубо говоря словами аналитика из «Голдман Сакс», «регулярно доводить дела до конца». Иногда мне попадаются статьи о физических и психологических аномалиях «малоспящих» (а таких людей десятки среди руководителей компаний). Они выживают и процветают, а спят всего пару часов в сутки, и я завидую им всей душой. Все они талантливы, но их талант существует за счет того, что на обычную жизнь у них не остается времени.

Знаете, кому не нужен сон? Роботам. Может мы и не собираемся ими становиться, но многие миллениалы добровольно превращают себя в роботов в надежде обрести ту неуловимую стабильность, которой мы так отчаянно жаждем. Отчего все больше игнорируем собственные потребности, в том числе биологические. Как отмечает теоретик Джонатан Крэри, даже наш «сон» все больше становится похож на «спящий режим»: мы не столько отдыхаем, сколько «затормаживаем или снижаем условия эксплуатации и доступа»[106]. Вы никогда не выключаетесь полностью при спящем режиме: просто ждете, когда вас снова запустят.

Звучит антиутопично, как и рассказы о людях, которые собираются вместе на двое или трое суток, чтобы отличиться в учебе или на работе; или о жизненных реалиях тех представителей прекариата, которые отрабатывают восьмичасовую смену санитарами, спят пару часов и садятся на ночь за руль Uber, прежде чем отвезти детей в школу и вернуться на основную работу. Мы приучили себя игнорировать каждый сигнал организма, взывающий о пределе возможностей, и зовем себя за это «упорными» или «прорывными».

Этот образ мышления окончательно закрепился рекламой Fiverr – приложения, через которое «бережливые предприниматели» могут предлагать свои услуги по минимальной цене в $5, – которая, хоть и недолго, но висела на каждом углу в нью-йоркском метро. В рекламе крупный план разоренной, исхудавшей, но чудесным образом все еще привлекательной женщины сопровождается текстом: «Вы обедаете кофе. Доводите начатое до конца. Недосыпание – ваш любимый наркотик. Наверное, вы тот еще деятель».

«Деятели» – единственные люди, способные выжить в условиях экономики фриланса, – успешно заглушили тревожные сигналы своего организма. В конце концов, гораздо проще выпить стакан энергетика, чем принять суровую реальность нынешней экономической системы и назвать вещи своими именами. Как отметила Джиа Толентино в The New Yorker, «в основе этого лежит американская одержимость независимостью, из-за которой чествовать изнурительный труд более допустимо, чем объяснять, что он свидетельствует о несовершенстве экономической системы»[107].

Идеология переработок так пагубно влияет на нас и принимает такие масштабы, что мы ищем в ней объяснения нашим собственным неудачам. И в итоге мы списываем их на незнание житейской хитрости, которая быстро все разрешит. Именно поэтому «Упорство» (Grit), Unf*ck Yourself и другие книги с зацензуренными названиями, притупляющие ругательства и разочарование, стали такими громкими бестселлерами: они говорят, что решить проблему легко, до выхода рукой подать. Потому что проблема, как утверждают эти книги, заключается не в нынешней экономической системе и не в компаниях, которые эксплуатируют ее и получают прибыль. Проблема в нас.

Культура надзора

Надеюсь, теперь понятно, насколько ошибочно это утверждение: никакие усилия и бессонница не смогут навсегда изменить сломанную систему в вашу пользу. Вы никогда не будете уверены до конца в своей ценности для компании. Поэтому настоящая проблема заключается в постоянной оптимизации ценностей, которые по-настоящему нам принадлежат. И достигается она за счет усиления нездорового наблюдения за работниками.

Например, «открытый офис» одновременно помогает сокращать расходы и отслеживать, чем заняты сотрудники. В отличие от личных кабинетов, которые когда-то были в моде, в открытых офисах большинству невероятно сложно работать, все постоянно отвлекают, а если вы наденете наушники, вас обвинят в том, что вы холодная тварь и не умеете работать в команде.

Стиви, которая работает корректором в открытом офисе, рассказала мне, что ее предупредили, что «если зайдет руководство, надо всячески показывать, будто она ПОСТОЯННО занята серьезной работой». И в открытом офисе BuzzFeed главный редактор периодически заглядывает поболтать, смотрит, чем все заняты. В BuzzFeed с рабочего компьютера можно безнаказанно делать или смотреть почти все что угодно (кроме порнографии, которую теоретически тоже можно оправдать). Но даже когда редактора не было поблизости, из-за видимости моего компьютера мне казалось, что я всегда должна что-то печатать или смотреть на что-то важное. На более традиционном рабочем месте не одобрили бы, скажем, трехчасовое зависание на Reddit в темах о фурри[108], а в открытом офисе жутковато даже ответить на письмо из школы ребенка, потому что это может быть истолковано как «отклонение от задачи».

Слежка нужна, чтобы наблюдать за производительностью или контролировать качество и при этом сильно влиять на психику работников. Я общалась с девушкой по имени Бри, которая два года работала фоторедактором в международном фотоагентстве, редактируя изображения различной направленности: от премьер фильмов, награждений до резонансных новостей и т. д. Компания использовала для редактирования изображений проприетарное программное обеспечение, которое позволяло менеджерам отслеживать каждый клик и действие. Их проверяли только через месяц, но при этом с особой тщательностью. «Было нелегко и унизительно обсуждать с менеджером изображения, о которых я почти забыла», – объяснила она.

«Над нашим офисом всегда висело облако недоверия. Никто из моих коллег не чувствовал, что делает хорошую работу или может поступать правильно», – продолжает Бри. «На душе было паршиво, у меня начался синдром самозванца, хотя я проработала в своей области более семи лет. За каждым моим шагом следили, а руководство только и делало, что критиковало».

В Microsoft менеджеры могут получить доступ к данным о чатах, электронной почте и расписанию встреч сотрудников, чтобы оценить «производительность труда, эффективность управления и баланс между работой и личной жизнью». Все больше компаний прибегает к «анализу тональности», который отслеживает встречи, звонки и Slack[109].

Сабрина определяет себя как белую латиноамериканку, живет в черте города, отучилась на бакалавра и зарабатывает около $30 000 в год. Она очень обрадовалась, когда ее взяли на «вакансию исследователя» в небольшой стартап, пока не узнала, что на самом деле нужно было часами вводить одинаковые данные. Каждый день ее просили фиксировать с точностью до минуты, сколько времени уходит на выполнение каждого задания в Google Sheet, который затем передавался ее начальнику, который оценивал, насколько медленно она работает. Она должна была отслеживать не только количество минут на ввод каждого сегмента данных, но и количество минут, потраченных на отправку электронных писем или поиск информации о том, как что-то сделать, даже если это занимало всего минуту.

«Из-за необходимости отслеживать каждую секунду моей производительности я нервничала, даже когда ходила в туалет, – поделилась Сабрина. – Неужели я правда пишу «туалет» в своем табеле? Поэтому я совместила время на туалет с отправкой электронных писем, чтобы не испортить итоговые данные и не схлопотать выговор. Но потом я испугалась, что если впишу в табель шесть минут на электронную почту, то это будет выглядеть слишком долго для отправки писем. Эти размышления и маячащие непредсказуемые последствия добивали меня».

Как и многие другие сотрудники, за которыми ведется пристальное наблюдение, Сабрина каждый день с ужасом шла на работу. Задания были нудными. У нее болели предплечья и кисти рук от количества напечатанного текста без перерывов. Но она не уходила, потому что ее начальник – небольшая знаменитость в своей области – обещал, что «изнурительным трудом» можно «проявить себя»: «Ради чего, я не поняла», – сказала она. – Чтобы пристроиться к его имени ради репутации? Но тогда эти обещания перебарывали протестные настроения и заставляли меня угождать ему и соглашаться на слежку».

Такой мониторинг часто подкрепляют аргументом об эффективности, а внедряется он настолько постепенно, что у работников почти не остается возможностей сопротивляться. «Работодатель контролирует ваш источник заработка, – объясняет Бен Вабер, ученый из Массачусетского технологического института, изучавший проблему слежки на рабочем месте, – и, если он говорит: «Мне нужны эти данные», отказаться почти невозможно»[110]. Когда найти стабильную работу почти нереально, о слежке вы думаете в последнюю очередь. Вы просто разбираетесь, как справляться со страданиями, которые она приносит.

Уже многократно доказано, что чем больше за вами следят и чем меньше вам доверяют, тем менее продуктивно вы работаете. В книге «Работа: как изменится труд в эпоху радикальных перемен» (The Job: Work and Its Future in a Time of Radical Change) организационный психолог Эми Вжесневски рассказывает Эллен Руппель Шелл, что пристальный контроль со стороны начальства «затрудняет самостоятельное мышление и активные действия» и «почти полностью лишает работу смысла»[111].

Руппель Шелл приводит пример с няней: до недавнего времени многие няни точно понимали, что им делать в течение дня со своими подопечными. Они кормили их и укладывали спать в определенное время, благодаря этой автономии работа была терпимой и даже приятной.

Когда я работала няней, эта автономность в сочетании с прожиточной зарплатой очень меня радовали. Мы с моим двухлетним подопечным катались на автобусе по всему городу. Каждый день мы исследовали новый парк. Мы ходили в музеи и на уличные ярмарки, а иногда, когда пять дней подряд был дождь, и в кинотеатр. И хотя я всегда была на телефоне на всякий случай, мы развлекались самостоятельно как дома, так и на улице. За год до этого я работала няней малыша в шикарном Истсайде Сиэтла, когда неожиданно его бабушка приехала погостить на несколько месяцев. При каждом моем действии, каждом слове, каждом крике ребенка, я чувствовала, что за мной наблюдают и докладывают. Я ненавидела дорогу до работы и именно поэтому уволилась. Но еще больше я ненавидела слежку.

Сегодня наблюдение за работниками детских учреждений становится нормой: будь то скрытые видео-няни, камеры в кроватке (транслирующие видео на телефоны родителей), которые показывают точный момент, когда ребенок засыпает и просыпается, или постоянные текстовые проверки. Когда я работала няней, в конце каждого дня я просто подробно описывала, что малыш ел и что мы делали. Теперь нужно вносить это в приложение, что позволяет работодателям согласовывать каждое решение в режиме реального времени.

А еще есть трекеры. Чтобы снизить медицинские страховые взносы, все больше компаний внедряют программы, в рамках которых работникам бесплатно выдаются фитнес-трекеры и счетчики калорий. Суть программы проста: проходите 10 000 шагов в день или худейте, и всем будет классно! На практике, однако, это еще одно вторжение рабочего в личное и нормализация категорически антиутопической идеи: хороший работник позволяет своей компании следить за его передвижениями.

В сентябре 2017 года компания Amazon выиграла два патента на технологию браслетов, которые отслеживают перемещения работников склада и обеспечивают «тактильную отдачу» (т. е. легкую вибрацию) когда вы приближаетесь к нужному товару для доставки (или когда забираете не тот). Раскрытие патентов вызвало опасения, что Amazon будет относиться к своим работникам как к роботам, но на самом деле они уже ими стали: «После года работы в обслуживании я почувствовал себя одним из роботов, с которыми работал», – рассказал один бывший работник склада Amazon в интервью New York Times[112]. «Они хотят сделать из людей машины. Технология робототехники еще не идеальна, поэтому до тех пор они будут использовать человеческих роботов».

Или возьмем Spire Stone – небольшой, красиво оформленный трекер, который нужно носить ближе к коже. Когда с помощью различных датчиков Spire подумает, что работник испытывает стресс, он проводит ему короткую медитацию. Теоретически, Spire – это инструмент для снижения стресса на работе, который все-таки должен побуждать сотрудника работать. Верный способ повысить уровень стресса – постоянно нервничать из-за того, что странный пульсирующий камень на коже сообщает менеджеру о том, что вы нервничаете.

Некоторые тактики ограничены определенным количеством работников, служащих в особых «меняющих парадигму» компаниях. Но технологический контроль, призванный «оптимизировать» работника и увеличить прибыль, стал стандартом в индустрии быстрого питания и розничной торговли. В Vox Эмили Гундельсбергер описывает, как разные виды стресса в сфере фастфуда создают сценарий, похожий на «яму отчаяния», которую обнаружил один нейробиолог, пытаясь создать условия, вызывающие депрессию у крыс.

За сотрудниками постоянно следят, и не только назойливые менеджеры. «Все расписано по времени и посекундно контролируется по сети, – объясняет Гундельсбергер. – Если вы не успеваете, система сообщит менеджеру, и вы об этом услышите»[113]. Яма отчаяния описывает не только ощущения от работы за кассой или на гриле. Это целый набор тревог, который накапливает работник с минимальной заработной платой.

Начнем с цифровых часов, которые наказывают работников даже за минутное опоздание на смену, и общего стресса из-за графика, который с помощью алгоритмов и прошлых данных высчитывает, когда магазину нужно увеличить или уменьшить количество сотрудников в смене. На практике абсолютно нестабильные графики постоянно меняются, а рассылают их обычно всего за два дня до начала смены (за исключением отдельных городов, таких как Нью-Йорк, Сан-Франциско и Сиэтл, где трудовое законодательство требует, чтобы об изменении в расписании предупреждали за две недели). Одна администратор со стажем рассказала мне, что до 2015 года все отели, в которых она работала, вывешивали расписания как минимум за две недели. После 2015 года это стало невозможным: алгоритмы вносили изменения в последнюю минуту, в результате чего расписания часто появлялись всего за день. В то же время бюджеты на персонал сократили, что вынуждало ее и ее коллег работать по шестьдесят-семьдесят часов в неделю. Обычно у нее был всего один выходной в неделю, в который она отсыпалась.

В одной крупной розничной сети модной одежды работник рассказал мне, что алгоритм основывался на продажах за предыдущий год, без учета праздников, погоды и т. д. Некоторые компании теперь планируют смены clopen, когда сотрудник приходит на несколько часов, чтобы закрыть магазин, уходит домой, чтобы поспать, а затем возвращается в магазин на раннее открытие. Брук, которая работает официанткой в дорогом ресторане быстрого обслуживания, регулярно работает в такие смены. «Из-за этого очень трудно высыпаться», – говорит она. То же самое касается «недоукомплектованности», когда на определенный момент дня назначается только нужное количество работников.

Когда возникает внезапный ажиотаж, непредусмотренный алгоритмом, все просят подкрепления, «заставляя работников и клиентов сильно страдать», – пишет Гундельсбергер. Конечно, это бесчеловечно. Но еще и выгодно.

График работы Холли, которая недавно начала работать в отеле на ресепшн, составляется на основе прогнозируемого количества прибывающих и выбывающих в тот или иной день. Сотрудникам поопытнее дают более последовательное расписание с регулярными выходными; новичкам, как она, вручают «сумбурный» график. При clopen-сменах отгул маловероятен, «из-за чего на лету отменяются многие планы, а семья и друзья разочаровываются/бесятся из-за того, что вы сильно зависите от работы». Нет никакой гарантии, что Холли будет работать сорок часов в неделю, но с таким непостоянным графиком сложно искать другую работу. «При попытках спланировать бюджет, – говорит она, – получается черти что».

Когда вам едва хватает денег на питание или содержание ребенка, как у четверти работников фастфуда, возможности для «облегчения» или снятия стресса уменьшаются. У вас, может быть, и есть часок на спортзал, но оплатить вам его нечем. У вас меньше денег и материальных возможностей на покупку и готовку более здоровой пищи. На теле начинают появляться физические следы труда: ожоги, о которых в 2015 году сообщили 79 % работников фастфуда, или полное истощение[114]. Вам платят ничтожно мало и уж точно недостаточно, чтобы откладывать, но вы настолько измотаны работой, что зачастую проще с этим смириться.

Холли рассказала мне, что из-за работы у нее вновь проявилось «давно, казалось бы, нейтрализованное, тщательно сдерживаемое» паническое расстройство. Она пыталась объяснить своим менеджерам, что из-за непостоянного графика ей невероятно трудно справиться с тревогой, но они отвечали: «Что тут поделаешь?». Тревогу можно было успокоить лишь уволившись, но она не может уйти, пока не найдется что-то подходящее, а в разгар приступа поиск работы кажется невозможным. «К счастью, у меня есть надежные друзья, которые не дают мне погрузиться в темноту», – говорит она. – Но люди без надежных социальных/семейных опор могут не выдержать».

Стресс появляется не только когда человек выполняет заказ или приходит на работу на 15 минут раньше, так как не доверяет общественному транспорту. Он разрушает организм, который в итоге становится непригодным для любой другой работы. Стрессовая работа не только приводит к выгоранию. Она еще и загоняет в ловушку, заставляя думать, что другого выхода, кроме как продолжать работать, нет.

То же самое относится ко всем видам условной занятости: у работника без документов, хоть фермеров, хоть нянь, нет ни правового статуса, ни возможности сообщить об эксплуатации, ни средств правовой защиты в случае удержания заработной платы. «Неофициальным» работникам (среди таких часто встречаются прислуги) не нужно платить сверхурочные. Вот что происходит, когда нет возможностей: с работодателем невозможно договариваться или как-то влиять на него, по крайней мере, когда речь идет о рабочем месте.

Именно поэтому работа во фрилансе с сопутствующими ей «возможностями» стала такой привлекательной: официальная работа, хоть в ресторане быстрого питания, хоть в юридической фирме, стала настолько нервной, что фриланс, в своей сфере, либо в экономике фриланса, кажется идеальным решением.

Одержимость фрилансом

Во время Мирового экономического кризиса только в США было ликвидировано более 8,8 миллиона рабочих мест. Американцы лишились работы на стройках, в колледжах, в некоммерческих организациях, в юридических фирмах и в гипермаркетах, выходящих из бизнеса. Они потеряли работу в парках, в газетах, на общественных радиостанциях, на автомобильных заводах и в стартапах, в банках, в рекламе и в издательствах. В прошлом кризисы уничтожали рынок труда, но с восстановлением приходила и реструктуризация: рабочие места исчезали, когда компании затягивали пояса, а затем появлялись вновь, когда они чувствовали уверенность в расширении производства.

На этот раз все было по-другому; и в том числе поэтому миллениалы, которые не могли найти хоть какую-нибудь первую работу, в эту эпоху так негативно отзываются о занятости. Уточню: рабочие места были. На самом деле сначала Обама, затем и Трамп постоянно игнорировали сильные показатели создания рабочих мест. Просто теперь вакансии стали другими. «Работой» можно считать временную должность фрилансера, сезонную подработку, даже неполную занятость. Согласно одному исследованию, почти все рабочие места, «добавленные» в экономику в период с 2005 по 2015 год, были в той или иной степени «условными» или «альтернативными»[115].

Но для тех, кто отчаянно нуждался в работе, особенно для миллениалов, выходящих на посткризисный рынок, хватало пусть и мизерной, но такой долгожданной зарплаты этих вакансий. Работа на себя и экономика свободного заработка расцвела. Готовность работников соглашаться на такие условия способствовала еще более глубокому расколу производства: во-первых, нормализовав низкие стандарты фриланс-экономики; во-вторых, «переопределив» понятие «трудоустройства».

Общая логика фриланса выглядит примерно так: у вас есть востребованный на рынке навык, возможно, в области графического дизайна, фотографии, письма, цифрового монтажа или веб-дизайна. Различным компаниям нужны эти навыки. Раньше средние и крупные компании нанимали сотрудников с такими навыками в штат. Но при расколе производства они обходятся минимумом и с неохотой устраивают новых людей. Поэтому они нанимают разных фрилансеров для выполнения работы одного штатного сотрудника, которые обеспечивают компании высококачественную работу без дополнительной ответственности за медицинские льготы или обеспечение справедливых условий труда.

Со стороны кажется, что идеальнее фриланса ничего быть не может: работаете когда хотите; якобы сами распоряжаетесь своей судьбой. Но фрилансеру знакома и темная сторона этих «преимуществ». «Свобода устанавливать часы работы» также означает «необходимость оплачивать свое медицинское обслуживание». С принятием Закона о доступном здравоохранении стало легче приобрести индивидуальный план на рынке. Но до этого, еще и с учетом согласованных попыток подорвать такой план, получить доступное медицинское обслуживание фрилансеру было практически невозможно.

В Калифорнии один человек сказал мне, что самая дешевая страховка, которую он смог найти, с минимальным покрытием и высокой франшизой стоит $330 в месяц на человека. Я общалась с выгульщиком собак из Сиэтла, который платит $675 без покрытия стоматологических услуг. Другой сообщил, что в Миннесоте его уцененный план стоит $250 в месяц. В Далласе – $378 в месяц за страхование на случай катаклизмов с франшизой в $10 000. И это если у вас больше никого нет: автор на фрилансе рассказала мне, что у нее был рак груди, а ее муж, фотограф-фрилансер и фоторедактор, – инсулинозависимый диабетик второго типа. Они живут в пригороде Нью-Йорка и сейчас платят за страховку $1 484 в месяц. Многие фрилансеры рассказывали, что у них настолько высокая франшиза, что они до последнего не ходят к врачу, отчего приходится платить еще больше, когда они, наконец, обращаются за медицинской помощью; и, поскольку они фрилансеры, у них не было такого понятия, как оплачиваемый отпуск по восстановлению.

Фриланс также исключает поддержку работодателем плана 401k, соразмерные взносы работника и субсидированные или согласованные средства, кроме той части заработка, которая ежемесячно идет Социальному обеспечению для накопления на пенсию. Зачастую приходится нанимать бухгалтера для работы с запутанной системой налогов и ставить фиксированную сумму за конечный продукт или услугу, независимо от количества часов, потраченных на задачу. Это означает полную независимость, что в условиях современного капиталистического рынка означает полную незащищенность.

«Мне не дают никакой общей или последовательной обратной связи о моих навыках», – рассказывает Алекс, который работает внештатным дизайнером и иллюстратором. «Я соглашаюсь на меньшие суммы, только чтобы получить работу. Цены постоянно занижают. А еще я беспокоюсь, потому что совсем не управляю своей жизнью». В конце концов, «клиенты» вам ничего не должны. Когда предложение фрилансеров с определенными навыками или услугами превышает спрос, о зарплате нельзя договариваться. Вы регулируете свою ставку в зависимости от того, сколько клиент готов заплатить.

Например, в журналистике каждый мечтал писать на фрилансе. Писать только на те темы, которые интересны, и для изданий, которые интересны. И в те времена, когда издательская деятельность процветала, можно было сорвать куш: два доллара за слово (по умеренным ценам) за статью в 5 000 слов означали $10 000 за пару месяцев работы.

Но когда рынок журналистики обрушился в результате Мирового экономического кризиса, все обнулилось. Уволенные журналисты наводнили рынок, жаждая внештатной работы. Из-за конкуренции ставки снизились до расценок большинства изданий. А потом появились люди вроде меня: «авторы», которые бесплатно предоставляли свое мнение в интернете, в LiveJournal и WordPress. В 2010 году я начала читать Hairpin – сайт, который возник на руинах кризиса.

Бизнес-модель здесь, как и многие другие бизнес-модели в то время, опиралась на тех, кто был готов за бесплатно писать что-нибудь хорошее. Я писала статьи об истории сплетен о знаменитостях и классических голливудских скандалах, основанные на моих академических исследованиях. Мне, как типичному миллениалу, нравилось, что такое печатают. Аудитория, которая разделяла мою страсть, была важнее денег. Эта модель позволила сотням людей пробиться в писательский бизнес. Многие выдающиеся современные писатели начинали в Hairpin, их сестре Awl или в двоюродном брате Toast. То же самое можно сказать о десятках спортивных авторов, которые бесплатно ведут блоги на сайтах вроде Bleacher Report. У нас «получилось», потому что блог не был нашей основной работой, что позволяло нам писать бесплатно. А когда сайты набирали обороты и кризис ослабевал, мы писали, как выразилась бы моя бабушка, ради «карманных»: излишка, надбавки, халявы.

Но поскольку блогинг для всех нас был халтуркой – и именно поэтому мы могли позволить себе писать бесплатно, – мы также способствовали снижению расценок. Зачем платить автору-фрилансеру его установленную ставку, которая помогает оплачивать аренду, если можно заплатить аспиранту по истории искусства ноль долларов за его проницательность?

Именно этим отчаянием чаще пользовались реальные компании, а не эзотерические сайтики. Но главную выгоду извлекали недавно появившиеся работодатели экономики фриланса: Uber, Handy, DoorDash и десятки других. Посткризисный период запомнится не как время великих инноваций, а как время великой эксплуатации, когда технологические компании достигли статуса «единорога» (со стоимостью более $1 миллиарда) за счет сотрудников, которых они отказывались даже маркировать, не то что уважать.

* * *

Динамика и стержневая философия Кремниевой долины создают идеальные условия для раскола производства. Там считают, что «старые» принципы заработка не работают. Они обожают переработки. Их идеология «подрыва» – «двигаться быстро и все ломать», как выразился Марк Цукерберг, – зависит от готовности разрушить любое подобие стабильного производства. В мире стартапов конечной целью является «выход на биржу»: формирование достаточно высокой рыночной стоимости акций, а затем безудержный рост, влекущий человеческие жертвы. Именно так эти компании возвращают деньги венчурным компаниям, которые вкладываются в них, и именно так их основатели, советы директоров и первые сотрудники богатеют.

Uber меняет представления о работе так же, как Кремниевая долина. Возможно, вам, как и мне, он уже надоел, но его влияние повсеместно и неоспоримо. «Под нашими носами компания вызвала волну изменений, затрагивающих большинство аспектов жизни общества, будь то семейная жизнь или организация ухода за детьми, условия труда или практика управления, маятниковая миграция или городское планирование, кампании расового равенства или инициативы по защите трудовых прав», – утверждает Алекс Розенблат в книге «Uberland». Uber «путает категории инноваций и беззакония, работы и потребления, алгоритмов и менеджеров, нейтралитета и контроля, равного распределения и занятости»[116]. Число американцев, которые действительно водили для Uber, относительно невелико. Но изменения, которые он запустил, постепенно проникают в остальную экономику и повседневную жизнь, особенно тех, кто полагается на экономику фриланса в любом виде.

Как и многие другие стартапы посткризисной эпохи, Uber мыслился как подрыв: старую отрасль, часто немного нескладную и аналоговую, но платившую работникам прожиточную зарплату, с помощью цифровых технологий нужно было превратить в нечто более изящное, простое и дешевое, приносящее деньги компании-подрывнику. Uber, а также Lyft, Juno и другие компании, предоставляющие услуги по перевозке пассажиров, подорвали то, что традиционно называлось «ливрейным» бизнесом: когда людей подбрасывают до нужного им места. Их популярность положила начало целой кустарной индустрии услуг, переосмысливающих обыденные задачи: Rover изменил систему ухода за домашними животными. Airbnb изменил систему предоставления жилья. Handy – разнорабочих. Postmates, Seamless и DoorDash изменили систему доставки еды. И хотя эти приложения сделали отдых, заказ еды и доставку из одного места в другое проще для потребителей, они также породили огромное количество плохих вакансий, на которые работники, все еще отчаявшиеся от последствий кризиса, с радостью соглашались (по крайней мере временно).

Недолгое время такие компании, как Uber, считались спасителями экономики. Они продавали себя как более эффективное средство использования и распределения ресурсов (автомобилей, водителей, уборщиков, спальных мест) по сравнению со старыми системами, при этом способное создать рабочие места, которые отчаянно пытался найти загребущий средний класс. Однако, по сути, эти рабочие места технически ими даже не являлись и уж точно не могли бы починить сломанную классовую лестницу. Вместо этого они создали то, что технический обозреватель Фархад Манджу называет «постоянной цифровой беднотой», как в США, так и во всем мире, «которая будет постоянно горбатиться без достойной защиты»[117].

Все потому, что, по крайней мере в Uber, десятки тысяч водителей компании даже не считались сотрудниками. Во внешних сообщениях позиция Uber по отношению к этим мужчинам и женщинам оставалась неизменной: водители, по сути, оставались своего рода клиентами. Приложение просто соединяло одного клиента, нуждающегося в поездке, с другим клиентом, готовым ее предоставить. Как отмечает Сара Кесслер, автор книги «Подработка» (Gigged), «Uber просто перенял тенденцию корпораций нанимать как можно меньше людей и адаптировал ее к эпохе смартфонов»[118].

В конце концов, нанимать сотрудников даже на минимальную зарплату «дорого» и требует от компании принятия на себя всевозможных обязательств. Стартапу, сжигающему миллионы венчурного капитала, важен рост, бесконечный рост, и ответственность ему только мешает. Uber решил эту проблему, назвав своих сотрудников «клиентами» и официально оформив их как «независимых подрядчиков».

«Независимость» означала, что водители Uber могли сами составлять график, не имели настоящего начальника и работали на себя. Но это также означало, что эти псевдоработники не имели права на объединение в профсоюз, а Uber не нес ответственности за их обучение или предоставление льгот. Фриланс-экономика заманивала работников обещанием независимости, работой, которая действительно может подстраиваться под жизнь, расписание детей, другие обязанности. Ее представляли идеальной для якобы эгоцентричных, придирчивых, самодовольных миллениалов; когда фриланс-экономика стала заметнее, Forbes заявил: «Работа с 9 до 5 может скоро стать пережитком прошлого, если миллениалы найдут свой подход»[119].

Но все вышло иначе. И для уборщиков Handy, и для специалистов с TaskRabbits[120], и для рабочих на Amazon Mechanical Turk, которые за копейки выполняют рутинные задачи в интернете (например, выбирают фотографии с изображением птиц, чтобы помочь ИИ распознать ее). И для Door Dashers, которая до резонанса в интернете использовала чаевые, чтобы покрывать базовую зарплату своих независимых подрядчиков: то есть, если курьеру гарантированно обещали $6,85 за доставку и $3 чаевых, он получал только $6,85; пользователи, по сути, давали чаевые самой компании. И несмотря на прошлые (и тщательно развенчанные) заявления Uber о том, что у них водитель может зарабатывать $90 000 в год, большинство таксистов, уборщиков, арендодателей или кликеров мышкой во фриланс-экономике занимаются фрилансом в качестве второй или третьей работы, хреновой работы в дополнение к другой хреновой работе[121]. Фриланс-экономика не заменяет традиционную экономику. Она едва держится на костылях в попытке убедить людей, что она цела.

