Александр Трапезников

ОТЕЛЬ ПРИЗРАК

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

которая приоткрывает шторы за ночными окнами отеля

1

Мой небольшой отель носит скромное и чисто русское, соответствующее местности название «Гостиный Двор», а расположен он почти посередине Уральских гор, между великими реками Печорой и Обью. Точные географические координаты называть не буду — они известны из рекламных проспектов и телевизионных роликов. Скажу лишь, что рядом находится высокогорное озеро, из которого вытекают два ручейка: один бежит на восток, другой — на запад. Это и есть, как уверял известный путешественник XIX века Ю. И. Кушелевский, загадочный и труднодоступный водораздел Европы и Азии. Наверное, он прав. По крайней мере, именно ему принадлежит заслуга первооткрывателя сих прекрасных мест, которые можно было бы сравнить с альпийскими курортами, если бы они не были еще более восхитительны, а главное — роднее. Да и намного дешевле в смысле приятного времяпрепровождения. Собственно, в рекламе мой отель уже особенно и не нуждается, недостатка в туристах и отпускниках у него нет. Жаждущих прикоснуться к первозданной природе, отрешиться от городских забот довольно много. Хотя функционирует «Гостиный Двор» всего второй год. Сюда можно добраться сначала автобусом из районного центра до поселка Войгач, а там вас встретит мой представитель и — пешочком по горным тропам. Час ходу. Есть и другие транспортные средства, но о них я скажу позже.

Где-то здесь, по преданиям, обитала Хозяйка Медной Горы — владелица и хранительница несметных богатств. Бытует и еще одна легенда — о Семи Повешенных Братьях. Якобы они были сподвижниками Ермака и именно в этих краях приняли мученическую смерть от ногайского хана. Сохранился даже каменный остов их последнего пристанища с уцелевшими башенками, зубчатыми стенами и бойницами — неподалеку от моего отеля. Много и других достопримечательностей, а что уж говорить о целебном хвойном воздухе, родниковой воде из глубинного источника, потрясающих видах на окрестности, открывающихся с горных хребтов и перевалов! Глаз радуется, душа отдыхает. Раздолье рыбакам и охотникам, которые встречаются и среди постояльцев «Гостиного Двора». Местные жители относятся к ним с настороженной благосклонностью. Конфликтов у меня с ними пока что не было. Напротив, кое-кого даже привлекли к работе в отеле. Особенно в зимние месяцы, когда делать им практически нечего.

Сейчас как раз зима. Скоро Новый год. Самое время для туристов, которым я обещаю в рекламных проспектах великолепный и немного экстремальный отдых, горнолыжную трассу, восхождение на снежные вершины, посещение Крепости Семи Повешенных Братьев, походы к озерам и перевалам, охотничьи забавы, скоростной спуск к поселку Войгач по санно-бобслейному желобу, обозрение Уральских хребтов с вертолета, сауну и ресторан в отеле и все другие блага цивилизаций, а также просто саму возможность очутиться в центре водораздела между Европой и Азией. Есть еще канатная дорога от «Гостиного Двора» к Войгачу, но она, к сожалению, покуда еще плохо налажена, дает сбои, так что пользуемся мы ею не всегда. Но об этом я в проспектах, разумеется, умалчиваю. Как и о некоторых других странностях, связанных с географическим положением отеля — вообще с этой таинственной и несколько аномальной местностью, — точкой на карте, где сосредоточена какая-то явная необъяснимая энергетика, то ли магнитная, то ли мистическая, но проявляющаяся время от времени самым неожиданным образом. Но зато я охотно приманиваю туристов слухами о том, что именно где-то здесь были зарыты Ермаком несметные сокровища, отобранные им у Кучума. Версию эту вполне серьезно подтверждают и местные жители. Даже до сих пор копают то тут, то там. Занятие это весьма опасное. Клад (если он существует) так просто не дается, а вот охотники до него почему-то порой исчезают бесследно.

Для меня же кладом являются другие ценности, и в первую очередь — это мой разум и моя жена. Однако и то, и другое способно изменить в самое неподходящее время, когда этого совершенно не ждешь. Утверждаю это как бывший психиатр, психотерапевт и психоаналитик. Хотя «бывших» в нашей профессии, кажется, не бывает (как и в разведслужбах). Когда-то у меня была своя клиника легких неврозов под Москвой, называлась «Загородный Дом», куда стекались богатые бездельники со всей России, а также ближнего и дальнего зарубежья. Дело было мне по душе, к тому же оно приносило прибыль. Но после выздоровления моей жены (а Анастасия сама проходила лечение в моей клинике), после череды трагикомических событий, о которых потом много писали в газетах, я вдруг и сам почувствовал глубокий душевный надлом, усталость, апатию и даже отвращение к своей работе. И решил сменить не только место жительства, но и профессию. Продав клинику, я купил этот отель. Прежний хозяин был так рад от него избавиться, что снизил цену едва ли не на треть. Лишь потом я понял — почему он так поступил. Все дело в аномальной местности. И кое в чем еще…

Анастасия — моя первая и главная помощница в «Гостином Дворе». Здесь она необычайно расцвела, как женщина, перешагнувшая тридцатилетний рубеж. Да я и сам воспрял духом. Все говорят, что Настя очень похожа на Николь Кидман, только волосы отливают ярко-рыжей медью. Возможно. По крайней мере, она может быть столь же обольстительной и нежной, яростной в гневе и непредсказуемой в своих поступках. Мне так и не удалось до конца познать ее суть. И возможно ли это? Блаженный Августин считал, что нет прока в познании других людей, даже в познании вещей земных и небесных — дай Бог в самом себе разобраться! Полностью с ним согласен. И в одном я уверен: что своего ребенка Анастасия стала бы защищать с ружьем в руках. Как та же Николь Кидман в каком-то фильме. Впрочем, детей у нас нет. А есть два лапландских вальдхунда — Микки и Маус, прелестные и совсем не агрессивные собаки с волчьими мордами.

Из обслуживающего персонала есть также философ-администратор Калистрат, бывший московский бомж (а еще раньше — профессор) и тоже пациент моей прежней клиники; глухонемая и мужеподобная горничная Параджиева; повар Адоскин, выписанный мною из самого Берлина (несмотря на свою фамилию, он потомственный остзейский немец и совсем плохо говорит по-русски); местный придурковатый паренек Игорь Смык, выполняющий всю черновую работу (пахнет от него всегда так скверно, что я стараюсь держать его подальше от постояльцев отеля); еще несколько человек из местных, сезонных. И, конечно же, сумасбродный небесный рейнджер и инструктор по горнолыжному и санно-бобслейному спорту Мишель Зубавин, прилетающий и исчезающий, когда ему вздумается. Но он скорее является моим компаньоном, поскольку вертолет принадлежит ему. Вот практически и весь состав «Гостиного Двора». Не считая Хозяйки Медной Горы и Семи Повешенных Братьев, моих добрых соседушек, пытающихся порой заглянуть на огонек…

А теперь надо бы поговорить и о постояльцах.

2

Их у меня на 25 декабря 2005 года — ровно чертова дюжина, а к новогодним праздникам ожидается еще один большой наплыв, судя по присланным заявкам. Самая сейчас достопримечательная личность в моем «зверинце» — это путешествующая инкогнито известная российская сочинительница детективных романов Евлампия Мнишек. Решила забраться в самую глушь, чтобы нацарапать новый опус с наворотами. Как будто для этого стоит покидать Садовое Кольцо! Да ее роман можно запросто накалякать хоть в общественном туалете на Казанском вокзале, бумаги там вдоволь, на полное собрание сочинений хватит. Она же сама как-то призналась по телеящику, что готова даже из телефонного справочника смастерить детектив. Охотно верю. Женщин вообще нельзя допускать к литературе на пушечный выстрел, они любую ясную и простую мысль превратят в кружево, а сбоку бантик привесят. Но теперь у Евлампии Мнишек, судя по всему, творческий кризис. Торчит у меня в отеле с середины декабря, в одном из лучших номеров с видом на то самое высокогорное озеро, из которого вытекают два ручейка — на восток и запад, а по утрам горничная Параджиева выметает в коридор кучу рваной исписанной бумаги и с удовольствием растапливает ею камин. А еще утверждают, что рукописи не горят! Это смотря какие.

Мнишек зарегистрировалась у меня под фамилией Донцовцева. Думает, никто ее не признает. Меньше надо в телевизоре мелькать. Но я, разумеется, сделал вид, что в упор не знаю, кто у меня поселился. Мне и правда это до желтизны, пусть хоть сам Буш-младший приедет с Хиллари Клинтон, я их женам и мужьям ничего не скажу. Хотя, если честно, меня так и подмывало задать Евлампии всего один вопрос: вот женщину-поэта можно назвать «поэтесса», критика — «критикесса», а как быть с дамой-прозаиком? Сама природа русского языка возражает против того, чтобы женщины примеряли на себя сюртук Бунина, Чехова или на худой конец даже Боборыкина. Нечего им натирать мозоли на пальцах, скрипя пером, или портить глаза перед компьютером, пусть лучше погуще щи варят. Анастасия называет меня за все эти мысли мужским шовинистом, но я, как Катон в Римском сенате, не устану повторять: Карфаген — женский литературный девятый вал, должен быть разрушен!

Однако есть у меня сейчас в «Гостином Дворе» и еще некоторые интересные фигуранты. Два дня назад, они заняли половину третьего этажа рядом с люксом Евлампии Мнишек.

— Знаешь, кто это такие? — спросил у меня Мишель, облокотись на стойку в баре.

Я мельком взглянул в регистрационную книгу.

— Ну, Флюгов какой-то. И иже с ним.

— Балда. Это не какой-то Флюгов, а тот самый — банкир из Питера, который с самим президентом здоровкается.

— Ну и что? — равнодушно ответил я. — Я теперь должен чистую рубашку надеть и второй раз побриться?

— Это не помешает, еще есть время. — Зубавину не терпелось рассказать мне то, что он знает. А знает он обо всех и обо всем.

— Ну толкуй, — снисходительно сказал я, наполняя его рюмку коньяком. Себя тоже не обидел.

— Так вот, — начал небесный рейнджер. — Самый жирный из них — это и есть Флюгов, Семен Авизеэрович, человек и пароход, но больше известен под кличкой Танк, поскольку всегда пер напролом, давя конкурентов гусеницами. Сейчас стал немножко поспокойнее, по крайней мере, трупов возле него стало поменьше. Две красотки, которые с ним прилетели, — это не шлюхи, как ты мог бы подумать.

— А я и не думаю, мне плевать.

— Впрочем, они, конечно же, шлюхи, — продолжил Мишель, противореча сам себе, — но — семейные. Дело в том, что это его жена и дочь. Старшая — Эстер, пять пластических операций, младшая — Катенька, семнадцать лет.

— Вот как? А я думал: наоборот. Семнадцать пластических и пять лет от роду.

— Ты же сам только что сказал, что «не думаешь»? И не привыкай к этой дурной привычке. Рядом с ними находится Дима Дивов. Ну уж о нем-то ты хоть слышал?

— Этот парень в мелких кудряшках? Похожий на пуделька? Он кто — внук Папы Римского?

— Бери выше. Эстрадный поп-певец, от которого балдеют миллионы наших сограждан.

— Я, видимо, из другого миллиона, последнего.

— Нет, вас не миллион, вас пара сотен всего осталась, — задумчиво сказал Мишель, с тоской глядя на меня. — Порой ты меня страшно поражаешь. Будто прилетел с обратной стороны Луны и не знаешь, как вернуться назад.

— На твоем вертолете, — подмигнул я Зубавину. — Дальше что?

— Два качка, — это, разумеется, телохранители Флюгова. Кока и Кука. Но о них неинтересно. Гораздо забавнее ситуация в этом квартете. Димка Дивов — жених Катьки. Весной свадьба. Но самое смешное в том, что Флюгов давно поменял сексуальную ориентацию. С банкирами это иногда случается. А наш эстрадный соловей — бисексуал. К тому же любовник Эстер. Вот и получается, что Флюгов пользует его, а он — жену банкира и его дочь, а Катька вообще трахается со всеми подряд, даже я едва штурвал из рук не выпустил, когда она сидела рядом и пыталась залезть своей шаловливой ручкой ко мне в штаны. А то бы не долетели. Словом, вся эта большая и дружная семья находится в последнее время в постоянных скандалах и ссорах, поскольку не могут поделить друг друга, а в особенности этого певчего кенару. Да ты что, желтую прессу не читаешь?

— Нет, не читаю, — ответил я. — Но чувствую, что у нас будет веселенький Новый год.

— Для этого не надо к гадалке ходить, — согласно кивнул Зубавин. — Что-то будет…

На втором этаже моего отеля поселился контр-адмирал в отставке Вахрушев. Мощный, просоленный морской водой старикан с посеребренной бородой, неизменной трубкой в зубах и железным протезом вместо левой ноги. Думаю, акула отхватила где-нибудь в Карибском море. Этот малоразговорчив, зато привез с собой целый ящик рома. Пьет много, но не пьянеет. Любит в одиночестве орать матросские песни, запершись в своем «кубрике». Надо заметить, что окна в «Гостином Дворе» сделаны под иллюминаторы — они круглые и напоминают выпукло-вогнутые линзы. Даже искажают предметы, преломляя солнечный свет. Это была задумка Анастасии, она многое тут чего переделала на свой вкус. Обнесла по периметру весь дом широкой верандой, надстроила над крышей подобие капитанской рубки, установила декоративные мачты, якоря и шлюпки. Теперь отель напоминает фрегат, выброшенный каким-то потопом в Уральские горы. Или Ноев Ковчег, севший на мель между Азией и Европой. Ее фантазии можно лишь позавидовать. По крайней мере, необычность конструкции отеля привлекает туристов. Возможно, именно по этой причине сюда и приехал бравый контр-адмирал, истосковавшийся по кораблям и плаваниям. Теперь он может вволю наплаваться в роме.

— Но почему все-таки дом должен быть в форме фрегата? — спросил я как-то мою жену.

— Ты не понимаешь, — ответила Настя. — Ной спасся от потопа, сделав трехъярусный ковчег. По величине он примерно такой же, как наш дом, — триста локтей в длину, и там поместились все звери, птицы и гады, пресмыкающиеся на земле, не считая самого Ноя с его семейством. Сейчас, когда близится конец света, следовало бы позаботиться о подобном ковчеге и нам, милый. Ты не находишь?

— Но где нам взять столько тварей по паре? Вон их сколько уже на земле расплодилось! — сказал я.

— Ерунда, как-нибудь разместимся! — беспечно махнула рукой Анастасия. — Потеснимся в крайнем случае. Я готова даже пустить кого-нибудь в нашу спальню.

— Вот этого делать не надо, — возразил я. — А то после не выгонишь. Лучше освободить трюм, выбросив за борт все лишнее.

Там, в подвале, хранилось много разной всячины, оставшейся еще от прежнего хозяина. Собственно, это было единственное место, которое Анастасия еще не успела перестроить. Она почему-то даже боялась туда спускаться. Говорила, что там скверная аура. Да я и сам не часто заглядывал в этот подвал. Просто потому, что мне там было совершенно нечего делать. Паутину собирать, что ли?

— Главное — спастись, — закончила тот наш давнишний разговор Настя. — Спасись сам — и вокруг тебя спасутся тысячи.

…Соседний с контр-адмиралом номер занимает чета Шиншиловых. Ничего примечательного. Оба в металлических очечках, в мешковатых одеждах, с печатью наукообразия на постных лицах. Скорее всего преподаватели какого-нибудь задрипанного университета. Наскребли последние деньги на зимний отдых в горах. Потом будут десять лет об этом вспоминать и тихо переругиваться в постылой семейной жизни. Но мне подобных людей нисколько не жаль. Человек волен выбирать свою судьбу сам, а благополучие, как утверждал мудрец Пифагор, зависит лишь от того, насколько ты находишься в согласии с самим собой, и даже если в твою дверь вовсю стучится несчастье, то отворяй ему с веселым лицом: сопротивление раздражает его, покорение делает безоружным. Шиншиловы жили у меня уже целую неделю, но так тихо и незаметно, что порой мне начинало казаться, что они — одни из элементов интерьера, созданные фантазией моей жены.