Фриланс и проекты не спасают от нудной работы и тревог. Они их только усугубляют. Любой отдых омрачается сожалением или тревогой о бездействии. Пока вы час отдыхали на дне рождения, можно было заработать $30 в Uber. Пока вы час бегали, можно было пообщаться с новыми клиентами. Пока вы час читали книгу, можно было найти еще одного заказчика на текст. В сегодняшней экономике переход на фриланс значит смирение с пожизненной возможностью (читай: обязанностью) работать больше. Ник, аналитик статистики для Upwork на фрилансе, говорит, что появившееся давление заставляет его «работать вечно и в любое время»; Джейн, автор-фрилансер, объясняет, что «на фрилансе ты чувствуешь, что всегда делаешь недостаточно, что ты должен делать больше, больше зарабатывать, больше напрягаться, и что каждая твоя неудача (реальная или мнимая) – это только твоя вина. На офисной работе тебе все равно платят за те пять минут, пока ты завариваешь чай; на фрилансе каждая минута простоя приносит убытки».

На практике фриланс часто меняет мышление, и «все плохое становится хорошим, а все хорошее – плохим», этой мантрой я бравировала перед друзьями в аспирантуре, чтобы описать извращенную магию переработок, при которой тяжкий труд кажется «прекрасным», а по-настоящему приятные занятия оставляют неизгладимый отпечаток вины. Как пишет Кесслер, Uber напрямую эксплуатирует этот образ мышления: когда водитель пытается закрыть приложение и отказаться от дальнейших вызовов, приложение отвечает ему чем-то вроде «Вы уверены, что хотите выйти? Спрос в вашем районе очень высок. Заработайте больше денег. Не останавливайтесь!»[122].

Вы никогда не будете работать настолько «свободно», насколько предполагает слово «фриланс». Если автомобиль сломался, вы долго болеете или просто не хотите таксовать, начать заново в Uber будет очень сложно. Неоднократно пьяные пассажиры ради забавы ставят одну звезду. И, как отмечает Гай Стэндинг, «человек, который работает на себя, работает на тирана: вы хороши настолько, насколько хороша ваша последняя задача и ваши показатели. Вас постоянно аттестовывают и ставят оценки. Постоянное беспокойство о том, откуда возьмется следующий кусок хлеба, означает, что люди теряют контроль над своей жизнью»[123]. Или, как сказал Розенблат один водитель Uber, «над вами висит не начальник, а телефон»[124].

Фриланс – это крайне изнурительный и тревожный процесс. И когда все отказываются считать свои дела работой, становится только хуже. Так же, как обесценивается (или не оценивается) труд учителей или матерей, работа в рамках шеринговой экономики вообще не рассматривается как работа: это попытки монетизировать свое хобби, непринужденно общаться во время езды по городу, приглашать людей в свой дом. Даже называя эту работу «проектом», с присущим ему подтекстом краткости и приятности, мы лишаем ее статуса труда. В конце концов, это не фриланс-экономика; это экономика бесконечного лихорадочного поиска следующего проекта.

* * *

«Мы идеализировали гибкую работу, укрепив образ людей, шастающих с портфелем навыков, на который они устанавливают собственную цену», – утверждает Стэндинг. «Конечно, где-то это возможно. Но наивно думать, что мы можем построить общество на такой платформе, при этом ничем не защищенное»[125].

Многие сотрудники Uber продолжают бороться за право переговоров со своим работодателем. Фрилансеры в СМИ со всех концов США создали собственный вариант профсоюза, в котором они коллективно устанавливают расценки и в случае увольнения сотрудников СМИ из организации или забастовки отказываются «откатываться» на свои прежние должности. Все больше фрилансеров, работающих на себя, и временных сотрудников понимают, что гибкость бессмысленна без стабильности.

Но только рычагами влияния можно добиться таких действий: возможности выбора и при этом признания в качестве работника. Нужно пересмотреть нынешнюю систему, для чего, вероятно, нужно вмешательство государства. Если законодатели заставят такие компании, как Uber, прекратить неправильно классифицировать своих сотрудников как независимых подрядчиков, это укрепит общественные договоренности между компаниями и работниками, то есть идею о том, что компании несут ответственность за средства к существованию своих исполнителей и что прибыль, полученная благодаря этому труду, должна в какой-то форме до них доходить. Звучит радикально, но всего 60 лет назад это было отличительной чертой американского понимания прибыли.

Это решение особенно трудно реализовать, когда глава компании полностью отрицает проблему: «Я думаю, что в спорах о переходе независимых подрядчиков в сотрудников все-таки упущена суть», – сказал Тони Ксу, генеральный директор DoorDash, в интервью ReCode Decode. «То есть, если посмотреть в корень проблемы, то нужно понять, как максимизировать гибкость, которую любят наши доставщики, и обеспечить безопасность тем, кто в ней нуждается?»[126].

Первый очевидный способ: нанять их в штат. Маскировка эксплуатации под риторику фриланса и «гибкости» независимых подрядчиков позволяет избежать разговора о том, почему все так хотят этой гибкости: потому что в якобы «процветающей экономике» с миллионами людей обращаются как с роботами. «Больше всего меня беспокоит то, что это только начало», – написал Манджу после опрометчивой ответной реакции DoorDash. «Программно-управляемая политика эксплуатации и прислужничества будет метастазировать по всей производственно-сбытовой цепи. Если сегодня забирают чаевые у работников DoorDash, то завтра будут пользоваться уже всеми».

Манджу прав. Но в ближайшем будущем пользоваться будут теми, у кого нет других вариантов, и теми, кто, подобно миллениалам и зумерам, не знает о других вариантах. Нынешний парадокс очевиден: хреновые условия труда приводят к выгоранию, но выгорание и вытекающая из него недееспособность противостоять эксплуатации из-за отсутствия энергии, либо ресурсов, только усугубляют отвратительность положения дел. Основательное законодательство, направленное на обновление трудового права с учетом современных реалий, может помочь и поможет. Но также поможет и солидарность: старомодное слово, которое просто означает, что широкий круг единомышленников единогласно поддерживает возможность сопротивления.

7

Все работает благодаря технологиям

Первое, что я слышу утром, – приложение Sleep-Cycle, которое вроде как отслеживает мои движения, чтобы «мягко» разбудить меня, когда я заканчиваю спать. Я отключаю его и вижу первые оповещения от различных новостных приложений: дела плохи и становятся только хуже. Пока я валяюсь в кровати, мой большой палец по непонятным причинам открывает Instagram[127], но я не собираюсь смотреть, что выложили другие, я проверяю, скольким людям понравилась фотография, которую я выложила вчера вечером. Я проверяю личную почту. И рабочую. Я удалила приложение Twitter, но не страшно: всегда можно просто открыть Chrome и зайти на Twitter.com.

Я встаю с кровати и несколько раз кричу Алексе, чтобы она включила NPR. Я включаю душ. Пока он греется, я проверяю Slack, чтобы узнать, нужно ли что-то сделать, пока Восточное побережье не проснулось. Выйдя из душа, я слышу, как по радио играет что-то интересное, поэтому, пока стою в полотенце, я ищу песню в интернете и добавляю ее в твит. Еще раз захожу в Slack, на этот раз для того, чтобы «отметиться» команде о планах на день. Я одеваюсь, пью кофе и сажусь за компьютер и где-то полчаса читаю статьи, пощу их в Twitter и жду, пока их лайкнут. Я публикую прочитанный пост на странице Facebook с 43 000 подписчиков, которую я веду уже десять лет. Через пять минут проверяю комментарии. Я напоминаю себе, что пора заняться работой, забывая при этом, что вроде как уже работаю.

Кажется, уже правда пора писать. Я открываю черновик в Google Docs. Ой, то есть я захожу на сайт магазина одежды, чтобы проверить, появилась ли скидка на те вещи, что я положила в корзину на прошлой неделе. Ой, то есть на самом деле я кидаю ссылку в Slack, чтобы все знали, что я в сети и работаю. Я пишу двести слов в черновике, потом решаю, что мне надо подписать контракт на выступление, который лежит у меня в «Позорной папке». У меня нет ни принтера, ни сканера, и я не могу вспомнить пароль от онлайн-подписи. Я пытаюсь сбросить пароль, но мне довольно мило сообщают, что я не могу использовать ни один из трех последних паролей. Кто-то звонит по сиэтловскому номеру; они не оставляют сообщения, потому что моя голосовая почта переполнена вот уже шесть месяцев.

Я торчу в электронной почте, а вкладка «Промоакции» каким-то образом выросла с двух до сорока двух за три часа. Виджет отписки, который я установила пару месяцев назад, перестал работать, когда админы на работе заставили всех сменить пароли, и теперь я трачу кучу времени на удаление рассылки от West Elm[128]. Стойте, пришло уведомление от Facebook: новый пост на странице приюта для собак, где я взяла своего щенка! Кто-то, с кем я со школы не общалась, что-то выложил!

На LinkedIn мой книжный агент празднует пятилетие своей занятости, как и бывший студент, которого я едва помню. Я обедаю и, как и много лет подряд, с отвращением листаю один блог. Трамп постит плохой твит. Кто-то написал плохую статью. Я еще что-то калякаю, пока мы в Slack вроде бы неотложно обсуждаем мускулатуру Джо Джонаса.

Иду в спортзал. На велотренажере я читаю то, что увидела в Twitter и сохранила в Pocket[129]. Отвлекаюсь на групповой чат один, два, пятнадцать раз. Я читаю то, что мне нравится, притормаживаю на велосипеде, чтобы глотнуть воды и твитнуть об этом. Я заканчиваю тренировку и иду в ванную, где у меня выдается минутка, чтобы снова заглянуть в телефон. Я еду в продуктовый магазин и застреваю на длинном светофоре. Беру телефон, на котором написано: «Похоже, вы за рулем». Я вру своему телефону.

Я расплачиваюсь в продуктовом и проверяю Slack. Сажусь в машину, еду домой и отвечаю другу внутренней шуткой. До дома пять минут; я переписываюсь со своим парнем. Я выгуливаю собаку по красивым тропинкам и постоянно достаю телефон, чтобы их сфотографировать. Вернувшись домой с пивом, я сижу на заднем дворе и «расслабляюсь»: читаю интернет, пишу твиты и заканчиваю редактировать статью. Я пишу маме вместо того, чтобы позвонить. Я выкладываю в Instagram фото с прогулки с собакой и думаю, не слишком ли много собачьих фотографий я выкладываю в последнее время. Я готовлю ужин и прошу Alexa включить подкаст, в котором люди обсуждают новости, которые я не запоминаю.

Я ложусь в постель, серьезно настроенная прочитать давно начатую книгу – ого, ничего себе, какой смешной TikTok. Я проверяю лайки под фотографией собаки, которую все-таки опубликовала. Я проверяю почту, другую почту и Facebook. Больше проверять нечего, поэтому самое время открыть Delta[130] и проверить количество миль. Ой, что-то я зачиталась; пора установить SleepCycle.

Мне и стыдно, и лень описывать довольно обычный день моей цифровой жизни, и я даже не считала все те разы, когда проверяла телефон или социальные сети, или переходила от черновика к интернету, как, например, сейчас – дважды, пока я писала это предложение. В США одно исследование 2013 года показало, что миллениалы проверяют свой телефон 150 раз в день; другое исследование 2016 года утверждает, что в среднем мы тратим шесть часов и девятнадцать минут в неделю листая ленту, отправляя сообщения и нервничая из-за почты[131]. Никому из моих знакомых не нравится телефон. Большинство из них даже понимают, что все преимущества телефона – Google Maps, экстренный вызов – скорее отвлекают, чем помогают.

Мы это понимаем. Да, телефоны отстой. Мы прекрасно понимаем, что приложения специально разработаны так, чтобы вызывать привыкание. Мы знаем, что утопические обещания их создателей повысить эффективность работы, установить более прочные связи, улучшить качество и пересылку фотографий, сделать новости доступнее, а общение проще на самом деле создает больше работы, больше ответственности, потенциально делает нас бо́льшими неудачниками.

Отчасти проблема в том, что эти цифровые технологии, от мобильных телефонов до часов Apple, от Instagram до Slack, потакают нашим худшим привычкам. Они срывают наши лучшие планы по самосохранению. Они лишают нас свободного времени. Они всячески мешают нам заниматься тем, что нас действительно заземляет. Они превращают прогулку по лесу в возможность самооптимизации. Они – самые навязчивые и эгоистичные существа, с которыми мне доводилось взаимодействовать. Они заставляют нас обрамлять впечатления, которые мы с ними переживаем, подписями о будущем и считать, что путешествие состоялось только тогда, когда оно задокументировано для всеобщего потребления. Они крадут радость и уединение и оставляют только усталость и сожаление. Я ненавижу их, они меня раздражают, и мне очень тяжело жить без них.

Отдых от гаджетов не решает проблему. Единственное долгосрочное решение – сделать проблемы видимыми. Надо назвать конкретные приемы, которыми цифровые технологии колонизировали нашу жизнь, усугубили и усилили выгорание во имя эффективности.

Лучше всего эти технологии умеют напоминать нам о том, чего мы не делаем: кто тусуется без нас, кто работает больше нас, какие новости мы не читаем. Они крепко держат наше сознание на крючке ради таких необходимых, защитных, восстановительных процессов – опустошения и подавления. Технологии безостановочно пичкают нас уведомлениями, напоминаниями и взаимодействиями. Они так подсвечивают каждую деталь нашей и чужой жизни, что их невозможно игнорировать. Естественно, мы продолжаем там сидеть.

* * *

Как и многие другие аспекты выгорания, миллениалам знакомо и цифровое истощение. Но у нашего поколения свои отношения с цифровыми технологиями, которые, по крайней мере сейчас, только лишь ухудшаются. Наше юношество в значительной степени формировалось под их влиянием, но мы также отчетливо помним, какой была жизнь до их появления. Эти воспоминания зависят от возраста и класса, но общая черта не меняется: в детстве мы обходились без смартфонов, но наши студенческие годы и взрослая жизнь были обрамлены цифровыми камерами, зарождавшимся Facebook и постоянной доступностью, пусть и телефонов-раскладушек.

Эти технологии изменили подход многих миллениалов к планированию, флирту, поведению и ответственности за это поведение в общественных местах. Мы стали по-другому фотографировать, приобретать и слушать музыку, проводить время за компьютером, изменилось и количество времени перед экраном. Казалось, что все меняется, становится легче, дешевле или проще, но все равно это происходило постепенно. У моего первого «смартфона»[132] была дерьмовая камера, а на загрузку одного письма уходило десять минут. Я все еще слушала компакт-диски в квартире и в машине. Я смотрела Netflix по DVD на ноутбуке. Я вела блог на WordPress. Я знала, что у кого-то есть Blackberry, но до меня он еще не добрался.

Медленно, а затем, казалось бы, по щелчку, все изменилось. iPhone стал доступен за пределами AT&T[133]. Netflix запустил стриминг. А потом и Hulu, Amazon и HBO. Стал модным Twitter и практически разрушил блогосферу. Молодые миллениалы перестали пользоваться Facebook, когда там зарегистрировались их родители. Взлетел Instagram, а вместе с ним и определил курс на эстетизацию и «упаковку» впечатлений для публичного потребления.

Телефоны стали нашим продолжением и основным средством организации жизни. Я проверяю на нем почту. Я обналичиваю чеки с помощью телефона. Я бронирую квартиры с помощью телефона. Заказываю продукты, еду и одежду с помощью телефона. Я скидываюсь на напитки, используя телефон, рассчитываю свой маршрут в метро, используя телефон, корчу смешные рожицы новорожденным детям моих друзей, используя телефон. Я больше не беру с собой журналы в спортзал, а беру только… телефон. Вместо кабельного я смотрю AppleTV. Я перестала пользоваться iPod, цифровой камерой, записной книжкой, магнитофоном и дисководом. У моего нового компьютера его даже нет.

На это ушло десятилетие, но большинство моих знакомых миллениалов подверглись аналогичной технологической консолидации. Мой брат до 2017 года сопротивлялся покупке смартфона; другие успешно отказывались от социальных сетей или вовсе их игнорировали. Но эти случаи – скорее исключения. Большинство из нас теперь живет в телефонах и приложениях: они помогают нам выполнять поручения, путешествовать, работать, заниматься спортом, организуют нас, хранят наши воспоминания, связи, финансы и дружбу.

Именно поэтому так трудно ограничить наши отношения с телефонами, не то что отказаться от них. Для многих отказ от телефона означает отказ от жизни. Эта новая реальность вызывает сильный стыд: мол, те, кто сильнее привязан к телефонам, это неполноценные люди, ну или люди со слабой волей. Но телефон (а точнее, приложения) был создан для того, чтобы сначала создать потребность, а затем удовлетворить эту потребность уникальным, невоспроизводимым способом – и все это под видом продуктивности и эффективности. Поддаваться его обещаниям – не значит быть слабым; просто вы человек, неистово пытающийся выполнить все, что от вас требуется.

Но прежде чем мы разберем конкретные способы, которыми телефоны поощряют наши худшие привычки и усиливают выгорание, мы должны единогласно решить, почему объект с сервисами, которые мы ненавидим, создан, чтобы усугубить нашу никчемность. Если коротко: ради денег. Они поступают благодаря манипулированию, удерживанию и притягиванию внимания, которое продается рекламодателям, что, в свою очередь, приносит деньги приложению – в итоге телефоны становятся неотъемлемой частью нашей жизни.

Под «экономикой внимания» имеется в виду покупка и продажа нашего времени, которое мы привыкли проводить с «выключенным» сознанием, прогуливаясь на улице, залипнув в одну точку на светофоре, тех 17 минут перед сном. Эта экономика оккупирует свободные трещины нашей жизни и основана на тонком, повторяющемся срезе основных событий; это так заметно, что генеральный директор Netflix отпустил свою знаменитую шутку о том, что главный конкурент компании – это сон[134].

Десятки исследований и статей подтверждают то, что мы уже интуитивно понимаем: проверка социальных сетей, по крайней мере чего-то позитивного или интересного, высвобождает дозу дофамина, химического вещества, вызывающего удовольствие в нашем мозге. Мозг обожает его, поэтому он постоянно ищет его, чтобы получить хоть толику: из новых фотографий, лайков, комментариев; человек, который разработал кнопку Like, называет это «яркими вспышками псевдоудовольствия»[135]. Тот же принцип применим и к самим телефонам: необязательно всегда ждать уведомлений на главном экране, когда мы берем телефон в руки. Главное, что иногда мы замечаем что-то новое, стоящее нашего времени.

Но раньше социальные сети были другими. Вспомните свои первые разы на Facebook: до новостной ленты, до лайков. Вы заходили на сайт (на компьютере!), а потом проверяли его только к вечеру. Но добавление лайков и изменение цвета «оповещений» с синего на красный, чтобы люди не могли их игнорировать, стимулировало повторные, навязчивые возвращения на сайт. В течение многих лет нужно было обновлять сайт, чтобы увидеть новости на Facebook, Twitter или Instagram; в 2010 году Лорен Брихтер ввел функцию «тянуть для обновления» в Tweetie, которая теперь стала стандартом в приложениях не только социальных сетей. Сейчас эта функция почти не нужна: есть технология, которая может автоматически обновлять приложение, но она работает как своего рода рычаг игрового автомата, удерживая пользователя вовлеченным гораздо дольше, чем когда он обычно выходил из приложения.

Опять же, так тоже было не всегда. Snapchat не всегда предупреждал вас, когда кто-то просто печатает. Новостные сайты не всегда отправляли пуш-уведомления. Как и приложения для медитации, знакомств, изучения испанского языка или Starbucks, New England Patriots[136] или игры 2048. Sephora не предупреждала вас, когда вы проходили мимо магазина, а Google не просил оценить поездку в метро по окончании. Но без внимания – повторяющегося, навязчивого внимания – эти приложения стали бы бесполезными. Или, по крайней мере, их ценность бы снизилась. Поэтому они мягко побуждают, манипулируют и командуют вниманием: через уведомления, а также через геймификацию, чтобы вовлечь вас в совсем невеселые занятия, например, следить за прогрессом постоянного клиента в Delta.

В наши дни именно с помощью телефона большинство миллениалов проверяют банковские счета, закупаются на Amazon, ищут такси, строят маршрут, слушают музыку, смотрят TikTok, фотографируют, перепродают одежду, находят рецепты, следят за спящим ребенком и хранят билеты (на самолет, фильм, автобус, концерт). Что-то из этого по-прежнему можно делать без телефона, но все чаще для этого используют приложение. Вот как телефоны поселяются в нашей жизни: не одним или пятью приложениями, а целым вихрем атак на внимание. Пользователь является мнимым бенефициаром этого технологического прогресса, но мы от зависимости только теряем: приватность, внимание, автономию. Выигрывают только компании, которые ради прибыли снова и снова так эффективно используют наше стремление к удобству.

Когда у меня только появился iPhone, мне казалось, так странно, что я в любой момент могу найти любую информацию. Сейчас разлука с телефоном похожа на синдром фантомных конечностей. Когда я только начинала пользоваться iPhone, я могла оставить его дома на весь день и даже не заметить его отсутствия. В прошлом году я забыла его дома, когда уехала на выходные, и почувствовала себя совершенно потерянной. Я прекрасно знаю, как оповещения и пуши манипулируют мной, и до сих пор прихожу в восторг, когда выхожу из Lyft и чувствую вибрацию в кармане: кто бы это мог быть? А, точно, это просто приложение в пятисотый раз просит меня оценить водителя. Я крыса, дергающая рычажок в надежде сожрать яд, который на вкус как конфетка, пока не раскусишь.

Конечно, из-за работы я сижу в сети дольше, чем большинство, из-за нее я почти сильнее всех привязана к Twitter. Но есть и другие путы, общие и уникальные: Pinterest, сториз Instagram, Poshmark[137], спорт-приложения, кроссворды, Slack, школьные приложения, приложения для зачатия, для планирования питания, фитнес-приложения и переписки, которые по иронии судьбы единственные соединяют нас с реальной жизнью. И неважно, следуете ли вы советам по снижению зависимости: избавление от пушей и почтовых оповещений может остановить уведомления, но модели поведения уже никуда не денутся. Можно удалить приложение, как я удалила Twitter, и все равно найти другие способы доступа к нему. Можно перевести телефон в авиарежим после восьми вечера, что я и делаю, и все равно обнаружить тягу к телефону в восемь утра.

Почему соблазн так силен? Частично это, конечно, зависит и от дофамина. Но мне кажется, что интереснее общее заблуждение, что с телефоном я могу делать сто дел, как конченная, и быть всем для всех, включая саму себя. Привлекает не блестящий черный прямоугольник, а идея, что жизнью можно так безжалостно, потрясающе действенно, безупречно управлять.

Это, конечно же, ложь. Неважно, сколько исследований о том, что многозадачность на самом деле подавляет способность выполнять задачи, мы прочитаем: мы убеждаем себя, что интернет делает нас лучше, эффективнее, еще чуть-чуть и вообще заживем. Мы сконцентрируемся на работе; мы справимся с деловым параличом с помощью приложений; мы будем поддерживать порядок в доме с помощью других приложений; мы разработаем социальную сеть, которая одновременно развивает и совершенствует личный бренд и при этом почти не требует внимания; все вокруг будут знаменитыми и уникальными благодаря перепискам!

И когда ничего из этого не сбывается, мы нервничаем, из-за чего набираем еще больше дел, пытаясь справиться с ситуацией, и вообще теряем любую продуктивность. Наше внимание катится в пропасть. Я думаю, что полезно разобрать те виды приложений, которые особенно способствуют выгоранию: 1) социальные сети, ориентированные на миллениалов; 2) новости; 3) технологии, которые внедряют работу в нерабочие сферы нашей жизни.

* * *

Facebook сформировал (и испортил) представления о социальной жизни многих миллениалов в десяти– и двадцатилетнем возрасте. Но сейчас большинство знакомых мне миллениалов практически отказались от него. Facebook токсичен, Facebook политичен, а то, что компания использовала нашу личную информацию, невозможно игнорировать. Большинство моих друзей-миллениалов стали пользоваться им почти исключительно ради групп: частных, публичных и тайных, посвященных подкастам, хобби и дискуссионным интересам.

Часть молодых миллениалов до сих пор пользуется Snapchat; Twitter не отпускает многих писателей, академиков и просто «зубрил»; у Pinterest другое психологическое очарование. Сообщества Reddit вызывают привыкание. LinkedIn – это Twitter для выпускников магистратуры. Но платформа, явно ответственная за выгорание, – это Instagram. Выглядит нелогично: Instagram уже давно привлекал тем, что это Facebook без драмы, квинтэссенция милых фоток, что когда-то сделало Facebook действительно интересным. Но создавать и отбирать эти милые фотографии утомительно. Так же, как и смотреть на эту бесконечную ленту жизней, которые на вид не только круче твоей, но еще и сбалансированнее, собраннее. Лента Instagram постоянно и незамысловато пилит вас темами, в которых вы не преуспели.

Прямо сейчас я вижу в ленте фотографию воспитанного щенка в прекрасном утреннем свете, как муж постит фотографию идеальной растрепанной стрижки жены в стиле Наташи Лионн, подруга из колледжа держит на руках ребенка в орегонском конопляном поле, репортерша из Монтаны стоит на каменистом траверсе возле Национального парка Глейшер, гламурный свадебный образ другой репортерши в Болгарии, рекламу купальника, который я смотрела вчера, размытую фотографию крутого караоке в будний вечер от псевдо-друга, писатель, с которым я не разговаривала два года, заканчивает черновик книги, очень яркую фотографию ребенка друга, которого видела один раз, знакомого соседа на реке после рыбалки, мою лучшую подругу из колледжа на вечеринке у бассейна с незнакомыми мне людьми.

Я описала каждую из тревог, которые вызывают эти фотки:

Милый воспитанный щенок →

Мой щенок должен быть милее на фотографиях.

Идеальная растрепанная стрижка в стиле Наташи Лионн →

Боже, у меня стремная стрижка.

Подруга из колледжа на конопляном поле →

Видимо, она усиленно трудилась.

Репортерша из Монтаны в Глейшере →

Какая я трусиха.

Гламурный болгарский свадебный образ →

Как же я одичала в Монтане.

Купальник →

Может, пора покупать слитный и не позориться?

Крутое караоке →

Я что, одинокая старуха?

Закончил черновик →

Помнишь, как ты не дописала книгу?

Яркая фотография ребенка →

А если я пожалею, что не родила?

Знакомый сосед на реке →

Я слишком долго торчу за компьютером

Лучшая подруга на вечеринке у бассейна →

Она теперь дружит не со мной, а с другими, и меня это бесит.

Разумны ли эти выводы? Отчасти. Эти обычные переживания могут возникнуть при просмотре журнала или открытки друга. Но в Instagram все они скинуты в одну бесконечную ленту, каждый уголок нашей тревожности потенциально уязвлен. Посты формируют персонализированную мозаику жизни, которой мы не живем, выбора, который мы не делаем, и вынуждают нас зацикливаться на пагубном сравнении. Каждая фотография – лишь бумажка в высокой стопке доказательств, которые выкладывают ежемесячно и ежегодно, они показывают, как другие живут мечтой миллениалов: работают на классной работе, но без напряга; проводят время с веселым и понимающим партнером; при желании воспитывают милых и не навязчивых детей; ездят в необыкновенные отпуска и находят время для интересных хобби.

Мы все знаем, что Instagram, как и любая другая социальная сеть, не «реальна». Это отредактированная версия жизни. Но это не значит, что мы не оцениваем себя по ней. Мне кажется, миллениалы гораздо меньше завидуют предметам или вещам, чем целостному опыту, представленному в Instagram, тому, что побуждает людей писать: «Мне бы твою жизнь». Миллениалы не просто мечтают о жизни как в Instagram, они мечтают о сбалансированной, насыщенной и не связанной с выгоранием жизни.

Больше всего зависти вызывают фотографии и видео, подтверждающие достижение идеального равновесия (много работаешь, много отдыхаешь!). Миллениалы редко выкладывают работу в Instagram, но ее трудно не заметить. Частенько они показывают, как им весело, прикольно на работе, какой у них классный вид из окна, при этом не забывая упомянуть сколько результатов или удовлетворения она им приносит. Но чаще всего эти фотографии показывают то, что вы упускаете: вы заслужили наслаждаться жизнью.

Но лишь единицы хотя бы приблизились к достижению этого равновесия. Аккаунт в социальных сетях – это способ нарративизации жизни: мы рассказываем самим себе, какова наша жизнь. И когда мы не можем найти удовлетворение, которое, как нам сказали, мы должны получать от хорошей, «полноценной» работы и уравновешенной личной жизни, лучший способ убедить себя – проиллюстрировать это другим.

Если вы полистаете мой Instagram, то решите, что я все время хожу в походы, воссоединяюсь с природой и своими собаками, бегаю, гуляю или катаюсь на беговых лыжах, и при этом умудряюсь раз в две недели путешествовать по другим не менее прекрасным местам. Я действительно часто гуляю на природе с собаками, и я действительно часто путешествую по работе. Но я выкладываю фотографии природы, чтобы доказать себе и другим, что я не провожу львиную долю своей жизни в Монтане за компьютером, а фотками путешествий убеждаю себя и других, что постоянные разъезды – это не отталкивающая рутина, а острые ощущения. Правда о моей настоящей, прожитой жизни лежит где-то между тем, что сфотографировано, и тем, что задумано. Но иногда я обнаруживаю, что почему-то листаю свой аккаунт, когда борюсь с тревогой перед сном: когда я не чувствую связи с собой или своей жизнью, Instagram напоминает мне о том, кем я себя считаю.

Для работников умственного труда хорошо оформленный Instagram, как и заметки в популярном Twitter, могут стать пропуском к работе или #sponcon[138]. Самым ярким примером этой концепции является инфлюенсер в социальных сетях, который зарабатывает тем, что показывает и разворачивает свою жизнь в сети. Большинство людей вряд ли могут так явно себя монетизировать, но это не значит, что они не создают свой бренд, чтобы проецировать его на весь мир. Вот, например, у меня есть подруга, чей бренд звучит так: «Быть родителем трудно, но оно того стоит». Другие пишут: «Мои дети такие чудики!», «Я классный папа», «Спамлю дикой природой», «Книги – это жизнь», «Полетели», «Кулинарная авантюристка», «Космополит-кочевник», «Я езжу на нескольких велосипедах», «Я йог», «У меня есть друзья, и мы выпиваем» и «Креативный человек».