На том же втором этаже жила и мадам Ле Чанг из Гонконга. На китаянку она нисколько не походила. Потому что была почти местной, пермячкой, а в Поднебесную уехала еще в 1956 году, выйдя замуж за какого-то маодзэдунца. Теперь вот овдовела и решила посетить родину. Она была очень бойкой и словоохотливой, а русскую речь пересыпала китайскими фразами на диалекте путунхуа. При первой же нашей встрече, едва переступив порог отеля, она спросила у меня и Анастасии:

— Ни чифаньла ма?

— Не понял, — озадаченно отозвался я, взглянув на любимую супругу.

— Повторите еще раз, помедленнее, — попросила Настя.

— Ни чифаньла ма? Вы уже поели? — повторила мадам Ле Чанг.

— Увы! — сознался я. — А вы голодны?

— Нет, просто так у нас приветствуют друг друга в Китае. Привычка.

— Я покажу вам ваш номер, — улыбаясь сказала Анастасия.

А я подхватил чемодан и саквояж старушки.

— Главное, чтобы вы не разбили свою чашку с рисом! — вздохнув, произнесла мадам Ле Чанг.

— Мою? Вашу? — тревожно спросил я, ставя саквояж опять на пол. Я почему-то подумал, что именно в нем находится какая-то драгоценная фарфоровая чашка с рисом.

— А так у нас говорят тогда, когда желают человеку сохранить семью и не потерять работу, — хитровато усмехнулась старушенция.

Двенадцатым постояльцем был фокусник, гипнотизер и чернокнижник Гибралтаров, мастер дурить людей и оживлять трупы, которых, очевидно, тоже потом начинал дурить. О нем много писали в газетах в конце прошлого века, но теперь слава его пошла на убыль. Но выглядел он по-прежнему элегантно и загадочно, иссиня-черный, во фрачном костюме с бабочкой и тонкой щеточкой подкрученных вверх усов. За каким бесом он приперся в наш отель — не знаю, но возник он на пороге чуть ли не из воздуха. Дело было поздним утром.

— Не ждали? — спросил он, словно сойдя с картины Репина. — А я ведь посылал вам свою заявку. — Я — Гурий Гибралтаров.

— Знаем-знаем, — первым опомнился Калистрат. Мы как раз заканчивали уборку в холле. — Вы — тот, который превращает водку в воду и заряжает ее полезными бактериями, вроде палочек Коха, только наоборот: кто болел — выздоравливает, а здоровые сами по себе помирают, без мучений.

— Ну, это все пустяки, мелочи, — самодовольно усмехнулся заслуженный колдун России. — Задачки для начинающих.

— Ваш номер на третьем этаже ждет вас, — сказала Анастасия. — А как вы до нас добрались? Вас в поселке никто не встретил?

— Для магистра черной магии ни расстояние, ни время не являются препятствием, — отозвался Гибралтаров и метнул взгляд в сторону Игоря Смыка, который окаменел с мокрой тряпкой в руках. — К тому же здешние места мне немного знакомы, — добавил гипнотизер-фокусник. — Когда этот парень через семь минут очнется, пусть поднимет вещи в мой номер.

От столбняка Игорь Смык очнулся действительно ровно через семь минут…

Чертову дюжину моих нынешних постояльцев завершал некий киношник из студии «Ойкумена+», директор-распорядитель по фамилии Палясный. Он приехал сюда три дня назад подбирать натуру для съемок. Съемочная группа должна была прибыть под Новый год.

— Ну а что за фильм вы снимать-то будете? — спрашивал я Палясного.

— А это и не фильм вовсе, — отвечал тот. — А шоу. Называется оно: «Здравствуй, я твоя Смерть, я пришла за тобой!»

— Как?! — переспросила Анастасия.

Палясный повторил.

— И-да… круто! — заметил Мишель Зубавин. — Чего только не придумают. Действительно, из всех искусств самым важнейшим для нас является кино. Оно не даст умереть с голоду тем, кто им занимается. Оно придет за нами. Как в вашем шоу.

— Ну зачем же так сразу! — обиделся директор-распорядитель. — Вы же не знаете, в чем там суть.

— Так расскажите, — попросила Анастасия.

— Хорошо. Программа рассчитана на самый широкий круг зрителей, — начал Палясный.

— Поскольку смерть может прийти за каждым и в любой час, — подсказал Калистрат. — Моменто мори.

— Не только поэтому. Мы пригласили на передачу не артистов, а пять обыкновенных людей — из толпы, которые даже не знакомы друг с другом. В этом-то вся и соль! — Палясный прищелкнул пальцами. — Они будут жить в вашем отеле три дня, встречать Новый год, общаться между собой. А мы их будем снимать скрытой камерой. Сценария как такового нет. Сплошная импровизация. Мы хотим уверить наших зрителей в том, что пятеро незнакомых людей, собравшись в одном месте — желательно уединенном, вроде вашего отеля, — через три дня будут так ненавидеть друг друга, что станут способны на… убийство. Убийство одного из них.

Палясный торжествующе оглядел нас.

— Я не желаю, чтобы в нашем «Гостином Дворе» кого-нибудь зарезали, — твердо произнесла моя жена. — Это дурное шоу, оно мне не нравится.

— О, не волнуйтесь! — тотчас же проговорил Палясный. — Никто никого не убьет — это я вам гарантирую. Мы просто подведем людей к последней черте. А если убийство и произойдет, то… фиктивное. Но это уже наши киношные штучки. Я не могу вам раскрыть всех секретов задуманного. Поверьте лишь, что кашу мы заварим отменную, с жгучим чилийским перцем. Да и вашему отелю разве помешает дополнительная реклама?

Об этом я и сам думал, слушая Палясного. В принципе мне его идея даже понравилась. Как психиатр, я отлично знал, что даже два незнакомых человека, если их на сутки запереть вместе и вызвать контактные воспоминания, которые непременно в чем-либо пересекутся, возненавидят друг друга. Как правило. Такова человеческая природа, о которой еще царь Соломон сказал: копающий яму в нее упадет, и сносящего стену укусит змея. А чем мы всю жизнь занимаемся, если не копаем друг другу ямы и не сносим не выстроенные нами стены? Но меня сейчас волновало другое.

— Не помешают ли вашей игре-шоу другие постояльцы моего отеля? — спросил я. — Вернее, не помешаете ли им вы?

— Ни в коем случае! — отозвался Палясный. — Напротив. Дополнительное развлечение. Да они и знать ни о чем не будут. Скрытые камеры же. Это всего лишь маленький киношный театр, больше ничего.

— Тогда… валяйте, — принял я окончательное решение.

— Не ошибись, милый! — тревожно посмотрела на меня Анастасия.

3

Мишель Зубавин уже целую неделю ковырялся в пусковом механизме канатной дороги, и вот наконец-то к двадцать шестому числу маховик заработал. У нас была всего одна похожая на трейлер кабина-вагончик, которая спускалась вниз, к поселку Войгач, от бетонированной вертолетной площадки возле «Гостиного Двора».

— Гарантии не даю, — мрачно изрек Зубавин. — Я все-таки пилот первой категории, а не механик этой колымаги из висячих садов Семирамиды.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил я. — Что кабинка может по дороге вниз рухнуть?

— Рухнуть — нет, а застрять — запросто. В любом случае канатная дорога проработает не больше трех дней. Нужен специалист.

— Ладно, вызовем после Нового года.

— А пока, пожалуй, я отправлюсь за продуктами в поселок, — сказала Анастасия. — Придется рискнуть ради постояльцев, наши запасы на исходе.

Я знал, что отговаривать ее бесполезно. Да и Зубавин пообещал, что с десяток рейсов туда-сюда безопасен. А тащить на себе по горным тропам ящик с продуктами смогли бы лишь Семь Повешенных Братьев, если их об этом хорошенько попросить.

— Возьми с собой Калистрата, Смыка и Параджиеву, — сказал я жене. — Шампанского закупи побольше.

— Водки и коньяка тоже, — добавил Мишель.

— Шли бы вы куда подальше, пьяницы несчастные! — отмахнулась от нас Анастасия и ушла в дом. Но я был уверен, что она сделает все как надо.

— С вертолетом тоже кое-какие проблемы, — заметил Зубавин, снова помрачнев.

— Тут-то что?

— Тебе не понять. Но нужен капитальный ремонт. Лететь в Пермь на авиационный завод.

— Займись этим после праздников, — сказал я. — Мы же не можем остаться здесь вообще без единственного транспортного средства? Без связи с «Большой Землей», как у вас принято выражаться.

— Выражаться у нас принято по-всякому. Но к Новому году я так или иначе не смогу совершать никаких полетов — метеорологические условия не позволят. Я запрашивал сводки: надвигается снежный циклон. Через пару-тройку дней тут начнется такой буран, что мало не покажется.

— Выходит, мы будем отрезаны от всего мира?

Зубавин пожал плечами.

— В какой-то степени — да, — сказал он. — А разве это так уж плохо? И лучше считать, что это не мы, а мир будет отрезан от нас. Да и хрен с ним, если разобраться!

Я взглянул в сторону своего отеля, напоминающего то ли севший на мель фрегат, то ли выброшенный на вершину горы Ноев Ковчег. Вот когда аллегория Анастасии начинает сбываться: скоро и мы пустимся в некое автономное плавание. Что оно нам сулит? И не останемся ли мы все здесь последними жителями Земли? А всех ли «тварей по паре» собрано? Все ли типы человеческих особей присутствуют на борту судна? И нужны ли они будут в той, новой жизни?

— Ладно, — сказал я, — как-нибудь переживем. Ученые утверждают, что через пятьдесят лет, когда растают все ледники и начнется глобальное потепление, уровень мирового Океана поднимется на сто метров. Островные государства, такие, как Великобритания, вообще исчезнут, половина Европы и Америки будут затоплены, на месте Сибири станет плескаться море, а над Петербургом торчать лишь адмиралтейский шпиль. Закономерный исход: De nihilo nihil.

— Это как понимать?

— Из ничего — ничто.

— А тебя вроде бы сия перспектива даже радует?

— Sic transit gloria mundi.

— Иди ты к лешему со своей латынью! Слава мира еще не померкла. По крайней мере, на наш век безобразий еще хватит.

— Пошли лучше коньячка хлопнем, — предложил я. — А потом я свожу наших постояльцев на экскурсию, пока циклон нас не накрыл. Надо отрабатывать их денежки.

— Вот это уже голос разума, — согласился со мной Мишель.

4

Вначале я повел моих гостей-постояльцев к развалинам крепости Семи Повешенных Братьев, вниз по склону. Дорога была оснащена каменными плитами и веревочными перилами, а идти пришлось минут тридцать, поскольку туристы часто останавливались и любовались окрестностями. На экскурсию собрались все, даже затворница-детективщица Евлампия Мнишек. По пути я рассказал легенду об этих повешенных «братках»:

— …Вообще-то, они были отъявленные злодеи. Грабили местные племена, насиловали, убивали, сбрасывали со склонов горы, вершили самосуд. Сам Ермак их побаивался. Старшего из них звали Аника, все они были служилыми людьми Строгановых. Встречая какой-нибудь народец или поселение, они действовали так: брали в аманаты, то есть в заложники, племенную верхушку, а потом стригли «шерсть», что означает требовать ясык — дань, и принимали присягу на верность русскому царю, Ивану Грозному. Но вскоре уразумели, что и царь далеко, и Строгановы не близко, да и Ермак ушел со своими казаками уже далеко вперед. Начали, как говорится, работать на себя, а не на дядю. Построили здесь эту крепость-острог. Свозили сюда награбленное золото, серебро, драгоценные камни. Прихватили попутно сокровища Ермака, которые тот отправил в Москву. По другой версии: сам Ермак зарыл где-то здесь свои богатства, не желая отдавать все целиком Ивану Грозному. В конце концов племянник Кучума Махмет-Кул осадил их в этом остроге и после отчаянного сопротивления захватил в плен. Но даже под пыткой они не сознались, где спрятаны награбленные сокровища. В итоге их подвесили вверх ногами и развели под головами костер. Так и изжарились, бедолаги, но тайну не выдали. Крепкие были мужички, ничего не скажешь.

— У нас бы, в Гонконге, заговорили, — кровожадно изрекла мадам Ле Чанг.

— Возможно, — кивнул я. — Но вот теперь они каждое новолуние являются в свой бывший острог, бродят тут, шуршат, чего-то ищут, даже копают, поскольку все время появляются новые шурфы и ямы.

— Видимо, позабыли, где зарыли сокровища и не могут вспомнить, — заметила Эстер Флюгова, банкирша. — А когда у нас очередное новолуние?

— Аккурат 31 декабря, в Новый год, — отозвался чернокнижник Гибралтаров.

Мы уже стояли возле острога, а самые любопытные полезли через полуразрушенные стены внутрь.

— Поосторожней там, — предупредил я. — Ямы заполнены водой, а лед тонкий. Не провалитесь.

— Надо бы сюда в Новый год прийти, — сказал контр-адмирал. — Да засаду устроить на этих висельников. Авось и до клада доберемся.

— Устраивали уже. Пробовали, — ответил ему Зубавин. — Местные смельчаки нашлись. Да только один после совсем седой стал и чердаком поехал, а трое других и вовсе сгинули. Чьи-то кости, правда, по весне нашли…

— Мне здесь совсем не нравится, — зябко поежился Дима Дивов.

— Ну что ты, маленький, это всего лишь легенда, — усмешливо хрюкнул банкир Флюгов.

— А он вообще трус! — сказала его дочка Катя. — Даже мышей боится. Компьютерных. Ему бы в трусы крысу засунуть — вот будет потеха!

— Катерина! — погрозила ей мать. — Как ты себя ведешь?

— Как надо — так и веду! — огрызнулась банковская принцесса.

— А место для съемок отличное, — заметил Палясный. — Надо сказать об этом режиссеру.

— Здравствуй, я твоя Смерть, я пришла за тобой? — усмехнулся Зубавин. — Только снимайте в новолуние. А по весне мы пленку проявим. Если найдем.

Шиншиловы держались за руки, как примерные ученики, а Евлампия Мнишек лишь презрительно поджимала губы, будто боялась уронить ненароком какое-нибудь свое драгоценное слово.

— Ладно, пойдемте теперь к тому озеру, откуда идет водораздел между Европой и Азией, — сказал я. — Там будет повеселее.

Минут через тридцать мы поднялись к этому безымянному озеру, которое своими очертаниями напоминало большую ладонь с растопыренными пальцами. Оно было покрыто тонкой кромкой льда, а под ним буквально искрилась прозрачная голубая вода.

— Неужели оно совсем-совсем никак не называется? — с недоумением спросила Катенька Флюгова. — Быть не может!

— Это же историческое место! — поддержала ее мамаша Эстер.

— Я готов назвать его в твою честь, — самодовольно сказал банкир. — Озеро Эстер, звучит? Хочешь быть водоразделом между Европой и Азией?

Вот так, одним махом, олигарх присвоил себе целое озеро, да не простое, а поистине планетарного значения. Как и прочие разные заводы, фабрики, порты и нефтяные скважины. Чего же мешкать, когда другие телятся? Таков уж у него был деловой стиль поведения.

— Вообще-то, в мою юность это озеро называлось Войкар, — заметила мадам Ле Чанг. — Или Кушелевка, по имени того самого путешественника, который первым и побывал здесь.

— Вы правы, — сказал я, несколько подивившись памяти старушенции из Гонконга. — Если мы поднимемся на ту высокую сопку над озером, то увидим, как в противоположные стороны бегут два маленьких незамерзающих ручейка. На востоке один из ручьев будет втекать в речку Войкар, а на западе — извивается другая река — Кокпыла. Много далее они будут соответственно впадать в Обь и Печеру. А те, в свою очередь, будут кормить водами оба континента. Это удивительное, историческое место, а вот от Юрия Ивановича Кушелевского не сохранилось даже портрета. Он умер в нищете. Судьба всех бескорыстных подвижников. Кстати, его спонсор, золотопромышленник Сидоров, пытался осуществить грандиозный проект: соединить судоходным путем Обь, Печеру, Енисей, Иртыш, Лену и другие северные реки, но потерял на этом деле два миллиона рублей, впал в долги, разорился, а в конце концоз был просто объявлен сумасшедшим и заключен в Желтый дом.

— Нет пророков в своем Отечестве! — в сердцах произнес контр-адмирал Вахрушев и сплюнул — прямо на кромку озера Эстер.

— Мозги надо иметь! — проворчал Флюгов. — С умом подходить к делу. А идея любопытная…

— Вот и займись этим, папочка, — фамильярно подсказал ему певчий дрозд Дивов.

— А вот что любопытно, — произнес Гурий Гибралтаров, скрестив на груди руки и глядя исподлобья жгучими глазами, как Калиостро, готовый превратить стекляшку в бриллиант: — Ежели бросить в это озеро какую-нибудь штуку… какую-нибудь радионуклеидную дрянь. Что произойдет с другими реками в Европе и Азии?

— Ну и мысельки у вас! — фыркнула Евлампия Мнишек и тотчас же задумчиво добавила: — А сюжетец бы вышел неплохой.

Глядя на ее лицо, я понял: идея нового романа уже бродит в этих поросячьих глазках-пуговицах.

— И здесь тоже отличное место для съемок, — сказал Палясный, которому, казалось, просто не терпелось приступить к своему «смертельному» шоу.

Я вдруг подумал, что в принципе никого из этих людей не интересуют первозданные красоты сего благословенного края: ни снежные шапки сопок, ни вековые сосны, ни само чудесное озеро. Даже Шиншиловы о чем-то тихо перебранивались, продолжая тем не менее держаться за руки. Природа была чужда им всем. А какого беса они тогда сюда приперлись? И мне пришла на ум мысль, что каждый из них преследует какую-то свою цель, тщательно скрывая ее, маскируя под туристический отдых.

— Пошли назад! — хмуро произнес я и первым двинулся в сторону моего гостиного фрегата.

5

Анастасия вернулась в отель к полудню и привезла с собой еще четырех уже ожидаемых туристов: двух братьев — близнецов Гоголевых и двух кавказцев, дядю с племянником, носящих фамилию Шавкут-хан. Все они прислали предварительные заявки еще полтора месяца назад. Мой «Гостиный Двор» мог разместить до тридцати постояльцев. Места было достаточно на всех трех этажах отеля.

Близнецы мне как-то сразу не понравились. Им было около двадцати лет, и они вели себя крайне нагло, агрессивно и вызывающе. Громко хохотали, отпускали плоские скабрезные шуточки, лезли, как говорится, на рожон. Я предположил, что они находятся под наркотическим опьянением. Этого только не хватало! Но не отправлять же их обратно? Урезонил их Мишель Зубавин. Причем в один момент.

— Парни! — сказал им он, взяв обоих под руки. — Тут вам не Барвиха, где вы, видимо, привыкли шалить. И папаша-шишка вам не поможет. Я просто окуну вас вон в ту бочку с водой и подержу несколько минут, пока пузыри не пойдут. А потом спущу по санному желобу прямиком к поселку Войгач, откуда вы прибыли. Так что ведите себя прилично, вы находитесь в светском обществе. И чтобы никакого мата.

— А ты кто та…? — хором начали было оба «Гоголя», но Зубавин слегка встряхнул их и стукнул лбами.

— Я здесь самый крутой, — сказал он. — Круче меня лишь вон та сопка.

Все это происходило перед входом в отель. Свидетелей, кроме меня и Калистрата, не было.

— Ладно, — угрюмо пробормотал один из близнецов. — Мы еще вернемся к этому разговору…

Однако урок пошел впрок. Гоголевы несколько угомонились. А кавказцы вели себя спокойно и тихо. Кажется, они вообще плохо понимали по-русски. По крайней мере, племянник. Старший Шавкут-хан кое-как объяснил мне, что они выходцы из горного аула Дагестана, на границе с Чечней. Но люди мирные, никогда ни с кем не воевали и с Шамилем Басаевым не знакомы. А сейчас просто путешествуют, после Урала отправятся в Москву, оттуда — в Лондон.

— Надо мальчику показать мир, — гортанно сказал Шавкут-хан-старший. «Мальчику» было все тридцать, а фигура — борца-тяжеловеса. Маршрут для горных пастухов довольно странный. Такие путешествия из аула в Лондон стоят недешево. Впрочем, это не мое дело.

— Аллах Акбар! — любезно произнес я, но мое приветствие вызвало у обоих Шавкутов лишь презрительные усмешки.

Разместив новых гостей, я отправился на кухню, чтобы поторопить повара Адоскина с обедом. Остзейский немец никак не мог привыкнуть к горному климату. Он постоянно простужался, чихал и большую часть времени валялся в своей комнате, листая старые журналы, которых в подвале были целые залежи. Но готовил, когда был в форме, действительно классно.

— Иоганн Яковлевич! Параджиева уже накрывает на стол. У вас все готово?

— Я-я, зерр гутт, айн момент! — откликнулся он, колдуя над плитой с кастрюлями и сковородами. Помогала ему Анастасия, а Калистрат чистил картошку.

— Еще полчаса, — сказала Настя. — Будет заячье рагу под грибным соусом. И украинский борщ с пампушками. Брусничный морс и пироги с визигой.

— О-о, колосаль! — поднял вверх большой палец Калистрат. — Битте попробовать.

Он всегда мягко подсмеивался над Адоскиным, но тот не обижался. Пробовать я отказался и вернулся в столовую, она же являлась и домашним рестораном. Здесь было два десятка столов, музыкальные аппараты, телевизоры на кронштейнах, даже небольшая сцена с роялем. Некоторые из моих постояльцев любили музицировать. Столовая-ресторан примыкала к холлу, где имелся бар и стояли мягкие кресла. Я сел в одно из них с бокалом мартини в руке. Вскоре рядом со мной плюхнулся и Зубавин. Но он предпочел брэнди.

— Ну и что ты думаешь о нынешнем заезде? — спросил он.

— Люди как люди, — уклончиво отозвался я. — Не нам выбирать.

— Это-то верно. Но, боюсь, намучаемся мы с ними. Какие-то они все… странные.

— Чепуха! — махнул я рукой и только тут заметил, что возле нас стоит мужчина небольшого роста, субтильного телосложения и почти лысый. Как он столь незаметно вошел в холл — загадка. Удивился и Мишель Зубавин, вытаращив глаза на карлика. Ведь даже колокольчик в двери не звякнул! Или он уже давно здесь находится?

— Вы — кто? — спросил я, отставляя в сторону бокал с мартини.

— Волколакский, — бросил всего лишь одно слово маленький мужчина, словно швырнул нам кость.

— Волко… лак… лакский? — переспросил Мишель.

Я поднялся и подошел к стойке портье, где стал листать регистрационную книгу. Должна была быть заявка на этого Волколакского. Но я точно помнил, что такая фамилия мне не встречалась.

— Не трудитесь, — произнес мужчина. — Меня нет в списках. Я по казенной надобности.

— А как вы сюда добрались?

— Один из ваших служащих, Смык, встретил меня в Войгаче и указал дорогу. Пришлось, признаться, немного поплутать. Но ничего. Ноги сами вывели.

— Вы же могли заблудиться и замерзнуть, — покачал головой Зубавин. — Хотите коньяка?

— Не откажусь.

Мишель плеснул в пузатую рюмку коньяк и протянул странному посетителю. Тот уселся в кресло, причем ноги его не доставали до пола, свешивались, как конечности у куклы.

— Волколак, — произнес Зубавин. — Это ведь, кажется, по-белорусски будет… вурдалак? Не так ли?

— Так, — усмехнулся мужчина, грея коньяк в ладонях и отпивая маленькими глотками. — А я действительно из Белоруссии. Но уже давно работаю в Москве. А вы что же, верите в вурдалаков?

— Не то чтобы… — Мишель несколько смутился под пристальным взглядом Волколакского.

Тот усмехнулся.

Чтобы разрядить напряженную атмосферу, я сказал:

— У меня тут у самого два здоровых волколака-вальдхунда, Микки и Маус. Странно, что они вас не облаяли.

— Меня собаки боятся, — произнес мужчина. — И не только они. Люди тоже.

Наступила некоторая, почти зловещая пауза.

— Простите, а что же у вас за казенная надобность такая? — спросил наконец Зубавин.

— А такая, — вновь усмехнулся Волколакский. — Видите ли, я — следователь по особо важным делам Главной прокуратуры и приехал сюда не на отдых, не лясы точить. А работать.

И с этими словами он вытащил из кармана свое красное удостоверение.

ГЛАВА ВТОРАЯ,

переходящая от света к тьме

1

Калистрат ударил железной чушкой в гонг — это был сигнал к обеду: все, как на старых кораблях. Я даже иногда облачался в белоснежный китель с золотыми шевронами на рукавах, а также капитанскую фуражку, но только в самых торжественных случаях. Сейчас же я был в простом вязаном свитере и джинсах.

— Хоть вы и следователь по особо важным делам, но, наверное, тоже иногда обедаете? — сказал я Волоколакскому. — Прошу в наш домашний ресторан. Обсудим казенные дела позднее.

— Пожалуй, — согласился маленький лысый человечек и одним махом допил свой коньяк.

Мы поднялись с кресел и прошли в столовую. Там уже было все приготовлено и накрыто. Параджиева и Калистрат разносили подносы с блюдами. Здесь сейчас были все обитатели «Гостиного Двора», исключая повара Адоскина, занятого на кухне, и Игоря Смыка, который своим природным запахом мог испортить аппетит даже крокодилу. Никак не получалось его отмыть, сколько бы шампуней ему Анастасия ни дарила. По-моему, он их просто употреблял вовнутрь.

Все семейство Флюговых расположилось за одним столом, телохранители Кока и Кука — рядом, за соседним. Далее сидели: чета Шиншиловых, братья-близнецы Гоголевы, оба кавказца, отдельно литераторша Мнишек, контр-адмирал устроился вместе с мадам Ле Чанг, а киношник Палясный — с чародеем Гибралтаровым. Волколакский сам выбрал себе свободный столик у окна, а я сел рядом с Анастасией и Мишелем.

— У нас новый постоялец? — спросила Настя, кивнув в сторону Волколакского.

Тот делал вид, что ест, но на самом деле внимательно изучал каждого из присутствующих.

— Это не постоялец, это следователь прокуратуры, — пояснил Зубавин. — Наверное, среди нас скрывается какой-то сексуальный маньяк-убийца. Я даже догадываюсь кто. Твой муж, Настенька. Он один может заедать клубничное мороженое селедкой, я сам видел.

— Просто у него начисто отсутствуют вкусовые рецепторы, — ответила жена, а я добавил:

— Или же был пьян в гузку.

Тут я заметил, что меня манит к себе рукой банкир Флюгов. Делать нечего, как добропорядочный хозяин отеля, я встал и подошел к их столику.

— Какие-то проблемы, Семен Авизеэрович? — спросил я.

— Присаживайтесь, Александр Анатольевич, — ответил тот. Он пододвинул ко мне запечатанный белый конверт. Я почему-то подумал, что в нем деньги. Может быть, хочет отблагодарить меня? Так ведь его отдых в горах только начался. Но дело оказалось куда серьезнее…

— Этот конверт лежал под моей салфеткой, — сказал Флюгов.

— И еще не известно, что в нем, — добавила Эстер.

— Так вскройте и посмотрите, — предложил я.

— Но мы подумали, что, может быть, это ваш конверт, — пропищал Дима Дивов; голосок у него был просто отвратительный, как журчание воды в унитазе, — удивительно, что он еще умудрялся выводить рулады на эстрадных подмостках.

— А возможно, что там, вообще, пластит, — заметила грамотная дочка. — Не помешало бы вызвать саперов.

— До ближайшей саперной роты в Перми шесть сотен километров, — сказал я. — Давайте попробуем обойтись своими силами.

— Я тоже так думаю, — согласилась Эстер и начала вскрывать конверт. Потом вытащила из него листок бумаги.

— Читай! — потребовал Флюгов.

Эстер отчего-то заулыбалась.

— «Жирный боров!» — начала она. — Тут так написано. Родной, кажется, это послание тебе.

— Читай дальше! — стал наливаться краской банкир, а на меня поглядел с некоторым смущением и пояснил: — Так называют меня в узких кругах, в шутку.

— «Жирный боров!» — мстительно повторила Эстер.

— Не так громко! — попросил муж. — И могла бы уже пропустить начало.

— Семен Авизеэрович, вам вредно так волноваться, — сказал певун в кудрях. — Примите успокоительное.

— Заткнись! — грубо оборвал его Флюгов. — Давай зачитывай.

— «Жирный боров!» — в третий раз произнесла Эстер.

— Д-дура! — начал заикаться банкир. — Я же сказал — пропусти начало!

— А это не начало, это продолжение, — обиделась банкирша. — Сперва идет приветствие: «Жирный боров!», а потом обращение: «Жирный боров».

— Отдай письмо Катьке, пусть она читает, — зашелся от гнева Флюгов.

На меня теперь уже никто не обращал внимания. А мне не хотелось уходить, слишком все становилось любопытным и забавным.

Мать передала листок дочери, та отложила вилку и с чувством ответственности, как на уроке литературы в школе, начала:

— «Жирный боров!» Ой! — и тут же прикрыла свой сладкий рот ладошкой.

— Д-д-дубины стоеросовые! — взвился банкир, швырнув на пол суповую ложку. — К-кретинки!

— Позвольте зачесть мне? — предложил голосистый дрозд. — Фразу о «жирном борове» я опущу, не беспокойтесь, Семен Авизеэрович.

— Давай, — кивнул Флюгов. — Но если я еще хоть раз услышу о «жирном борове» — здесь произойдет убийство!

С этими словами банкир вытащил из кармана маленький дамский пистолет и положил рядом с собой на столик. Димон откашлялся, как перед выступлением на сцене.

— «Же-бэ!» — многозначительно произнес он, покосившись на серебристый пистолет. — «Готовь сто миллионов баксов, иначе сядешь на нары рядом с Ходорковским. Все бумаги по твоей сделке с банком «Манхэттен» у меня, да и другого компромата достаточно. Ты знаешь, что я имею в виду. Подумай хорошенько, если тебе дорога свобода. Копии документов я тебе скоро представлю, жди».

— Все? — упавшим голосом спросил Флюгов. Он заметно побледнел.

— Тут еще приписка, — ответил Дивов, поднося листок к глазам: — «И кончай жрать, смотреть на тебя противно!»

Семен Авизеэрович сейчас действительно давился от волнения заячьим рагу, а грибной соус стекал у него по подбородку.

— Теперь-то все? — пробормотал он.

— «Теперь, жирный боров, все!» — подтвердил Дивов. — Ой! Тут так написано!

Эстер успела схватить со столика пистолет и спрятать в свою сумочку. А Флюгов зарычал от ярости, как жертвенный бык на корриде. Но кто же был тот незримый тореадор, помахавший перед его носом красной тряпкой? Все это мало походило на предновогоднюю шутку. Я оглядел спокойно обедающих постояльцев отеля. Потом незаметно, пока семейство Флюговых переругивалось, встал и вернулся к своему столику.

2

Итак, кто же этот неизвестный шантажист, знающий даже ласковое прозвище банкира Флюгова? Заканчивая обед, я рассказал обо всем только что увиденном и услышанном Зубавину и Анастасии.

— Нам это до фонаря, это их разборки, — спокойно произнес Мишель. — Просто любопытно, кто же это смог незаметно подбросить конверт на столик к Флюгову?

— Ну, это-то сделать несложно, — заметила Настя. — При определенной ловкости рук… как у Гибралтарова.

— Интересно, а что нам поведает месье Волколакский? — изрек я, поскольку обед уже подошел к концу, а следователь вышел в холл, явно поджидая нас.

— Пошли, узнаем, — сказал Зубавин. — В нашем отеле становится все жарче, температура взаимоотношений поднимается.

Я предложил Волколакскому перейти в мой рабочий кабинет, Мишель и Анастасия пошли с нами. Следователь не возражал против такого расширенного совещания. Но разговору в самом начале едва не помешал киношник Палясный. Он бесцеремонно вперся в кабинет и сказал, что мониторы лучше всего установить именно здесь.

— Какие еще мониторы? — спросил я.

— Как какие? Милейший Александр Анатольевич, мы уже говорили об этом! Для съемок нашего шоу я установлю несколько скрытых видеокамер: одну в холле, другую в столовой, третью еще где-нибудь. Чтобы следить за участниками игры. Аппаратура прибудет со дня на день. Голубчик, не пугайте меня своей ретроградной амнезией. Знаете, кто у нас будет режиссером? Сам Микитчик!

— А кто это? Оскароносец, кореш Спилберга? — спросил Зубавин.

— Академик Тэффи! — с благоговением отозвался Палясный.

— Ну хорошо, хорошо, — сказал я. — А теперь идите, вы нам мешаете.

Едва директор-распорядитель удалился, как следователь спросил:

— Что за шоу?