Мощный бренд требует постоянного поддержания и совершенствования. Возможно, мы не так беспощадно следим за своими «квадратами», как зумеры, которые часто постят фотки пачками, но большинство из нас продумывают, как часто постить, когда лучше выложить фото в сториз, а когда в ленту, насколько сильно можно ретушировать фотографии и насколько это очевидно. При этом нужно постоянно искать контент: больше всего заметны люди, рискующие жизнью в экстремальных местах «ради инсты»; в жизни большинство людей просто колеблются между реальным опытом и размышлениями о том, как лучше представить этот опыт на Instagram в фирменном стиле. Мы постим, поэтому мы существуем.

Именно так Instagram еще больше стирает границы между работой и развлечением. Не существует «нерабочего времени», когда каждый час – это возможность для создания контента, а смартфоны, благодаря которым каждый момент можно запечатлеть и индивидуализировать, это только усугубляют. Даже если у вас нет телефонной связи – в международном путешествии, в лесу, на воде – вы все равно можете сфотографироваться и отложить пост на потом. Система сжатия фотографий Instagram означает, что даже при самом плохом Интернет-соединении у вас все получится. Остается только дождаться, когда начнет поступать исчисляемое одобрение жизни.

Независимо от того, воспринимаете ли вы Instagram как окно в сбалансированную жизнь других людей или как возможность показать свою собственную, но даже обычные пользователи начинают возмущаться тем, сколько места он оккупирует в их сознании. Откройте приложение и получите порцию новизны, а если вы еще и что-то запостили, то возможность увидеть каждого, кому понравился свежий кусочек вашей жизни, кто посмотрел вашу сториз, кто отправил вам шквал огоньков в знак одобрения. Это захватывает, по крайней мере до тех пор, пока вы не осознаете, как мало изменилось с тех пор, как вы в последний раз открывали приложение.

Это объясняет сплетение удовольствия и боли от социальных сетей, резкий контраст между тягой к ним и постоянным неприятным опытом реального пребывания там. С помощью Instagram можно легко отвлечься, он так эффективно маскируется под настоящий досуг, что мы оказываемся там, когда предпочли бы быть в другом месте – зачитаться книгой, поговорить с другом, прогуляться, уставиться в стену.

Когда у меня есть 15 минут перед сном, я знаю, что чтение лучше всего поможет мне расслабиться и восстановить силы после тяжелого дня. Но даже сам выбор, откладывать телефон или нет, требует дисциплины. Открыть приложение легко, даже если при этом я чувствую себя дерьмово, мне нужно отдыхать дольше, и просто книгой тут не отделаешься. То же самое касается момента приземления самолета, когда завершается мой полет: что, если я и дальше продолжу читать? Или отдохну, или помедитирую, или просто понаблюдаю за окружающим меня человечеством? Вместо этого я с нетерпением жду, когда включится LTE, чтобы проверить все поэтапные изменения и одобрения в своих социальных сетях.

Так социальные сети лишают нас моментов, которые могли бы компенсировать наше выгорание. Они отдаляют нас от реальных переживаний, поскольку мы одержимы их документированием. Мы превращаемся в бестолковых многозадачников. Как вы увидите в следующей главе, они разрушают понятие свободного времени. И, возможно, что самое пагубное, соцсети уничтожают возможности для уединения: того, что Кэл Ньюпорт, опираясь на определение Рэймонда Кетледжа и Майкла Эрвина, описывает как «субъективное состояние, в котором ваш разум свободен от воздействия других разумов»[139]. Другими словами, возможности остаться наедине со своим разумом и всеми эмоциями и идеями, которые опыт обещает и грозится вскрыть.

Спросите себя: когда в последний раз вам было по-настоящему скучно? Не в социальных сетях или за книгой, а по-настоящему, всеохватывающе скучно, настолько, что у скуки нет ни начала, ни конца, так скучно, как многим в детстве? До недавнего времени я годами скучала, по крайней мере до тех пор, пока у меня не появился смартфон с его безграничной возможностью отвлекаться.

Но потом я провела три недели в отдаленных уголках Юго-Восточной Азии, где нужно было долго двигаться по извилистым дорогам. Интернета не было, а на ухабах трясло так, что о чтении и речи не шло. Поэтому я слушала музыку, смотрела в окно и позволила своему разуму бродить там, где он не был уже много лет: по воспоминаниям, мысленным экспериментам, новым идеям. Я помню, что в детстве скука ощущалась очень остро – от нее непременно нужно было убежать. Но теперь я понимаю, что отчаянно пытаюсь убежать к ней, и меня постоянно останавливает близость телефона.

Я хочу навсегда забыть об Instagram, но в то же время уже горюю о том, что потеряю, если откажусь от него. Это неоплачиваемая подработка, благодаря которой я также держу связь с друзьями, для встречи с которыми я стала слишком занята. И она настолько переплелась с моим представлением о себе, что я боюсь, что без нее меня не будет. Наверное, я преувеличиваю. Но я по-прежнему боюсь узнать, кто я – и другие – на самом деле. Я уже устала, говорю я себе. Где я возьму силы, чтобы заниматься таким сложным делом?

* * *

До выборов 2016 года следить за новостной повесткой казалось вполне реальным. Почитать парочку сайтов, послушать новости, может, политический подкаст, и все. Но из-за Трампа новостная повестка разогналась до космических скоростей. Во время выборов и в первые дни его президентства мне все больше казалось, что я теряю контроль, и это чувство, похоже, распространялось и на правительство, общество, президента, демократию, глобальный мировой порядок. Каждый раз, когда я пыталась разобраться в происходящем и хоть как-то укорениться в фактах и контексте, почва сразу же уходила из-под ног. Трамп что-то твитнул, кто-то солгал, Трамп опять твитнул, кто-то опубликовал большое расследование, Трамп твитнул что-то расистское, случилось #MeToo, Трамп еще раз твитнул что-то расистское, кто-то из кабинета ушел в отставку.

Кэтрин Миллер, давний политический редактор и автор в BuzzFeed, лучше всего описала ощущение от пары первых месяцев президентства Трампа: «Вроде все нормально, – пишет она, – а потом ты разблокируешь телефон и – хопа – все снова ШУМЯТ. Вам наверняка это знакомо: вы просыпаетесь утром или после дремы, или выходите из кино, проверяете Facebook, Twitter, свои посты, чтобы обнаружить там спорящих, не привязанных к повестке, зацикленных на одной эмоции людей; злых, издевающихся над лицемерием, детали которого вам пока не ясны, разгневанных на Трампа, трамповцев, анти-трамповцев или СМИ за то, что кто-то мало старается или, может, делает вещи, вообще не поддающееся логике; они не ругаются, просто постят мем, или цитату, или скриншот с «lol», или «2017», или просто эмодзи. И вы гадаете: что случилось? Что Трамп опять наделал?»[140]

Мы с Миллер уже не новички в таком новостном потоке: наши уведомления кишат теми, кто денно и нощно торчит в сети. Они кричат на нас или в нашу сторону, поскольку мы представители «СМИ». Но от новостей достается не только журналистам. Бумеры просят своих детей-миллениалов посмотреть, что натворил Трамп; разнообразные, казалось бы, доброжелательные люди публикуют в Instagram и Facebook искренние реакции и призывы ОБРАТИТЬ ВНИМАНИЕ, НЕ ОТМАЛЧИВАТЬСЯ.

Мне нравится, что Миллер описывает лихорадочное желание наверстать упущенное «гаданием»: оно отражает как навязчивый, серийный аспект современного новостного цикла, так и постоянное неудовлетворение от бесконечного продолжения истории. Как и социальные сети, новости – со всей их новизной – активизируют дофаминовую машину в мозге. В книге «Завороженный» (Riveted) когнитивист Джим Дэвис объясняет, что дофамин «придает значимость всему» – смене персонала в Овальном кабинете, сплетне о способности Иванки бронировать столики, серьезному повороту в политике, новому мему, который ретвитнул президент, – все это обязательно одинаково важно переварить.

И хотя некоторые из этих сообщений правда важные, поток онлайн-оповещений через пуши, Twitter или чужие тексты уравнивает их в одну длинную череду сомнительной важности. Гораздо важнее узнать про крутой поворот в политике, чем про брони Иванки, но, когда о том и другом сообщают с одинаковой срочностью и рвением, уже теряешься. Все труднее разобраться, за чем пристальнее всего нужно следить. Это объясняет, почему как минимум 50 раз за последние три года я видела, как «разоблачения» залетают в мой Twitter, и не знала, как реагировать. «Это действительно сенсации?» – спрашивала я политического журналиста. Обычно он отвечал «потенциально – да, но, скорее всего, нет».

Отчасти, конечно, проблема в том, что события, которые были бы большой проблемой во время предыдущих президентств, просто не происходят при Трампе. Потенциальные скандалы затухают по нескольким причинам: из-за игнорирования большинство политических прав граждан, а именно публично, нравственно, финансово, поведенчески или иным образом выражать несогласие с поведением политических деятелей, да и Трамп умеет перенаправлять новостную повестку с помощью новых лживых и/или экстравагантных и/или расистских заявлений. У сторонников Трампа все наоборот: Трамп делает что-то якобы достойное, но этого не замечают; проигнорированный, он с полным правом переключается на что-нибудь другое, представляя результаты своих действий как заслуженную победу.

На деле новостная повестка под влиянием Трампа имеет все признаки ужасно срежессированного фильма: нити повествования постоянно заходят в тупик; кульминации проваливаются или вообще не появляются; персонажи не развиваются, а их действия не имеют последствий. Невозможно понять, какие сюжетные линии нужно запоминать, а какие лучше забыть. И, что хуже всего, завершение или катарсис никогда не наступают. Каждую неделю, как в плохой мыльной опере, появляются клиффхэнгеры, но понять, что же на самом деле происходит, что будет дальше, кто понесет ответственность, невозможно.

Этим сравнением я вовсе не хочу упростить новости. Действия Трампа, как и любого другого политического деятеля, имеют вполне реальные последствия; многочисленные авторитетные исследования подчеркивают, как при его администрации возросло антисемитское насилие, издевательства, ксенофобия и белый шовинизм. Люди спорят о том, можно ли назвать его твиты расистскими, тогда как миллионы людей действительно страдают от расистских взглядов, которые Трамп пропагандирует, распространяет и нормализует. Также при таком управлении общую тревожность переживают трансгендерные люди, иммигранты, нелегальные иммигранты, квиры-опекуны, евреи, коренные жители и даже просто женщины. Некоторые тревоги вызваны умеренным или сильным страхом того, что любимых людей могут отнять. Или подавляющим ощущением, что с таким трудом завоеванные права ущемляются. Или медленно разгорающимся осознанием, что вы живете в стране, переживающей упадок. Даже если вам кажется, что другие не должны беспокоиться, это не меняет того, что они все-таки переживают.

Каждый человек по-своему справляется с тревогой, страхом и печалью. Но сейчас, как и столетиями до нас, чаще всего эти чувства превращают в истории с ясной моралью. Так поступала мелодрама в литературе социальной напряженности в XVIII и XIX веках; или мелодрама в кино и музыке протеста в XX веке. Новости уже давно выполняют эту социальную функцию, но они никогда не драматизировали все ситуации так, как сейчас.

Иногда эти нарративы встречаются на сильно ангажированных сайтах или у глубоко ангажированных фигур. Иногда мы обнаруживаем их в сухих репортажах New York Times, подробных расследованиях ProPublica или дворцовых интригах Vanity Fair. Политики – это новые знаменитости; в желтой прессе теперь пишут не только о знаменитостях, но и о личной жизни, слабостях и лучших твитах всех, от Келлиэнн Конуэй[141] до Александрии Окасио-Кортез[142]. Мы читаем об этом не потому, что нам любопытно, а потому что мы окончательно и бесповоротно запутались, и с каждым кликом надеемся приблизиться к сути. И хотя Трамп – катализатор этого состояния, с трудом верится, что после его ухода с поста президента наши искалеченные медиа исцелятся.

Тот же принцип применим и за пределами прямой президентской политики, в пропасти между окружающими нас трагедиями и явным бессилием против их натиска. Чтобы справиться с вооруженным насилием, разрушенным здравоохранением, кризисом беженцев, глобальным изменением климата, жестокостью полиции, детьми под стражей на границе, обострением психических заболеваний, опиоидным кризисом, насилием в отношении трансгендерных и коренных женщин можно выбрать темноту, апатию или навязчивое самонравоучение. Потребление новостей дает ощущение, что вы хоть что-то делаете, даже если просто являетесь свидетелем этого.

Конечно, свидетельствование отнимает силы, особенно когда новости скорее эмоционально обостряют события, а не просвещают о них. Кроме того, как утверждает Брэд Сталберг в статье о преодолении цифровой зависимости, это может создать ложную иллюзию участия: «Вместо того чтобы переживать из-за болезни, можно заняться спортом, – отмечает он. – Вместо того чтобы отчаиваться из-за политической ситуации и писать комментарии в Facebook, можно обратиться к своим чиновникам. Вместо того чтобы сочувствовать людям, попавшим в несчастливую ситуацию, можно стать волонтером»[143].

Всё так. Но это варианты для тех, кто еще полон сил и энергии жить, кто может быть проактивным человеком, а не пассивным, привыкшим отчаянно лечить перелом пластырем. Выгоревшему иногда кажется, что лучшее, что он как ответственный гражданин с открытым сердцем может сделать – следить за новостями. Но затем тяжелый, неизбежный груз этих самых новостей выматывает его еще больше: мир становится работой.

Многим трудно признать, что обилие информации, как и друзей, фотографий или трудолюбия на самом деле все усугубляет, что можно испортить себе жизнь своими благими намерениями. В статье о «новом FOMO[144]» журналист Wired Ник Стоктон повторяет то, что мы все знаем: от Facebook, чтения новостей, постоянного пребывания в сети нам становится только хуже. И это подтверждают исследования. Умные люди, а их немало, говорят, что мы все должны отдыхать от социальных сетей.

Но, как пишет Стоктон, «я не хочу от них отдыхать. Интернет четко выполняет свою задачу: постоянно снабжает меня информацией. И я хочу захлебнуться ею из этого информационного брандспойта. Я просто не хочу переживать из-за этого»[145]. Не обязательно изолировать себя от мира, чтобы восстановиться после выгорания. Нужно просто более активно и тщательно обдумывать уже выстроенное взаимодействие с ним.

* * *

Через год после начала моей работы в BuzzFeed появился Slack. У нас уже был слаженно работающий групповой чат, но Slack был другим: он обещал революцию. Его целью было «убить электронную почту» через перевод рабочей переписки на прямые сообщения и каналы группового обсуждения. Он обещал облегчить совместную работу (правда) и разгрузить почтовые ящики (возможно). И, что самое важное, у него было продуманное мобильное приложение. Как и электронная почта, Slack позволил работе проникнуть в те уголки жизни, куда до этого момента она не вмещалась. Эффективнее и быстрее, чем электронная почта, он переносит весь офис в телефон, то есть теперь он с вами в кровати, в самолете, на прогулке, в очереди в продуктовом магазине или на осмотре у врача пока вы, полуголый, ждете диагноза.

Признаю, работа уже давно преследует человека дома. Врачи просматривали свои «диктовки» или заметки о посещении пациента после работы, а дома всегда было можно составить пару заметок на Apple IIe. Но все эти процессы были «офлайн»: что бы вы ни сделали самостоятельно, другие узнавали об этом и реагировали на работу только на следующий день. Трудоголизм оставался личной проблемой.

Но появление электронной почты на ПК, затем на ноутбуках с Wi-Fi, затем на Blackberry, а теперь на всех видах смартфонов, на умных часах и «умных приборах», включая велотренажер, все изменило. Это не просто ускорило коммуникацию; это нормализовало новую, гораздо более зависимую форму общения, за непринужденностью скрывающую свою разрушительность. Например, когда вы «рассылаете пару писем» в воскресенье днем, вы можете убедить себя, что просто готовитесь к предстоящей неделе, и вам может показаться, что все правильно. Но на самом деле вы берете с собой работу повсюду, где бы вы ни находились. Как только вы это допустили, она накрывает вас без разрешения: за обеденным столом, на диване, на футбольном матче ребенка, в продуктовом, в машине, во время семейного отпуска.

Сайты цифрового досуга все чаще становятся местами цифрового труда: если вы помогаете вести социальные сети своей компании, то каждый раз, когда вы заходите в Facebook, Twitter или Instagram, вас бомбардируют рабочие аккаунты. Если кто-то пишет вам на почту и не дожидается немедленного ответа, он сразу же спешит к вашим социальным сетям, даже если ваш автоответчик сообщает, что вы недоступны. Все меньше работодателей предоставляют телефоны (как стационарные на рабочем месте, так и рабочие мобильные); «рабочие» звонки и сообщения (от источников, клиентов, работодателей) приходят на обычный телефон. «Раньше AIM[146] была крутой, – объясняет один руководитель из Кремниевой долины. – Можно было отправить автоматизированный ответ. Можно было буквально сразу не отвечать. Теперь нельзя. Вы на 100 % всегда на связи»[147].

И так не только в электронной почте: и в Google Docs, и на созвонах, которые вы слушаете без микрофона, пока готовите завтрак детям, и в базах данных, в которые можно войти из дома, и в сообщениях от руководителя в воскресенье вечером с «планом на завтра». Некоторые из разработок рекламируются как оптимизаторы расписания, экономящие время: меньше встреч, больше созвонов! Меньше жестких графиков, больше гибкости! Можно начать работать дома, остаться еще на денек в коттедже, даже уйти пораньше, чтобы забрать ребенка из школы и завершить дела позже. Но вся эта гибкость цифровых технологий на самом деле увеличивает количество работы и размывает границы. А Slack, как и корпоративная почта, разряжает рабочее общение, даже если участникам оно кажется обязательным.

Конечно, сейчас Slack использует очень мало сотрудников: на апрель 2019 года около 95 000 компаний оплачивали его услуги[148]. Но во многих других компаниях используют или скоро будут использовать аналоги; учитывая неуклонный рост удаленки, их влияние кажется неизбежным. Удаленка была и до Slack, но в отличие от почты, телефонных звонков или Gchat, Slack способен в цифровом виде воссоздать рабочее место с нормами приличия, участия и «присутствия», пусть и негласного. Он был призван облегчить или по крайней мере упростить работу, но, как и из-за многих других тактик оптимизации, его пользователи просто работают больше и чаще тревожатся.

Таким образом, Slack превращает работу в РИЖД – Ролевую игру живого действия. Словосочетание «отыгрывать работника» придумал технический обозреватель Джон Херрман, который еще в 2015 году предсказал, как Slack изменит наше представление о работе: «В Slack люди шутят и отмечают свое присутствие; там истории, монтаж и администрирование обсуждают как для самооправдания, так и для достижения реальных целей. Работать в активном Slack… – это кошмар для продуктивности, особенно если вы не ненавидите своих коллег. Любой, кто считает иначе, либо оправдывается, либо заблуждается»[149].

Поскольку все больше людей работают удаленно, многие из нас задумываются, как показать, что мы «в офисе», сидя в трениках на диване? Я для этого скидываю ссылки на статьи (чтобы показать, что я читаю), комментирую чужие ссылки (чтобы показать, что я читаю Slack) и участвую в разговорах (чтобы показать, насколько я внимательна). Я очень стараюсь доказать, что я постоянно работаю, вместо того чтобы, собственно, работать.

Мои редакторы сказали бы, что навязчиво писать в Slack не обязательно. Но что бы они сказали, если бы я вообще молчала? Люди, которые занимаются «умственным трудом», чьи продукты, как идеи на странице, в основном неосязаемы, часто переживают, что им нечего показать после часов, проведенных за компьютером. И это чувство усиливается у тех, кто работал, искал работу или был уволен после 2008 года: они отчаянно пытаются доказать, что достойны оплачиваемой работы, и стремятся продемонстрировать, как сильно готовы трудиться и вовлекаться ради официального трудоустройства и медицинской страховки. Так было и со мной, особенно в сфере культурной журналистики, где работа на полный рабочий день остается редкостью.

И в этом можно заблуждаться: да, конечно, менеджеры действительно думают о количестве результатов, но только худшие из них следят за «активностью» зеленой точки рядом с вашим именем в Slack. А большинство коллег слишком озабочены отыгрыванием собственной работы, чтобы следить за тем, как вы отыгрываете свою.

Другими словами, в основном, мы играем роль для себя. Оправдываем себя, что заслуживаем свою работу. Оправдываем себя, что писать для блога – это призвание, которое заслуживает стабильной оплаты. По сути, мы выраженно недооцениваем свою работу: многие до сих пор считают оплату производства знаний мошенничеством и пытаются сделать все возможное, чтобы никто не понял, что они совершили огромную ошибку.

Конечно, огромное количество культурных и общественных сил привели нас к этому недоверию. Каждый раз, когда кто-то смеется над степенью бакалавра или магистра или обесценивает работу, которая как-то умудряется поддерживать страсть, которой нас учили следовать взрослые; каждый раз, когда кто-то изумляется должности (менеджер социальных сетей!), которая не соответствует его пониманию тяжелой работы, и предпочитает высмеивать ее, мы сходимся на том, что работа либо легкая, либо бессмысленная. Неудивительно, что мы постоянно пытаемся донести до людей, как много мы работаем.

* * *

К середине этой книги я отправилась в лес. Предварительно я купила солнечную батарею, чтобы заряжать ноутбук. А потом я провела неделю на турбазе на озере в долине Свон, без интернета и связи – ловило только в одном укромном уголке лагеря, да и то так слабо, что отправить сообщение было тяжко. В остальном там были только я, мой черновик, книги и по истине упоительные, безбрежные заводи времени.

Один день был похож на другой: я просыпалась, час гуляла с собаками, работала пару часов, бегала, читала за обедом, снова гуляла с собаками, работала еще пару часов, пила пиво, редактируя написанное, купала собак, шла в палатку, читала и ложилась спать. Так прошло шесть дней. Я написала более 20 000 слов.

В день я писала не так уж и долго, где-то около шести-семи часов. Разница была в том, что все это время я действительно писала. Когда я отвлекалась, я играла с собакой. Или смотрела фотографии своей собаки на телефоне, но ничего с ними не делала, потому что делать было нечего. Или просто глазела вокруг. Затем я возвращалась к написанному, и мои концентрация и мысль чудесным образом сохранялись.

Мне бы радоваться своим успехам, но меня терзали сомнения: если бы я могла так работать в городе, я бы писала гораздо больше и, по крайней мере теоретически, работала гораздо меньше.

Конечно, я могла писать с таким рвением, потому что у меня, по сути, не было никаких обязательств. Мне не нужно было следить за детьми. Не нужно было вести светские беседы. Не нужно было никому готовить обед. Мне не нужно было ездить на работу, стирать, убирать, только ежедневно выгребать сосновые иголки из палатки. Можно было не мыться и не беспокоиться о своем внешнем виде. На рабочей почте был настроен автоматический ответ про мое отсутствие. Я спала по девять часов в сутки, у меня были время на физические упражнения и деньги на покупку сбалансированной и вкусной еды. Единственное, о чем я правда переживала, так это о том, заряжается ли моя солнечная батарея. Моя жизнь и темп работы не отличались от жизни независимого состоятельного белого человека, писавшего в XIX веке.

В конечном счете моя продуктивность выросла не столько из-за отсутствия интернета, сколько из-за моей сосредоточенности на работе: меня редко что-то отвлекало, но и текущие дела мне едва ли мешали. Из-за цифровых технологий работа захватывает на всю жизнь, но при этом и жизнь влияет на работу. Пока я писала три этих последних главы, я оплачивала счет кредиткой, читала последние новости и выясняла, как зарегистрировать микрочип моего нового щенка на свое имя. Все, особенно написание этой главы, занимало гораздо больше времени, чем следовало. И я не получила ни удовольствия, ни удовлетворения, ни облегчения.

Но такова жизнь миллениалов, обитающих в интернете: мне нужно быть безумно продуктивным писателем и шутить в Slack, и постить интересные ссылки в Twitter, и убираться дома, и готовить новые классные рецепты из Pinterest, и отслеживать свои тренировки на MapMyRun, и интересоваться у друзей об их подрастающих детях, и заглядывать к маме, и выращивать помидоры на заднем дворе, и наслаждаться Монтаной, и постить в Instagram, как я наслаждаюсь Монтаной, и мыться, и симпатично одеваться для получасового созвона с коллегами и так далее, и так далее, и так далее, и так далее.

Интернет не первопричина нашего выгорания. Но данная им надежда на «облегчение жизни» абсолютно несбыточная, на ней лежит ответственность за иллюзию, что «все успевать» не только возможно, но и обязательно. Когда нам это не удается, мы виним не сломанные инструменты. Мы виним себя. В глубине души миллениалы знают, что выгорание усугубляет вовсе не почта, Instagram или постоянный поток новостей. А постоянная неспособность достичь невозможных ожиданий, которые мы сами на себя возлагаем.

8

Выходные – это что?

От Рождества до Нового года шесть дней. И теперь я ненавижу каждый.

А раньше обожала. В детстве я кайфовала от таких заслуженных и необходимых школьных каникул, радующих послевкусием Рождества, катанием на санках и беговых лыжах и часами чтения в постели. Даже в колледже я возвращалась домой на каникулы, измотанная, чаще всего уже простуженная, но довольная окончанием семестра. Мне не нужно было что-то судорожно дочитывать или готовить статьи. Иногда я подрабатывала няней, или мама поручала мне работу по дому. «Выходные» затягивались, в конце концов мне это надоедало, и я рвалась в колледж к расписанию.

Работая в аспирантуре и преподавателем, я поняла, что то время – и рабочее, и формальные «перерывы», – на самом деле предназначено только для работы. Но, когда я пришла в BuzzFeed, дни стали странным, лиминальным пространством: примерно половина офиса была в отпуске, а та оставшаяся половина, казалось, ничего особенного не делала. Столкнувшись с типичными низкими ожиданиями от работы, я не знала, что с собой делать. Я чувствовала зуд, беспокойство, не могла разрешить себе работать меньше или вообще не работать.

Но я тревожилась не только из-за мертвой недели[150]. Миллениалам, которые живут от выгорания до выгорания (больше работать всегда лучше, пока ты не спишь можно и нужно улучшать себя или свою работу), «свободное» время только мешает и никак не помогает отдохнуть. И это если оно вообще есть: время досуга, как известно, трудно отследить, поскольку отдых нужно осознать самостоятельно, а некоторые социологи (мужчины) вообще традиционно считали досугом «уход за детьми». Но в 2018 году молодежь 25–34 лет сообщала в среднем о 4,2 часа досуга в день. Из них два часа уходили на просмотр телевизора. Жалкие 20,4 минуты были посвящены «размышлениям/отдыху»[151].

Если применительно к вашей жизни эти цифры кажутся вам слегка завышенными, вы не одиноки. Эти данные основаны на американских дневниках использования времени, в которых участников просят добросовестно классифицировать события каждого дня. Но количество досуга в конечном итоге имеет гораздо меньшее значение, чем его качество. Является ли переписка с мамой «досугом»? А 35-минутные занятия на кардиотренажере в спортзале? Или бессмысленное листание ленты, или чтение последних политических новостей в кровати, или присмотр за детьми в парке?

Отчасти наша проблема в том, что мы больше работаем. Но отчасти и в том, что в технически свободные часы мы никогда не чувствуем себя свободными от оптимизации ни телесно, ни умственно, ни социально. Слово «досуг» (leisure) происходит от латинского licere, которое можно перевести как «допустимо» или «быть свободным». Досуг, таким образом, – это время, когда вам позволено заниматься своими делами, свободное от обязанности создавать то, что ценится. Но когда все часы теоретически можно конвертировать в дополнительную работу, ничем не занятые часы ощущаются как упущенная возможность или просто презренный провал.

«Среди всех своих знакомых я – самый неотдыхающий человек», – сказала мне Кэролайн, белая тридцатилетняя писательница и подкастер. Она стала такой из-за первой работы (в посткризисное время) и статуса фрилансера (где всегда можно сделать больше). «Мне всегда приходилось монетизировать свои хобби, хотела я этого или нет», – рассказала она. Даже уезжая в «отпуск», она снова и снова садится за работу.

Кэролайн уверена, что каждая задача должна улучшать ее жизнь. Можно хлопотать по дому, потому что так она «способствует» организации рабочего пространства и жизни; можно и вести Twitter и Instagram, потому что так она развивает свой бренд, который обеспечивает ее работой. «Мне кажется, что меня мотивирует даже не зарплата, а страх, что у меня не хватит инструментов или таланта, чтобы жить дальше, – объясняет она. – Врачи всегда могут лечить, юристы всегда могут консультировать, но моя специальность принадлежит креативному классу, и я не знаю, что будет через пятнадцать, тридцать, пятьдесят лет».

Каждая возможность, каждый контракт с издательством, каждый подкаст может стать для нее последним. «Дело в том, что я очень преуспела в этой суете, – говорит она, – и осознание того, что с таким образом мыслей я хорошо зарабатываю, только укрепляет мое поведение». Она читает о важности отдыха и безделья, и считает, что это подходит другим людям. Но, как только она пытается расслабиться, потусить, почитать книгу у бассейна, ей становится психологически неуютно. Теперь Кэролайн опасается, что она так заработалась, что больше никогда не научится нормально отдыхать.

* * *

От миллениалов я постоянно слышу это «никогда не научиться», когда они рассказывают о своем отношении к досугу. Традиционно досуг – это время, когда можно «делать что хочешь», те восемь часов в день, которые не тратятся на работу. Люди придумывали разные хобби: от бесцельных прогулок до конструирования моделей самолетов. Важно, что эти хобби предназначались не для того, чтобы человек мог стать более желанным кандидатом, заявить о своем социальном статусе или заработать лишнюю копеечку на стороне. Они предназначались для удовольствия. Вот почему так иронично, что миллениалы, которых стереотипно называют самым зацикленным на себе поколением, забыли, как выглядит занятие чем-то просто ради личного удовольствия.

Наш отдых почти не назовешь восстановительным, самостоятельным или даже веселым. Посиделки с друзьями? Устанешь организовывать. Свидания? Маята в сети. Званый ужин? Слишком хлопотно. Я не уверена, хожу ли я на утренние субботние пробежки ради веселья или потому, что это «продуктивный» способ дисциплины. Я читаю художественную литературу, потому что мне нравится читать художественную литературу или чтобы похвастаться, что я читала художественную литературу? Эти явления не новы, но они помогают объяснить распространенность выгорания у миллениалов: трудно восстанавливаться после трудовых будней, когда «свободное время» ощущается как работа.

Двести лет назад структурированный досуг вышел из аристократии. В университет поступали не ради хорошей степени в резюме, а потому что хотели стать священнослужителем или любили книги. Да что еще можно было делать в свободное время? Ну прогуляться, навестить друга, научиться играть на инструменте, играть в карты или вышивать. Но этим занимались не ради денег – их было достаточно, и все об этом знали, потому что все дни были полностью заняты досугом.

Большинство неаристократов могли себе позволить лишь краткие перерывы на религиозные службы, торжества и празднования урожая. Для жизни было привычно работать: на ферме, на кухне. Только после первой промышленной революции и массового перемещения рабочих в город и на фабрики первые реформаторы труда призвали к введению пятидневной рабочей недели. Досуг во многом был значительно «демократизирован», жители городов особенно часто стекались на многочисленные так называемые дешевые развлечения (в парки аттракционов, кинотеатры, танцевальные залы), которые создавались специально для них.

В 1926 году рост механизации и автоматизации (и, как следствие, производительности труда) подвел Генри Форда к объявлению о пятидневной рабочей неделе. В 1930 году британский экономист Джон Мейнард Кейнс предсказывал, что его внуки будут работать всего 15 часов в неделю. При наличии большого количества времени для досуга у всех классов общество будет процветать. По мнению реформаторов, возрастут участие в демократических процессах, сплоченность общества, семейные связи, филантропическая и волонтерская деятельность. У людей появится время и место, чтобы развивать идеи и искать новые, радоваться друзьям и семье, экспериментировать с новыми навыками просто потому, что они им нравятся. Какое-то время эти вещи были уделом богатых, по крайней мере, богатых мужчин. Но скоро, теоретически, они должны были стать доступными для всех.

Сегодня это видение звучит утопично или как минимум фантастично. В книге «Свободное время: забытая американская мечта» (Free Time: The Forgotten American Dream) Беньямин Ханникатт отмечает, что по мере того, как производительность труда продолжала расти, а профсоюзы начали успешно выступать за сокращение рабочих часов, гражданское общество и частные компании приступили к масштабному расширению инфраструктуры досуга. Они строили лагеря и курорты, организовывали общественные спортивные лиги, развернули «неистовое движение за парки и отдых» и разработали тысячи общественных парков, которыми мы наслаждаемся сегодня. Эти пространства были построены не для того, чтобы мы, сгорбившись, поедали там сэндвичи из Pret-a-Manger[152], отвечая на письма по телефону, а для будущего массового досуга.

Но на пути к пятнадцатичасовой рабочей неделе произошло кое-что любопытное. Сначала, по мере роста производительности труда, рабочая неделя действительно уменьшалась. Но с 1970-х годов она снова начала увеличиваться. Отчасти причиной тому был классический американский капитализм. Если можно сделать сто деталей за меньшее время, это не значит, что все должны работать меньше, наоборот, нужно работать столько же и делать больше деталей. Но отчасти это было связано и с появлением другого типа работы, «умственного труда», с другим видом «деталей».

У работников умственного труда есть «результаты» и «продукты», но, в отличие от фабричного продукта, их трудно измерить. Как следствие, они работают по найму, то есть получают фиксированную зарплату за весь период, а не за час труда. В эпоху Великого сжатия большинство наемных служащих по-прежнему работали по сорок часов в неделю, но без жесткой привязки к часам и, в зависимости от контракта, без законного требования оплачивать сверхурочные. Можно предположить, что большинство наемных служащих никогда не работали больше сорока часов в неделю, а может быть, даже откровенно тратили какое-то время впустую. И по крайней мере в какой-то период XX века так и было: вспомните знаменитый хмельной обед, офисные тележки со спиртным в стиле «Безумцев», послеобеденные сны. В конце концов, у большинства этих наемных сотрудников – а они почти всегда были мужчинами – были секретарши, которые делали за них все, кроме самых важных аспектов работы.

Вплоть до 1970-х годов мужчине среднего класса, работающему на заводе или в офисе, по-прежнему отводилось несколько часов свободного времени, которым он мог наслаждаться вне работы. Но когда экономика начала падать, количество рабочих часов продолжило расти. В условиях массовых оптимизации и увольнений во всем деловом секторе каждый работник должен был доказать свою значимость как начальству, так и консультантам, направленным для выявления излишков и неэффективности.

И самым простым способом показать, что вы работаете больше, что вы важнее для компании, чем человек, сидящий рядом, было работать дольше. В то же время почасовая оплата перестала догонять инфляцию, и многие почасовики стали требовать сверхурочных (или второй работы), чтобы по-прежнему хватало на семейные расходы.

Для того чтобы компания могла увеличить чистую прибыль, проще всего резко сократить льготы. Но это вредит моральному духу компании. Поэтому они нанимали меньше людей – соответственно, выплачивали меньше льгот – и просто ожидали, что те будут работать больше[153]. Даже когда фактическая производительность труда продолжала расти, компании год за годом продолжали сокращать оплачиваемые отгулы. В такой знакомой сегодня ситуации, в условиях жесткой конкуренции работникам ничего не оставалось, кроме как согласиться на увеличение часов и требований.

В своей эпохальной книге «Переутомленный американец» (The Overworked American) Джулиет Б. Шор обнаружила то, что на момент выхода книги в 1990 году казалось почти скандальным. Начиная с 1970 года, из года в год неуклонно увеличивался объем работы, выполняемой американцами, и резко сократилось среднее количество свободного времени: до 16,5 часов в неделю[154]. Шор не первая забила тревогу: в 1988 году в New York Times попытались объяснить «Почему все эти люди чувствуют такую нехватку времени». В следующем году журнал Time озаглавил тему номера так: «У американцев закончилось время». Не случайно трудоголизм стал широко распространенной культурной проблемой примерно в этот период: то, что на протяжении более десяти лет считали упорным трудом, внезапно признали странностью, которой он и являлся.

Но мы выросли на этой странности: миллениалы замечали ее у родителей, даже если они не называли ее трудоголизмом, привыкли к ней, учась в школе, а потом и в колледже. Конечно, никому не нравилось работать все время. Тем не менее работать было необходимо. Сегодня трудоголизм, впервые диагностированный у бумеров, стал настолько распространенным явлением, что его уже даже не считают патологией. Вкалываете ли вы 60 часов в неделю на своей работе по найму или набираете 37 в Walmart и 13 за рулем Uber – все считают это нормой.

Работа просачивается в наши лучшие намерения отдохнуть бесчисленным множеством других способов. Нынешние рабочие кризисы всегда требуют немедленного внимания, даже учитывая то, что с ними или их последствиями ничего не случится, если просто подождать до утра. Продолжающаяся глобализация работы означает, что вас могут вызвать на созвон в три часа дня в Берлине или в шесть утра в Портленде. Менеджер, который слишком выматывается днем, чтобы следить за своей почтой, проверяет ее в постели в десять вечера. Его ответы заставляют людей отвечать через 15 минут.

Некоторые офисные правила требуют самоотверженного присутствия: «побеждает» последний, кто уходит из офиса. Но большинство знакомых мне миллениалов сами «заставляют» себя долго работать. Не потому, что они мазохисты, а потому, что они привыкли, что только постоянной работой можно добиться успехов. Только работать все время – не значит постоянно приносить пользу, но, тем не менее, мы самодовольно убеждаем себя в «продуктивности».

Неустанное стремление к продуктивности не является естественной человеческой потребностью и, по крайней мере в такой форме, появилось относительно недавно. В книге «Контрпродуктивность: тайм-менеджмент в экономике знаний» (Counterproductive: Time Management in the Knowledge Economy) инженер Intel Мелисса Грегг рассматривает историю одержимости «продуктивностью», которую прослеживает с 1970-х годов, охватывая последующие всплески в 1990-х годах, до настоящего времени. Грегг связывает каждую волну появления руководств по управлению продуктивностью, книг по саморазвитию, а сегодня и приложений для отслеживания приступов тревоги с оптимизацией и ощущаемой человеком необходимостью доказать, что он более продуктивен – и, следовательно, теоретически более ценен – чем его коллеги. В нынешней атмосфере экономической нестабильности единственный способ создать и поддерживать подобие порядка – это следовать евангелию о продуктивности, либо прорываясь сквозь уйму писем к чистой папке «Входящие», либо полностью ее игнорируя.

Появилось множество видов прибыльного бизнеса, способствующих повышению производительности, ориентированных как на тех, кто отчаянно пытается впихнуть в свой день еще больше работы, так и на тех, чья загруженность мешает им справляться с самыми элементарными взрослыми обязанностями. Как поясняет Анна Винер в книге «Зловещая долина», за последнее десятилетие Кремниевая долина внедрила уйму инноваций для того, чтобы обращаться к «обеспеченным и перенапряженным людям», продавая им все, от зубных щеток до витаминов, прямо через аккаунты в Instagram. «Любым вечером в Америке замученные родители и повара, давшие себе новогоднее обещание, распаковывали одинаковые картонные коробки от кулинарных стартапов, выбрасывали кучи одинаковой пластиковой упаковки и садились за одинаковые блюда, – пишет она. – Однообразие – небольшая цена за снятие усталости от принятия решений. Оно освободило наши умы для других начинаний, например, для работы»[155].

Стремление к производительности вылилось в новую иерархию труда: на верхнем уровне находятся высокопроизводительные наемные работники умственного труда. Ниже – люди, выполняющие «рядовые» задачи, которые делают эту производительность возможной: няни, специалисты с TaskRabbits, доставщики Uber Eats, уборщики, организаторы пространства, стилисты Trunk Club, фасовщики Blue Apron, работники и водители со складов Amazon, закупщики FreshDirect. У богатых людей всегда были слуги. Только эти слуги помогали богатым не работать, а не облегчали жизнь, чтобы те могли работать больше. Однако люди, которые выполняют задачи, способствующие повышению производительности, почти всегда являются независимыми подрядчиками, которым мало платят, у которых нет гарантий занятости или возможности обратиться в суд в случае плохого обращения. Многие из них руководствуются собственными нереальными стандартами производительности, но вместо того, чтобы получать сотни тысяч долларов за то, что они из кожи вон лезут, чтобы соответствовать им, они едва зарабатывают минимальную зарплату.

Кажется, что на современном производстве все наемные служащие – от менеджеров до самих работников – настолько озабочены доказательством своей значимости, что все упустили из виду колоссальное количество подлинных доказательств того, что лучших результатов почти всегда можно добиться за счет уменьшения работы. Глава одной очень консервативной новозеландской трастовой компании прочитал об исследовании, которое показало, что офисные работники, трудящиеся стандартные 40 часов в неделю, продуктивны только 1,5–2,5 часа в день[156]. И он решил попробовать провести небольшую революцию: ввести четырехдневную рабочую неделю с сохранением прежней зарплаты при условии, что сотрудники сохранят такую же производительность хотя бы в 80 % случаев. В конце двухмесячного эксперимента выяснилось, что продуктивность выросла на 20 %, а показатели удовлетворенности «балансом между работой и жизнью» увеличились с 54 до 78 %. В 2019 году аналогичное исследование, проведенное в японском офисе Microsoft, привело к увеличению продуктивности на 40 %[157]. Отдых не только радует работников, но и повышает их эффективность на рабочем месте[158].

Признать это, однако, означает противостоять закостеневшей американской идеологии труда: чем больше работы, тем лучше, и наоборот, независимо от того, сколько доказательств говорит об обратном. Именно поэтому отказ от работы, по крайней мере в нынешней ситуации, кажется невозможным. В начале этого года подруга взяла долгожданный отгул, чтобы наконец отдохнуть от работы юристом в стартапе. Она предупредила, что в случае необходимости с ней можно связаться по телефону. Спустя пару часов раздался звонок: никакой чрезвычайной ситуации не было, но босс не отказал себе в ее помощи. Аналогичный сценарий применим ко всем работникам: стюардессам, работникам сферы обслуживания, уборщикам могут позвонить, даже если у них выходной, и заставить вернуться на работу. Каждый из нас стал по-своему незаменимым.

Поэтому моей подруге и позвонили: она была единственной, кто мог ответить на вопрос руководителя. И именно поэтому люди чувствуют себя виноватыми за то, что берут отгулы: кто-то должен делать их работу, так что либо они сами утонут в море накопившейся работы, когда вернутся, либо их коллеги будут кипеть от негодования, когда им придется работать в две смены. В нынешней ситуации любая попытка четко разграничить работу и отдых или справиться с собственным выгоранием влечет выгорание у других. И единственное, вроде бы, решение только ухудшает ситуацию: мы просто продолжаем больше работать.

* * *

Вместо того чтобы строить бизнес в соответствии с собственными ритмами организма, мы прогибаемся, смягчаемся и иным образом игнорируем потребности тела, чтобы работать в любое время. Для теоретика Джонатана Крэри это пропитывание работой – часть менталитета «24/7», согласно которому «личная и социальная идентичность человека реорганизовались, чтобы соответствовать бесперебойной работе рынков, информационных сетей и других систем». Некоторые из нас работают в эти разрушающие тело и разум часы, потому что должны. Другие работают, просто потому что могут.

Конечно, до промышленной революции люди многих профессий (фермеры, врачи, кормилицы) периодически должны были работать по ночам и даже в церковные праздники. Однако после второй промышленной революции и необходимости круглосуточной работы заводов на полную мощность каждый час стал рабочим. И даже когда дневные, ночные смены и пересменки стали обычным явлением на всех фабриках Америки, «синие законы», запрещающие работу большинства видов бизнеса по воскресеньям, помогли сохранить хотя бы один выходной.

Многие из них касались только продажи алкоголя в продолжение христианских нравоучений, с помощью которых хотели уберечь день отдохновения от развратной судьбы. Отчасти поэтому такие законы оспаривались: почему неверующие люди должны соблюдать религиозные правила? Но суды неоднократно ссылались на «светские преимущества» безработного воскресенья. «Ни по одному вопросу нет таких разногласий среди философов, моралистов и государственных деятелей всех штатов, как по вопросу необходимости регулярных перерывов от труда, – писал в 1858 году председатель Верховного суда Калифорнии Стивен Джонсон Филд. – Один день из семи – это правило, основанное на опыте и поддерживаемое наукой»[159].

Философы, моралисты и государственные деятели до сих пор согласны с тем, что отдых никому не помешал бы. Но его необходимость неоднократно отвергалась. Сохраняющиеся сегодня синие законы многих раздражают. Большинство средних и крупных предприятий, за исключением тех, которые принадлежат наиболее набожным людям, не закрываются в воскресенье. В книге «Мир покоя» (The Sabbath World) Джудит Шулевиц предполагает, что этот процесс начался с постепенной коммерциализацией досуга в XX веке[160]. Раньше воскресные дни люди проводили в основном дома и в церкви. Люди обедали дома или в кругу семьи, используя продукты, купленные ранее на неделе. Благочестивые люди проводили время в серьезных размышлениях или молитве. Менее набожные могли проводить свободные часы за чтением, играми или другими видами забав.

Но затем люди начали искать платные организованные мероприятия в выходные дни, что, в свою очередь, подразумевало работу других, от билетеров в кинотеатре, до продавцов лицензий. А когда таких людей становится достаточно много, на рынок выходят еще больше людей: от работников круглосуточных магазинов до кладовщиков. Растет и потребность в общественных услугах: нужен сотрудник, чтобы открывать туалеты в парке, и еще люди, чтобы водить автобусы и метро.

Потребность в услугах нормализует их. Сегодня 31 % штатных сотрудников и 56 % людей, трудящихся по совместительству, работают по выходным. Только несколько государственных праздников (Четвертое июля, День благодарения, Рождество, Новый год) «отмечаются» значимым образом, и даже тогда многие работники розничной торговли продолжают работать. Во время рождественского сезона даже почтальоны стали работать по воскресеньям. Не потому, что нам срочно нужны рождественские подарки, а потому, что Почтовая служба США видит в этом возможность конкурировать с частными компаниями.

И если классово защищенные (или защищенные профсоюзом) все еще могут отказаться работать в определенные дни или в определенное время, то те, у кого нет рычагов влияния, особенно не оформленные официально, не доучившиеся или работающие на нескольких работах, подстраиваются под требования капитализма. Классовое разделение усиливается не только между имущими и неимущими или продуктивными и теми, кто способствует их продуктивности, но и между теми, кто может и не может отстоять свои крупицы сна.

Работа колонизировала выходные и праздники не потому, что мы просто не можем ею насытиться. Раньше воскресенье было юридически отгорожено от логики капитализма. Теперь ее спустили на «свободное время», соответственно изменилось и наше отношение к «ресурсности» этого времени. Исследователи досуга указывают на книгу экономиста Стаффана Б. Линдера «Обездоленный праздный класс» (The Harried Leisure Class), опубликованную в 1970 году, как на первый текст, который определил последствия рынка, стремящегося к увеличению роста, рынка и потребления для подпитки. В рамках этой модели ценность каждого часа каждого дня только возрастает: не только для компании, но и для работника.

Таким образом, любое нерабочее время, то есть время досуга, – это фактически трата денег. Чтобы примириться с этой мыслью, мы впихиваем в свой досуг как можно больше занятий, потребляем как можно больше, чтобы придать ему хоть какую-то ценность. Чтобы передать этот стиль маниакального потребления, Линдер описывает мужчину, который после ужина заполняет свой досуг тем, что «одновременно с переменным успехом пьет бразильский кофе, потягивает французский коньяк, читает New York Times, слушает Бранденбургский концерт и свою жену-шведку». Сегодня это может быть женщина, которая по дороге на йогу пьет свой семидолларовый колд брю, запивая четырехдолларовой кокосовой водой из сумочки, слушая The Daily в наушниках и отправляя подходящие GIF в групповой чат в ответ на предстоящий девичник.

Стратегия «максимизации» того досуга, что у нас есть, как собственного, так и семейного или дружеского, напрямую относится (только не смейтесь) к классовой тревоге. В книге «Сумма мелочей: теория амбициозного класса» (The Sum of Small Things: A Theory of the Aspirational Class) Элизабет Керрид-Халкетт утверждает, что часть американцев все больше заботится о выражении классового положения с помощью «культурных знаков, транслирующих их стремление к знаниям и систему ценностей»[161]. Другими словами, рассказывают о досуге, постят о нем в Instagram и иным образом транслируют участие в тех видах досуга, медиапродуктах и приобретениях, которые подчеркивают «элитный» статус. Ты – это то, что ты ешь, читаешь, смотришь и носишь, но не только. Ты – это еще и спортзал, в который ходишь, фильтры, которые используешь, чтобы выложить фотографии из отпуска, место, которое выбираешь для отпуска.

Недостаточно просто слушать NPR, читать последний нон-фикшн, удостоенный Национальной книжной премии, или пробежать полумарафон. Нужно донести до других, что вы – тот самый человек, который так продуктивно, с пользой, оптимизировано использует свободное время. И хотя многие продукты и опыт, ассоциирующиеся с «амбициозным классом», характерны для довольно старомодных обывателей (чтение литературных бестселлеров, просмотр оскароносных фильмов), в настоящее время просвещенного буржуа отличает интерес к высокой и низкой литературе, балету и лучшим танцорам в TikTok, лучшему авторитетному телевидению и сюжетным поворотам «Настоящих домохозяек». Быть просвещенным – значит быть культурно всеядным, сколько бы времени на это ни ушло.

Когда люди жалуются, что «сидят в телевизоре», отчасти они жалуются не на обилие разнообразных вариантов, доступных на рынке, а на то, что объем потребления, необходимый для светских бесед, продолжает расти. Эпизоды, подкасты, даже спортивные события все чаще собираются в список задач. Неважно, нравится ли вам их смотреть, досматриваете ли вы их, главное – сигнализировать в социальных сетях и при личной встрече, что вы один из тех, кто это потребляет. А когда вы только и делаете, что отдыхаете, постоянно возникает потребность эффективно распределить это время, потребляя те продукты и занимаясь тем досугом, которые наиболее явно демонстрируют ваш статус культурного всеядного. Вы открываете (и амбициозно оставляете на потом) десятки статей, которые вам рекомендовали. Вы покупаете пряжу и книгу по вязанию, но так и не набираете ни одной петли. Вы начинаете книгу, а потом задумываетесь о другой, более крутой книге. Листаете ее в полглаза, а потом ищете чего-нибудь поинтереснее или заходите в Instagram.

Как отмечает Керрид-Халкетт, эта практика выходит за рамки фактического уровня доходов: помощники профессоров с докторской степенью, едва зарабатывающие на жизнь, часто потребляют и транслируют те же ценности амбициозного класса, что и юристы из Лиги плюща. Это затмевает настоящую экономическую безопасность, которую обеспечивает ученая степень, но спасает классовый статус: не страшно, если у вас долгов на сотни тысяч долларов, вы никогда не купите дом и с ужасом думаете о том, что вас может постигнуть медицинская катастрофа, – главное вписаться в социальную среду с более высокими доходами. В статье о Майкле Барбаро, ведущем The Daily – популярного подкаста New York Times, который является идеальным примером амбициозного потребления, – продюсер Дженна Вайс-Берман подчеркивает привлекательность шоу: «Послушав The Daily, вы всегда будете готовы к беседам на званном ужине, – объясняет она, – и вам больше ничего не нужно».

Нам нравится думать, что наши культурные и досуговые вкусы в какой-то степени «естественны»: я записываюсь на этот триатлон, я смотрю это шоу, я скачиваю этот подкаст, потому что они мне нравятся! Но на каждый выбор накладываются наши домыслы о том, что этот выбор скажет о нас, и те разговоры, в которых мы не поучаствуем, если не сделаем его. Можно пропустить одно телешоу, или книжную серию, или тренд, но если отказаться от них полностью, то при следующем общении с такими же амбициозными друзьями вы окажетесь не у дел. В конце концов, просто потусоваться недостаточно: должна быть цель. Популярность книжных клубов объясняется не только тем, что люди больше читают. Простое желание побыть с другими людьми требует еще и подключения продуктивности.

Аналогичная ситуация с путешествиями и спортом: если не на что ехать в Японию, все равно можно обсудить лучший новый японский ресторан в городе; если нельзя позволить себе абонемент SoulCycle или дорожный велосипед, все равно можно обсудить тренировки для еженедельного субботнего забега; если нельзя пожертвовать на политическую кампанию, все равно можно со знанием дела обсуждать стратегию кандидата после прослушивания Pod Save America[162]. Поэтому такие информационные рассылки, как Skimm, который в настоящее время насчитывает более 7 миллионов подписчиков и в последний раз оценивался в $55 миллионов, стали настолько популярными: они предлагают шпаргалку для амбициозного потребления с краткой информацией по каждой теме, которая может всплыть на вечеринке после работы. Они помогают, как гласит слоган Skimm, «жить умнее» или по крайней мере казаться умнее[163].

Помогает ли просмотр фильмов, посещение йоги и прослушивание подкастов? Конечно нет, даже формально. Многие бы обрадовались, если бы их заставили больше смотреть телевизор, чем тащиться вместо этого на работу. Но когда этот тип культурного потребления становится единственной возможностью попасть в амбициозный класс, он становится больше похож на обязанность, чем на выбор, на неоплачиваемый труд. Это объясняет, почему «отдых», связанный с такими занятиями, кажется таким изнурительным, неудовлетворительным, таким безнадежно бесполезным.

* * *

Насыщение досуга «амбициозными» классовыми ценностями может притушить некоторые переживания о классовой безопасности. Но больше денег дают еще больше гарантий безопасности любому классу, а заработать их можно, в частности, монетизировав хобби.

Технически хобби – это занятие, выполняемое в свободное время только с целью получения удовольствия. Испробовав какое-то занятие, вы становитесь любителем; где-то в процессе очередного повторения оно становится хобби. Многие из современных хобби развивают устаревшие навыки, которые, по крайней мере из-за автоматизации, стали технически ненужными: вязать, печь, мастерить. Другие радуют коллекционированием и упорядочиванием, или невероятной концентрацией и вниманием к деталям, или гармонией, в прямом и переносном смысле, с другими людьми. Пение в хоре – это хобби. Так же как лига боулинга, кружок квилтинга, клуб бегунов. Видеоигры определенно могут быть хобби, особенно те, которые создают сообщество, совершенствуют стратегическое мышление, вроде Minecraft или The Sims.

Некоторые хобби, особенно те, которые связаны с физическими упражнениями, попутно служат средством для накопления амбициозного капитала. В большинстве городов страны кататься на горных лыжах значит обозначить, что вы можете себе позволить экипироваться и оплатить стодолларовый билет на подъемник. Но многие хобби, особенно связанные с ремеслом, больше похожи на атавизмы, они выделяются лишь своей гордой старомодностью. Иногда мы учимся им уже взрослыми, но многие хобби люди осваивают в детстве, перенимая их от семьи и окружения. Я хожу в походы с палатками, потому что мой отец ходит в походы с палатками. Я занимаюсь садоводством, потому что моя мама им занимается; а мама в свою очередь из-за своей мамы.

Хобби лишены амбиций; любая «цель» вторична. Это удовольствие ради удовольствия. Но, когда всю жизнь ты готовишься доказывать собственную ценность колледжу, хобби кажутся чуждыми, почти непристойными мечтами, ведь любое занятие должно приводить к цели. В детстве мой партнер читал книги только для уроков, пел в хоре, только чтобы это хорошо смотрелось в его резюме, занимался греблей, только потому что лучшим колледжам нужен был спортсмен. Только когда ему исполнилось тридцать и мы переехали в Монтану, он наконец-то начал думать, чем ему действительно нравится заниматься, а не чем он должен заниматься ради увеличения ценности. Сейчас он считает, что это «чревато чувством вины и неуверенностью в себе».

Многие миллениалы стремятся идеально выполнять все свои увлечения. «Я не могу быть посредственным велосипедистом, танцором или походником, – говорит Али, белая женщина, стремящаяся к высшему среднему классу. – Я должна быть охренительной в этом». Лара, определяющая себя как еврейку и представительницу среднего класса, вспоминает, какие у нее были хобби в 20 лет: «Я пела в группах, училась играть на гитаре и начала осваивать барабаны». Но потом я поступила в магистратуру и поняла, что у меня не будет ни времени, ни ресурсов, чтобы заниматься этим. Я чувствовала вину, занимаясь тем, что не способствовало развитию моей писательской карьеры». Недавно она привезла из дома свою барабанную установку, но так и не нашла время, чтобы попрактиковаться. «Я не люблю делать что-то спустя рукава, – говорит она. – А для этого точно нужно гораздо больше свободного времени, чем у меня есть».

Те, у кого много свободного времени и кому не важно монетизировать хобби, работают, что называется, на скучных должностях. Итан – белый парень, сейчас живущий в Нэшвилле, обрабатывает претензии в крупной страховой компании. Он работает ровно 40 часов в неделю и считает себя низшим средним классом. Он четко разделяет рабочие и нерабочие часы, поэтому спокойно отдыхает в свободное время, в основном играя и рассказывая о «Подземельях и драконах».

Когда люди все же находят время и силы для занятия хобби, особенно если они «хороши» в нем, их гнетет, что они его не монетизируют. Если кто-то любит печь и приносит свои творения на вечеринки, мы сразу говорим им: «Ты же можешь этим зарабатывать!», чтобы сделать комплимент. Чернокожая Джаник из среднего класса, которой 31 год, гордится тем, что она успевает петь и писать песни, но с тех пор, как она присоединилась к группе, давление окружающих, которые настойчиво убеждают ее хоть как-то этим зарабатывать, значительно усилилось.

Джина, которая определяет себя как американку азиатского происхождения из среднего класса, понимает, что представление о том, что вы должны зарабатывать на том, что доставляет вам удовольствие, навязано обществом. «Я многое узнала об эксплуатации, присущей такому мышлению, – сказала она, – и я не хочу, чтобы мою «чистую» любовь к своим увлечениям осквернили ложные обещания о заработке на своих усилиях. Я видела, как друзья пытались монетизировать свои хобби, я видела, как они их монетизировали, и я видела, как друзья стали ненавидеть эти хобби или их стало тяготить то, что когда-то приносило им радость. Спасибо, но нет!»

Однако в условиях современной экономики «ограждать» свои хобби от монетизации уже привилегия. Джимми живет в южном Висконсине; про классовое положение он говорит: «Больше не бездомный, владею домом». Он работает от 80 до 100 часов в неделю, подрабатывая на трансляциях, в социальных сетях, создавая цифровой контент и дизайн. «Я монетизировал почти все составляющие своей жизни, не связанные с воспитанием детей, но я в паре медицинских счетов от того, чтобы завести блог для отцов, – объясняет он. – Я даже транслирую свои турниры по видеоиграм». Он бы с удовольствием не монетизировал все хобби, но у него двое детей, которых нужно содержать. «Нам нужны деньги, и мне некогда быть непродуктивным, – сказал он. – Веселья мало, но зато у нас есть крыша над головой».

По оценкам Джимми, у него есть около пяти-семи часов свободного времени в неделю: дорога на работу, а затем полчаса в отрубе дома на диване после работы. Он не считает трансляцию турнира по видеоиграм досугом или даже хобби. Монетизировав его, он изменил саму природу этого занятия. Монетизированное хобби может время от времени приносить удовольствие, но когда занятие становится средством достижения цели – будь то прибыль, мастерство или поступление в колледж – оно теряет свое основное и, по сути, восстанавливающее качество.