— «Здравствуй, я твоя Смерть, я пришла за тобой!» — ответил Зубавин.

— Моя? — не понял Волколакский.

— Вполне может быть, что и ваша, тут еще много неясного, — сказал Мишель. — Впрочем, что это мы о грустном, давайте перейдем к вашему казенному делу. Итак?

— Итак, постараюсь быть кратким, а вас всех попрошу меня не перебивать, — кивнул лысой головой карлик. — Два месяца назад из хранилища Алмазного фонда был похищен редкий бриллиант «Глория», вставленный в жемчужную брошь и обрамленный другими драгоценными камнями. Эта вещица принадлежала последней русской императрице. Приблизительная стоимость — тридцать миллионов долларов, но дело не в деньгах. Пропажа броши и бриллианта может вызвать большой политический скандал, который сметет не только правительство, но и… — тут Волколакский поглядел на потолок.

Я проследил за его взглядом, но увидел на потолке лишь желтоватый подтек и подумал, что надо бы заново провести побелку.

— Вы понимаете всю сложность ситуации? — продолжил следователь. — Некоторые оппозиционные деятели уже пронюхали о краже, но с ними заключили компромиссный договор: пока они будут молчать. Однако время работает против нас.

— О, мон Дье! — воскликнула Анастасия. — Но каким же образом можно было похитить из суперохраняемого хранилища эту царскую брошку?

— И какое отношение ко всему этому имеет отель в Уральских горах? — спросил Зубавин.

— Сейчас поясню. — Волколакский вытащил из портсигара толстую сигару, чиркнул спичкой и закурил. — Вы позволите? — посмотрел он на Настю.

— Вы бы еще спросили разрешения, когда докурили бы сигару до конца, — ответила она. — Ладно уж, дымите.

— Так вот. Бриллиант с брошью был украден не из хранилища, а на приеме в Кремле, по случаю приезда в Москву президента одной из африканских стран. Супруга нашего премьер-министра попросила несколько драгоценных безделушек, чтобы, как вы сами понимаете, не ударить лицом в грязь перед женой заезжего негритоса. Это в порядке вещей, так повелось издавна.

— И она ударила лицом не в грязь, а в салат, — пошутил Зубавин, — и в это время с нее сняли брошь.

— Ну… не совсем так, — усмехнулся Волколакский. — Но суть та же. Бриллиант исчез именно на приеме.

— Может, она сама и сперла? — предположил Мишель.

— Исключено. Ее истерика длилась два дня. К тому же, проведя оперативные розыскные мероприятия, мы довольно быстро вышли на след похитителя. Им оказался один из официантов, обслуживавший высоких гостей. А за его личиной скрывался умелый вор-карманник.

— В Кремле таковых много, — кивнул Зубавин.

— Официант пустился в бега, но мы его опять же быстро обнаружили в Питере. Брать не торопились, поскольку не знали: у него «Глория» или он уже скинул ее заказчику? В конце концов, поскольку время шло, решили все же вязать. Первый допрос я провел там же, на съемной квартире, где его и взяли. Он раскололся, поскольку со мной шутки плохи! — при этих словах Волоколакский самодовольно выпятил тщедушную грудь.

— Ну? — спросил я. — И что дальше?

— Вор-официант успел лишь сказать нам то, что брошь с бриллиантом он передал курьеру, а тот должен отвезти ее главному заказчику. Который будет ждать перед Новым годом в отеле «Гостиный Двор» в Уральских горах. После этого с крыши соседнего дома он получил свинцовую примочку в лоб.

Волколакский замолчал и зачем-то потрогал свой собственный лоб, словно тоже ожидал пулю.

— Да-a, экая досада! — усмехнулся Зубавин. — Не повезло вам. Надо было допрашивать в подвалах Лефортово. А он ничего не напутал, этот ваш официант?

— Нет, вряд ли, — сказал следователь. — Просто его ликвидация совпала по времени с нашим арестом. Вот поэтому я здесь.

— Теперь понимаю, — произнес я. — А кто курьер?

— Откуда же мне знать? — огрызнулся Волколакский. — Официант об этом сообщить не успел. Я даже не предполагаю: мужчина это или женщина? И тем более ничего неизвестно о заказчике. Было принято решение не проводить широкомасштабную операцию, чтобы не спугнуть похитителей, а действовать аккуратно, ювелирно. Малыми силами. А лучшей ищейки, чем я, в Главной Прокуратуре никого нет.

— И вы считаете, что курьер и заказчик среди постояльцев отеля? — спросила Анастасия.

— На сегодняшний день это самая главная версия, — ответил Волколакский. — Хотя есть и другие.

— А почему вы уверены, что это не кто-то из нас? — задал резонный вопрос Зубавин. — Александр Анатольевич Тропенин вполне может быть заказчиком похищения, а я — курьером, поскольку часто мотаюсь и в Москву, и в Питер. А Настя хорошо стреляет и любит лазить по крышам.

— Оперативные разработки на всех вас показали, что вы никаким образом не связаны с криминальными кругами, — отозвался следователь. — К тому же психологические портреты не соответствуют ни роли заказчика, ни курьеру, ни киллеру. Так что не обольщайтесь.

— Но зачем вы нам все это рассказали? — спросила Анастасия. — Не проще ли было держать все в тайне?

— И проводить следственно-розыскные мероприятия в одиночку? — усмехнулся Волколакский. — Нет. Мне нужна ваша помощь. Как хозяев отеля. Без вас я просто не смогу найти ни брошь с бриллиантом, ни курьера, ни заказчика. Поэтому я вам и доверился. Но больше о нашем разговоре не должен знать никто.

— Погодите, — сказал я, — а что, если курьер уже передал «Глорию» заказчику? И они уже свалили отсюда?

— Интуиция мне подсказывает, что курьер не знаком с заказчиком — у них должен произойти контакт при какой-то системе паролей. И произойдет это именно накануне Нового года.

Волколакский докурил сигару и бесцеремонно воткнул то, что оставалось, в мою недопитую чашку с кофе. Окурок зашипел и погас.

— Дыма много, а ясности никакой! — выразил общую мысль Мишель Зубавин.

3

Шесть часов вечера — это то время, когда номера постояльцев практически всегда пустуют. Во-первых, в этот час Параджиева делает там уборку. Во-вторых, они и сами разбредаются по окрестностям, нагуливая аппетит к ужину. Ну, а в-третьих, по совету Волколакского я устроил для них веселую лотерею-розыгрыш, чтобы отвлечь внимание. Вернее, занималась этим Анастасия: она придумала игру со «счастливыми билетиками», а в качестве призов была всякая рухлядь из подвала: вековой давности зонты, макинтоши, подшивки не только советских, но и дореволюционных журналов, шляпы, шапки-ушанки, подсвечники и подстаканники, елочная мишура и прочая антикварная дребедень. Которая, между прочим, даже представляла определенную ценность, поскольку древние вещи — как старое вино, только дорожают. А у Насти наконец-то появилась возможность почистить от барахла подвал. Вместе с Калистратом они подняли наверх целых три ящика этого мусора.

Мы же втроем — я, Волколакский и Зубавин — решили пошустрить в освободившихся номерах. Дубликаты ключей были не только у горничной Параджиевой, но и у меня. Поэтому, как только она запирала после уборки дверь очередного номера, я тотчас же отпирал ее, и мы проходили внутрь. На случай внезапного появления постояльца у меня всегда была наготове версия о готовящейся перепланировке жилых помещений в отеле.

Начали мы с первого этажа. Здесь было десять номеров, некоторые из них рассчитаны на двух человек. Столько же на втором и третьем этажах, но чем выше, тем удобнее и дороже. Сейчас здесь были заняты лишь два просторных номера — братьями Гоголевыми и кавказцами. В остальные я планировал поместить шоу-группу Палясного, когда она прибудет в отель.

— А кстати, — обратился я к следователю, — почему вы уверены, что курьер с «Глорией» уже приехал в «Гостиный Двор»? Мы ожидаем еще наплыв постояльцев. У меня заявки еще, как минимум, на четверых да плюс съемочная группа с участниками этого дурацкого шоу!

— В свое время мы займемся к ими, — хладнокровно, даже с какой-то долей кровожадности ответил Волколакский. — А пока займемся теми, кого нам Бог послал. Никто от меня никуда не денется.

— Что будем искать? — деловито осведомился Мишель.

— Все! — коротко отозвался карлик.

Но нам не повезло с самого начала. Постучавшись на всякий случай в дверь к Шавкут-ханам, мы услышали гортанный окрик:

— Чи-иго надо?

Видимо, лотерея их не заинтересовала; они предпочли остаться в своем номере. Или боялись покинуть его, охраняя что-то. Мысль эта пришла нам в голову всем троим одновременно.

— Очень подозрительно, — тихо промолвил Волколакский. — Что ж, пошли дальше. Этих я оставлю на закуску.

К братьям Гоголевым мы проникли легко и сразу же принялись задело. Вернее, профессиональный обыск проводил лишь Волколакский, мы же с Мишелем только крутили головами. Работал следователь быстро и аккуратно, следов не оставлял. Все вещи ставил на то же место, барахло из чемоданов укладывал так же, как оно и лежало. Смотреть за его четкими действиями было одно удовольствие.

— Учись! — толкнул меня в бок Зубавин. — Потому он такой и маленький, чтобы в любую щель пролезть.

Волколакский расслышал. Но не обиделся.

— У меня в детстве был туберкулез костей, — сказал он. — А не то бы я вымахал в такую дуру, как ты. И маленькая блоха злее кусает, запомни.

— Да я так просто, чего уж!

Волколакский вытащил из-под подушки револьвер. Там же нашлась и коробка с пулями. Больше ничего интересного им обнаружено не было.

— Револьвер наверняка не зарегистрирован, — произнес он. — Но изымать его я не имею права, потому что сам обыск незаконный. Однако примем это к сведению.

— Поглядите-ка сюда! — сказал я, указывая на фотографию в рамочке, которая стояла на столике. На ней были запечатлены не два, а целых три брата Гоголевых. Все — близнецы.

— Тройняшки? — почесал подбородок Мишель.

— В таком случае где же третий? — задал сам себе вопрос Волколакский. И поглядел на меня с некоторым уважением: — А вы молодец, я и не заметил. Итак, двое у нас в натуре, третий — в уме. Пошли дальше.

Мы гуськом поднялись на второй этаж, карлик шел впереди, как Бонапарт при Маренго. Здесь были заняты постояльцами четыре номера. Контр-адмирал Вахрушев, чета Шиншиловых, мадам Ле Чанг и фокусник-колдун Гибралтаров. На наше счастье, все они принимали участие в шумной лотерее в столовой. Первым делом мы прошли к старому морскому волку. И сразу же наткнулись на то, чего никак не могли ожидать!

На столике лежала книга под названием «Редкие алмазы, бриллианты и драгоценные камни». Волколакский схватил ее и начал листать. Глава о сокровищах Алмазного фонда была заложена закладкой. Причем именно на том месте, где речь шла о царской броши с бриллиантом «Глория».

— Ну! — торжествующе поглядел на нас следователь. Но тотчас же и добавил менее радостным тоном: — Практика показывает, что подобные удачи чаще всего являются простым совпадением. Скорее всего старый дредноут — обыкновенный любитель подобного «алмазного» чтива! Ценит прекрасное, не имея возможности обладать им. Поглядите-ка на его гардероб…

Действительно, верхняя одежда и белье контр-адмирала оставляли желать лучшего: все было изношено практически до дыр, штопано-перештопано. Очевидно, сам же и дружил с иголкой и ниткой. Все вещи указывали на его холостяцкое одиночество. Зато вокруг было очень много полных, полупустых и совсем опорожненных бутылок яванского рома. Железное здоровье, могучий старикан. С такими людьми только вражеские цитадели брать.

— Двинули отсюда, — сказал Волколакский. — Однако за вашим контр-адмиралом надо понаблюдать.

Соседний номер занимала чета Шиншиловых, Альфред и Сара. Оба они оказались химиками-биологами одного из московских полузакрытых предприятий — это стало ясно из оставленных ими удостоверений. Да и помимо этого повсюду были расставлены всякие пузырьки, колбочки, склянки с какими-то растворами и жидкостями. Зубавин откупорил один из сосудов. По комнате разлился едкий противный запах, словно американский опоссум выпустил свою пахучую струю.

— Закрой немедленно, — попросил я. — Еще отравимся!

Волколакский небрежно порылся в вещах Шиншиловых, но ничего путного не обнаружил.

— Это же надо! — сказал Мишель. — Ехать за тридевять земель в Уральские горы, чтобы продолжать какие-то лабораторные исследования!

— Может быть, они без своей науки жить не могут? — предположил я. — А если в этом весь смысл их жизни?

— Серые мыши… — задумчиво произнес Волколакский. — В тихом омуте черти водятся… Пошли дальше!

Следующий номер числился за мадам Ле Чанг. Тут все было аккуратно разложено и развешено. Старушка из Гонконга была явным педантом и следовала заповедям Фарадея, который утверждал, что каждая вещь должна знать свое место. Впрочем, может быть о том же уверял и Конфуций, а Фарадей лишь стибрил у него эту мысль, как и многое другое из Китая, — его пронырливыми собратьями-европейцами во главе с супершпионом Марко Поло.

— Пустой номер! — со вздохом произнес Волколакский. — Ничего интересного.

— Не считая вот этого, — заметил я, указывая на шелковые перчатки мадам Ле Чанг. С виду они были совершенно обычные, но на тыльной стороне правой перчатки был вышит крохотный дракон с трезубцем.

— Ну и что это? — небрежно спросил Волколакский.

— Нужно изучать древние цивилизации, — ответил я. — Хотя знак этот относится и к современности. Это символ гонконгской триады.

— Мафия? — встрепенулся Мишель.

— Одна из самых серьезных и жестоких в мире, — кивнул я. — Конечно, возможно, подобные перчатки поставлены на серийный поток в Гонконге и их может приобрести любой турист, но… Вышивка дракона ручная. Сами можете убедиться.

Зубавин с Волколакским стали изучать перчатку. И вынуждены были со мной согласиться.

— Старуха Божий Одуванчик и гонконгская триада! — усмехнулся Мишель. — Что-то из ряда вон выходящее. И почему тогда клеймо не на руке, а на перчатке?

— А я знаю? — ответил я. — Может быть, и на руке тоже есть?

— Между прочим, Гонконг — один из мировых центров по контрабанде ювелирных изделий, — заметил Волколакский. — Надо иметь это в виду. Однако, как говорила Скарлетт О’Хара, я подумаю об этом завтра. Сейчас нет времени.

Через полторы минуты мы проникли в следующий по коридору номер. На полу стоял маленький саквояж, а в шкафу висело короткое пальтецо. В бельевом ящике — полудетские вещи, на подростка. На столике — крохотные очечки и пачка длинных сигар.

— А тут что за идиот поселился? — проворчал Волколакский.

— Да вы же и поселились, — сказал я, сам едва не обмишурившись с этими обысками. — Сразу же после обеда, забыли, что ли?

— Ах да! — невозмутимо произнес следователь. Он вытащил одну из сигар, надел очечки и добавил: — Пошли отсюда.

Последний на этом этаже жилой номер занимал Гурий Гибралтаров. Фокусник, гипнотизер и чернокнижник словно бы нарочно приготовил для нас массу сюрпризов. Во-первых, едва Волколакский открыл одну из коробок Гибралтарова, как из нее повалили клубы черного дыма, а в воздухе запахло серой. Мы закашлялись, а следователь поспешно захлопнул крышку и уселся на коробку сверху.

— Наверное, тут он хранит какие-то реактивы для своих фокусов, — предположил Зубавин. — Калиостро хренов!

Из другой коробки, размером поменьше, когда я чуть приоткрыл крышку, показались три змеиные головы и зазвучала флейта. Это были не игрушечные, а самые настоящие змейки, судя по всему, эфы!

— Назад! — громко прошептал Мишель, пятясь к двери.

Каким-то чудом я успел захлопнуть крышку, прежде чем эфы расползлись по номеру.

— Фу-у ты!.. — выдохнул Волколакский и взял со столика черный блестящий шар размером со страусиное яйцо. Всматриваясь в него, стал каким-то вялым и заторможенным.

— Положите на место! — сказал я, вырывая шар у него из рук. — Это специальный реквизит для гипноза. Глядя на эту черную штуковину, люди легче впадают в суггестию. Иногда это используют и в психиатрии.