Я обнаружила, что люди, у которых действительно есть хобби (для которых оно действительно отдушина), спокойнее разрешают себе проигрывать и быть неидеальными. Они наслаждаются процессом изготовления стола и не бросаются поскорее его продать, когда доделают, или просто радуются походу, а не бегут на вершину, чтобы сфоткать вид для Instagram или самовлюбленно думают о том, какие они походники. Они понимают, что чтение нужно не затем, чтобы рассказывать об этом другим, а затем, чтобы получать удовольствие. Такой подход кажется простым, а может быть, даже очевидным. Но многим миллениалам часто и это кажется невозможным.

* * *

Миллениалы массово перестали посещать религиозные службы. Мы смотрим Netflix дома вместо того, чтобы ходить в кино. Загородные клубы, Клуб Оленей, добровольная пожарная дружина, волонтерские правительственные комитеты, обеспечивающие работу местных органов власти, – все пустеют[164]. Мы ходим на Tinder-свидания вместо того, чтобы просто знакомиться в баре. Мы переписываемся в чате вместо того, чтобы встречаться с друзьями, потому что найти время, когда у всех совпадут графики, – значит планировать встречу на четыре месяца вперед.

В 2000 году в книге «Боулинг в одиночестве» (Bowling Alone), политолог Роберт Патнэм утверждал, что американцы резко перестали участвовать в группах, клубах и организациях (религиозных, культурных или иных), ослабла и «социальная сплоченность», возникающая в результате регулярного участия в них. Выводы Патнэма считали спорными и сомнительными, многие утверждали, что сообщества просто переместились в сеть: возможно, никто не ходил в боулинг-лигу, но они сидели в интернете (в чатах AOL, на форумах). Но спустя 20 лет уровень выгорания, как и политический и культурный расколы, лишь подтверждают его пророческие слова.

После публикации книги несколько критиков приступили к собственным исследованиям в попытке либо опровергнуть, либо подтвердить утверждения Патнэма. В 2011 году они обнаружили значительное сокращение как семейных, так и несемейных связей, причем в большинстве только последних. «Социальные связи американцев разрушаются изнутри, – написал Патнэм в следующей своей книге «Наши дети» (Our Kids) в 2015 году, – и теперь их меньше, они плотнее, они более однородные, чаще родственные (и реже дружественные)»[165].

Но почему мы не общаемся с другими людьми? Отчасти из-за того, что уже невозможно легко координировать расписание, как и работать только в стандартизированные часы. Если график меняется каждую неделю из-за алгоритмических пересчетов или из-за собственной склонности засиживаться за работой, невозможно строить планы или брать на себя недельные обязательства. Добавьте к этому еще и постоянную необходимость организовывать и контролировать занятия детей, и найти общие свободные часы с друзьями будет еще труднее. Никто не хочет признавать, насколько трудно будет осуществить планы, поэтому люди из лучших побуждений назначают встречу – выпить, поиграть, поужинать, – а затем запускают бесконечный цикл переносов в последнюю минуту со словами «сегодня не успеваю, давай на следующей неделе?».

В книге «Дворцы для людей» (Palaces for the People) Эрик Клайненберг предполагает, что снижение уровня социальных связей частично коренится в стремлении к эффективности: он ссылается на исследование, которое показало, что в детском саду, где детей забирали как можно быстрее и организованнее, родители почти не знакомились друг с другом. Но когда родителей заставляли зайти внутрь, подождать и забирать детей в одно и то же время, бум – начали формироваться социальные связи[166]. Отчасти проблема заключается также в ухудшении социальной инфраструктуры общественных и частных пространств: от библиотек до ужин-клубов и синагог, которые способствовали легкому установлению неформальных, безденежных связей.

Эти места, конечно, до сих пор существуют, но они потеряли свою первостепенность, перестали быть жизненно необходимыми и, что самое главное, стали менее доступными. Из-за вопросов ответственности все чаще церкви ограничивают возможность прихожан пользоваться помещением в нерабочее время, даже если они платят за это. Многие общественные пляжи и парки взимают ограничительную плату за парковку и вход в районах, где нет общественного транспорта. Общественные футбольные поля и тропы теперь закрыли или присвоили команды, оплачивающие тренировки. Одна женщина на севере штата Нью-Йорк решила организовать книжный клуб из людей со схожими интересами, с которыми она познакомилась в интернете. Она не хотела просто устраивать его у себя дома и неделями не могла найти доступное и недорогое помещение.

«Раньше мы с удовольствием смотрели высшую Малую бейсбольную лигу в центре города», – рассказал один родитель. «Потом они перестроили «семейную зону» (открытые травянистые площадки, где любили играть дети) в платные «зоны для групп/вечеринок». Потом они переехали на новый стадион в богатый район города. Больше мы туда не ходили». Одна женщина из округа Колумбия рассказала, что в продуктовом магазине Wegmans, расположенном в районе для высшего среднего класса, в основном чернокожего, в первом зале была небольшая зона, где можно было выпить кофе и перекусить. «Люди часто приходили туда на церковные собрания, поиграть в настолки и поучиться, – сказала она. – Теперь там висят запрещающие таблички».

Тереза, постдок из Бостона, сознательно решила присоединиться к игровой группе, потому что они каждую неделю встречались в определенное время в одном и том же месте. «Иначе мы с друзьями играем только раз в месяц, – говорит она, – потому что нужно сильно потрудиться, чтобы найти подходящее время и место». Именно в этом и заключается помощь социальной инфраструктуры: она спасает от бесконечного изменения планов. Встречи Клубов Львов, Орлов, Лосей или Оленей исправно проходили во всегда доступном помещении (с парковкой!). Также у церковных и библейских групп, БОО[167] и Младшей лиги[168], НАСПЦН[169] и Лиги женщин-избирательниц. Отчасти из-за их постоянства туда было легко вступить.

Но, когда работы и родительских обязанностей становилось все больше, а приоритеты смещались на семью, от трудоемких групповых обязательств было проще всего отказаться. Люди приходили все реже, и группы стали исчезать, и не было почти ничего, по крайней мере такого же дешевого, регулярного, светского, или не ориентированного на детей, что могло бы их заменить. Можно сколько угодно рассуждать о ценности групповых видов спорта, но посещать футбольный матч ребенка и сидеть почти всю игру в стороне, разгребая рабочую почту, это не то же самое, что играть в команде самому.

Я не первая, кто говорит об этом. Многие читали об исследованиях, которые показывают, что волонтерство делает счастливее, что личное общение и смех целительнее цифрового общения, что спокойные религиозные или разнообразные раздумья уравновешивают и снимают тревогу. Известно, что досуг, особенно тот, который, по словам Патнэма, является основой социальных связей, помогает чувствовать себя лучше.

Но для многих людей одна только мысль об этих занятиях уже требует непосильных энергозатрат. Короче говоря, мы слишком устали, чтобы отдыхать и восстанавливать силы. Меган, белокожая девушка из Олбани, работает на полную ставку административным помощником и подрабатывает продавцом в книжном. На свободное время у нее есть где-то около часа в будни и день в выходные, но ей все чаще кажется, что личное общение, особенно свидания, «отпугивают и эмоционально истощают». Даже общение с лучшей подругой выматывает ее.

Рози, литературный агент из Нью-Йорка, все время думает о стоимости досуга: «Валяться и листать Twitter – это бесплатно, – говорит она, – но активная жизнь в Нью-Йорке требует больше энергии, как физической (везде ходить пешком), так и умственной (изучать изменения в работе метро и автобусов)». К тому же, говорит она: «Если от занятия у меня не будет хорошей фотки для Instagram, можно его и не делать». Лаура, специалист по работе с особыми детьми из Чикаго, вообще не хочет встречаться с друзьями, ходить на свидания или готовить; она так устает, что хочет просто врасти в диван. «Но потом я не могу сосредоточиться на том, что смотрю, и в итоге снова отвлекаюсь и не могу полностью расслабиться», – объясняет она. «Посмотрите, я вам рассказываю, что неправильно отдыхаю! Мне стыдно от того, что я чувствую себя плохо! Но когда у меня появляется свободное время, я просто хочу побыть одна!»

А с появлением детей это напряжение только растет. Клэр 29 лет, она живет с мужем и двумя детьми в восточной Пенсильвании. Ее муж работает на двух работах (в офисе и как внештатный автор), а она работает неполный рабочий день (12–16 часов в неделю) и остается дома, чтобы заботиться о детях. Она также осваивает новую профессию (связанную с компьютерными сетями), поскольку на ее нынешней работе невозможно развиваться. Раз в пару недель она выбирается на встречу с друзьями, но иногда они не видятся по несколько месяцев: просто всех слишком сложно собрать. Раз, может быть, два в месяц они с мужем зовут няню, чтобы сходить на свидание. «Мне приходится буквально заставлять себя и планировать все заранее, если я хочу с кем-то встретиться или куда-то сходить, потому что волну сдвигов в дневном расписании очень трудно пережить», – признается она. «Я очень часто отменяю встречу в последний момент, потому что вымоталась за день».

С таким образом жизни важно делать паузу – я постоянно слышу эти слова, и сама себе их говорю. Встречи с друзьями, людьми, которые нас любят и дорожат нами, конечно, выбивают нас из графика. Но эти графики и есть наша жизнь. А что такое наша жизнь без других?

Мы смотрим телевизор, курим больше травы и пьем, чтобы заставить себя расслабиться, мы возносим и прославляем поведение интровертов футболками с надписями «Извините за опоздание / я НЕ хотел приходить». Мы пытаемся смириться с действительностью. Но мне не дает покоя один факт: скорее всего, вы бы по-другому проводили свободное время, будь его у вас больше, чем сейчас, в эти редкие, многозадачные, пропитанные усталостью дни. До великих устремлений, самых любопытных, творческих и сострадательных граней наших личностей всего лишь рукой подать, они не спрятаны в глубинах нашей жизни. Нам просто нужно пространство, время и отдых, чтобы дать им раскрыться.

* * *

Иногда я специально встаю в самую длинную очередь в продуктовом магазине и наблюдаю, как я реагирую на свою нетерпеливость – неспособность находиться наедине с собственным разумом, хотя бы пару лишних минут. Я зависима от внешних раздражителей. Я разучилась не только ждать, но и отпускать свой разум блуждать и играть. В книге «Как ничего не делать: борьба с экономией внимания» (How to Do Nothing: Resisting the Attention Economy) Дженни Оделл искусно убеждает, что необходимо игнорировать все порывы к продуктивности и совершенству, которыми пропитаны жизнь, досуг и прочее. То есть нужно по сути ничего не делать, по крайней мере, ничего из того, что при капитализме считается созданием ценности.

Оделл с большим удовольствием изучала названия флоры и фауны в ее местном парке. Изучая названия, мы по-настоящему их замечаем: видим их, тратим вро́емя на узнавание просто потому, что они занимают то же пространство, что и мы. Они важны и ценны просто потому, что они существуют, а не потому, что они помогают лучше работать, быть более привлекательным партнером или стабильно зарабатывать.

«Бездельничать» можно множеством способов, и не обязательно изолироваться от интернета или целенаправленно выбирать самую длинную очередь в продуктовом. Заботиться о других, ходить на службы, петь, разговаривать, оставаться наедине с собой – все это поистине радикально непродуктивные занятия. Они подпитывают нас и других, вот в чем их важность. Полная остановка.

Оделл утверждает, что мы дошли до того, что обесцениваем все силы, конкурирующие за наше внимание, говоря, что они «раздражают» или «отвлекают». Таким образом она описывает развившуюся зависимость от социальных сетей, страх пропустить важное письмо, манию как-то монетизировать и приумножить личную «пользу» от досуга. Отвлекающие факторы же, пишет Оделл, «мешают нам заниматься тем, чем мы хотим», а это в свою очередь «накапливается и мешает нам жить той жизнью, которой мы хотим жить». Таким образом, «лучшие, самые живые» наши стороны, подпадающие под определение «раздражающих» и «отвлекающих», «вымещаются безжалостной логикой целесообразности».

Замечать выгорание очень часто значит замечать то, что повседневные занятия – занятия, составляющие бо́льшую часть жизни – на самом деле несопоставимы с той жизнью, которую вы хотите прожить, и с тем смыслом, который вы хотите в ней найти. Вот почему выгорание – это не просто зависимость от работы. Это отчуждение от самого себя и от желаний. Если отнять у вас работоспособность, что от вас останется? Найдется ли там ваша индивидуальность? Поймете ли вы, что вам нравится и что раздражает, оставшись наедине с собой, когда никакая усталость не заставляет вас выбирать путь наименьшего сопротивления? Сможете ли вы двигаться дальше, успокоившись хоть на минуту?

Возвращение к себе и бережное отношение к себе – это не самообслуживание и не эгоцентризм, по крайней мере не в нынешнем значении этих слов. Это провозглашение ценности: не трудовой, не потребительской, не производственной, а ценности вашего существования. Справиться с выгоранием и в конечном итоге не дать ему вернуться – значит помнить об этом.

9

Уставший родитель-миллениал

Довольно очевидно, что рождение ребенка может обострить все те предпосылки, тревоги и истощение, которые характерны для выгорания миллениалов. Но совсем другое дело, особенно если у вас нет детей, попытаться понять, как на самом деле ощущается это обострение.

«Ты думаешь, что все под контролем, пока что-то не выбивает тебя из колеи, и ты срываешься, – рассказала Лиза, мать двоих детей из пригорода Пенсильвании. – Ты внезапно осознаешь, что твоему ребенку обувь мала на два размера, и начинаешь реветь: я ужасная мать, я жестоко обращалась со своим ребенком, потому что утонула в рутине. Малыш ведь не объяснит, что ему жмут ботинки. Ты соглашаешься разделить выходные с супругом, и он уходит играть в гольф на семь часов, и ты так бесишься на него, когда он возвращается, что тебе уже плевать, что завтра «твой день», потому что ты ничего не запланировала и не знаешь, чем себя занять, потому что нет таких женских увлечений, которые длились бы семь часов».

«Это настолько сильное изнеможение, что уже ничего не чувствуешь», – объяснила Лорен, которая недавно переехала из США в Великобританию. «Иногда я просыпалась по утрам и просто смотрела в окно, мне хотелось плакать, но такая роскошь, как эмоции, мне была недоступна. Мне либо говорили: «Вот что значит быть мамой!», либо приходил какой-нибудь специалист с Озабоченным Взглядом и викториной о послеродовой депрессии. Не думаю, что я представляла опасность для детей. Я думаю, что я просто замучилась, мне никто не помогал, а некоторые еще и винили меня за любое проявление недовольства».

«Из-за родительского выгорания мне кажется, что я больше никогда не захочу ни о ком заботиться», – говорит Эми, белая девушка из крупного американского города. «Я не хочу досконально помнить все детали чьего-то дня. Я ловлю себя на мысли, что становлюсь раздражительной и вспыльчивой на своих детей из-за мелочей. Я могу не замечать носки, которые давно валяются посреди гостиной, и легко срываюсь, если мне подкидывают очередное дело, когда у меня их и так уже семь. Меня бесит, что я обижаюсь на мужа за то, что он работает вне дома, что у него есть привилегия опаздывать домой из-за завала на работе. Временами мне кажется, что я слишком ничтожна для такого важного звания, как мама».

«Я не совсем согласна с концепцией «выгорания»», – объясняет Дженни, которая воспитывает детей в городке в западном штате. «Больше как в той цитате Дэвида Фостера Уоллеса о золотой рыбке и воде: одна рыбка спрашивает другую: «Как вода?». Другая рыбка отвечает: «Что еще за вода, твою мать?»».

* * *

Исторически сложилось так, что родители вынуждены были решать, кому из детей придется бросить школу, чтобы работать, или кого из детей больше кормить. Эти ужасные решения никому не давались легко, и отношение к ним не менялось. Современная культура воспитания детей полна особенно сложными и обманчивыми трудностями, тем более что их так часто отрицают или умеряют. Она навязывает идеалы, которые невозможно достичь современными сценариями ухода за детьми, и возлагает вину за неудачи общества на отдельных родителей. Это порождает возмущение и отчаяние, особенно у женщин, которые доверяли идее равноправного партнерства. Подобно парадигме переработок, она приравнивает усталость к критериям успешности, таким как навык, талант или самоотдача. Поэтому «лучшие» родители отдают себя до тех пор, пока от них самих ничего не останется. И, что хуже всего, почти ничего не указывает на то, что это правда идет детям на пользу.

В отличие от «проблемы без названия», прекрасно описанной в эпохальной книге Бетти Фридан «Загадка женственности» в 1963 году, у этой проблемы есть название, и имя ему – родительское выгорание. Оно наступает в результате изменения представлений о «хорошем воспитании», упрямых «подсчетов», кто сильнее устает, и перегруженности работой вне производства. Но прежде всего, это результат устаревшего устройства американского общества, при котором в каждой семье кто-то всегда оставался дома присматривать за ребенком, тогда как сейчас таких семей становится все меньше.

Родительское выгорание бывает не только у матерей. Но поскольку в традиционных семьях матери продолжают выполнять подавляющую часть домашней работы, больше всего оно затрагивает именно их. Бремя домашнего труда только увеличивается, если учесть, что неполных семей становится все больше: по состоянию на 2017 год около одной пятой детей в США жили с матерью-одиночкой[170]. Хоть женщины и освободились от многих явных форм семейного порабощения и сексизма, другие формы продолжают процветать, возвышенные идеологией идеальной современной женственности. От современных матерей ожидают, что они будут изящно справляться и с напряженной работой, и со своими детьми, отношениями, домашним пространством и своим телом. Они «открыты» давлению быть всем для всех и всегда, кроме себя самих.

Но как мы до этого дошли? Присмотритесь к методам воспитания ваших родителей, и вы заметите истоки сегодняшнего дорогого, тревожного и параноидального воспитания. Во-первых, все боялись, что увеличение мировой опасности угрожает благополучию детей. Эти угрозы можно было нейтрализовать, но только будучи бдительными и осведомленными, что постепенно вылилось в тотальную слежку не только за своими детьми, но и за методами воспитания других родителей. Во-вторых, все боялись нисходящей мобильности: классовое положение семьи было нестабильным, и «вливанием» в детей буквальных или образных ресурсов можно было хоть как-то защититься от этого сползания.

Выгоревшие родители-бумеры почувствовали это; теперь это чувствуют и их выгоревшие дети-миллениалы. Посмотрите на еще более прокачанную версию «планируемого воспитания», пропитавшую детство многие ребят среднего класса, учившихся без перерыва как в школе, так и на факультативах, с запланированным еще до рождения поступлением в колледж, потому что Instagram-аккаунты, родительские обсуждения в Facebook, блоги, рассылки, подкасты и книги по воспитанию, которые наполняют медиа-рацион буржуазных матерей, только укрепляли важность образования.

Но это не отвечает на вопрос, почему, в частности, матерям стало так плохо жить. Ответом, конечно же, будет патриархат, только обернутый в обманчивые речи о равенстве и прогрессе. Как доказывают многочисленные историки, женщины издавна возмущались обыденными, отупляющими домашними обязанностями, но редко осмеливались противоречить общественному представлению о радостной, самоотверженной матери. Когда в 1960-х и 70-х годах женщины начали выходить на профессиональный рынок, свобода и выбор, которые долгое время были уделом мужчин, стали резко выделяться. Не все женщины хотели жить вне домашней сферы. Но многие женщины хотели иметь возможность выбора.

Конечно, миллионы бедных женщин, особенно темнокожих и смуглых, поколениями работали вне дома. Как и многие бедные люди сейчас, они работали неофициально (в чужом доме) или непостоянно (приезжая на заработки сезонно). Но когда белые женщины из среднего класса вышли на работу, причем туда же, где работали белые мужчины из среднего класса, все как-то засуетились.

Засуетились, но и выдохнули: для многих семей дополнительный доход был спасением. Но это успокоение нейтрализовал стыд за то, что муж перестал самостоятельно обеспечивать свою семью, и за все другие проявления «хрупкой мужественности». И как же вернуть мужчинам былую уверенность в своей мужественности? Убедить их, что по сути ничего не изменится: пусть женщина и работает в офисе по восемь часов в день, но она все равно останется женственной и ухоженной, будет успевать подавать ужин вовремя, а дети ничего и не заметят. Другими словами, она останется домохозяйкой с полной занятостью, даже если при этом она работает вне дома на полную занятость. Отсюда растет «вторая смена» – термин, который популяризировала Арли Рассел Хохшильд одноименной книгой 1989 года. Она показала, как матери фактически работали в две смены каждый день: одну на «официальном» рабочем месте, а другую – дома.

Хохшильд утверждает, что вступление женщин в оплачиваемую экономику было «главной социальной революцией» нашего времени[171]. Но, как она отмечает, феминистская составляющая этой революции сильно «просела»: женщины стали работать вне дома столько же, сколько и мужчины, а домашние обязанности при этом поровну не делились. В результате «первую» смену (работа матери вне дома) часто ставили под угрозу или обесценивали, чтобы сохранить вторую, домашнюю смену. Отцы, работающие в одну смену, напротив, могли беспрепятственно продолжать развивать свою карьеру.

Конечно, эти отцы чаще помогали в быту, чем их собственные отцы: с 1965 по 2003 год доля мужчин с неоплачиваемой семейной работой выросла с менее чем 20 % до почти 30 %[172]. Но с 2003 года эта цифра застопорилась. Исследования время затрат, проведенные Бюро трудовой статистики, показывают, что женщины, работающие за зарплату вне дома, по-прежнему ответственны за 65 % обязанностей по уходу за детьми[173]. Иными словами, отцы никогда даже близко не выполняли столько же бытовых дел.

Общественные программы не учитывают переход к модели обоих работающих родителей, хотя сегодня все реже родители в семьях остаются дома. В Америке до сих пор не существует обязательного оплачиваемого отпуска по уходу за ребенком; трудно, а то и невозможно найти субсидированный и доступный детский сад; школа работает всего девять месяцев в год и две трети рабочего дня. Одним словом, навязанные обществом ежедневные и ежегодные ритмы детей несовместимы с рабочим ритмом большинства родителей.

В прошлом, даже когда миллениалы были детьми, с этой несовместимостью можно было хоть как-то справиться: ребенок мог прийти домой из школы и погулять с бабушкой или дедушкой, или с повзрослевшим братом или сестрой, или уйти в гости. Некоторых называли «безнадзорными», так как после школы они открывали дом ключами, которые всегда висели на шее и часами ждали родителей с работы. Вскоре культурные стереотипы вокруг этих детей обросли огульными обвинениями в том, что эта безнадзорность портит их характер. Оставшись дома одни, дети устраивали пожары. Они были одинокими. Они постоянно смотрели телевизор. И в итоге вставали на путь подростковой преступности. И к этой картине прибавилось осуждение родителей, которые позволяли своим детям оставаться дома без присмотра.

Сегодня все больше матерей выходит на работу, а альтернативных вариантов ухода за детьми по-прежнему не хватает. Но вместо того, чтобы дать детям больше свободы или изменить рабочий график, мы ввели обязательный постоянный контроль. Во многих начальных школах запрещено отпускать ребенка после уроков и даже сажать на школьный автобус без сопровождения взрослых. Как говорили мне в разных уголках страны, позволить своему младшекласснику вернуться в пустой дом – значит ждать проверку из службы защиты детей.

И неважно, если родитель считает, что ребенок в состоянии безопасно находиться дома один. Другие взрослые донесут на него. Как отмечает Ким Брукс в книге «Малые животные: воспитание в эпоху страха» (Small Animals: Parenthood in the Age of Fear), когда Барбара В. Сарнека, когнитивист из Калифорнийского университета в Ирвайне, разрешила своему сыну третьекласснику поиграть после школы в соседнем парке, где было много взрослых, но не она сама, другой родитель написал ее мужу, а директор начальной школы написал ей. Брукс также вспоминает неприятные последствия после того, как она оставила своего четырехлетнего ребенка в машине на пять минут, чтобы забежать в магазин за наушниками[174]. Не полиция «поймала» ее. Кто-то на парковке, совершенно ей не знакомый, снял ее на мобильный телефон, а затем передал видео в полицию.

Как и во всем, что касается воспитания детей, стандарты наиболее строги среди родителей среднего класса, живущих в городах и пригородах. И хотя (белые) родители среднего класса часто следят за правопорядком, именно они чаще всего избегают уголовных последствий за свои действия. Как отмечает Брукс, когда в штате Вирджиния ей предъявили обвинение в «содействии правонарушению по отношению к несовершеннолетнему», она смогла позволить себе приличный костюм, сигнализирующий прокурору и судье: «Я не представляю угрозы для моих детей или общества». Она также смогла позволить себе хорошего адвоката, который максимально упростил процесс и выбил ей наказание в виде общественных работ и занятий по воспитанию детей. Ей пришлось столкнуться с общественным порицанием и стыдом, но это ничто по сравнению с тем, что могло бы случиться с ней или ее детьми, не будь она белой женщиной из среднего класса.

Именно поэтому учителя, директора, родители и их сверстники навязывают новый стандарт: если родитель не может изменить свой график, чтобы забрать своего ребенка после школы и присмотреть за ним, подразумевается, что он платит кому-то другому или какой-то службе, которая делает это за него. Статистика подтверждает это: данные переписи населения показывают, что с 1997 по 2013 год число американских младшеклассников, которые после школы проводили время в одиночестве, сократилось почти на 40 % – с одного из пяти детей в 1997 году до одного из девяти в 2013 году. Отчасти этот сдвиг можно связать с увеличением гибких условий труда (родители работают больше, но часы можно двигать, что на практике обычно увеличивает количество работы или отвлекает от нее или от воспитания детей). А отчасти отнести и к увеличению доступности дополнительных кружков, многие из которых финансируются частными и государственными партнерствами, вроде Afterschool Alliance[175], основанного в 2000 году.

Поясню: в кружках нет ничего плохого. Они замечательные! Во многих малообеспеченных районах их полностью субсидируют. Но миллионы американских семей их просто не тянут. В одном из школьных округов Нью-Джерси родитель рассказал мне, что они не могут решать, утром или днем ребенку посещать детский сад; а за «полный день» нужно доплачивать $600 в месяц, плюс расходы на внешкольный уход. В районе Баллард, Сиэтл, в очередь на программу продленки нужно вставать за три года; недельный уход (три с половиной часа в день) стоит чуть меньше $500. В ИМКА в Канзасе недельный уход (около трех часов в день) по-прежнему стоит $105.

Иными словами, штатная работа обоих родителей обходится очень дорого: средняя стоимость ухода за ребенком по стране, по данным одной из правозащитных организаций, составляет почти $8 700 в год. В некоторых штатах средняя стоимость года дошкольного образования составляет около $13 000; в целом расходы на уход за детьми для семьи с работающей матерью выросли на 70 % с 1985 по 2012 год. Для родителей-одиночек это еще более тяжелое испытание: в среднем 36 % их дохода уходит на оплату услуг других лиц по уходу за детьми[176].

Конечно, они справляются. Справляются потому, что меняются сменами, полагаются на друзей и семью, устраиваются на подработку, не откладывают накопления или снисходительно относятся к студенческим кредитам. Но не у всех есть надежные друзья или семья под боком, а подработка не то же что работа на полную ставку. Поэтому некоторые матери, которые хотели бы работать, не видят другого выхода, кроме как уволиться.

Годами считалось, что женщина должна оставаться дома в первые годы жизни ребенка, а затем по желанию возвращаться на работу, когда ребенок достигнет более позднего школьного возраста. Но когда расходы на уход за детьми были намного ниже, это решение едва ли было экономическим императивом; многие женщины (среднего класса) просто так поступали.

Многие миллениалы, выросшие в таких семьях, в том числе и я, наблюдали за тем, как их родители жили по такому сценарию. В 2015 году в рамках одной большой статьи я выслушала сотни женщин-миллениалов, говоривших о том, что они узнали о рождении детей, совместном воспитании и работе, наблюдая за своими мамами-бумерами. Они рассказывали о тяжелой работе и многозадачности, и при этом говорили о сочувствии своим матерям: «Я знаю, что она отказалась от многих вещей, которые хотела сделать в жизни (колледж) или шла на компромисс (карьера) из-за детей», – рассказала одна женщина, выросшая в Вайоминге. «Я всегда клялась, что так не поступлю».

Кто-то видел, как наши мамы разводились, не наладив хоть какую-то карьеру. Некоторые просто слышали, как наши мамы говорили, с плохо скрываемым или полностью неприкрытым сожалением, об упущенных после ухода с работы возможностях. Кто-то видел, как трудно сводить концы с концами на одну зарплату, особенно когда она по какой-то причине испаряется. А некоторые решили подождать или не заводить детей. Но большинство знакомых мне женщин просто решили, что будут поступать по-другому, чтобы не сожалеть, как их матери. Они продолжат строить карьеру и заведут детей, даже если это будет означать, что большая часть их зарплаты, по крайней мере в первые годы, будет уходить на уход за детьми. По крайней мере, у них будет выбор.

* * *

Хоть родители и проводили больше времени на работе, представление об «осуществимом», «приемлемом» или даже «доступном» воспитании не менялось. Для решения этой проблемы не было принято массовое, широкомасштабное законодательство; подавляющее большинство работодателей не изменили свою политику, чтобы подстроиться под родителей. Вместо этого от «хорошего» родителя стали просить еще больше: чтобы ребенок был успешным, счастливым, продуктивным или амбициозным. Чем больше родители работали вне дома, тем больше трудились и дома.

Давайте я повторю, потому что это просто потрясающе. Вместо того чтобы быть проще к себе как к родителям, учитывая все изменения в ожиданиях на работе, все более уязвимое классовое положение и огромные долги, которые мы набрали, чтобы сохранить этот статус, мы продолжаем завышать ожидания. Ничего освободительного в появившихся возможностях для воспитания детей нет, они тошнотворно удушающие.

В какой-то мере так было у родителей-бумеров, но в большей степени это характерно для родителей-миллениалов. Сейчас как никогда много информации о «хорошем» воспитании, отчего, соответственно, проще ошибиться. Больше домыслов о том, как можно навредить своим детям, отчего, следовательно, страшнее, что это случится. Дети обходятся дороже, и у семей практически не остается денег на их содержание после удовлетворения самого необходимого. Методы воспитания детей более публичны, за ними пристально следят. Работодатели предлагают мнимую гибкость, но только при этом требуют увеличения рабочих показателей.

И противоречий – вариантов! – предостаточно. Нужно участвовать в жизни детей, но не слишком; нужно любой ценой отправить детей в колледж, даже если к своему образованию вы относитесь скептически; нужно развивать самостоятельность ребенка, но никогда не оставлять его без присмотра; нужно одобрять эмансипацию женщин, тогда как дома женский труд обесценивается; нужно чествовать пользу разнообразия, одновременно зацикливаясь на том, учится ли ваш ребенок в «правильной» школе; нужно научить их здоровым отношениям с технологиями, при этом находясь в зависимости от собственных телефонов. И это в том случае, если у вас вообще есть время беспокоиться о чем-то из перечисленного: как отмечает Элизабет Керрид-Халкетт, «воплощать нюансы и выборы материнства в жизнь (а не просто быть матерью и заботиться о своих детях) – скорее роскошь, чем обыденность»[177].

Современное воспитание так или иначе постоянно вызывало сомнения в собственной компетентности. Но никогда еще эти сомнения не распространялись так сильно и в стольких направлениях. Сложно сказать, как и про все ожидания, идеалы и идеологии, кто на самом деле обеспечивает соблюдение этих стандартов воспитания. Их никто не любит, и все же они держатся, порождая своего рода неофициальное полицейское воспитательное государство, декларирующее себя в сплетнях, пассивно-агрессивных комментариях на Facebook и «благонамеренных» комментариях на форумах поддержки мам.

По крайней мере, так обстоит дело у буржуа, твердой верхушки среднего класса, преимущественно белого населения, которое является истинным создателем и арбитром этих норм, мерилом, по которому измеряется и признается неудовлетворительным современное воспитание детей. Неважно, если у вас нет дополнительного дохода, чтобы покупать экологически чистые продукты, откладывать деньги на оплату колледжа или постоянно присматривать за детьми после школы. Неважно, отказываетесь ли вы из-за принципов или из-за денег, если вы хотите для себя или своих детей совсем другого. Отказаться от стремлений – значит объявить себя в глазах всего общества заведомо плохим родителем.

Возьмем, к примеру, широко обсуждаемую тему грудного вскармливания: «лучшая» материнская практика, которую, по крайней мере относительно, нахваливают, потому что она «бесплатна» и, если нет медицинских осложнений, теоретически доступна всем матерям. Но консультанты по вскармливанию не бесплатны. Так же, как и молокоотсосы, лактационные вкладыши, бутылочки, мини-холодильники, специальные бюстгальтеры и топы, которые помогают матерям справляться с реалиями длительного кормления грудью, если они не с ребенком. Кормление занимает очень много времени – роскошь, которой у многих работающих матерей, особенно бедных, просто нет. По словам Синтии Колен, социолога здравоохранения, только 12 % работающих женщин и 5 % низкооплачиваемых работниц имеют доступ к хоть какому-то оплачиваемому отпуску; в результате «большинство женщин вынуждены отказываться от дохода, чтобы кормить грудью»[178].

А после грудного вскармливания хочется кормить детей сбалансированно. Социолог Кейтлин Дэниел обнаружила, что бедные родители точно знают, какие виды продуктов наиболее полезны для здоровья детей. Но любой родитель знает, сколько еды выбрасывается, когда вводишь новые продукты питания и расширяешь рацион ребенка, а при жизни на талонах на питание это огромный риск. Дэниел рассказывает об одной бедной матери из своего исследования, которая изо всех сил пыталась обеспечить здоровое питание на свои незначительные средства, в том числе искала помятые овощи по скидке и готовила их с рисом, фасолью или пастой. «Если эти блюда доедать, то они относительно недорогие», – объясняет Дэниел. – Но, когда дети от них отказываются, доступное блюдо превращается в финансовое бремя. Неохотно эта мать соглашалась на замороженные буррито и куриные наггетсы, которые предпочитала ее семья»[179].

Дело не в том, что бедные родители не знают, что такое хорошее воспитание. Дело в том, что из-за различных сил оно становится недоступным. Для белых представителей среднего класса отказ от участия в таких практиках может обернуться социальным остракизмом. Но для темнокожих или смуглых родителей такой отказ способствует социальной стигме о лени и невежественности всей расы. А в некоторых случаях это может быть использовано как доказательство преступной халатности. В 2014 году женщина из Южной Каролины разрешила своей девятилетней дочери во время летних каникул поиграть в известном парке, пока сама была на работе[180]. До этого она разрешала дочери играть на ноутбуке у нее на работе, но, когда ноутбук украли, дочь попросила пойти в парк. Когда кто-то из взрослых в парке спросил, где ее мать, она ответила: «На работе». Женщина вызвала полицию, мать была арестована за «противоправное поведение в отношении ребенка», а дочь передали во временную приемную семью.

Во многом история похожа на случай профессора Калифорнийского университета в Ирвайне, которая разрешила своему сыну пойти на детскую площадку после школы. Но последствия были совершенно разными: профессор ограничилась пассивно-агрессивным электронным письмом мужу и звонком директора школы. Женщину из Южной Каролины обвинили в преступлении и отобрали у нее ребенка. И это зависело от расы и класса: мать из Южной Каролины – черная, а ее ребенок был в парке, пока она работала в «Макдоналдсе». Профессор – белая, да и в общем профессор.

Каждый якобы имеет право решать, как воспитывать ребенка, если это не несет прямой угрозы для него. Но в современном обществе белые представители среднего класса по-прежнему устанавливают стандарты наилучшего воспитания. Если по правилам победить невозможно, это не значит, что эти родители не будут заставлять всех (в том числе и себя) играть до изнеможения.

* * *

Выгорание наступает, когда разница между идеальной и настоящей реальностью становится невыносимой. Как в работе, так и в воспитании детей. Общая черта миллениалов заключается в том, что нам внушили мысль о том, что неудачи – например, неспособность найти надежную работу, накопить на дом или избежать лавины медицинских долгов – можно списать на то, что мы просто плохо стараемся. Как говорит социолог Вероника Тиченор, «работа не изменилась. Все по-прежнему работают так, будто у каждого дома есть жена. Каждый должен быть идеальным сотрудником и не должен отлучаться, чтобы позаботиться о больном ребенке. Если семье трудно найти в этом равновесие, то это их личная проблема. У всех семей одна и та же проблема? Значит, она уже социальная»[181].

И все же мы продолжаем относиться к этой социальной проблеме как к личной. Точнее, считаем ее проблемой матерей. На женщин издавна возлагалась задача примирения или успокоения тревог, сопровождающих общественные перемены, и современным матерям тоже приходится с этим сталкиваться. Когда женщины начали выходить на профессиональный рынок труда, возникшие опасения об «осиротевших» детях, неухоженных домах и женоподобных отцах-домоседах нужно было как-то подавить, чтобы обратная реакция не свела на нет весь достигнутый небольшой прогресс. С молчаливого согласия женщины могли работать, но только если они соответствуют всем остальным общественным требованиям. Они могут быть амбициозными, но при этом должны быть милыми; властными, но при этом сексуальными; трудолюбивыми, но при этом хорошо готовить; разносторонними, но при этом добросовестными домохозяйками; лидерами, но при этом женственными; трудоголиками, но при этом любящими родителями. Для ясности: мамы-бумеры тоже зависели от многих из этих ожиданий, но от них почти не требовали выполнять и демонстрировать эти качества в интернете для массового потребления.

Мужчины участвуют в создании и укреплении этих идеалов, но главными арбитрами успеха или неудачи являются другие женщины. Это один из самых вредных элементов патриархального контроля: женщины, которых он порабощает, становятся главными исполнителями его идеологии. И наиболее ярко это проявляется в конкурентном мученичестве, описанном многими женщинами с разным отвращением: «Белые/желчные женщины, кажется, сделали мученичество своей философией воспитания», – рассказала Кайли, белая женщина из Чикаго. «Виноватой себя можно почувствовать от чего угодно: и от покупки ВСЕГО НЕОБХОДИМОГО, и от непрошенных советов по грудному вскармливанию, и от того, что ребенок толстеет. Мне кажется, мы скорее усложняем себе жизнь, чем просто живем».

Функционировать таким образом, постоянно включая одни и те же стандарты, которые только бестолково усложняют жизнь, психологически невыносимо. И к тому же просто изнурительно. Тем более когда все это подавленное разочарование некуда девать, кроме как на конкуренцию с другими мамами: «Вместо того, чтобы предложить справедливую демонстрацию сообщества или решение проблем, мамы почти всегда пытаются превзойти ваш источник родительского отчаяния своими похожими, но явно гораздо более серьезными проблемами», – объясняет Лорен, которая называет себя «белой бедной студенткой колледжа» на Тихоокеанском Северо-Западе. «Мы могли бы с легкостью помочь друг другу: одна развлекает детей, пока другая отдыхает пару часов в одиночестве, но тогда мы бы признали, что нам нужна помощь и мы явно не справляемся с родительскими обязанностями. Лучше смертельной хваткой судорожно цепляться за факел мученичества».

Кэти, живущая в пригороде Новой Англии, отмечает, что это самопожертвование переплетается с тем, что она называет «инстаграм-воспитанием»: «когда публикуешь только красоту, великолепные отпуска, улыбающихся детей, но дичь – никогда». А когда все-таки постишь или пишешь в блоге о ней, то «обязательно заостряешь на ней внимание». Сейчас друзья и родственники в основном следят за семьей в Instagram и Facebook. Это места для документирования (всегда светлой и очень милой) повседневности, но они заточены под зрелище: поездки, шикарные празднования дня рождения, самые милые наряды, самую неразлучную семейную жизнь. Саша, белая мама высшего среднего класса из Бруклина, описывает инстаграм-мамочку как «классную, состоявшуюся маму, которая ведет суперорганизованный календарь семейных встреч, хочет заниматься классным сексом независимо от того, во сколько дети легли спать, умеет разделять работу и дом и никогда не разрешает своим детям смотреть телевизор или есть хлопья на ужин».

Но инстаграм-воспитание – это лишь современное проявление культа «занятости», которое специалист в области коммуникаций Энн Бернетт отслеживала в течение многих лет по семейным праздничным письмам: длинным, описательным отчетам о проведенном семьей годе, которые отправляют по праздникам. Накопив приличный объем, она заметила закономерность в том, как авторы писем (почти всегда матери) описывали жизнь семьи: как бесконечный, плотный, неистовый поток хлопот. Она начала понимать, что на самом деле они соревнуются: «Речь идет о демонстрации статуса», – сказала Бернетт Бриджид Шульте, автору книги «Перегруженные». «Если ты занят, значит, ты важен. Ты живешь полной и почтенной жизнью»[182]. Занятость, другими словами, это очень определенный класс.

У инстаграм-мамочек и мамочек-мучениц есть одна общая черта. Для них это работа. Сначала они ее гасят, изображая материнство суматошным, но легким («такое приключение!») и всегда прекрасным и нетрудным занятием. Затем, поскольку не работать – это не нормально, они педалируют его, чтобы прояснить для себя, своего партнера, семьи, своих сверстников, как много они на самом деле работают. Наступает противоречие, и управление им (вдобавок к идеальному воспитанию и раздражающей жертвенности) просто порождает еще больше работы.

Труд настолько расширяется, что от истощения ему невозможно сопротивляться даже при осознании всей абсурдности ситуации. Селия, которая определяет себя как латиноамериканку и инвалида, живет в городе на Среднем Западе с мужем и ребенком. «Многие требования к воспитанию больше похожи на домохозяйкину возню», – говорит она. ««Запрещать ребенку сидеть в телефоне» означает, что ты никогда спокойно не разберешь посудомоечную машину и не помоешь голову. А если будешь приучать ребенка ко сну, то навсегда испортишь ваши с ним отношения. Или ты должна вводить «самоприкорм», даже если тебе некогда нарезать еду, потому что, если будешь кормить ребенка пюрешками, у него никогда не разовьются рецепторы и он растолстеет от пакетированного питания». Селия может четко сформулировать эти предубеждения и все же признается, что каждый день пугается от того, что она может как-то навредить ребенку.

Многие женщины могут подробно перечислить набор задач, правил и привычек, которые отличают «хорошее» материнство, и при этом признать, что в сутках просто не хватает часов, чтобы хотя бы попытаться соблюсти их все. И все же женщины по возможности пытаются. Так поступают миллениалы: если система настроена против тебя, просто старайся сильнее. Это помогает объяснить одну любопытнейшую статистику последних 40 лет: работающие женщины уделяют столько же времени воспитанию детей, сколько мамы, сидящие дома, в 1970-х годах. Метафора второй смены вовсе не метафора: они работают на двух работах полный рабочий день[183]. И для того, чтобы успевать и там, и там, они меньше спят и тратят гораздо, гораздо меньше времени на себя и свой досуг.

Действительно, они тратят больше времени на «новую семейность», которая лучше всего проявляется в том, что Рейчел, которая вместе с женой воспитывает пятилетнего ребенка в окрестностях Мемфиса, называет «ГРЕБАНЫМ МАТЬ ЕГО ПИНТЕРЕСТОМ»[184]. «Из четырех полуздоровых продуктов, которые ест мой ребенок, я должна каждый день делать съедобных бабочек на обед, – говорит она. – А потом еще наряжать на школьные праздники, делать полезные поделки, которые должны улучшать мелкую моторику и при этом отвлекать от экрана, и подбирать все так, чтобы у всего была одна тема». Если традиционное занятие вроде, например, вязания действительно приносит удовольствие, матери стыдятся его монетизировать: Эрика живет в пригороде Бостона, а ее семья «испытывает финансовые трудности», по ее же словам. Она постоянно читает на Pinterest статьи типа «21 абсолютно законная подработка для мам-домохозяек». «Я постоянно думаю, не начать ли мне бизнес по вязанию, – говорит она, – вместо того, чтобы просто расслабиться с хобби, от которого я получаю удовольствие».

«Исследования времени показывают, что матери, особенно те, которые работают в штате за зарплату, одни из самых вечно занятых людей в мире, – пишет Шульте в «Перегруженных», – особенно матери-одиночки: они страдают не только от переизбытка ролей, но и от «плотности задач» – так социологи называют интенсивную ответственность и обилие дел, возложенных на мать в каждой из этих ролей»[185]. Мариэль Клоин, изучающая семейное использование времени в Нидерландах, объясняет проблему Шульте «переизбытком ролей»: «они постоянно переключаются с одной роли на другую»[186]. За пять минут мама может сначала переписываться с нуждающейся подругой, потом резать фрукты для детского перекуса, потом проверять рецепт в интернете, потом разнимать ссорящихся в соседней комнате детей, потом слушать рассказ партнера о его рабочем дне.

Все оставшееся свободное время они по большей части проводят с детьми или постоянно отвлекаются на детей. Женщины занимаются спортом вместе с детьми. Выходят в свет с детьми. «Мне так нужно одиночество, что я ложусь спать очень поздно, просто пытаясь побыть наедине с собой, – объясняет Кэти, проживающая около Атланты. – Пытаясь выкроить минутку одиночества, я еще больше устаю». Мари – белая девушка, относящая себя к среднему классу, живет в Помоне, штат Калифорния, со своим мужем-индийцем и свекровью. Она постоянно спорит с мужем, сколько ей принимать душ: «Мой муж жалуется, что я сижу в ванной по 30, 45 минут, и я поняла, что на самом деле, когда я говорю, что хочу принять душ, я имею в виду, что хочу немного времени для себя: помыться, расслабиться, подумать».

Работая вне дома, вы вините себя, что не проводите оставшееся время с детьми. Эми поразилась, как трудно было вернуться к работе, на которую часто нужно выходить по вечерам и выходным – она работает библиотекарем полный рабочий день. «Я заставляю себя максимально с пользой проводить время вместе с сыном и чувствую себя виноватой за то, что уделила время себе, когда могла бы побыть с ним», – говорит она. Если ты не воспитываешь ребенка, то ты разговариваешь о воспитании. «Я не хочу обсуждать своих детей и их проблемы, когда общаюсь с соседями или друзьями, – говорит Кристина из Атланты. – У меня есть другие дела, помимо детей, другие интересы. Моя мама определенно не обсуждала мои занятия на соседских вечеринках, в отличие от меня. Мужья из этого дерьма выкручиваются».

Конечно, от современных отцов ожидают присутствия, участия – ожидают, но не требуют. «Моему мужу не нужно стремиться/добиваться успехов/постоянно совершенствоваться, чтобы считаться отличным профессором/мужем/отцом/общественным деятелем», – объясняет Брук, белая женщина из среднего класса, живущая в сельской местности Северной Каролины. «Может, и мне не надо, но мне постоянно кажется обратное. Нет ничего хуже постоянного чувства, что ты делаешь недостаточно».

Напротив, чтобы отцы почувствовали свою «достаточность», им нужно быть, так сказать, «чуть участливее собственных отцов». Что варьируется от простой смены подгузника до принятия роли родителя-домохозяина. В среднем это все равно только 35 % их труда, даже если сами отцы не хотят этого признавать: 41 % отцов считает, что они «равно делят» обязанности по уходу за ребенком[187].

Как пишет Дарси Локман в книге «Это модно: матери, отцы и миф о равных отношениях»: «образ современного вовлеченного отца сильно приукрашен»[188]. Культура отцовства изменилась, но это не означает, что отцы, даже те, кто стремился к равенству до появления детей, руководствуются им дома. Исследование, проведенное в 2015 году Институтом семьи и труда, показало, что только 35 % работающих бездетных мужчин-миллениалов верят в «традиционные» семейные роли «мужчин-кормильцев и женщин-воспитательниц»[189]. А среди миллениалов-отцов это число подскочило до 53 %. Как сказала Алисса, которая определяет себя как испаноязычную, белую и коренную американку, «я не знала, что мой прогрессивный муж не такой уж и прогрессивный, пока мы не начали разделять родительские обязанности».

Существует масса объяснений такому неравному распределению труда: мужчины не так хороши в многозадачности, они не кормят грудью и поэтому не могут так же ухаживать за ребенком в младенчестве, женщины завышают ожидания о том, как мужчины должны выполнять задачи. Локман методично разбирает и опровергает каждое из этих представлений. Например, мужчины не «от природы» плохи в многозадачности. Их приучили не быть многозадачными, в отличие от женщин. «Если взглянуть с другой стороны (с точки зрения власти) на все, что мы называем половыми различиями, сразу многое проясняется», – говорит Локман нейроученый Лиз Элиот. «Мужчинам крайне на руку предположение, что различия между мужчинами и женщинами жестко закреплены»[190].

Но это не значит, что во всем виноваты мужчины: как и женщины, большинство из них почти не видели примеров по-настоящему равноправных отношений. Устоявшиеся модели ухода за детьми (и «опыт» в этом уходе) изменить крайне сложно. Но даже те мужчины, которые пытаются выполнять свою часть работы по дому (укладывать спать, стирать), все равно редко разделяют чуть ли не самое тяжелое бремя «психической нагрузки». Психическую нагрузку в семье несет тот (почти всегда женщина), кто выполняет роль сродни «менеджеру управления домашним хозяйством», как описывает французская художница комиксов Эмма.

Менеджер не просто выполняет работу по дому, он держит в голове расписание всего домашнего хозяйства. В конечном итоге они отвечают за здоровье семьи, уход за домом, телами и стареющими родителями, поддержание сексуальной жизни, эмоциональную связь с детьми, следят за тем, чтобы счета были оплачены, чтобы здоровались с соседями, чтобы ремонтников вызывали, чтобы праздничные открытки доходили до адресатов, чтобы отпуск был запланирован за полгода, чтобы бонусные мили не сгорали, чтобы собака была выгуляна. Груз такой тяжелый, и, сколько бы задач вы ни выполнили, кажется, что легче он не становится.

Женщины говорили мне, что, читая комикс Эммы, который часто вирусился в сети, они плакали: они никогда не видели, чтобы их работу показывали, не говоря уже о признании. Эта работа почти незаметна, но еще сложнее просто передать ее – даже самым благонамеренным партнерам. «Я называю этот случай «мог бы спросить»», – говорит Дебби, мама из высшего класса во Флориде. «Я люблю своего мужа и считаю его правда одним из лучших людей, но он помогает только тогда, когда его просят. Он моет посуду после ужина, только если я прямо попрошу его об этом, и то он никогда полностью не убирается на кухне. Даже если я прямо прошу его сделать что-то, я не знаю, нарочно или случайно он халтурит, но делает он все неправильно».

Как объяснил Локман Майкл Киммел, автор книги «Мужчины в Америке» (Manhood in America), мужчины всячески стараются «избегать» равного труда. «Мужчины часто говорят мне: «Моя жена все время на меня наезжает из-за того, что я не пылесошу: смотрю я бейсбол, а она приходит и говорит: «Ты бы хоть пропылесосил». Ну я пылесошу, а потом она говорит, что я пропылесосил не очень тщательно. Так что я просто решил, что больше не буду пылесосить». Я говорю им: «Что ж, это интересный ответ! Допустим, я как ваш начальник поручил бы вам отчет и, оставшись недоволен тем, что вы сдали, сказал бы вам об этом. Вы бы ответили: «Ну, тогда я больше никогда не буду его делать!»?».

Когда я пересказываю эту историю лично или в интернете, некоторые отвечают, что проблема заключается в том, что один из партнеров (мать) рассматривается как начальник, а другой (отец) – как работник. Согласна, это не идеальный сценарий. Но так и бывает, когда один из партнеров не хочет или явно отказывается выполнять равную работу в доме.

«Мужчины так сильно упрямятся, говоря, что это того не стоит», – объясняет социолог Лиза Уэйд[191]. Поэтому многие женщины примиряются с неравенством. «Материнство несправедливо», – сказала мне подруга. «Ты с ума сойдешь, если будешь пытаться чего-то добиться от него. Я просто стараюсь сосредоточиться на том, что делает меня цельной личностью, и по мере сил сглаживаю дисбаланс». Вы благодарны за то, что «он один из лучших», хотя эта позиция, как пишет Локман, «таит что-то вроде женского подчинения, которое вообще было бы неприемлемым во многих семьях XXI века… «Он с радостью помогает, если я прошу» – это еще одна задача, а не равные отношения».

Многие женщины считают, раз у них все лучше, чем у других, то у них нет «права» жаловаться. Локман заимствует из социологии «теорию относительной депривации», чтобы объяснить эту неразговорчивость: «Только когда женщина чувствует себя более обделенной, чем члены референтной группы, она чувствует себя вправе категорично высказываться». Ваш партнер не самый плохой; он делает больше, чем его отец или муж вашей подруги, вот они действительно хуже всех. Как сказала мне Сара, мама среднего класса из Вашингтона, округ Колумбия, «70 % обязанностей на мне, 30 – на нем, и мне еще повезло (и это полный бред)». Джилл, проживающая в пригороде на Среднем Западе, с трудом добилась разделения 55 на 45. «Мы много спорили и обсуждали, чтобы прийти к этому, но все равно полностью не уравнялись, – сказала она. – Но я понимаю, что у меня партнерский вклад получше, чем у большинства знакомых, поэтому я не смею испытывать судьбу».

Из-за того, что структурные проблемы сильнее влияют на тех, кто не такой обеспеченный, защищенный или гибкий, некоторые женщины также чувствуют себя неблагодарными, если озвучивают, как им все равно хреново из-за системы. «Вот тогда я правда ненавижу себя», – объяснила Сара, представительница высшего среднего класса из пригорода Среднего Запада. «У нас очень много привилегий. У нас достаточно надежная работа, мы зарабатываем более $200 000 в год, и у нас минимальный долг. Мне кажется, что я не имею права жаловаться на выгорание, потому что у многих людей все еще хуже, чем у меня. Я не экономлю и не беспокоюсь о счетах. Мне так стыдно за то, что я жалуюсь, что я почти никогда не возмущаюсь».

Если неравенство не так остро, это не означает, что его не чувствуют. «Я могу часами говорить о выгорании и о том, как я чувствую каждый гребаный день, что у меня ничего не получается», – рассказала Рене из среднего класса, живущая в Нью-Джерси. «Я злюсь на всех, кому семья помогает и дает поддержку. И я просто ненавижу своего мужа, ведь так много повседневных и больших забот лежат на мне. Мы оба работаем целый рабочий день, но все на мне. Как же сильно я злюсь». Видимо, гнев особенно сильно вспыхивает, когда партнер отдыхает: «Особенно в наших отношениях заметна разница в том, сколько времени я на ногах по выходным, и сколько он сидит, – объяснила Сара из пригорода Филадельфии, – и дрыхнет».

Локман ссылается на множество исследований о мужских «досуговых привилегиях»: например, работающие матери детей дошкольного возраста в 2,5 раза чаще встают с ребенком посреди ночи. Отцы младенцев в выходные уделяют досугу в два раза больше времени, чем матери[192]. Мне вспоминается друг, который, будучи отцом новорожденного, по крайней мере один день в каждый осенний выходной ходил на разогревочную тусовку и футбольный матч и возмущался, что его жена запрещает ему ходить и в субботу, и в воскресенье. Дело не в том, заслуживают ли отцы свободного времени; дело в том, что многие считают его «правом», даже когда свободное время матери сокращается до нуля.

Иногда ярость долго копится: когда вы осознаете, что решение, которое должно было пойти на пользу семье, в основном идет на пользу только партнеру. Дженнифер из пригорода на Юге определяет себя как квир-цисгендерную женщину. Первые четыре года жизни ребенка она была замужем за гетеросексуальным цисгендерным мужчиной. До того, как у них появились дети, она думала, что он будет хорошим отцом: как и многие другие мужья, он выражал стремление поровну делить труд по уходу за детьми. Когда у них родился первый ребенок, муж учился в медицинском университете, и Дженнифер, по образованию юрист, нашла гибкую работу с относительно низкими почасовыми условиями, что позволило ей взять на себя большую часть домашних обязанностей. Позже, когда им не удалось найти сад с подходящим ее работе графиком, ей пришлось уволиться. «Мне казалось, я сделала правильный выбор в пользу семьи, – объяснила она, – хотя, по сути, я отказалась от карьеры юриста».

Но чем чаще она отказывалась от работы, тем больше ей приходилось работать по дому, особенно после рождения второго ребенка: «Ожидания ко мне лишь росли, а партнер все чаще отказывался помогать, настаивая, что слишком устал для этого». Он всегда отказывался вставать, если кто-то из детей просыпался посреди ночи, убеждая, что ему необходимо хорошо выспаться перед работой.

Во многом мужчины в семьях по всей стране руководствуются благими намерениями и даже отвергают ярлыки «традиций». Один родитель вынужден остаться дома; другой до ночи сидит на своей напряженной работе, надеясь, что однажды это принесет плоды: «Ты скорее уступишь своему супругу и сама разберешься, – объясняет Дженнифер, – с мыслью, что однажды расслабишься, успокоишься, встанешь на ноги, с надеждой, что он не разведется с тобой до того, как это произойдет».

Муж Дженнифер, как и многие партнеры тех, кто трудится дома, считал все домашние заботы ее «работой». Но, как отмечает Дженнифер, эту работу не оплачивали, ей приходилось быть на связи двадцать четыре на семь, у нее не было перерывов. И если она просила его о помощи или не успевала что-то сделать, в воздухе так и повисало молчаливое сомнение: а достаточно ли она старалась? Она спала, пока он был на работе? Смотрела слишком много телевизор? Она чувствовала, что ей не доверяют, ее не ценят и, что самое главное, она вымоталась.

«Я видела, как усугубляется ситуация в моем браке, хотя я несколько лет кормила семью, и это у меня были лучшие карьерные перспективы, – говорит Дженнифер. – Но то же самое я видела и у своих друзей, которые так и не развелись, потому что не знают, как жить иначе». В конце концов, неважно, как сильно вы злитесь или устали, когда у вас нет других выходов. И другим трудно понять, почему вы так злитесь и устаете, когда они не видят ценность вашей работы дома или вне его.

* * *

Из-за нестабильной экономики родители уязвимы. Борьба с этой уязвимостью, как правило, зависит от их нынешнего класса и, если брать шире, от степени незащищенности, которую они испытывают. Например, есть разница между переживаниями о том, хватит ли ребенку еды на неделю, и о том, что ребенок не может поехать с друзьями в дорогой летний лагерь для подготовки к поступлению в колледж.

На практике обе стратегии основаны на выгорании и порождают его. Но быть бедным – это особый вид утомления. Утомительно быть стигматизированным обществом, ориентироваться в социальных программах для помощи, за которые в основном стыдно. Один социальный работник однажды сказал мне, что, по его мнению, американский аппарат помощи намеренно и безмерно нудный, чтобы отпугнуть самых нуждающихся. Принятие решений и многозадачность, которыми и так трудно жонглировать, когда ты хорошо питаешься и имеешь безопасное и постоянное место жительства, чрезвычайно усложняются, когда ты не владеешь этими элементами.

Исследователи обнаружили, что бедность возлагает на бедных «когнитивную нагрузку»: они тратят столько умственной энергии на поиск способов удовлетворения базовых потребностей, что почти ничего не остается, скажем, на поиски посещение вечерней школы, не говоря уже о том, чтобы найти силы на выполнение заданий[193]. Своевременно оплачивать счета трудно даже выгоревшим представителям среднего класса; подумайте, насколько это сложнее, если у вас нет компьютера или лишних денег на талон.

В книге «Скудость: почему ценно владеть ничем» (Scarcity: Why Having So Little Means So Much) экономист Сендхил Муллайнатан и психолог Эльдар Шафир разбирают, как «скудость захватывает разум». Как объяснил Шафир в интервью CityLab, «когда вы ограничены в ресурсах, будучи бедным, вы просто чаще не замечаете чего-то, не сопротивляетесь тому, чему должны, чаще забываете что-то, чаще выходите из себя, меньше уделяете внимания детям после школы». Бедные родители не «приходят» к выгоранию. Они никогда из него не выходили.