— Сваливаем отсель!.. — пробормотал Волколакский, вновь оживая. — Ну его к дьяволу, колдуна проклятого! Я до него после доберусь.

В коридоре следователь поспешно закурил сигару, прихваченную из своего же номера.

— Мне просто необходима хорошая порция табака, — пояснил он. — Чтобы мозги проветрить.

— Мозги еще очень хорошо проветривают пары доброй водки, — заметил Зубавин.

— Сначала закончим дело, — ответил Волколакский. — Остался последний этаж.

Но там нам совершенно не повезло. Люкс Флюговых, который более всего интересовал Волколакского, сторожил один из телохранителей; второй сопровождал почтенное семейство на лотерею-аукцион. Апартаменты Дивова, правда, были пусты, но в них, кроме множества костюмов, эстрадных штанов, всяческих кремов, мазей и щипчиков для завивки волос, мы ничего путного не нашли. Да и не надеялись найти. Слишком уж никчемной и одиозной фигурой выглядел этот голосистый кенар. Любопытство вызвала лишь целая коллекция разных фаллоимитаторов и презервативов.

— Секс-шоп какой-то! — проворчал Волколакский, пнув ногой надувную резиновую обнаженную куклу в человеческий рост. Кукла издала томный вздох и отчетливо проговорила:

— Иди ко мне, суслик, я тебя поцелую!

— Сщас! — отозвался Мишель и также наподдал любвеобильной игрушке для взрослых.

Я же от ногоприкладства воздержался.

В номере Палясного оказался сам хозяин. Он работал над сценарием грядущего шоу. Мы не стали ему мешать, да он нас и не заметил, увлеченно повторяя:

— Здравствуй, я твоя Смерть!.. Ну здравствуй, голуба-душа!..

В коридоре Волколакский выразительно промолвил:

— Еще один идиот! У вас тут, Александр Анатольевич, паноптикум какой-то. Кунсткамера!

Мы подошли к последнему на этом этаже жилому люксу. Там обитала детективщица, и, кажется, она была в номере. Из-за двери доносились голоса: один — женский, другой — мужской. Мы стали прислушиваться.

— Он получил пулю в лоб, прямо в переносицу, — говорила женщина. Это была явно Евлампия Мнишек. — Но успел мне передать то, чего вы так ждете.

— Вещица при вас? — голос мужчины звучал глухо, как из могилы.

— Нет. Спрятана в надежном месте. Неподалеку.

— Вы требуете гарантий?

— Разумеется. А всю сумму вы должны перевести в швейцарский банк. Номер счета я вам укажу.

— Хорошо. Но я должен связаться со своим боссом.

После этого в комнате наступила длительная пауза. И сколько мы ни ждали, больше ничего не услышали. Либо они перешли на шепот, либо вообще стали обмениваться записками.

— Черт-те что! — сердито выразился Волколакский. — Кто это там?

— Одна — сочинительница Евлампия Мнишек. А вот кто второй — ума не приложу, — отозвался я. Я действительно был несколько ошарашен: все постояльцы были либо на лотерее, либо в своих номерах. Кто же тут еще завелся, в моем отеле? Голос мужчины мне был незнаком.

— Может быть, вышибем дверь да поглядим? — продолжил Зубавин. Он даже отошел к стенке, намереваясь привести свою угрозу в действие.

— Погоди! — остановил его Волколакский. — Что это нам даст? «Вещица» не у нее, босс вообще где-то в другом месте… Мы даже не знаем, о чем там идет речь? А ежели не о «Глории»? Тут надо сработать ювелирно. Чтобы не сесть в лужу.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Мишель.

Они уже как-то незаметно перешли на «ты».

— Не будем спускать с нее глаз, — ответил Волколакский. — И с этого… который у нее в номере.

— Если только он не привидение, — добавил я.

— Тогда… пошли пить водку! — не совсем логично подытожил Зубавин.

Пока Волколакский с Зубавиным торчали в баре, я прошел в столовую, где уже заканчивалась лотерея, плавно перетекшая в аукцион. Постояльцы отеля сидели счастливые и довольные, увешенные выигранными или выкупленными елочными украшениями, шапками, шляпами и зонтами. Кто-то держал под мышкой старые болотные сапоги. У другого лежал на коленях пузатый самовар, третий трогал струны разбитой балалайки.

— Последний предмет нашего праздничного аукциона! — объявила с подиума Анастасия. Она была очень эффектна — в красном открытом платье «от Кардена» с фривольным разрезом от бедра. И прическа «а ля хаос». Я обратил внимание, что Дима Дивов с нее глаз не сводит. Что весьма не нравится ни Эстер, ни Катеньке, ни самому банкиру — «жэ-бэ». Впрочем, Гибралтаров тоже пристально глядел на мою Настю, словно пытался ее зазомбировать.

Тем временем Калистрат вынес на сцену среднего размера картину в простой деревянной раме. На холсте была изображена полная обнаженная женщина, полулежащая на задрапированной постели и протягивающая руку к негритенку. Сюжет явно не с Уральских гор. Полотно было покрыто трещинками, к тому же с него даже не удосужились смести паутину и пыль. Тоже мне аукционщики!

— Исходная цена — один доллар! — произнесла Анастасия и обаятельно улыбнулась всем сразу, а Диме Дивову послала даже воздушный поцелуй.

— Сто! — тотчас же закричал тот.

— Двести, — заявил Гибралтаров.

— Триста, — сказал банкир Флюгов.

— Четыреста! — выкрикнули братья Гоголевы.

— Пятьсот! — кенар не унимался.

Я вышел на сцену и поднял руки.

— Прошу прощения, — сказал я, — произошла техническая накладка: картина снимается с аукциона, поскольку требует предварительной реставрации.

Зал недовольно загудел.

— Это не по правилам, не по правилам! — закричал Дивов.

— Верните картину на место! — поддержал его Гибралтаров.

— Здесь я капитан этого судна, и я же тут главное правило, — пришлось сказать мне. — А аукцион продолжится в новогоднюю ночь, обещаю.

С этими словами я подхватил картину и пошел к выходу. За мной устремилась Анастасия. Догнала она меня уже в моем рабочем кабинете.

— Что ты вытворяешь? — набросилась она на меня. — Сорвал весь праздник! Что о нас подумают постояльцы? Ведешь себя как тупой грубый мужлан!

Картину я прислонил к стене, потом сел в кресло и закурил.

— Милая! — сказал я. — Ведь это ты заканчивала Суриковское училище, а не я. Я всего лишь бывший психиатр и владелец отеля. Но даже мне понятно, что это полотно никак не позже конца восемнадцатого века, а по стилю и манере письма — это скорее всего ранний Фрагонар. Ты сама заставляла меня изучать французскую, итальянскую и голландскую живопись. Посмотри внимательней.

Гневные слова, готовые было сорваться с уст Анастасии, растаяли. Она подошла к полотну и присела перед ним на корточки. Минуты через две сказала:

— Черт возьми, а ведь ты, кажется, прав! Я совсем дисквалифицировалась в этой глуши. Помогаю Адоскину готовить щи, вожу постояльцев на экскурсии, рано ложусь спать… Нет, пора обратно в лоно цивилизации! В Москву, в Москву!

— Ты прямо как «чеховская сестра», весной поедем — даю слово, — согласился я. — А потом в Венецию, Афины. Но это действительно Фрагонар?

— Похоже. «Хальсовский» мазок, пикантный сюжет, легкость и фантазия, как на его знаменитой «Похищение рубашки Амуром». Но нужна, конечно же, экспертиза. Уверенно сказать не могу.

— А где ты вообще взяла этот холст?

— Оттуда, откуда же и все остальное — из подвала. И знаешь что? Там много всяких картин, они свалены в кучу, в углу. Я взяла самую верхнюю.

— Но каким образом здесь может очутиться Фрагонар?

— Мало ли!.. Может быть, какой-нибудь местный губернатор собирал живопись? А потом его коллекция «стала путешествовать» по Уралу. И в конце концов оказалась тут.

Я с ней согласился, другого объяснения у меня не было. В России за последние сто лет произошло столько пертурбаций, войн и революций, что в деревенском чулане можно найти не только Фрагонара, но и мумию фараона Тутанхамона.

— Подвал надо закрыть на замок и опечатать, — сказал я. — И чего мы не сунулись туда раньше?

— Все времени не было, — вздохнула Настя. — К тому же я всегда боялась туда ходить. Мне вообще порой кажется, что там… кто-то живет.

— Не говори глупостей!

После ее слов мне самому стало как-то неуютно, словно кто-то незримый стоял рядом и вслушивался в нашу беседу. Или будто мы ненароком разбудили чей-то спящий дух.

— Сегодня же ночью схожу и перетащу картины сюда, — решил я. — Оставлять их там нельзя. Мне кажется, что и Флюгов, и Гибралтаров уже догадались, что за полотно ты предлагала им с аукциона. У нашего банкира волчий нюх.

— Я пойду с тобой, — помедлив, заявила Анастасия.

5

После полуночи мы вышли из нашей спальни, которая находилась на первом этаже рядом с моим рабочим кабинетом. Я прихватил с собой мощный автомобильный фонарь и большую холщовую сумку для картин. С такими обычно челноки ездят в Китай. Чтобы спуститься в подвал, нам надо было пройти через холл и кухню. Мои вальдхунды дремали у порога, но тотчас же подбежали к нам, едва заслышав шаги. Хорошо, что не залаяли.

— Микки, Маус! — погладила их Настя. — Назад, спать!

А они и не собирались составлять нам эскорт, лишь повиляли пушистыми хвостами и побежали обратно досматривать свои собачьи сны. Порой мне кажется, что они — самые счастливые существа на свете, у них есть все: любовь к человеку, гарантированная косточка и абсолютное непонимание людской болтовни с философским, религиозным или культурологическим уклоном.

Больше нам по пути к подвалу никто не встретился. Отель спал. За кухней находилось складское помещение с продуктами, а из него вели каменные ступени вниз. Подвальная дверь была обычно заперта на щеколду. Но сейчас она почему-то была приоткрыта.

— Наверное, мы вчера с Калистратом забыли закрыть, — задумчиво произнесла Настя. — Странно! Но я уверена, что сама задвинула щеколду. Полтергейст какой-то!

— За каждым полтергейстом прячется конкретный человек, — сказал я, открывая дверь шире.

Луч фонаря стал скользить по стенам подвала. Затхлый запах старых вещей и гнили ударил в нос. И в таком антисанитарном месте хранятся редкие картины, можно сказать, шедевры! Но возможно, что остальные картины и не представляют никакой ценности? Да и тот холст не Фрагонар, а какая-нибудь удачная копия? Экспертиза покажет.

— Нам надо было еще год назад навести здесь порядок, — сказала Анастасия. — Когда занимались переоборудованием дома.

— Это моя вина, — согласился я. — Всегда надо начинать с чердаков и подвалов. С корней и кроны.

Мы медленно передвигались по подвалу, опасаясь споткнуться или запутаться в каких-то мотках проволоки. Древние вещи вокруг нас будто смыкались, нависали, тянулись к нашим фигурам.

— Тс-с! — прошептала вдруг Анастасия.

— Ты что?

— Мне послышался какой-то шорох.

— Это скорее всего крысы.

Мы остановились, замерли. Но вокруг стояла могильная тишина.

— Какие еще крысы? Тут кто-то есть, — вновь прошептала Настя. — Человек. Или привидение.

— Милая, когда вернемся назад, я дам тебе валиум.

— Если вернемся…

Слова ее мне совсем не понравились. Она вся дрожала. Пришлось ее обнять и продолжить путь.

Наконец в самом углу подвала мы остановились. Картины здесь лежали сваленные в кучу, рядом валялся кусок брезента.

— Мы с Калистратом наткнулись на них случайно, — сказала жена. — Когда искали всякое барахло для аукциона.

Я поставил фонарь на пол и пересчитал картины. Их было одиннадцать, все — среднего размера, как тот «Фрагонар». Рассматривать полотна не было времени. Да и не при таком освещении! Но, судя по всему, всем им было по две сотни лет с гаком.

— Настоящее сокровище! — возбужденно сказал я. — Даже если это какие-нибудь местные художники, уральцы. Придется нам открыть в отеле музей. Представляешь, какой будет наплыв туристов?

— Представляю, — усмехнулась Настя. — Наплыв мафии будет, вот что. Уж лучше передать их в настоящий музей, в Третьяковку.

— Ну, это мы еще поглядим, — ответил я, начиная укладывать картины в сумку. Они поместились все. Говорят, что челноки могут засунуть в такие сумки половину Ляодуня. Удобная штука!

— Вот и все! — сказал я, ощущая в руке приятную тяжесть.

Но едва я подхватил с пола фонарь, как дверь позади нас вдруг с противным скрежетом захлопнулась. Это произошло так быстро, что я вначале даже ничего не понял.

— Вот и все, — повторила вслед за мной Настя. — А я тебя предупреждала.

— Чепуха! Просто от сквозняка закрылась.

— Сквозняк в подвале? Мне тебя жаль.

Не выпуская сумку из рук, я пошел к выходу. Настя следовала за мной, не отставая ни на шаг. Мне все еще казалось, что ничего страшного не произошло. Но дверь в подвал была действительно заперта — с той стороны, на щеколду. И открыть ее было невозможно, сколько я ни дергал и ни давил плечом. Такие мощные двери делают только в бомбоубежищах. Мы очутились в западне.

— Эй! — прокричал я. — Что за шутки? Кто там? Немедленно откройте!

— Не шуми, — попросила Настя. — Бесполезно. Я же тебе говорила, что здесь кто-то был. Кто-то прятался.

Теперь я почему-то подумал о странном госте в номере Евлампии Мнишек. Может быть, это он? В любом случае утром нас должны обнаружить и освободить.

— Не надейся! — угадала мою мысль Настя. — Кто будет искать? Мишель решит, что мы ранним утром отправились в поселок Войгач. И хватятся нас лишь через двое-трое суток. Пока найдут — пройдет еще дня три. Криков никто не услышит — такие стены! Мы тут умрем от жажды. Вместе с бесценными картинами.

— Спокойно, — сказал я. — Главное — не терять голову. И не падать духом. Выход всегда есть. Нужно только сосредоточиться и подумать.

В это время фонарь начал мигать и гаснуть. Я забыл поставить новую батарейку. Через минуту все вокруг погрузилось во тьму.

— А думать лучше всего в темноте, — сказал я, обнимая Настю.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

не дающая скучать от приезда новых постояльцев

1

Сколько же прошло времени в этой кромешной тьме? Неизвестно. Может быть, час. Но нам он показался вечностью. Настя вела себя на удивление стойко, даже пробовала шутить.

— Что-то похожее случилось с Томом Сойером и Бекки Течер, — сказала она. — Они в той пещере, кажется, даже впервые поцеловались.

— Не сделать ли и нам то же самое? — предложил я. — Это роматично.

Так мы и поступили, и поцелуй наш длился весьма долго. Пока вновь не заскрипела дверь. Вот уж на что мы никак не надеялись! В проеме возникла усатая гасконская рожа Мишеля Зубавина. Она была сильно пьяна и опухша.

— Вы чего тут делаете? — изумленно пробубнил он.

— Целуемся. Не видишь, что ли? — отозвался я. — Закрой дверь с той стороны, не мешай.

— Пожалуйста! — отозвался он, но я все же вставил в дверной проем ногу. А потом вывел Настю на лестницу.

— Итак, — произнес я, — скажи лучше: что ты сам-то тут делаешь? Как здесь очутился? Нас кто-то запер снаружи.

— Вот как? — Зубавин почесал затылок. В руке у него была бутылка шампанского. — Видите ли, дети мои, мы с Олесем Волколакским крепко нажрались в моем номере. Ну и горазд пить этот белорус! Славянская школа. А потом я предложил перейти на шампанское. А то все водка да водка, так и умереть можно. Ну и пошел сюда, в продуктовое хранилище.

— Не смей пить новогоднее шампанское! — сказала Настя, отбирая у него бутылку. — То-то я смотрю, его все меньше и меньше. Пей свою водку.

— Ну и пожалуйста! — обиделся Мишель. — Надо было вас не отпирать.

— А почему ты подумал, что мы в подвале? — спросил я.

— Я, собственно, ни о чем таком не подумал, голова и так трещит, как нанайский бубен. Просто я углядел на полу Настин гребень.

Он протянул моей жене черепаховый гребень-заколку.

— Твой?

— Мой, — сказала Анастасия, трогая волосы. — Наверное, выпал.

— И я почему-то решил на всякий случай заглянуть в подвал. Тем более возле двери было натоптано. Очень много следов. А там вы обжимаетесь! Нашли место.

Анастасия протянула ему бутылку обратно.

— На! — сказала она. — Пей. За черепаховый гребень.

Зубавин, долго не рассусоливая, открыл шампанское — пробка ударила в потолок — и сделал большой глоток из горлышка.

— Остальное отнесу Волколакскому, — сказал он. Потом, подумав немного, добавил: — Но ведь вас действительно кто-то запер?

— Конечно, не сами же мы! — отозвался я. — Дай и мне глотнуть.

— Кто же? — Мишель протянул мне бутылку. — Все спят, я никого не видел.

— А тот человек из номера Евлампии Мнишек? О нем-то мы забыли.

— Вот что, надо сейчас же пойти и проверить, — решительно изрек Зубавин. — Захватим только по дороге Волколакского. У него, кажется, даже пистолет есть. Настя, ты с нами?

— Нет уж, увольте, — ответила она. — Я — спать.

— Я провожу тебя, — сказал я. Заодно надо было отнести сумку с картинами. Зубавин шел следом за нами, допивая на ходу шампанское. Волколакскому, конечно же, ничего не осталось.

…Через пять минут мы вновь встретились в холле. Мишель уже успел рассказать следователю нашу историю.

— А что вы делали в подвале? — подозрительно спросил он.

— Видишь ли, Олесь, — ответил за меня Зубавин. — Семейная жизнь предполагает сексуальные разнообразия, чтобы партнеры друг другу не наскучили. Вот Тропенины и выбирают всякие экзотические места: чердаки, подвалы, холодильные камеры, даже печи для обжига кирпичей. Такие вот они супруги!

Как ни странно, ответ Волколакского удовлетворил. Он хмыкнул и пробормотал:

— Конечно, будь у меня такая же жена-красавица… Впрочем, ближе к делу. Если этот странный гость все еще у Мнишек — будем брать!

— Пистолет стреляет? — спросил у него Мишель.

Волколакский вытащил из наплечной кобуры «ТТ» и передернул затвор.

— Пули по спецзаказу, — сказал он. — Бронежилет пробивают. От меня еще никто не уходил. Двинулись!

И мы, выпив перед операцией по рюмке коньяка, «двинулись».

2

Поднявшись на третий этаж, мы остановились перед номером Евлампии Мнишек. Волколакский приложил ухо к двери. Но, впрочем, и так было все хорошо слышно, поскольку в комнате разговаривали на повышенных тонах. Причем уже не два человека, а, судя по всему, несколько. Не менее четырех, включая ребенка!

— Банда! — громко прошептал следователь. И вытащил пистолет из кобуры.

Между тем из-за двери сыпались фразы:

— Я не виновата, нет! Не мучайте меня больше! — это говорила сама сочинительница детективных опусов.

— Ха-ха-ха! — басом смеялся мужчина. — А вот мы тебе сейчас кипятильник в одно место!

— Не надо! Мама! — тоненьким голоском прокричал ребенок.

— Врежь ей, шеф, отмочаль как следует! — взвизгнула другая женщина.

— Сначала я ее изнасилую в садистской форме, — фальцетом произнес еще кто-то.

Мы все трое переглянулись. Я пожал плечами, поскольку у меня не было никаких предположений; голова шла кругом. Какой-то театр абсурда!

— Бум ломать дверь, — деловито сказал Волколакский. — На счет три. Приготовились.

— Я вышибу и ложусь на пол, — произнес Мишель. — А ты стреляй в воздух.

— Разберемся. Итак, раз-два-три!

Разбежавшийся от стены Зубавин вынес дверь на своем плече и вместе с нею рухнул в комнате. Волколакский вбежал в номер, я остался в дверном проеме. Нашим взорам предстала следующая картина: царица жанра в японском кимоно сидела перед походным компьютером и перебирала клавиши. Пепельница была полна окурков. А в номере больше никого не было.

— Где, где они?! — заорал Волколакский, размахивая пистолетом.

Зубавин стал подниматься с пола, я вошел в комнату.

— К-кто? — лязгая зубами выговорила Евлампия.

— Ну, эти — с кипятильником? И где ребенок?

— Вы что, с ума сошли? — Мнишек несколько опомнилась и стала угрожающе подниматься со стула. — Ид-диоты! Чего вам надо, чего вперлись?

— Мы думали, у вас кто-то есть, — пояснил Зубавин. — Бандиты.

Я начал беззвучно трястись от смеха. Мне уже все стало ясно.

— Какие еще бандиты?! — заорала на него сочинительница макулатуры. — Придурки! У меня такая манера работы! Ослы! Когда я пишу, я проговариваю весь текст за своих персонажей! Кретины!

— На разные голоса? — пробормотал Волколакский, пряча пистолет в кобуру.

— Ну разумеется, олух!

— Извините, — сказал я примирительно. — Дверь мы завтра утром поставим на место. Продолжайте работать. Больше мешать не будем.

— Да я завтра же отсюда уеду! — прокричала уже нам вслед владычица умов. — Мерзавцы! Дегенераты! Дауны! Имбицилы!

И еще долго по коридору разносились ее вопли. Чудо, что никто не проснулся. Или не захотел высовываться из номеров.

— Н-да, облажались, — произнес Мишель, пока мы спускались по лестнице. — Необходимо как можно скорее выпить коньяка. Только он способен смыть с нас следы позора.

— Отрицательный результат тоже результат, — заметил Волколакский. — По крайней мере, теперь мы уверены, что в отеле нет посторонних.

— А кто же тогда нас запер в подвале? — спросил я.

— Кто-то из постояльцев. Или из обслуги. Больше некому.

— За своих людей я ручаюсь, — сказал я. — Параджиеву знаю лет пятнадцать. Калистрат и Адоскин — люди порядочные. Вот если только Игорь Смык. Паренек он хитрый и скользкий. В поселке его недолюбливают, хотя и не говорят, за что.

— Ты еще меня забыл, — буркнул Зубавин.

Мы уже спускались в холл, и тут Волколакский произнес:

— Внимание! У нас гости.

Входную дверь в отель на ночь я запирал редко. Чаще всего просто забывал, и потом, кто же в темноте полезет в горы? Да и собаки всегда под боком. Чужого они бы непременно облаяли и не пустили бы дальше порога. Не трогали только постояльцев, словно понимая, это — свои. Я всегда первым делом знакомил своих клиентов с вальдхундами. Микки и Маус обнюхивали их и запоминали. А сейчас дверь в «Гостиный Двор» была отворена настежь. Собаки спали на коврике.

— Ну, и кто же у нас тут был? — спросил я своих вальдхундов.

Микки завилял хвостом, а Маус зевнул во всю пасть.

— Все ясно, — сказал Зубавин. — Им хоть кол на голове теши, все по фигу. Я бы, Александр, на твоем месте их уволил.

— Погоди! — отозвался я. — Кажется, к нам действительно кто-то идет…

Мы отошли от двери к барменской стойке. Волколакский вновь вытащил свой пистолет. Со двора доносились скрипучие шаги по снегу. Какое-то неприятное, тревожное ожидание повисло в воздухе. Так бывает тогда, когда ты всем сердцем ощущаешь беду.

— Только не стреляй сразу, — попросил Мишель. — Дай сначала рассмотреть — кто это.

«Это» оказалось Сарой Шиншиловой.

3

— Какого чер… — начал было Зубавин, но осекся. Потому что на женщину было страшно смотреть.

Она была в белой ночной сорочке до пят, ноги босы, а на плечи накинут пуховый платок. Руки со скрюченными пальцами вытянуты перед собой, будто она хотела схватить кого-то. Но главное — у нее были закрыты глаза. Она передвигалась вслепую!

Волколакский, оказавшийся у нее на пути, поспешно отступил в сторону. Зубавин растерянно посмотрел на меня, а я приложил палец к губам.

— Тише, не мешай ей… — прошептал я.

Мишель понял меня и больше ничего не произнес.

Сара Шиишилова подошла к стойке бара, уверенно отыскала бокал и налила себе немного виски. Потом медленно, с наслаждением выпила. И все это, не открывая глаз!

— Очень скоро все вокруг умрут, — отчетливо проговорила она.

Поставив бокал на место, она двинулась к лестнице. Зубавин хотел было пойти следом, но я удержал его. Когда женщина скрылась, а на втором этаже хлопнула дверь, я произнес:

— Она вернулась в свой номер. Сейчас ляжет спать и уснет. А утром ничего не будет помнить. Это — лунатизм.

— Хорошенькое дельце! — пробормотал Волколакский.

Мишель поспешно наполнил три рюмки водки. Залпом выпил.

— Вот она-то и могла запереть вас в подвале, — сказал он.

— Вряд ли, — возразил я. — Тот, кто нас запер, сам прятался в подвале. А раз прятался — то был в трезвом уме.

— И все равно, надо не спускать с нее глаз, — произнес Волколакский. — Что она имела в виду, когда сказала: «Скоро все вокруг умрут»?

— Не «скоро», а «очень скоро», — поправил его Мишель. — И это означает лишь то, что «все вокруг» передохнут.

— Спасибо, разъяснил! — фыркнул следователь. И уставился в сторону лестницы: — А это еще что за явление? Акт третий: те же и Додон.

В холл спускался контр-адмирал Вахрушев — в дождевике, надетом прямо на тельник, а из карманов торчали две бутылки рома. Глаза его были тоже закрыты, но он не производил впечатления лунатика. Скорее всего был пьян наконец-то в стельку, а веки не мог открыть по причине крайнего утомления. Двигался вперед на наши голоса, как баржа в тумане Татарского пролива. Причалив к стойке бара, он отворил одно око.

— Друзья мои! — сказал морской волчара. — Я хочу передать вам свой огромный жизненный опыт. Больше некому.

— Валяйте, старина, передавайте, — молвил Зубавин. — Только присаживайтесь в кресло. Хотите что-нибудь выпить?

— У меня свое! — ответствовал тот и стал пить ром из горлышка. Потом рухнул в подставленное кресло и захрапел. Не выпуская, однако, свою бутылку из рук.

Мы сочувственно переглянулись.

— Давайте подведем предварительные итоги, — произнес Волколакский. И стал расхаживать по холлу. На контр-адмирала мы больше внимания не обращали. — Что у нас имеется в наличии?

Зубавин поглядел на череду самых разнообразных напитков в баре.

— Еще много чего, — ответил он. — Да на складе с продуктами — куча. А понадобится — так я слетаю в Войгач или в Пермь. Слава Богу, что в воздухе еще гаишники не порхают.

Я имею в виду не это, — строго остановил его Волколакский.

— Он говорит о «Глории», — пояснили. — А тебе, Мишель, пора бы и остановиться. Смотри, до чего может довести человека обычный яванский ром.

— Он у меня не обычный, а настоянный на чилийском перце, — подал голос контр-адмирал, не открывая глаза. — По собственному рецепту.

— Да ну? — удивился Зубавин. — Дай попробовать!

Вахрушев выбросил вперед руку с бутылкой. Мишель принял и глотнул. Лицо его тотчас позеленело, а потом пошло бурыми пятнами. Он открыл рот, пытаясь дать доступ воздуха в горло и легкие. И только минуты через две наконец-то начал дышать.

— Эта штука будет посерьезнее «Фауста»! — выговорил он. — Чертовски крепка. Нет, пожалуй, я ограничусь нашей родной зубровкой.

Вахрушев вновь выбросил вперед руку, а Мишель вложил в протянутую клешню бутылку с ромом.

— Итак, с вашего позволения, продолжу, — сказал Волколакский. Он остановился возле собак, посмотрел на них, а те прижали уши. Видимо, действительно побаивались этого маленького человечка с волчьей фамилией. — Курьер с «Глорией» либо уже в отеле, либо приедет с последней партией туристов. А заказчик, думаю, уже здесь. На чем основываются мои выводы? Заказчик должен непременно приехать раньше, чтобы осмотреться, выяснить обстановку. Изучить планировку отеля и определить: нет ли тут какого-то подвоха или скрытой засады? А изучать лучше всего ночью. Поэтому он и спустился в подвал. Но как на грех туда пришли и Александр Анатольевич с Анастасией.

— Чтобы заняться любовью, — язвительно вставил Мишель.

Я показал ему кулак.

— …Тогда он принимает дерзкое решение, — продолжил следователь. — Запирает чету Тропениных в подвале. На что он рассчитывает? Вряд ли на то, чтобы уморить наших хозяев с голоду, замуровав таким образом, как в склепе. Криков бы их все равно никто не услышал, но хватились бы на следующий день. Вероятнее всего он хотел припугнуть Тропениыых. К тому же у него не было иного выхода. Зачем припугнуть? Чтобы меньше совали нос не в свое дело. Но это не Сара Шиншилова и не Евлампия Мнишек. И надеюсь, не адмирал.

— Право руля, — сказал Вахрушев, прерывая храп. — А старпома — расстрелять и сбросить за борт.

— Будет исполнено, — отрапортовал Зубавин. — Где его только найти, старпома этого?

— Хотя адмирал увлекается историей драгоценных камней, — напомнил я.

— А мадам Ле Чанг приехала из Гонконга — центра контрабандной торговли бриллиантами, — кивнул Волколакский. — Конечно, не будем упускать оба эти факта из виду. Но фигурой, равной по масштабам заказчику, может быть исключительно такой человек, как, допустим, Флюгов.

— У банкира сейчас свои проблемы, его кто-то шантажирует, — произнес я и вкратце рассказал о том, что случилось минувшим обедом.

— Это любопытно, — промолвил следователь, выслушав меня. — Но к делу, которое я веду, отношения не имеет. Так мне кажется.

— Кто знает! Вполне возможно, что все это — звенья одной цепи, — не согласился я. — Как и тот исторический факт, что все записные колдуны и чернокнижники неравнодушны к бриллиантам.

— Вы имеете в виду мусью Гибралтарова? Я об этом помню.

— Дрянь он, большой кусок дерьмовой скалы, больше ничего! — вновь подал голос контр-адмирал. Он обладал редкой способностью храпеть и все слышать, да еще изредка прикладываться к бутылке с ромом.

— Очевидно, имеет в виду английскую колонию, — пояснил я. — Может быть, его спать отправить, чтобы не мешал?

— Пусть сидит! — махнул рукой Волколакский. — Старик безобиден, как муха.

— Мухи це-це смертельны, — напомнил Мишель. — Особенно когда сами «под мухой». Как наш Нельсон. И у него богатый жизненный опыт, который он нам так и не передал. Обидно, понимаешь.

Вахрушев выбросил в его сторону руку с бутылкой. Но поскольку Зубавин проигнорировал этот жест, контр-адмирал так и замер с вытянутой граблей, как Ленин на броневике.

— Пошли спать, — устало предложил я. — Утро не за горами.

Стрелки настенных часов показывали половину четвертого.

— И это будет самым разумным в нашем положении, — согласился Волколакский.

Мы молча поднялись с кресел и стали расходиться, а контр-адмирал так и остался сидеть с вытянутой рукой, зажав в кулаке горлышко бутылки. Будто окаменел.

4

На следующее утро Калистрат вставил дверь в номере Мнишек на место и починил замок. Евлампия, разумеется, никуда не уехала. Выпустив ночью пар, она вела себя сегодня любезнее, даже обратилась ко мне с несколько необычной просьбой.

— Александр Анатольевич, вы — известный психотерапевт, три года назад я даже хотела посетить вашу клинику, поскольку у меня уже тогда были сильно расшатаны нервы, — сказала отечественная Агата Кристи. — И очень жаль, что вы как-то неожиданно сменили профессию. Мне много рассказывала о вас Ахмеджакова, поэтесса.

— А, помню, — кивнул я. — А в чем, собственно, проблема?

— До этого мне придется рассказать вам свою историю.

Я взглянул на часы: до завтрака оставалось еще минут пятьдесят. Когда-то я дал себе слово больше не заниматься ни психоанализом, ни психотерапией. Хватит копаться в чужих душах, чинить их мозговые процессоры — это вредно для собственного здоровья. Я думал, что навсегда избавился от Тропенина-психиатра. Но, подавляя свое альтер эго, свое второе я, упустил из виду, что сидящий глубоко внутри меня врач, дававший клятву Гиппократа, рано или поздно себя все равно проявит. Тем более, если к нему обратятся за помощью. Даже если это будет такая одиозная дамочка, как Евлампия Мнишек.