Лоррейн – белая девушка, относящая себя к низшему классу, стала матерью-домохозяйкой, когда они с мужем не могли позволить себе детский сад. Они снимают квартиру, но сильно зависят от семьи и продуктовых талонов, чтобы свести концы с концами. «Я не могу позволить себе водить дочь в ясли, и мы не ездим отдыхать, – говорит она. – Я постоянно беспокоюсь, хватает ли подгузников, а там, где я живу, почти нет общественного транспорта и пешеходных зон, и часто мне даже не на чем отвезти нас в парк». Из-за этого выгорание усиливается, особенно когда ее окружение придирается к обычным царапинам и синякам дочки и ассоциируют это с тем, что она иногда посещает домашний детский сад или церковные ясли. Неважно, насколько усердно она старается быть «правильным» родителем; другие всегда будут стыдить ее за то, что она делает недостаточно.

Нана определяет себя как израильскую еврейку, она живет в небольшом пригороде. Она говорит, что «постоянно боится, нервничает, тревожится и оторвана от общества», будучи бедной матерью-одиночкой. Она выбрала карьеру, которая позволила бы ей больше быть с сыном, но теперь, чтобы прокормить семью, работает сверхурочно по вечерам. «Работа никогда не кончается, – говорит она. – Деньги – это нестабильная вещь. Из-за них мне гораздо труднее быть рядом с сыном». Лорен «финансово из низшего класса», она учится на Тихоокеанском Северо-Западе, воспитывает двоих детей вместе с мужем, который работает по ночам и спит днем. Ее выгорание усиливается «лишним стрессом, когда она пытается понять, как оплачивать счета, как урезать бюджет и насколько расходы и доходы будут расходиться в каждом конкретном месяце».

А когда вы «пытаетесь перебраться в средний класс» и при этом воспитываете ребенка с особыми потребностями, каждая задача усложняется в геометрической прогрессии. «Хотите обсудить родительское выгорание? – спросила Мередит, белая девушка, проживающая близ Питтсбурга. – Идите к родителям детей с особыми потребностями. Мы изобрели родительское выгорание». Мередит описывает выгорание как ощущение, «когда жонглируешь сотней дел и знаешь, что некоторые уронишь, но не знаешь какие, насколько жизненно важными они будут и что будет, когда ты их уронишь». Она постоянно пытается придумать, как втиснуть в расписание «еще одну терапию» для ребенка, но при этом сомневается: «А она вообще помогает? А нам она доступна? С кем нужно ради нее бороться?» Шерил определяет себя как белую нейроотличную[194] квир-персону, она постоянно ухаживает за своими детьми с инвалидностью. Ей кажется, что она постоянно противится желанию сдаться, потому что никак не может «сделать все правильно». «Что это вообще значит? – спрашивает она. – Но если я и дальше продолжу вкалывать, то умру – откинусь от переутомления или сердечного приступа».

Деньги могут помочь облегчить симптомы экономически обостренного выгорания. Но облегчение симптомов – это не лечение. Стефани, латиноамериканский профессор колледжа, винит выгорание в разрушении своего брака. Когда она обрела стабильность (и статус верхнего среднего класса), она смогла развестись, найти психотерапевта и, по ее словам, «не перегореть». Но тревога от финансовой незащищенности никуда не ушла. «Воспитанная родителями из рабочего класса, я всегда беспокоюсь о сбережениях, и мне кажется, я не смогу помочь своим детям ни в чем, кроме колледжа, – говорит она. – И я всегда чертовски устаю и просыпаюсь с мыслью о том, чем платить за летние лагеря и брекеты».

* * *

Родители из верхнего среднего класса вроде Стефани не переживают об основных финансовых расходах. Их беспокоит нисходящая мобильность: если дети Стефани не поедут в летний лагерь или не поставят брекеты, они потеряют статус среднего класса? Может прозвучать глупо, но это реальный и мотивирующий страх: упасть в статусе – значит разрушить выстраданную восходящую мобильность бабушек и дедушек, родителей или вас самих. Как это унизительно не по-американски. Именно поэтому многие родители еще глубже загоняют себя в состояние выгорания, чтобы избежать этого.

Возьмем Кейси, которая живет на дальних окраинах Филадельфии и определяет себя как белую представительницу среднего класса. Она работает адвокатом, а ее муж – медбратом. Но у них четверо детей, и недавно они объявили о банкротстве. «Если у нас не будет денег, как мы отправим наших детей в летние лагеря и найдем репетитора для нашего ребенка с особыми потребностями? – спрашивает она. – Как мы будем ходить на дни рождения и поддерживать социальные планы, если у нас нет на это денег?» И они, как и миллионы других людей, едва поддерживающих образ жизни среднего класса, глубоко влезли в долги.

Мередит называет себя «слишком образованной белой леди» и объясняет свое выгорание через гнев «обычно от неустанной работы, пересекающейся с неустанной работой по дому» вместе с «отвратительной» задачей по поддержанию имиджа в районе. «Мы должны содержать дом в порядке, чтобы угодить ТСЖ, – объясняет она, – а если друзья детей чем-то занимаются, моему мужу стыдно, что наши дети в этом не участвуют, поэтому я их отпускаю, чтобы муж перестал спрашивать об этом, но потом я единственная слежу за тем, куда девать инвентарь для занятия и за чистотой». Дальше она говорит: «Мне стыдно перед собой за то, что я выгораю из-за #проблембелыхбогатыхженщин, потому что по сравнению с проблемами других людей это просто мелочь».

Несмотря на их экономическое благополучие, Мередит говорит, что при принятии родительских решений она «руководствуется мыслью «Будет или нет мой ребенок жить в моем подвале в тридцать лет?»». Другими словами, как обеспечить детям независимость, как финансовую, так и психологическую? У Алексы, живущей в маленьком городке на севере штата Айдахо, уровень выгорания значительно снизился, когда ее семья переехала с Восточного побережья, где «было гораздо тяжелее покупать правильные вещи и позволить себе частную школу». В Айдахо им хватает денег, чтобы работать меньше и доплачивать за уход за детьми, включая няню. «Мы чувствуем себя уверенно, – говорит она, – но откладывать деньги на колледж по-прежнему очень непросто».

Из-за этой тревоги часто хочется делать больше. Некоторые миллениалы из среднего класса росли при плотном расписании, но это ничто по сравнению с тем, как им же теперь приходится планировать расписание своих детей аж в младенчестве. В книге «Детский праздник: родители, дети и новые ожидания от игр» Тамара Р. Моуз опросила родителей по Нью-Йорку о детских праздниках и негласных «правилах» их организации. Неудивительно, что она обнаружила, что главными инициаторами таких встреч являются не дети, а родители, которые, несмотря на плотное расписание, всегда находили время для развлечений. Не потому, что родители так освобождаются (часто оба родителя присутствуют на праздниках), а из-за «социальной связи», или классовой связи, как для родителей, так и для ребенка.

Переход от «встретиться поиграть» к «детским праздникам» формализует эффект случайности в жизни ребенка. Из непосредственного («Я пойду поиграю к Эмили») он переходит к опосредованному родителями событию, рассчитанному на то, что взрослые организуют поделки, закуски и общение. И поскольку это происходит под руководством родителей, именно они решают, с какими другими родителями «правильно» общаться: почти всегда те того же класса, уровня образования и стиля воспитания, что и они сами. Таким образом, утверждает Моуз, детские праздники становятся основным местом «воспроизводства» элитного социального класса даже в таком экономически разнообразном Нью-Йорке.

Родители из среднего класса могут быть возмутительными (пусть и подсознательно) снобами, но их страх перед «плохими» родительскими привычками другой семьи – это просто другая версия старой классовой тревоги и нестабильности. Когда родители пытаются наладить связи с «правильными» семьями, на самом деле они пытаются подстраховаться, чтобы ребенок сохранил эти буржуазные связи, привычки и знакомства до конца их жизни. В рамках этой логики встречи с «неправильной» семьей подобны инфекции, грозящей навсегда заразить ребенка нисходящей мобильностью.

В зависимости от места родителей в экономическом спектре, они могут тратить кучу сил, организовывая «грамотные» детские праздники, или скрывать, что их семья не подходит для таких встреч. Эми, белая мать из Торонто, рассказала, что ненавидит устраивать детские праздники; не из-за самих детей, а потому что не хочет, чтобы другие родители узнали об их классовом статусе. «Я боюсь, что дети расскажут своим родителям, что мы снимаем квартиру и у нас нет собственного дома, – сказала она. – Я не знаю, чем их кормить, чтобы казалось, что мы едим как все, переживаю, что у меня дома недостаточно чисто и что наша мебель из ИКЕА слишком простоватая». Она всегда предлагает забирать и развозить детей, создавая себе больше забот, чтобы другие родители не видели их жилищные условия.

В интервью Малкольму Харрису сама Моуз рассказывает о том, что она, как чернокожая мать, судорожно следит за тем, чтобы ее дети играли «правильно»: «Я всегда хотела, чтобы мы поддерживали образ порядочной черной семьи, так как я знаю стереотипы о черных семьях и их детях, – говорит она. – Поэтому я всегда убиралась до блеска, всегда предлагала детям хорошую еду, причем хорошую, то есть натуральную, фрукты и овощи, а не вредные чипсы и тому подобное»[195]. Другими словами, это труд – доказывать белым буржуазным родителям, что твой ребенок достоин контактировать с их ребенком.

Харрис сравнивает детские праздники с частной школой, в которую «богатые родители увозят своих детей из общества и изолируют их в местечке со списком гостей и платным входом». На самом деле это отличное описание дня рождения современного буржуазного ребенка. В детстве один день рождения я отметила на роллердроме, а другой – в стиле моей любимой книги («Одиннадцатый час»). Мама до сих пор мне это припоминает. Но я сама режиссировала эти вечеринки и составляла списки гостей. Современная вечеринка, особенно для маленьких детей, почти до абсурда откровенно пытается воспроизвести классовость.

«День рождения не обязательно предназначен для ребенка, хоть многие и пытаются представить его как праздник, посвященный имениннику», – пишет Моуз. Напротив, это проявление «паники»: «потребность сохранить идентичность матери и роль в обществе» и продемонстрировать «экономически и, следовательно, классово выгодную позицию»[196]. В сериале «Большая маленькая ложь», где якобы рассказывают об убийстве, но на самом деле о сохранении класса, когда Рената Кляйн (Лора Дерн) узнает, что ее мужа арестовали за мошенничество и их имущество подлежит ликвидации, она в ответ устраивает пышную вечеринку в стиле 70-х годов для своей маленькой дочери. Нет сомнений, для кого и для чего предназначена эта вечеринка.

«Большая маленькая ложь» – мелодрама, но ее сюжет вращается вокруг лишь слегка преувеличенных версий современных тревожащихся родителей. Я разговаривала с женщиной по имени Джули, которая описывает свою семью как белую, принадлежащую к верхнему слою среднего класса; недавно они переехали из городка недалеко от Вестчестера, штат Нью-Йорк, где «всех было просто СЛИШКОМ МНОГО». Обычная для матери покупка: куча гигантских кресел-подушек с Yogibo для детской игровой комнаты (стоимость: $100 каждая). «Я просто решила, что не буду за ними гнаться и буду заниматься своим делом, – говорит она. – Но потом, конечно, мой сын захотел отпраздновать день рождения с надувными домиками. В итоге мы потратили больше семисот долларов на вечеринку для двенадцати детей».

Даже такие родители, как Джули, оказываются втянутыми в «социальный ритуал» дней рождения. Детишки, в конце концов, просто думают, что идут на вечеринку, а не на изящно завуалированную демонстрацию классовой неуверенности, которая заставляет всех взрослых, участвующих в празднике, тихо ненавидеть себя.

* * *

Если воспитание детей – как и работа, и технологии – стало настолько сложным, почему мы ничего с этим не делаем? Если очевидно, что это настолько распространенная в обществе проблема, почему мы продолжаем обманывать себя, думая, что ошибаемся сами? Возьмем, к примеру, доступный и надежный уход за детьми. Его возмутительно тяжело найти. Бывает надежный, но дорогой, а дешевый редко бывает надежным. Стресс от ухода за детьми регулярно побуждает одних родителей бросать любимую работу, других – работать гораздо дольше, чем они хотели бы, только чтобы покрыть расходы.

Недорогой, общедоступный уход за детьми – не только за маленькими, но и за младшеклассниками в период до и после школы – стал бы настоящим открытием. Многим родителям стало бы намного легче, и особенно матерям. Мы поддерживаем фермеров, мы поддерживаем развитие местного бизнеса, полностью финансируем государственное школьное образование. Так почему мы игнорируем уход за детьми?

По-видимому, есть две взаимосвязанные и крайне удручающие причины: мужчины по-прежнему не расценивают домашний труд как труд и мужчины преобладают в законодательных органах и в большинстве корпораций. Они не рассматривают современное воспитание детей – его стоимость или сопутствующее ему выгорание – как проблему, и уж тем более кризис, потому что они не могут или отказываются сопереживать этому. Неважно, считают ли эти они себя консерваторами, «сторонниками женщин» или даже «феминистами»; важно то, что это не стало приоритетом для законодателей или корпораций.

И хотя в политике и деловом мире есть женщины, которые выступают за такую политику, они не занимают столько позиций во власти, чтобы претворять ее в жизнь, а если занимают, то часто на своих платформах демонстрируют, что изменения не нужны. Марисса Майер, бывший генеральный директор Yahoo, как известно, согласилась только на двухнедельный декретный отпуск после рождения первого ребенка; это показатель культуры труда, которая не учитывает реалии родительства, и при этом готовность Майер действовать в соответствии с этой культурой косвенно укрепляет ее.

Конечно, есть и исключения: компания Patagonia[197] первая учредила субсидированные детские учреждения на местах; в Фонде Гейтса каждому сотруднику положен год отпуска по уходу за ребенком (недавно его сократили до шести месяцев и добавили $20 000 для оплаты расходов по уходу за ребенком). Но решений на корпоративном уровне недостаточно: мы знаем, что раздробленность рынка гарантирует, что они будут распространяться только на определенный класс и эшелон работников. Помощь при родительском выгорании не должна быть привилегией среднего класса. В конце концов, если она доступна исключительно представителям верхушки среднего класса, то страх «опуститься» в низший класс не уходит. Иначе говоря: можно избавиться от расходов на уход за ребенком, но избавиться от бесконечных статусных дней рождений или погони за идеалом в Instagram не получится.

У причин родительского выгорания системный характер. Именно поэтому решения должны быть комплексными. На самом деле все просто: измените фундаментальную схему воспитания детей, и изменятся состояние родителей. Именно поэтому решение проблемы родительского выгорания не придет из таких книг, как «Мамуля выгорела», написанной психологом и семейным терапевтом, или «Дорогая, перестань извиняться», написанной экспертом по эмансипации вроде Рейчел Холлис. В этих книгах отражаются симптомы переутомления (Ты не обязана быть идеальной! Избавься от чувства материнской вины!), но не рассматриваются более серьезные, структурные причины. Как убедительно доказывает Локман, достижение в семье надежного, справедливого разделения труда наиболее вероятно, если нерожавший родитель возьмет продолжительный отпуск, желательно один[198]. В это время труд, который в противном случае остался бы невидимым, и в том числе, что особенно важно, психическая нагрузка, становятся видимыми.

Но для этого необходимо изменить политические установки. Нельзя избавиться от родительского выгорания изучением Библии или ведением дневника по утрам, как предлагает Джессика Тернер в книге «Неудобное время», или умением ругаться по-взрослому, как утверждает Джанси Данн в книге «Как не возненавидеть мужа после рождения детей». Не хватит и «заботы о себе» – понятия, введенного Одри Лорд для описания того, как уметь восстанавливаться после изнурительной борьбы с системным угнетением, которое присвоили привилегированные белые женщины, чтобы позволить себе отказаться от многих стандартов и планов, которые они (осознанно или нет) помогали увековечивать. Вы можете заставить себя чувствовать себя лучше (временно), но мир от этого не исправится.

Невозможно в спокойствии воспитывать детей, не сравнивать их с кем-то или не нервничать. Но можно значительно уменьшить все эти переживания. Чтобы это произошло, мы должны признать, что только прогрессивных идеалов в воспитании детей недостаточно. Нынешняя версия патриархального капитализма разрушает эти идеалы, независимо от того, насколько искренне и глубоко их придерживаются, и заменяет их регрессивными противоположностями: подчеркнуто неравным распределением домашнего труда, общим обесцениванием женского труда и работой, созданной в пользу тех, кто не обременен основными обязанностями по уходу за ребенком.

Это не значит, что, начав вести дневник, посетив психотерапевта, чтобы договориться разделять домашние обязанности с партнером, или выговорившись друзьям, вы не заметите улучшений. Но это не облегчит жизнь другим родителям или вашим детям, когда они станут родителями. Я часто вспоминаю один из лучших советов, которые мне давали, о том, как на самом деле уменьшить выгорание: думайте не только о том, как уменьшить свое выгорание, но и о том, как ваши действия провоцируют и раздувают выгорание у других.

Этот совет полезен не только мужчинам-партнерам, читающим эту главу, но и всем, независимо от степени выгорания и статуса родителя. Если вы хотите избавиться от переутомления, меньше обижаться, злиться до исступления, париться, начать себя уважать, тогда нужно действовать, голосовать и выступать за решения, которые улучшат не только вашу жизнь или жизни людей, которые выглядят, говорят и ведут себя, как вы, и имеют похожие семьи, но и жизнь всех.

Заключение: гори дотла

В последней главе кое-чего не хватает: меня. я не родитель и, если не произойдет каких-то кардинальных изменений в жизни, им не буду. Люди не рожают детей по самым разным причинам: они не могут зачать ребенка, им не нравятся дети, они думают, что не будут хорошими или уверенными родителями, они просто не хотят этого. У меня нет детей по нескольким причинам, и все они в конечном итоге связаны с выгоранием и культурой, которую оно пропагандирует.

Все больше миллениалов, и я с ними, «откладывают» основные этапы взросления: я оформила пенсионный план только в 31 год. Купила дом только в 37, и то только потому, что переехала из Нью-Йорка. Я до сих пор не вышла замуж и не планирую. Не потому, что я не планирую долгосрочные отношения с партнером, а потому, что я просто не вижу в этом необходимости. Или вот дети: если бы я забеременела прямо сейчас, меня считали бы «старородящей».

Но решила ли я повременить с этими событиями или же общественные реалии не оставили мне другого выбора? Можете поспорить с поступлением в аспирантуру, но я решилась на нее с четким пониманием, что в итоге буду стабильно работать. Я защитилась, как только смогла, но не успела получить диплом до 30 лет. Я знала людей, которые завели детей в аспирантуре – Рожай, пока здоровая! Будешь писать диссертацию, пока ребенок спит! – но я и так постоянно работала, и работать столько же, одновременно заботясь о ребенке, казалось не иначе как чудом.

Я закончила университет и после этого несколько лет искала работу по всей стране, из сбережений у меня не было и тысячи долларов – тоже не лучшее время для рождения ребенка. А потом я стала журналистом, жила в Нью-Йорке, в квартире, где едва помещалась с собакой, ежемесячно выплачивая четверть зарплаты в счет погашения студенческого кредита. Тем временем мои подруги стали рожать. Они обсуждали коляски (дорогие) и роды (заоблачно дорогие). Мне бы едва хватило на покрытие страховки. Потом они начали обсуждать планы по уходу за детьми, как их родители будут сидеть с ребенком день или два. Я поняла, что у меня сидеть не будет никто. Они говорили о нянях, хотели нанять одну на всех и платить ей вдвое больше, чем мне платили чуть больше десяти лет назад. Откуда я возьму деньги хотя бы на часть этих расходов, а также на аренду жилья в Нью-Йорке и выплаты по студенческому кредиту?

Одна подруга вообще ушла с работы. Другая перешла на четырехдневную неделю, но задач выполняла столько же. На работе не было укромного места, чтобы сцедиться. Даже самые ярые феминистки из моих подруг, казалось, смирились с тем, что их мужья не вытягивают равное распределение домашних обязанностей. Я видела, как усердно они работали изо дня в день и как накапливалась усталость. Они так любили своих детей, и я любила их детей. Я люблю детей! Я была няней! Они нашли рабочий подход. Почему я не могу?

Какая информативная формулировка: они нашли рабочий подход быть родителем. Работая интенсивнее, дольше, многообразнее. Раньше дети были трудовой необходимостью: ртом, который нужно было кормить, но который также облагораживал объем обязательной работы. Но современные стандарты воспитания полностью превратили детей в работу. Нужно работать вне дома, чтобы заработать на оплату их планируемого воспитания, а также на усилия, которые придется для этого приложить. На книги, которые нужно прочитать, группы, в которые нужно вступить, отупляющие групповые занятия музыкой, которые нужно посещать, стресс при выборе школы, которому нужно сопротивляться, на растущее выученное осуждение, полностью поглощающее естество. Работать, работать, работать.

Вот почему я не могу представить себя на этом месте: я и так уже загоняю себя в могилу, разрываюсь на части, с трудом выживаю. Если я буду больше работать – без поддержки, собственного жилья или сострадания – то окончательно рассыплюсь.

Я знаю, что мне возразят: воспитание детей превыше всего. Оказавшись в таком положении, вы бы смогли как-то приноровиться. Но моя отрасль и специальность и без этого нестабильны. Без возможности постоянно работать я лишусь возможности выделяться. Конечно, у меня будет любимый ребенок. И при этом, скорее всего, я буду частично или полностью безработной.

Когда люди задумываются о рождении ребенка, они часто говорят, что для этого нужно «все просчитать»: они перестанут тратить деньги на эту статью бюджета или привлекут члена семьи, чтобы он заменил дневного воспитателя. Или убедят себя с помощью различных удобных заблуждений, что будет не так уж трудно или что сложности быстро закончатся.

У меня просто не получается все просчитать. Особенно финансы. Но даже когда я уехала из Нью-Йорка и стала стабильно зарабатывать, у меня не получалось учитывать другие вещи. Я столько лет работала как проклятая и в конце концов благодаря большой удаче оказалась в теоретически безопасном месте: на работе, в своей жизни, с моим партнером. Я достаточно прочитала и увидела, чтобы понять, как в моем конкретном сценарии дети могут все это разрушить.

Я хочу пояснить: сами по себе дети не являются социальными проблемами. Дети – это замечательно. Когда я разговаривала с родителями об их выгорании, я обязательно спрашивала их о том, что радует их больше всего, и они отвечали очень благородно. Но современная организация нашего общества – школы, работы, взаимодействия гендера с этими институтами – превращает детей в маленькие живые бомбы. Не столько их самих, сколько ожидания, финансовые и трудовые реалии, которые им сопутствуют.

Каждый день люди решают, что готовы к крушению ради детей. И, если честно, десять лет назад я решила пойти на другое крушение: огромный студенческий кредит. И в наши дни дети – гораздо более дорогостоящий источник разрушений, чем докторская степень, но толкают нас к решению рожать все те же побуждения: нам просто кажется это правильным, наилучшим возможным выбором, кажется, что мы об этом не пожалеем. Наша жажда размножения, как и жажда знаний, затуманивает сознание, лишает способности отрицать, что суровая действительность действительно сурово с нами обойдется.

Можно сказать, что так мыслят миллениалы (я уникальный, и если я буду больше работать, то все изменится) или американцы, или просто люди, поскольку наш разум вынуждает нас воспроизводить наш вид. Наши тела, в конце концов, тысячелетиями примерно так и поступали: иначе как убедить женщин проходить процесс родов, снова и снова? Но всю историю современной цивилизации женщины также постепенно осознавали, что могут выбирать наравне с мужчинами: сначала не рожать столько детей, а затем, сейчас, не иметь детей вообще.

Я решила не иметь детей. Я понимаю, что кому-то это покажется эгоизмом и что потакание себе стало необходимым способом самосохранения. Но если наше общество продолжит недоброжелательно относиться к родителям в целом и матерям в частности, все больше миллениалов будут отказываться от детей.

В августе 2019 года NPR выпустил статью о миллениалах под названием «Меньше секса, меньше детей». В статье, как и во многих других материалах подобного жанра, вину за этот спад возлагают на онлайн-знакомства, увеличение времени нахождения в интернете, а также на то, что молодые мужчины и женщины отдают предпочтение карьере. Рашми Венкатеш, тридцатилетняя замужняя доктор наук, рассказала NPR о том, как она представляла себе «полностью сформированную профессиональную жизнь и полностью сформированную семейную жизнь». Но она просто не могла представить, как повлияет на ее карьеру декретный отпуск в три или четыре месяца или как она будет оплачивать дальнейший уход за ребенком. Идея полностью сформированной семейной жизни «отошла на второй план»[199].

Истории, как у Рашми или у меня, встречаются все чаще. И они не единичны; накапливаясь, они приводят к значительным статистическим изменениям. Только в 2017–2018 годах рождаемость снизилась на 2 %. Общее число рождений стало таким же низким, как 32 года назад. Кто не заводит детей и переживает «сексуальную засуху»? Миллениалы. И хотя увеличение времени нахождения в интернете, приложения для знакомств и карьерные амбиции могут быть прямыми причинами уменьшения секса и уменьшения количества детей, настоящая причина – выгорание.

Мы проводим больше времени в интернете, потому что это наша работа – сидеть там или потому что мы настолько устали, что единственное, на что мы способны в, скажем так, свободное время – быстренько полистать соцсети или новости. Мы зацикливаемся на приложениях для свиданий не потому, что так свидания лучше, а потому, что так эффективнее: строка в расписании, которой можно уделить пять минут между делами. Свиданий становится меньше не потому, что люди не знают, как интерпретировать онлайн-общение, как предполагают некоторые, а потому, что свидания отнимают много времени, которое можно было бы посвятить работе, на знакомство с одним или несколькими людьми. Или же после долгого дня, проведенного за компьютером, мы изо всех сил пытаемся заставить себя пообщаться с кем-то, кроме своей собаки. Мы перестали заниматься сексом не потому, что нам не нравится; мы просто выбились из сил.

Мы не ждем и отказываемся от детей не потому, что дорожим карьерой сильнее, чем детьми. Мы просто не понимаем, как в нашем обществе, в его нынешней конфигурации можно сделать и то, и другое, не потеряв при этом себя. Женщин и так считают гражданами второго сорта. В статусе матери их положение только усугубляется, им приходится работать еще усерднее, чтобы доказать обратное или жить так, чтобы отказаться от этой участи.

Годами американцы смирялись с проблемой выгорания. Многие наши родители поступали также в надежде на лучшую, более безопасную жизнь без выгорания для нас; и все же мы сами продолжаем смиряться с ним и сегодня. Мы работаем больше за меньшие деньги, а в своей усталости и нестабильности виним собственные недостатки, а не общество. Но отказ от решения проблемы выгорания имеет последствия: разумеется, для каждого человека, но также и для страны в целом.

Я не спекулирую. Взгляните на Японию, где коэффициент рождаемости в 2018 году составил всего 1,42. Чтобы население страны не менялось – даже не росло, а хотя бы не менялось – требуется коэффициент рождаемости 2,07. Но год за годом число рождений в Японии уменьшается. Рождаемость в 2018 году была самой низкой с тех пор, как в стране начали вести ее учет в далеком 1899 году.

В 1995 году только 10 % японок в возрасте от 35 до 39 лет никогда не были замужем. В 2015 году почти четверть женщин этой возрастной группы не состояли в браке. Если взглянуть шире, то легко понять, почему: выйдя замуж, работающие женщины по-прежнему должны выполнять большую часть домашних обязанностей и ухода за детьми. Они часами развешивают белье, моют посуду, готовят, заполняют бесконечные бумаги для детских дошкольных учреждений: журналы активностей, ежедневные записи о занятиях и питании, подписи на каждом домашнем задании. Японская версия родительства с Pinterest – тщательно продуманный обед, оформленный в определенной тематике.

Согласно одному исследованию правительственных данных, японки, работающие более 49 часов в неделю, по-прежнему еще и выполняют около 25 часов работы по дому. Их мужья в среднем занимаются домом меньше пяти часов. И даже если мужчины хотят чаще помогать с домашними обязанностями, корпоративная культура переработок практически лишает их этой возможности. От работников всех сфер ждут, что они будут регулярно развлекать клиентов и начальство, затмевая американские стандарты[200]. Отказаться от работы, в общем, нельзя, что объясняет, почему в 2018 году только 6 % японцев, работающих в частном секторе, действительно взяли отпуск по уходу за ребенком. Из целого года, доступного работающим отцам, обычный мужчина берет всего пять дней[201]. Как сказала Кумико Немото, профессор социологии Киотского университета, в интервью New York Times: «Очевидно, многим женщинам с работой очень трудно найти мужчину, готового растить ребенка»[202].

И выгорание побеждает: в 2017 году сотрудники четверти японских компаний в месяц работали более восьмидесяти часов сверхурочно, часто бесплатно[203]. Работникам положено 20 дней отпуска в год, но 35 % из них не используют ни одного дня. В Японии даже существует слово для обозначения самоубийств от переутомления – «кароси». Это слово вошло в широкий обиход в 1980-х годах, когда Япония встала на путь мирового господства. Но тогда переутомление также означало пожизненную безопасность: человек посвящал себя работе, которая, в свою очередь, благодарила долгосрочной заботой о нем и его семье. Но все изменилось, кроме продолжительности рабочего дня и корпоративного давления.

В последние годы японское правительство предпринимает усилия, чтобы остановить то, что оно считает кризисом рождаемости и труда, угрожающим будущему всей нации. Оно проводило кампании в поддержку рождаемости и брака, вводило «премиальные пятницы», которые обязывают работодателей разрешать всем работникам уходить в последнюю пятницу месяца в три часа дня без вычета зарплаты, а также предпринимали попытки ограничить обязательную сверхурочную работу без оплаты[204]. В январе 2019 года министр охраны окружающей среды страны попал в заголовки, объявив, что планирует взять отпуск после рождения ребенка: целых две недели, распределенные на три месяца. Но многие японцы по-прежнему скептически относятся к тому, что любые из этих изменений приведут к существенным переменам. Матерям в Японии больше не приходится работать до десяти вечера, только это не значит, что и их мужьям можно так же или что у тех же самых женщин останется возможность повышения по службе или другие преимущества на рабочем месте, если они не смогут доказать свою преданность делу наравне с коллегами-мужчинами.