— Пройдемте в мой кабинет, — произнес я. — И расскажите все по порядку.

— …Уже скоро год, как я испытываю острый творческий кризис, — начала Евлампия. — Я с вами — как на духу. Позволю себе быть предельно откровенной.

— Разумеется, — кивнул я. — Иначе мы с вами не вскроем причины вашего кризиса.

— Но началось все гораздо раньше, — продолжила Мнишек. — Когда восемь лет назад опубликовали мой первый детективный роман — случайно! — я была на вершине счастья. Это было как сон, как восхождение на вершину горы, как свершение желаний! Я ведь была всего-навсего средней руки журналистка и понимала это. И вдруг — такая удача! Нет, это невозможно передать…

— Я вас понимаю, — мягко сказал я. — Это должно было явиться действительно большим потрясением. Но чрезмерные положительные эмоции порой приносят не меньший вред, чем отрицательные, поскольку вводят человека в неадекватное состояние.

— Да-да, — согласилась Мнишек. — Мне бы на этом остановиться, и пусть бы мой первый роман и оставался единственным — как память. Но я не сумела затормозить. Бросилась в это дело как в омут. Полетела как снежный ком с горы, обрастая издательскими договорами и предложениями. Я попала, что говорится, в струю. В то время — да и сейчас! — огромный спрос на женский любовный роман и женскую детективную литературу. Потому что читают-то все это в основном домохозяйки и женоподобные мужики. Да дебилы. Дело доходит до курьезов. Может быть, вы не знаете, но во многих издательствах даже авторов-мужчин заставляют писать под женскими псевдонимами. Почему? Потому что так книги лучше раскупаются. Идет масштабная феминизация литературы.

— Любопытно, — сказал я. — Но ведь на этой стезе вы достаточно преуспели, если я не ошибаюсь? Грех жаловаться.

— Увы! — кивнула она. — Это так. После первой публикации я стала писать романы каждые полгода. Затем — через три месяца. Доходило до того, что в день я могла выдать до ста страниц текста. Именно «текста», а не художественной литературы. А ведь я стремилась стать хорошим серьезным прозаиком. В конце концов я стала шлепать романчики каждый месяц. Еще немного — и я бы вообще сошла с ума! Я уже не понимала, что делаю: часто повторялась, переносила куски из одного романа в другой, даже занималась плагиатом, используя переводы зарубежных авторов. Так, кстати, поступают все нынешние беллетристы. Ничего сложного в этом нет: нужно лишь уметь лепить из старого текста новый. Есть особые приемчики, не подкопаешься. Это как разбирать готовую конструкцию и складывать из данного материала другую. Под своим именем. Но это не главное, гораздо важнее иное.

— Что же?

— Я сама изменилась внутренне. Из пышущей здоровьем женщины, хорошей жены, матери и домохозяйки я превратилась в какую-то сквалыгу, стерву, скважину. Нефтеносную скважину, поскольку и на мне делали деньги, и сама я стала получать немало. Но с мужем пришлось расстаться… А ведь мы прожили счастливо почти двадцать пять лет! У меня появился другой супруг — мой литературный агент, моложе меня. Я понимала, что его интересуют только баксы, но закрывала на это глаза. Мне уже было плевать, я превратилась в машину по производству детективной продукции, ширпотреба.

— Хорошо, что вы это понимаете, — сказал я. — Это уже много.

— Да-да, не совсем же я такая законченная дура, — усмехнулась Евлампия. — А дальше — больше. С новым мужем мы организовали целый комбинат по выдаче в свет макулатуры. Супруг нанял бригаду студентов из Литинститута, платили им по сто-двести долларов за роман — для них это была как манна небесная! — я же лишь правила готовый текст и ставила свое имя. Потому что мое литературное имя — это уже брэнд, марка, счастливый билет для издателя. Он может делать любой тираж, книга раскупится. Наш дубиноголовый читатель-идиот проглотит за одну ночь очередной роман Мнишек.

Правда, иногда я продолжала писать сама, но все реже и реже. А счет в банке рос. Теперь я — долларовый миллионер, но подошла к черте, за которой пропасть. Я чувствую, еще шаг — и полечу вниз. Мне страшно. Мне кажется, что я уже никогда не смогу написать ничего путного. Даже обычное письмо родственникам. Все — лживо, пусто, слова — мертвы и с монитора компьютера на меня глядит холодная мерзкая жаба, а по белому листу бумаги бегают черти.

Евлампия Мнишек замолчала, уставившись в пол, безвольно опустив руки, и в этот момент мне стало ее искренно жаль. «Синдром Фауста» — так называется это душевное заболевание творческого человека в психиатрии. Когда творец продает душу дьяволу. За все надо платить. И цена порой несопоставима с тем счастьем, которое тебе обещано.

— Я приехала в ваш горный отель не только за тем, чтобы отдохнуть и избавиться от душевных мук, — продолжила Евлампия Мнишек. — Но также и для того, чтобы попытаться возвратить себе творческий потенциал, подлинный, глубокий роман, пусть даже и с детективным сюжетом! Я желаю вернуться к истокам, к тем счастливым дням, когда я сидела за пишущей машинкой и не думала о том, будет ли мое произведение опубликовано или нет. Я мечтаю вновь стать свободной в своем творчестве!

— Очень хорошо, — сказал я. — Здесь для вас как раз все условия.

Тут я подумал о том, как мы ввалились к ней среди ночи, выбив дверь, — хороши «условия»! Об этом же, очевидно, вспомнила и Мнишек и усмехнулась.

— То, что вы вчера учинили, даже к лучшему, — произнесла она. — Я сидела и сочиняла такую чушь, что самой стыдно! И слава Богу, что помешали. Не переживайте.

— Вам надо настроиться на какую-то новую тему, — сказала. — Попробуйте забыть о своих прежних произведениях, словно их нет и не было. Окунитесь в иную стихию образов, фраз, метафор. Абстрагируйтесь от прошлого.

— Так я и собираюсь поступить, — кивнула она. — Меня словно бы озарило под утро. Я поняла, о чем буду теперь писать. Как будто бы эта выбитая дверь рухнула мне на голову и привела мысли в порядок. И знаете, что я решила?

— Что же?

— Я буду писать роман о… вашем горном отеле! Ну, не конкретно о вашем, но об очень похожем. То же замкнутое пространство, ограниченный круг постояльцев, отдаленность от цивилизации, странные персонажи из различных слоев общества — слоеный пирог под названием «уголок России», где представлен весь спектр нынешней жизни, вся суета сует и всяческая неразбериха: трагикомедия положений и ошибок, человеческих страстей и неудовлетворенных желаний, мечты и явь, реальное и потустороннее, вольница духа и темница разума, безумная любовь и страшная ненависть. И, конечно же, жизнь и смерть. А вы мне в этом поможете.

Она замолчала, блуждая глазами по стенам комнаты, воодушевленная и наэлектризованная, а я даже не нашелся, что ответить?

5

Только прозвучал гонг к завтраку, как в кабинет ко мне влетел Волколакский. Я в это время засовывал сумку с картинами в стенной сейф, решив рассмотреть их позлее, в свободное время вместе с Анастасией. Здесь у меня хранилась всякая документация, наличные деньги, а также охотничий карабин «Сайгак» и пять пачек патронов к нему. Это был большой сейф, оружейный, скрытый в шкафу.

— Все отправились в столовую, — сообщил маленький следователь. — Давайте-ка, пока они жрут, быстренько обшмонаем номера Флюговых и кавказцев. И кто еще у нас там остался? Мнишек эта да киношник. В крайнем случае Мишель нас прикроет — задержит в столовой кого надо.

— Пошли, — не раздумывая отозвался я. — Только Евлампию можно не трогать — она сейчас вся в творческом угаре, ей не до «Глории». Да и у Палясного совсем иные заботы — ждет прибытия съемочной группы.

Начали мы с первого этажа, с номера Шавкут-ханов. Я открыл дверь, и Волколакский стал споро перебирать вещи «мирных чабанов». И тотчас же наткнулся на пару спецназовских автоматов «Кедр», полдюжины гранат «РГ-1», два вальтера и кучу патронов.

— Ни хрена себе! — почесал в затылке следователь. — Арсенал для боевой операции. Я гляжу, ваш отель просто нашпигован оружием! У Гоголевых — ТТ, у Флюгова — тоже пистолетик, у Палясного наверняка какая-нибудь пиротехника со взрывпакетами, даже у мадам Ле Чанг я заметил вчера вечером кольт. Она колола им после ужина орехи. Правда, может быть, он не настоящий.

— Будем надеяться, — сказал я. — Женщинам доверять оружие никак нельзя. Хорошо еще, если только орехи колют, а то могут и черепушки. Ну а что вы думаете по этому поводу? — я указал рукой на арсенал, который лежал в отдельной сумке, в промасленной бумаге.

— Нужно сообщить куда следует, — ответил он. — Я свяжусь с областным отделением УФСБ. Пока же ничего конкретного предпринимать не будем. Вполне возможно, что Шавкут-ханы — это боевое прикрытие заказчика.

— А не готовят ли они какой-то теракт? — предложил я.

— И это не исключено, — кивнул Волколакский. — Например, захватить ваш отель. Тогда будет жарко. Не избежать жертв.

— Спасибо за перспективу. Может быть, мне с женой пока что уехать отсюда?

— Да не волнуйтесь вы так! Ну на какой ляд сдался им ваш отель в горах? Никакого общественного резонанса. Это вам не «Норд-ост», не Беслан. Скорее всего они просто везут оружие в Москву на продажу. Но мы им кислород перекроем, обещаю. А теперь пошли к Флюговым!

Семейство банкира занимало люкс из нескольких комнат. Здесь же жили и телохранители. У нас было мало времени, поскольку один из них мог вернуться в любую минуту. Но у выхода из столовой дежурил Зубавин, и мы рассчитывали, что он что-нибудь придумает — задержит Коку или Куку, в крайнем случае затеет с ними какую-нибудь ссору. На это он был мастер.

В портмоне банкира Волколакский обнаружил уже знакомое мне послание от неизвестного шантажиста. Флюгов зачем-то сохранил его.

— А бумага-то ваша, из отеля, — сказал следователь. — С голубоватым отливом. Я видел такую на стойке портье.

— Да, — согласился я. — Мы заказывали несколько пачек в Перми. Но это же естественно. Шантажист писал свое подметное письмо здесь, на том, что было под рукой. Он сидел в столовой и наблюдал за выражением лица Флюгова. Даже сделал заранее эту издевательскую приписку: «Кончай жрать, смотреть на тебя противно!». Большой оригинал, ничего не скажешь.

— Большой идиот, — возразил Волколакский. — Его же очень легко вычислить по почерку. Стоит лишь провести почерковедческую экспертизу. Скорее всего этот шантажист — новичок и никогда прежде не имел ничего общего с криминалом.

Я не стал спорить. Порывшись в вещах Эстер, мы ничего интересного не обнаружили. А у Катеньки Флюговой в сумочке нашли пару любопытных брошюрок, изданных полулегальной организацией АКМ — авангардом коммунистической молодежи. АКМ отличалась особо революционными и радикальными взглядами, лидеры ее требовали национализации всех природных недр и промышленности, отмены частной собственности, суда над олигархами и сибирских лагерей для всей либерально-демократической сволочи.

— Хороша дочка у папашки-банкира! — заметил Волколакский. — Вот какие идеи бродят в ее кудрявой головке!

— А так часто и бывает, — сказал я. — Отцы — миллионеры, дети — революционеры. И наоборот. Круговорот воды в природе, больше ничего. Вся наша российская история такова.

— Ладно, пошли отсюда.

Едва мы вышли из номера и я запер дверь, как в коридоре показались Кока и Кука. Они подозрительно посмотрели на нас, но ничего не сказали.

Еще четверо туристов прибыли в наш отель к полудню, воспользовавшись канатной дорогой. Встретил их в поселке Войгач Калистрат и первым же делом сообщил мне, что кабина-вагончик два раза останавливалась и зависала над ущельем: еще пара поездок и она совсем выйдет из строя.

— А местные жители ожидают завтра к вечеру небывалый снежный буран, — добавил он. — Со шквальным ветром, поскольку куры несутся как сумасшедшие, причем желтыми яйцами в крапинку — примета у них такая.

— Я в куриные приметы не верю, но к непогоде мы готовы, — отозвался я, принимая гостей. Двух мужчин и двух женщин.

Одна женщина была молода и хороша собой, другая — пожилого возраста, чопорная и сухая. Первая трещала без умолку, вторая проронила лишь пару фраз. Под стать ей был костлявый молчаливый мужчина с темным цветом лица и грустными воловьими глазами; упитанная мордень другого мне оказалась хорошо знакома — это был Антон Громыхайлов, мой сокурсник по институту.

— Ба! — воскликнул он. — Да это никак сам Сашка Тропенин! А я-то гадал: тот или не тот? В рекламном проспекте указаны лишь твои инициалы.

— Да и я не знал: верить или нет, что ко мне едет старый пьяница Громыхайлов? — отозвался я. — Но говорили, что ты давно в Штатах?

— Кому там нужны русские психиатры? Своих как собак нерезаных! Я теперь вообще другим делом занимаюсь.

— Каким же?

— Не скажу! — Он хитро подмигнул мне и поставил чемодан девушки на пол.

Молодая особа с волосами цвета спелой пшеницы в это время расспрашивала о чем-то Анастасию.

— Спасибо, дружочек, — небрежно бросила она Антону. — На чай после дам. Сейчас мелочи нет.

— Во дает! — радостно отозвался тот. — Знакомы всего час, а она уже вовсю хамит и понукает! Люблю таких.

С Громыхайловым мы в свое время были не то чтобы дружны, но приятельствовали. Потом, после окончания института и веселой студенческой жизни, наши пути разошлись. Сейчас мне показалось, что он нисколько не изменился: такой же большой, вздорный и пушистый, с улыбкой Чеширского кота. Вначале я подумал, что он с этой девушкой (или она с ним?), но теперь был почему-то даже рад, что ошибся. А молодая «пшеничная» особа забрасывала Анастасию вопросами, словно строчила из пулемета: есть ли в номерах душ? Что сегодня на обед и ужин? Сколько постояльцев в отеле? Кто повесил семерых братьев? Правда ли, что отсюда берут начало великие реки? Можно ли взять напрокат горные лыжи? Вертолет летает? По санному желобу можно съехать или башка отлетит? Собачки не кусаются? Как вас зовут?

— Анастасия, — сказала жена, успев ответить только на один вопрос. — Пойдемте, я покажу ваш номер.

— Еще увидимся! — бросила мне и Антону эта экстравагантная девушка в длинном вязаном платье и шарфике под цвет ее небесно-голубых глаз.

«Алиса Ширшинадзе», — записал я в регистрационную книгу.

Вторую особу звали Диана Васильевна Скоромордова. Она скупо сообщила мне свои данные и добавила зачем-то, что «приехала не отдыхать, а работать».

— Чем же вы собираетесь здесь заняться? — спросил я.

— Исправлять ошибки, — весьма странно ответила она, и Калистрат повел ее на второй этаж — туда же, куда отправились и Анастасия с Алисой из страны чудес.

А, может быть, страна чудес — это мой «Гостиный Двор»? Скорее всего именно так, поскольку четвертый гость оказался еще более загадочной и причудливой фигурой.

— Мезари. Захир. Хирург. Пуштун, — произнес он с явным акцентом.

— Что здесь имя, а что фамилия? — полюбопытствовал Зубавин.

— Первое — два, третье — профессия, последнее — национальность, — ответил тот. — Еще какие будут вопросы?

— Больше никаких, — сказал Мишель и повел его в свободный номер на тот же второй этаж.

Мой бывший сокурсник поглядел им вслед и усмехнулся. Он и в институте был очень смешливым, к тому же заядлый бабник.

— Побуду у тебя недельку и отправлюсь в Таиланд, — сказал он, блуждая взглядом по череде бутылок в баре. — Плескани-ка мне вон из той, пузатой! Напитки за счет заведения?

— Только для трезвенников, — ответил я. — Но тебя, по старой памяти, угощу бесплатно, как заслуженного алкоголика, поскольку ты и сам все выпьешь за эту неделю.

— Из твоих рук, Саша, я даже яд приму, — парировал он. — Ты все тот же, бродяга! Но я слышал, у тебя была клиника неврозов, где-то под Москвой?