Япония ждала, пока наступит кризисная ситуация, и только потом решила действовать. Но эти действия не позволяют комплексно решить как проблему культуры выгорания, так и гендерного дисбаланса, который ей сопутствует. Столкнувшись с перспективой вкалывать до изнеможения в одиночку – и добиваться успеха – или вкалывать до изнеможения, при этом поддерживая дом, пока их карьера буксует на каждом повороте, неудивительно, что так много японок отказываются от брака, материнства или от мысли, что женственность требует и того, и другого.

Япония уникальна, скажут люди. У нас такого не будет. Но идеологические терзания и противоречия Японии не сильно выделяются на фоне Соединенных Штатов или любой другой страны. Случай Японии не уникален, но поучителен: это четкий сигнал о том, что, когда общество игнорирует, стимулирует, ценит или иным образом стандартизирует выгорание, оно ставит себя под удар. Возникающий в результате дисбаланс может быть заметен не сразу. Но со временем трещины в самых сокровенных идеологических основах нации – что упорный труд вознаграждается, что лучшие добиваются успеха, что образование первостепенно, что все наладится – разрастаются зияющей пустотой. В Америке мы пытаемся на скорую руку заполнить эти трещины очередной работой: очередными письмами, занятиями для детей, постами в социальных сетях. Мы продолжаем работать до изнеможения, иначе что будет, если мы остановимся?

Но постепенно что-то начало меняться. Может, вы сломались, хотя вряд ли. Может быть, вам надоело постоянно читать посты о «лайфхаках» и захотелось выкинуть телефон в окно. Может, вы поехали в отпуск и ничего не почувствовали. Может, вы поняли, что бессмысленно листали Instagram на светофоре. Может, начали что-то осознавать, пока читали эту книгу. Как бы ни выглядел этот сдвиг, откровение остается неизменным: так быть не должно.

Это невероятно освобождающая мысль: необязательно все должно быть, как нас учили, «так, как есть». Если мы примирились с нынешней реальностью, это не значит, что так и надо. Потому что это правда, которая не теряет своей сути, если другим приходится с ней мириться: мы не должны выбирать между успехом в работе и процветанием как личности. Мы должны прислушиваться к своему организму, когда он всеми известными ему способами говорит, что нужно остановиться. Воспитание детей не должно быть соревнованием. Досуга должно быть больше. Нужно максимально отдалиться от неравенства в домашних обязанностях. Мы не должны так переживать, пугаться, тревожиться по любому поводу.

А если мы откажемся работать до тех пор, пока все мы или планета не умрем? Или начнем отрицать, что заслуживаем дерьмовой зарплаты за значимую работу? Что если мы не позволим работе просочиться в каждую щель нашей жизни? Фондовый рынок не должен быть показателем нашего экономического здоровья. Частный капитал должен быть запрещен или строго регулироваться. Богатые не должны быть такими богатыми, а бедные – бедными. И мы не должны оправдывать ни одну из этих непростительных реальностей во имя старых, испорченных мифов о нашей сущности и принципах, особенно когда их сохранение приносит пользу только тем, кто уже находится у власти.

Нам не нужна анархия как таковая, но нужно признать, насколько мы близки к краху и насколько мы готовы к существенным изменениям. В конце концов, обе тенденции можно легко использовать. Можно провести кривую линию между выгоранием, отчаянием и экзистенциальным кризисом, которые его сопровождают, и белым национализмом, яростным женоненавистничеством в интернете и неофашизмом. Вместо того чтобы определить истинную причину наших эмоциональной и финансовой нестабильности, миллениалы обращали и будут обращать свой взор и вину туда, куда им скажут. На других матерей, на иммигрантов, на людей, отличающихся от нас, или более напуганных, чем мы. Отчаяние толкает людей на решения, которые в данный момент имеют какой-то смысл и обещают какое-то облегчение. И если такие решения непозволительны, это не значит, что они необъяснимы.

Выгорание охватило нынешнюю стадию капитализма. Оно изменяет и заражает каждое взаимодействие; оно преследует каждое решение. Оно отупляет и растаптывает нас; мы так к нему привыкли, что забыли, как его бояться. Мы только сейчас начинаем замечать его долгосрочные последствия и относиться к ним серьезно. А это еще и значит, что настало время действовать.

Но у меня нет для вас четкого списка действий. Я стараюсь как могу показывать, а не указывать. Все прочитанные мною книги об экономике или о нашей невольной зависимости от телефонов, или о родительском переутомлении заканчивались решениями. В одних были удобные чек-листы и коробочки с «ежедневными советами», которые могли бы изменить повседневность; в других – обширные, подробные стратегические решения. Все эти идеи были убедительными, интересными и совершенно бесполезными. Очередной способ подвести себя и, по сути, весь мир.

Вот почему этим проектом, с первоначального замысла в виде статьи и до книги, я никогда не собиралась говорить вам, что делать. Я не могу исправить вас, когда вас сломало общество. Поэтому я попыталась дать вам возможность ясно увидеть себя и окружающий мир. Так что взгляните на свою жизнь. На свои представления о работе. На свои отношения с детьми. На свои страхи, телефон и электронную почту. Внимательно оцените свою усталость и напомните себе, что ее не снимет ни одно приложение, ни одна книга по саморазвитию, ни одна система питания. Таков симптом жизни миллениала в современном мире. И в зависимости от расы, класса, работы, долгов и иммиграционного статуса он лишь усугубляется. Но вы в силах изменить это. Вы не можете оптимизировать себя, чтобы победить его, или работать усерднее, чтобы он быстрее прошел. Но вы можете найти и почувствовать солидарность со многими людьми, которые чувствуют себя если не точно так же, то хотя бы похоже.

Вот что мы можем сделать. Мы можем объединиться в нашем сопротивлении привычному порядку вещей. Мы можем отказаться винить себя в масштабных провалах общества, но при этом понимать, как страх потерять и без того хлипкое положение заставляет чрезмерно защищать имеющиеся у нас привилегии. Мы можем признать, что недостаточно пытаться улучшить что-то для себя. Мы должны улучшить жизнь для всех. Именно поэтому реальные, существенные изменения должны исходить из государственного сектора, и мы должны массово голосовать за тех политиков, которые будут неустанно агитировать за это.

Мы не должны оценивать себя и других по количеству выполняемой работы. Мы не должны обижаться на своих родителей, бабушек и дедушек за то, что им было легче, чем нам. Мы не обязаны мириться с мыслью, что расизм или сексизм останутся с нами навсегда. Мы можем понять впечатляющую и радикальную мысль: все мы ценны просто потому, что мы есть. Мы можем чувствовать себя не такими одинокими, не такими опустошенными и такими живыми. Но потребуется много усилий, чтобы осознать, что добиться этого, на самом деле, можно не бесконечной работой.

Миллениалов принижают и превратно воспринимают, обвиняют в том, что они борются с ситуациями, ко обречены на провал. Но если у нас хватило выносливости, способностей и ресурсов загнать себя работой так глубоко в могилу, то у нас хватит сил и на борьбу. У нас мало сбережений и нет стабильности. Мы едва сдерживаем свой гнев. Мы – кучка тлеющего пепла, плохое воспоминание о своих лучших чертах. Недооценивайте нас на свой страх и риск: нам больше нечего терять.

Благодарности

Безмерная благодарность этим людям: Каролине Вацлавяк и Рейчел Сандерс, моим редакторам в BuzzFeed, за то, что помогли довести первоначальную статью о выгорании от замысла до завершения и в целом доработали мои дикие идеи; остальным членам команды BuzzFeed Culture, бывшим и нынешним (Скаачи Кул, Пьеру Домингес, Элисон Уиллмор, Бим Адевунми, Томи Обаро, Майклу Блэкмону, Шеннон Китинг); моему непоколебимому агенту Эллисон Хантер, которая была со мной с самого начала и помогла мне приспособиться к редакторской проницательности и терпению моего редактора Кейт Наполитано, которая освещала мне путь через три совершенно разные книги. Спасибо также сотрудникам Janklow & Nesbit и HMH, которые содействовали каждому шагу и терпели мою периодическую неспособность разобраться со своей позорной папкой. Моим подругам, которые были со мной до выгорания, или почти в его начале, которые помогали мне жить нормально вдали от интернета (Алайне Фулд, Анне Пеппер, Бет Рэндалл, Лорен Стратфорд, Гретхен Фоске, Меган Фрейзер, Лорен Гамильтон, Кили Ранкин, Кейт Белчерс), а также моим любимым феминисткам по переписке (Дори Шафрир, Джули Герштейн, Дженне Вайс-Берман). Джейсону Уильямсу, который помог мне возродить воспоминания об учебе и воспитании детей в 1980-х годах в северном Айдахо, и моим фактографам Клементине Форд и Йену Стивенсону, чья работа незаметна, но поистине бесценна. Моей давней группе в Facebook – вы знаете, про кого я, – которая помогла сформулировать многие идеи, и буквально тысячам людей, которые проходили опросы, отвечали на твиты и вопросы о том, как выгорание стало фоном вашей собственной жизни. Эта книга получилась благодаря вашим свидетельствам. Моей маме, Лоре Брекен, умопомрачительному и талантливому редактору, которая помогла почистить каждое предложение книги, и моему брату, Чарльзу Петерсону, истинному и прекрасному историку XX века, который помог развенчать мои самые громкие утверждения, переформулировать и обосновать их. И моему партнеру Чарли Уорзелу, который, помимо того, что живет историей, которую я здесь рассказываю, вычитал каждое слово и во всех смыслах помог мне и этой книге стать лучше. Ты мой человечище.

Примечания

1

Annie Lowrey, “Millennials Don’t Stand a Chance,” Atlantic, April 13, 2020.

2

H. J. Freudenberger, “Staff Burn-Out,” Journal of Social Issues 30, no. 1 (1974): 159–65.

3

Ibid.

4

“Burn-out an “occupational phenomenon”: “International Classification of Diseases.” World Health Organization, May 28, 2019.

5

Richard Fry, “Millennials Projected to Overtake Baby Boomers as America’s Largest Generation,” Pew Research Center, March 1, 2018.

6

Erik Klinenberg, Palaces for the People: How Social Infrastructure Can Help Fight Inequality, Polarization, and the Decline of Civic Life (New York: Crown, 2018), 10.

7

В книге «All joy and no fun» Дженнифер Синьор рассказывает про то, как дети влияют на разные аспекты жизни родителей (здесь и далее – прим. перев.)

8

Kristen Bialik and Richard Fry, “Millennial Life: How Young Adulthood Today Compares with Prior Generations,” Pew Research Center, February 14, 2019.

9

Tiana Clark, “This Is What Black Burnout Feels Like,” BuzzFeed News, January 11, 2019.

10

Tressie McMillan Cottom, “Nearly Six Decades After the Civil Rights Movement, Why Do Black Workers Still Have to Hustle to Get Ahead?” Time, February 20, 2020.

11

Judith Scott-Clayton, “What Accounts for Gaps in Student Loan Default, and What Happens After,” Brookings Institute, June 21, 2018.

12

Hunter Schwartz, “Old Economy Steve Is a New Meme That Will Enrage Millennials Everywhere,” BuzzFeed, May 25, 2013.

13

Taylor Lorenz, “‘OK Boomer’ Marks the End of Friendly Generational Relations,” New York Times, January 15, 2020.

14

Tom Wolfe, “The ‘Me’ Decade and the Third Great Awakening,” New York Magazine, August 23, 1976.

15

Marc Levinson, An Extraordinary Time: The End of the Postwar Boom and the Return of the Ordinary Economy (New York: Basic Books, 2016), 5.

16

Elliot Blair Smith and Phil Kuntz, “CEO Pay 1,795-to-1 Multiple of Wages Skirts U.S. Law,” Bloomberg Businessweek, April 29, 2013.

17

Louis Hyman, Temp: How American Work, American Business, and the American Dream Became Temporary (New York: Viking, 2018), 4.

18

Jacob S. Hacker, The Great Risk Shift: The New Economic Insecurity and the Decline of the American Dream (New York: Oxford University Press, 2019), xiii.

19

Robert Putnam, Our Kids: The American Dream in Crisis (New York: Simon & Schuster, 2015), 1.

20

Levinson, An Extraordinary Time.

21

Цит. по: Barbara Ehrenreich, Fear of Falling: The Inner Life of the Middle Class (New York: Pantheon, 1989), 68–69.

22

Midge Decter, Liberal Parents, Radical Children (New York: Coward, McCann & Geohegan, 1975).

23

Ehrenreich, Fear of Falling.

24

Ibid.

25

Hacker, The Great Risk Shift, 40.

26

Ibid., 27.

27

Joseph C. Sternberg, The Theft of a Decade: How Baby Boomers Stole the Millennials’ Economic Future (New York: Public Affairs, 2019), 72.

28

“Workplace Flexibility 2010: A Timeline of the Evolution of Retirement in the United States,” Georgetown University Law Center; “Employee Benefits Survey,” U.S. Bureau of Labor and Statistics.

29

Michael Hiltzik, “Two Rival Experts Agree – 401(k) Plans Haven’t Helped You Save Enough for Retirement,” Los Angeles Times, November 5, 2019.

30

Maurice A. St. Pierre, “Reaganomics and Its Implications for African-American Family Life,” Journal of Black Studies 21, no. 3 (1991): 325–40.

31

Ehrenreich, Fear of Falling, 3.

32

Matthias Doepke and Fabrizio Zilibotti, Love, Money, and Parenting: How Economics Explains the Way We Raise Our Kids (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2019), 70.

33

Ehrenreich, Fear of Falling, 10.

34

Katherine S. Newman, Falling from Grace: The Experience of Downward Mobility in the American Middle Class (New York: Free Press, 1988).

35

Ehrenreich, Fear of Falling, 210.

36

Dylan Gottlieb, “Yuppies: Young Urban Professionals and the Making of Postindustrial New York” (Unpublished PhD dissertation, Princeton University, May 2020).

37

«Клуб нянек» (The Baby-sitters Club) – это серия романов Энн М. Мартин, выходящая с 1986 по 2000 год. Сюжет вертится вокруг четырех подружек из выдуманного городка Стонибрук. Они руководят местной службой нянь под названием «Клуб нянек». В романе, например, затрагиваются темы развода или переезда.

38

Hanna Rosin, “The Overprotected Kid,” Atlantic, April 2014.

39

Sharon Hays, The Cultural Contradictions of Motherhood (New Haven: Yale University Press, 1996).

40

Doepke and Zilibotti, Love, Money, Parenting, 14.

41

Newman, Falling from Grace, 229.

42

GM – General Motors

43

Ibid., 202.

44

Alexandra Robbins, The Overachievers: The Secret Lives of Driven Kids (New York: Hyperion, 2006).

45

“Percentage of the U.S. Population Who Have Completed Four Years of College or More from 1940 to 2018, by Gender,” Statista.com

46

“Educational Attainment in the United States: 2018,” United States Census Bureau, February 21, 2019.

47

Ellen Ruppel Shell, “College May Not Be Worth It Anymore,” New York Times, May 16, 2018.

48

W. Norton Grubb and Marvin Lazerson, The Education Gospel: The Economic Power of Schooling (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2004).

49

Malcolm Harris, Kids These Days: Human Capital and the Making of Millennials (New York: Little, Brown and Company, 2017).

50

Ibid.

51

Аналог электронного журнала

52

Неспособность к изучению и пониманию арифметических операций

53

Хрустящие овсяные отруби

54

Do What You Love – занимайся любимым делом

55

Amanda Mull, “America’s Job Listings Have Gone Off the Deep End,” Atlantic, June 13, 2019.

56

Ibid.

57

Miya Tokumitsu, Do What You Love: And Others Lies About Success and Happiness (New York: Regan Arts, 2015), 7.

58

Sara Robinson, “Why We Have to Go Back to a 40-Hour Work Week to Keep Our Sanity,” Alternet, March 13, 2012.

59

Tokumitsu, Do What You Love, 7.

60

Ibid., 113.

61

“Great Recession, Great Recovery? Trends from the Current Population Survey,” U.S. Bureau of Labor Statistics, April 2018.

62

Christopher Kurz, Geng Li, and Daniel J. Vine, “Are Millennials Different?” Finance and Economics Discussion Series, 2018.

63

Tokumitsu, Do What You Love, 88.

64

J. Stuart Bunderson and Jeffery A. Thompson, “The Call of the Wild: Zookeepers, Callings, and the Double-Edged Sword of Deeply Meaningful Work,” Administrative Science Quarterly 54, no. 1 (2009): 32–57.

65

Ellen Ruppell Shell, The Job: Work and Its Future in a Time of Radical Change (New York: Currency, 2018).

66

STEM (Science, Technology, Engineering, Mathematics) – модель образования, объединяющая науку, технологии, инженерию и математику в единую систему

67

Guy Standing, The Precariat: The New Dangerous Class (New York: Bloomsbury Academic, 2014), 7.

68

Ibid., x.

69

Ibid., 23.

70

Salariat – от англ. salary – зарплата

71

Hyman, Temp, 7.

72

David Weil, The Fissured Workplace: Why Work Became So Bad for So Many and What Can Be Done to Improve It (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014), 50.

73

Ibid., 46.

74

Ibid.

75

Laurel Wamsley, “Denver Post Calls Out Its ‘Vulture’ Hedge Fund Owners in Searing Editorial,” NPR, April 9, 2018.

76

Tara Lachapelle, “Lessons Learned from the Downfall of Toys “R” Us,” Bloomberg Business, March 9, 2018.

77

Matt Stoller, “Why Private Equity Should Not Exist,” BIG, July 30, 2019.

78

Abha Bhattarai, “Private Equity’s Role in Retail Has Killed 1.3 Million Jobs, Study Says,” Washington Post, July 24, 2019.

79

Sarah Todd, “The Short but Destructive History of Mass Layoffs,” Quartz, July 12, 2019.

80

Daisuke Wakabayashi, “Google’s Shadow Work Force: Temps Who Outnumber Full-Time Employees,” New York Times, May 28, 2019.

81

Ibid.

82

Weil, Fissured Workplace, 14.

83

“Survey Shows Two in Five Women in Fast-Food Industry Face Sexual Harassment on the Job,” National Partnership for Women and Families, October 5, 2016.

84

Weil, Fissured Workplace, 7.

85

Samantha Raphelson, “Advocates Push for Stronger Measures to Protect Hotel Workers from Sexual Harassment,” NPR, June 29, 2018.

86

“Hands Off, Pants On: Harassment in Chicago’s Hospitality Industry,” a report by Unite Here Local 1, July 2016.

87

В настоящее время отмена решения суда обжалуется, и на момент написания этого текста результат неизвестен.

88

Weil, Fissured Workplace, 8.

89

Hyman, Temp, 270.

90

Karen Zouwen Ho, Liquidated: An Ethnography of Wall Street (Durham: Duke University Press, 2009), 3.

91

Louis Jacobson, “What Percentage of Americans Own Stocks,” Politifact, September 18, 2018.

92

Alex Rosenblat, Uberland: How Algorithms Are Rewriting the Rules of Work (Oakland: University of California Press, 2018).

93

Zeynep Ton, The Good Jobs Strategy: How the Smartest Companies Invest in Employees to Lower Costs and Boost Profits (Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2014), viii.

94

Крупнейшая в мире сеть складов самообслуживания

95

Американская частная сеть супермаркетов

96

Ibid., 8.

97

Ibid., 10.

98

Hyman, Temp, 82.

99

Ibid.

100

Ibid.

101

Ho, Liquidated, 89.

102

Ibid., 90.

103

Ibid., 56.

104

Ibid, 95.

105

Jodi Kantor and David Streitfeld, “Inside Amazon: Wrestling Big Ideas in a Bruising Workplace,” New York Times, August 15, 2015.

106

Jonathan Crary, 24/7: Late Capitalism and the End of Sleep (New York: Verso, 2014), 13.

107

Jia Tolentino, “The Gig Economy Celebrates Working Yourself to Death,” The New Yorker, March 22, 2017.

108

Люди, интересующиеся антропоморфными животными

109

Sarah Krouse, “The New Ways Your Boss Is Spying on You,” Wall Street Journal, July 19, 2019.

110

Ibid.

111

Ruppel Shell, The Job, 128.

112

Ceylan Yeginsu, “If Workers Slack Off, the Wristband Will Know (and Amazon Has a Patent for It).” New York Times, February 1, 2018.

113

Emily Guendelsberger, “I Was a Fast-Food Worker. Let Me Tell You About Burnout,” Vox, July 15, 2019.

114

“Key Findings from a Survey on Fast Food Worker Safety,” Hart Research Associates, March 16, 2015 (http://www.coshnetwork.org/sites/default/files/FastFood_Workplace_Safety_Poll_Memo.pdf)

115

Sarah Kessler, Gigged: The End of the Job and the Future of Work (New York: St. Martin’s Press, 2018), xii.

116

Rosenblat, Uberland, 5; 9.

117

Farhad Manjoo, “The Tech Industry Is Building a Vast Digital Under-class,” New York Times, July 26, 2019.

118

Kessler, Gigged, 9.

119

Ibid., 19.

120

Платформа, на которой клиенты могут найти фрилансера для выполнения разных, в том числе бытовых, задач

121

Aaron Smith, “The Gig Economy: Work, Online Selling, and Home Sharing,” Pew Research Center, November 17, 2016.

122

Kessler, Gigged, 103.

123

Ruppel Shell, The Job, 62.

124

Alex Rosenblat, “The Network Uber Drivers Built,” Fast Company, January 9, 2018.

125

Ibid.

126

Eric Johnson, “Full Q&A: DoorDash CEO Tony Xu and COO Christoper Payne on Recode Decode,” Recode, January 9, 2019.

127

Деятельность компании Meta (Instagram и Facebook) запрещенна на территории РФ.

128

Магазин мебели и декора

129

Приложение для того, чтобы сохранять истории, которые хочется прочитать позже

130

Приложение американской авиакомпании

131

Joanna Stern, “Cell Phone Users Check Phones 150x a Day and Other Fun Facts,” ABCNews, May 29, 2013; Jonah Engel Bromwich, “Generation X More Addicted to Social Media Than Millennials, Report Finds,” New York Times, January 27, 2017.

132

«Умный» телефон

133

Крупнейшая в мире телекоммуникационная компания и один из крупнейших медиаконгломератов

134

Rina Raphael, “Netflix CEO Reed Hastings: Sleep Is Our Competition,” Fast Company, November 6, 2017.

135

Paul Lewis, “Our Minds Can Be Highjacked,” Guardian, October 6, 2017.

136

Приложение клуба по американскому футболу из Бостона

137

Площадка, на которой пользователи из Канады, США и Австралии могут покупать и продавать новую или подержанную одежду, обувь и аксессуары

138

Sponsored contend – спонсорский контент – реклама в личных блогах

139

Cal Newport, Digital Minimalism: Choosing a Focused Life in a Noisy World (New York: Portfolio/Penguin, 2019).

140

Katherine Miller, “President Trump and America’s National Nervous Breakdown,” BuzzFeed News, March 26, 2017.

141

Американский политический деятель, советник президента США Дональда Трампа

142

Американский политик, с 2019 член Палаты представителей США

143

Brad Stulberg, “Step Away from the 24-Hour News Cycle,” Outside, December 1, 2018.

144

Fear of missing out – Синдром упущенной выгоды

145

Nick Stockton, “Who Cares About My Friends? I’m Missing the News!” Wired, September 2017.

146

Программа мгновенного обмена сообщениями

147

Rani Molla, “The Productivity Pit: How Slack Is Ruining Work,” Recode, May 1, 2019.

148

John Herrman, “Slack Wants to Replace Email. Is That What We Really Want?” New York Times, July 1, 2019.

149

John Herrman, “Are You Just LARPing Your Job?” Awl, April 20, 2015.

150

Неделя сдачи всех проектов, когда ты чувствуешь себя зомби

151

“American Time Use Survey – 2018,” Bureau of Labor Statistics, June 19, 2019.

152

Международная сеть сендвич-магазинов

153

Juliet Schor, The Overworked American: The Unexpected Decline of Leisure (New York: BasicBooks, 1993), 66.

154

Ibid, 1.

155

Anna Weiner, Uncanny Valley (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2020). Русский перевод: Анна Винер. Зловещая долина. Что я увидела, попав в IT-индустрию. М.: Эксмо. 2020.

156

Andrew Barnes, The Four-Day Week: How the Flexible Work Revolution Can Increase Productivity, Profitability, and Wellbeing, and Help Create a Sustainable Future (London: Piatkus, 2020), 2.

157

Bill Chappell, “4-Day Workweek Boosted Workers’ Productivity By 40 %, Microsoft Japan Says,” NPR, November 4, 2019.

158

Robert Booth, “Four-Day Week: Trial Finds Lower Stress and Increased Productivity,” Guardian, February 19, 2019.

159

Ex Parte Newman, 9 Cal. 502 (Jan. 1, 1858).

160

Judith Shulevitz, The Sabbath World: Glimpses of a Different Order of Time (New York: Random House, 2010).

161

Elizabeth Currid-Halkett, The Sum of Small Things: ATheory of the Aspirational Class (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2017).

162

Американский либеральный политический подкаст

163

Noreen Malone, “The Skimm Brains,” Cut, October 28, 2018.

164

Kelsey Lawrence, “Why Won’t Millennials Join Country Clubs,” CityLab, July 2, 2018; “New NFPA Report Finds Significant Decline in Volunteer Firefighters,” National Volunteer Fire Council, April 16, 2019; Linda Poon, “Why Americans Stopped Volunteering,” CityLab, September 11, 2019.

165

Robert D. Putnam, “Bowling Alone: America’s Declining Social Capital” Journal of Democracy. Johns Hopkins University Press,Vol. 6, Number 1, January 1995 pp. 65-78

166

Klinenberg, Palaces for the People, 18.

167

Благотворительная образовательная организация (PEO – Philanthropic Educational Organization) – международная женская организация, предоставляющая возможности обучения женщинам по всему миру

168

Частная некоммерческая образовательная волонтерская организация, нацеленная на улучшение сообществ и социальной, культурной и политической структур гражданского сообщества

169

Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения (NAACP – National Association for the Advancement of Colored People)

170

Gretchen Livingston, “About One-Third of U.S. Children Are Living with an Unmarried Parent,” Pew Research, April 27, 2018.

171

Arlie Russell Hochschild, The Second Shift (New York: Penguin Books, 2003), 235.

172

Darcy Lockman, All the Rage: Mothers, Fathers, and the Myth of Equal Partnership (New York: Harper, 2019), 16.

173

Table 10: Time Adults Spent in Primary Activities While Providing Childcare as a Secondary Activity by Sex, Age, and Day of Week, Average for the Combined Years 2014–18, Bureau of Labor Statistics, https://www.bls.gov/news.release/atus.t10.htm.

174

Kim Brooks, Small Animals: Parenthood in the Age of Fear (New York: Flatiron, 2018).

175

НКО, обеспечивающая детям доступ к недорогим, качественным кружкам

176

Elizabeth Chmurak, “The Rising Cost of Childcare Is Being Felt Across the Country,” NBC News, March 8, 2018.

177

Currid-Halkett, Sum of Small Things, 84.

178

Ibid.

179

Caitlin Daniel, “A Hidden Cost to Giving Kids Their Vegetables,” New York Times, February 16, 2016.

180

Conor Friedersdorf, “Working Mom Arrested for Letting Her 9-Year-Old Play Alone in Park,” Atlantic, July 15, 2014.

181

Lockman, All the Rage, 15.

182

Brigid Schulte, Overwhelmed: Work, Love, and Play When No One Has the Time (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2014), 45.

183

Claire Cane Miller, “The Relentlessness of Modern Parenting,” New York Times, March 26, 2019.

184

Смотри: Emily Matchar, Homeward Bound: Why Women Are Embracing the New Domesticity (New York: Simon & Schuster, 2013).

185

Schulte, Overwhelmed, 25.

186

Ibid, 29.

187

“Raising Kids and Running a Household: How Working Parents Share the Load,” Pew Research Center, November 4, 2015.

188

Lockman, All the Rage, 25.

189

Claire Cane Miller, “Millennial Men Aren’t the Dads They Thought They’d Be,” New York Times, July 31, 2015.

190

Lockman, All the Rage, 90.

191

Ibid, 156.

192

Lockman, All the Rage, 33.

193

Anadi Mani, Sendhil Mullainathan, Eldar Shafir, and Jiaying Zhao, “Poverty Impedes Cognitive Function,” Science 341, no. 6149 (2013): 976–80.

194

Нейроотличный – человек с нетипичной неврологией, например аутизмом, дислексией и другими отличиями в устройстве мозга

195

Malcolm Harris, “The Privatization of Childhood Play,” Pacific Standard, June 14, 2017.

196

Tamara R. Mose, The Playdate: Parents, Children, and the New Expectations of Play (New York; New York University Press, 2016), 144.

197

Американский ритейлер одежды

198

Lockman, All the Rage, 219.

199

Sam Sanders, “Less Sex, Fewer Babies: Blame the Internet and Career Priorities,” NPR, August 6, 2019

200

Makiko Inoue and Megan Specia, “Young Worker Clocked 159 Hours of Overtime in a Month. Then She Died.” New York Times, October 5, 2017.

201

Motoko Rich, “A Japanese Politician Is Taking Paternity Leave. It’s a Big Deal,” New York Times, January 15, 2020.

202

Motoko Rich, “Japanese Working Mothers: Record Responsibilities, Little Help from Dad,” New York Times, February 2, 2019.

203

Tomoko Otake, “1 in 4 firms in Japan Say Workers Log over 80 Overtime Hours a Month,” Japan Times, October 7, 2016.

204

Philip Brasor, “Premium Friday Is Not About Taking a Holiday,” Japan Times, February 25, 2017.

Content

Энн Хелен Петерсон
Хватит выгорать. Как миллениалы стали самым уставшим поколением

Предисловие автора

Вступление

1 Наши выгоревшие родители

2 Стать взрослым в детстве

3 Колледж любой ценой

4 Занимайся любимым делом, и ты будешь работать до конца своих дней

Занимайся любимым делом и не парься

5 Почему работа стала такой хреновой

6 Почему работа остается такой хреновой

Рост переработок

Культура надзора

Одержимость фрилансом

7 Все работает благодаря технологиям

8 Выходные – это что?

9 Уставший родитель-миллениал

Заключение: гори дотла

Благодарности

Примечания