— Все в прошлом. Теперь я — добропорядочный буржуа, владелец отеля, хозяйственник. С психиатрией покончено.

— Вот и у меня тоже. Потому что я понял одну простую медицинскую истину. Болезни мозга — все равно что грипп, такие же заразные, подхватить может любой, даже сам доктор. А главное, если лечить, то больной поправится через семь дней, если не лечить — то через неделю. Словом, все это туфта! Само рассосется. Или нет. Как фишки лягут.

Мы чокнулись пузатыми рюмками и выпили прекрасного армянского коньяка. Я вдруг понял, что действительно рад видеть Антона Громыхайлова. Во мне зазвенели какие-то ностальгические воспоминания: студенческое общежитие, бесшабашные ночные загулы, романтические свидания с длинноногими девушками, постоянное ощущение голода и зверский аппетит на все новое и неизведанное. О юность! Нет ничего краше и бестолковее в жизни.

— А кто эта рыжекудрая красавица? — спросил он. — Твоя жена?

— Если сделаешь в ее направлении хотя бы один шаг — убью, — пообещал я, памятуя о его привычках. — Ты-то сам холост?

— Всегда! — как жизненное кредо заявил Антон. — У тебя тут есть хоть какие-то развлечения? Кроме ловли клопов в подушках?

— Природа. Воздух. Горы, — сказал я. — Чего тебе еще надо? Все развлечения остались в Москве. Ты же не за ними сюда приперся?

— Нет, если честно. Хочется просто отдохнуть от цивилизации. В тишине и покое. Без нервотрепки и прочих потрясений.

— Этого я тебе не обещаю, — честно признался я. Слишком много непонятного начинало твориться вокруг отеля. Но конкретно уточнять я не стал. Да и Антон пропустил мои слова мимо ушей. Задал свой любимый и больной вопрос:

— А девушки, девушки красивые в твоей гостинице водятся? Окромя недотроги-супруги и этой Алиски?

— Мадам Ле Чанг из Гонконга, одна тысяча девятьсот тридцать первого года рождения, в крепкой сохранности.

— Нет, не годится, — покачал он головой. — С желтой расой у меня напряг. А еще кто?

— Литераторша одна. Инкогнито.

— Тоже время серебряного века? Вдова Бальмонта?

— Не совсем. Но шибко грамотная, коли книжки пишет.

— Интеллигенток не жалую, — отверг и эту кандидатуру Антон.

— Я тебе сваха, что ли? — разозлился я. — Ты мне тут эти свои штучки брось! Не в бордель попал.

— О! Да я уже и без тебя нашел! — воскликнул Громыхайлов, увидев, как в холл спускаются Эстер Флюгова с дочкой. И сразу же двинулся им наперерез с рюмкой коньяка в руке. Не знаю, что он им сказал, но уже через минуту они все вместе весело смеялись, а еще через некоторое время пили легкое божоле и оживленно переговаривались, словно давние знакомцы. Свой свояка…

А в холле в это время появилась Алиса Ширшинадзе, к которой уже «прилепился» Гибралтаров. За ними шел контр-адмирал Вахрушев, поскрипывая протезом. А следом выступал пуштун Мезари. И замыкали процессию братья Гоголевы. Все они расположились возле бара. Близнецы стали метать кости из деревянного стаканчика, играя в покер на числах, пуштун углубился в чтение какой-то потрепанной книжки, контр-адмирал начал раскуривать трубку и потянулся к бутылке рома, а Алиса продолжала говорить — не останавливаясь с самого прибытия в отель. Причем обращалась она не столько к поддерживающему ее за руку Гибралтарову, сколько ко мне, словно все это время я был ее непременным слушателем:

— …третий мой муж был грузинским дипломатом, и мне его фамилия почему-то понравилась, так что я ее оставила себе. Он, бедняга, утонул, купаясь в Севане, но я бы все равно с ним развелась. Вы не знаете, какая завтра будет погода? Ужасно проголодалась. Налейте мне немного вина. Да не вы! — шлепнула она по руке чернокнижника. — А вы! — и ткнула в меня пальцем. — Ну что за гадость вы курите? — эти слова уже относились к Вахрушеву. — А знаете, сколько мне лет? Всего двадцать два года, я никогда не скрываю свой возраст. И три раза замужем — ужас! Вы можете поверить?

— Отчего же нет? — с улыбкой ответил я, протягивая ей бокал.

— У вас интересные глаза, вы давно владеете этим отелем? Мы не встречались в Москве, в каком-нибудь ночном клубе? Мне ваше лицо знакомо. У вас нет сына? Никогда бы не подумала, что окажусь в такой дыре! Но я уехала на спор, сказала, что исчезну, — и улетела. Как птичка. Я похожа на чайку?

— Похожа! — бросил один из братьев Гоголевых, не отрываясь от игры. — Один к одному. Жаль, ружья нет.

— А вы близнецы, что ли? — поглядела в их сторону Алиса и прищурилась. — Как забавно! Мне доктор очки выписал, но я не ношу. Потому что они мне не идут. Делают меня слишком серьезной и умной. А женщина обязательно должна быть немного дурочкой, так мужчинам больше нравится. Вы согласны?

— Абсолютно! — важно кивнул Гибралтаров. — Утверждаю это как магистр оккультных наук, собаку съевший в мужской и женской психике.

— Собаку? — еще шире раскрыла глаза Алиса. — Вы это серьезно? И не было жалко?

— Собак и я ел, — промолвил контр-адмирал. — В Мукдене. Но надо выбирать черной масти, у них мясо мягче.

— Фу! Какие гадости вы все говорите! — отмахнулась от него Алиса. — И прекратите дымить!

Но тотчас же сама вытащила из портсигара тонкую длинную сигарету, а колдун поспешно щелкнул зажигалкой.

— Смешной ваш отель, — сказала Алиса, затянувшись. — Как какой-то пароход. Он не пойдет ко дну? Потому что я не умею плавать. Я вообще ничего не умею, если серьезно. И не хочу «уметь». Я хочу развлекаться и отдыхать. Разве это плохо? Разве это какое-то преступление? Разве я кому-то перешла дорогу?

— Гм-м-м!.. — издал неопределенный звук Вахрушев.

А молодая женщина продолжила:

— Жизнь ведь так коротка, а столько надо успеть! Везде побывать, все посмотреть, всему порадоваться!

— Вы — эпикурейка, — сказал я, испытывая к ней какую-то определенную неосознанную симпатию. Она действительно напоминала божью птичку, порхающую среди цветов в райском саду. Зачем ей и в самом деле трудиться, вить гнездышко? Она просто живет и веселится — оттого что живет. И другим от этого тоже радостно. Поэтому возле нее и собираются люди. Даже старый морской волк не мог скрыть улыбки, глядя на нее. А сейчас еще к нам присоединились и Зубавин с Палясным. Почти целый мужской взвод вокруг хорошенькой девушки с пшеничными волосами, столь похожей на Мерилин Монро.

Заглянувшая на минутку в холл Анастасия, поглядев на эту картину, ревниво усмехнулась и ушла. У нее появилась достойная соперница, претендующая на роль королевы «Гостиного Двора». В довершение всего вниз спустился Дима Дивов, насвистывающий какую-то песенку, и буквально остолбенел, уставившись на Алису Ширшинадзе.

— А вот и Димон явился, — сказала та, очаровательно улыбаясь.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

касающаяся истории «Гостиного Двора»

1

Они были знакомы, но знали ли, что встретят здесь, в горном отеле, друг друга? Вероятнее всего, нет, поскольку Дима Дивов был самым явным образом огорошен, а Алиса Ширшинадзе хоть и не смутилась (это состояние ей было, на мой взгляд, вообще чуждо), но, по крайней мере, приумолкла на целых двадцать секунд. А после заверещала вновь, с еще большей энергией и силой, наверстывая упущенное время.

— А мне кто-то говорил, что ты отправился в круиз? А ты в горы забился! Может быть, перепутал отель с кораблем — они очень похожи, только плывут в разные стороны, а мы — вновь на одной палубе, вот дьявол!

— Димочка, кто это? — спросила из глубины холла Катюша Флюгова, невеста певучего какаду.

— Я, деточка, его бывшая жена, — отозвалась за Дивова Алиса, — но только он для меня тоже умер, как бедный Гиви. Поверьте, что я вовсе не жаждала этой встречи, а приехала сюда совершенно случайно. Хотела скрыться от предновогодней суматохи и надоевших поклонников. Никто не верил, что я способна на такой шаг. А я ткнула наугад пальцем в кучу рекламных проспектов, и мой ноготь уперся в этот «Гостиный Двор». С чем я вас и поздравляю!

— Милости просим, — любезно сказал я. — Вы украсите наше общество.

— О да! Она — украсит, — кисло усмехнулся эстрадный манекен в кудряшках. — Она так «украсит», что елочные игрушки не понадобятся, всех затмит, всех позолоченных зайцев с белочками.

— А вы что-то против имеете? — спросил у него Гибралтаров.

— Он просто не может мне простить, что я от него ушла! — засмеялась Алиса. — Но нельзя же находиться замужем целый год, тем более високосный!

— Действительно, — согласился Зубавин. — Это нонсенс какой-то. Такое даже Хельсинское соглашение запрещает. Так это ваш второй муж?

— Нет, первый. Мне тогда как раз исполнилось восемнадцать, а Димка только-только делал первые шаги на эстраде, большей частью в кабаках пел да шлейф таскал за одной примадонной — куклой на чайнике.

— Не надо о прошлом! — фальцетом выкрикнул голубок.

— А почему не надо? — засмеялись братья Гоголевы. — Кто же твою подноготную не знает, шут гороховый? Был дешевой попсой, таким и остался!

— А я с вами вообще не знаюсь! — огрызнулся Дивов. — Кто вы такие? Да еще на одно лицо.

— А чем тебе наше лицо не нравится? — братья Гоголевы вскочили с кресел. Сжали кулаки.

Назревал скандал, если не мордобитие.

— Тише, мальчики, тише! — вмешалась сама Алиса. — Ну чего шум поднимать? Все же действительно далеко в прошлом. Ну, были мы женаты, а потом я ушла. Надоело.

— Не она, а я сбежал, — вставил Дивов, подсев к Эстер, Катеньке и Антону, — подальше от братьев Гоголевых, которые продолжали метать в его сторону молнии.

— А ты мне ничего об этом не рассказывал! — обиженно произнесла Флюгова-младшая, будущая террористка.

— Мала еще! — отмахнулся тот. — Да и какая разница — на ком я был женат? Нашей любви это не помеха.

Теперь как-то нервически засмеялась Флюгова-старшая.

— Нашей любви, — с нажимом сказала она, — это действительно не помеха. О нет! Мы прекрасно можем ужиться даже вчетвером. И еще кому-нибудь местечко найдется, — при этом Эстер выразительно посмотрела на Антона Громыхайлова, который будто бы случайно опустил руку на ее колено.

Он тоже засмеялся, весьма довольный такой шахматной комбинацией.

— Вот когда уже можно производить съемки, — проворчал Палясный. — Чего ждать? Такое интересное кино получается…

— Однако я еще не дорассказала вам о своей бурной семейной жизни, а это сюжет не только для кино, но для настоящего романа с продолжением! — вновь затараторила Алиса Ширшинадзе.

— У нас есть тут одна сочинительница, можно пригласить, — сказал Мишель. — Опишет в лучшем виде, стилизует хоть под «Чайку», хоть под «Анну Каренину». Чего изволите? Попасть в финале под поезд или утонуть в речке?

— Утонула Муму, — напомнил Палясный, — а Нина Заречная просто скурвилась.

— Я хочу жить и танцевать, а не лежать на шпалах или на дне озера Севан, — ответила Алиса, излучая обезоруживающее очарование. — Ведь Гиви меня едва не увлек за собой, вцепившись в ногу. Он тоже не умел плавать. А спас меня мой будущий любовник, у которого оказался сложный выбор: тащить из воды своего друга или его жену? Он выбрал молодую красивую женщину.

— Правильный выбор, — кивнул Мишель. — По крайней мере, с сексуальной ориентацией у него все в порядке.

— Да, но, к сожалению, несколько позже он тоже скончался, от сердечного приступа, в постели, среди ночи, прямо в моих объятиях. Я очень переживала.

— Просто «Основной инстинкт» какой-то! — сказал Палясный. — Вы — роковая женщина.

— Хилые вам попадались спутники, — заметил контр-адмирал.

— А что, ваш второй муж тоже умер? — спросил Зубавин.

— Почему? Нет. Жив-здоров и даже ближе, чем вы думаете, — Алиса рассмеялась. — Он узнал, что я еду в горный отель и также бросился покупать билет. Замучил меня своим преследованием. Да вон он сидит — уткнулся в книгу! — И молодая женщина показала пальчиком на пуштуна Мезари Захира. А тот даже не пошевельнулся, продолжая читать. Словно его тут и не было.

2

В самый разгар событий, в кульминационный момент, когда два десятка глаз уставилось на загадочно-невозмутимого Мезари Захира, в холле появился банкир Флюгов. Он прямиком направился ко мне и шепотом произнес:

— Александр Анатольевич, мне нужна ваша помощь, пойдемте скорее.

Жаль было уходить, расставаться со столь интересным обществом, но я вынужден был выполнить просьбу моего богатого постояльца. Мы поднялись в его люкс, где Кока и Кука, как говорится, рыли носом «землю». То есть переворачивали мебель и копались в вещах.

— Что случилось? — полюбопытствовал я. — Проводите дезинфекцию? Так ведь последний клоп скончался от старости еще позапрошлым летом и был торжественно кремирован, как сын индийского народа, а прах развеян с вертолета.

— Мне не до шуток, — скривился Флюгов. — Дело приобретает серьезный оборот. Сегодня я получил новое послание от шантажиста. Уже не в столовой, а прямо здесь.

— Почтальон принес?

— Записка лежала в кармане моих брюк.

Флюгов выглядел весьма бледно, лоб его покрывала испарина. Телохранители продолжали перебирать вещи. Наверное, искали другие послания.

— Нужно быть очень ловким человеком, чтобы незаметно сунуть в ваш карман бумажку. Если, конечно, в этот момент брюки были на вас, — сказал я и подумал о фокуснике Гибралтарове: он один был способен на такой трюк.

— Кто-то проник в номер, — отозвался банкир. — Пока мы завтракали. Поскольку это были другие брюки, не те, которые на мне сейчас. А когда я вернулся и стал переодеваться, то и обнаружил записку.

— Вот как?

В номере банкира во время завтрака побывали я и Волколакский. Выходит, шантажист пробрался сюда до или после нас. Если только это не сам следователь… Любопытно, но подметные письма начали появляться именно с его приездом в отель. Одно — вчера в обед, другое — сегодня к завтраку. Очередное следует ожидать завтра к ужину. Как пищевые добавки к еде. А что, если Волколакский не тот, за кого себя выдает? Удостоверение следователя прокуратуры можно подделать. Историю с бриллиантом «Глория» придумать. А самому в это время преследовать вполне конкретную цель. Но… слишком уж все это примитивно и грубо.

— Вот эта записка, читайте! — Флюгов протянул мне скомканный листок бумаги. — Теперь он требует драгоценности.

Я взял послание, разгладил его и начал читать. Вслух.

— «Жирный боров»!

— Я вас умоляю! — простонал банкир. — Ну уж вы-то хоть пропустите начало, не трепите мне нервы.

— Хорошо. Итак, «Баксы жду в Москве. А пока отдашь мне драгоценности своей жены и дочки. Кольца, серьги, колье, а также золотые часики. И твой «ролекс» с «паркером». Иначе обе женщины умрут. Если ты понял меня и согласен — встанешь за обедом из-за стола и прокукарекаешь три раза. Куда положить драгоценности — сообщу отдельно. И не вздумай никому говорить, я буду за тобой следить, жирный боров!» Ой, простите ради Бога, Семен Авизеэрович! Не хотел.

— Ладно уж! — махнул рукой Флюгов. — Ну и что вы обо всем этом теперь думаете?

Нет, решил я, это явно не Волколакский. Тот производит впечатление человека умного и опытного. А тут какой-то идиот писал. Или теперь такие шантажисты пошли, на уровне детского сада? Либо он, напротив, дьявольски хитер и нарочно «косит» под дурачка. Чтобы замести следы. Вопрос сложный.

— Сложный вопрос, — отозвался я. — Но я бы на вашем месте прокукарекал. Чего вам стоит? Пока что это ни к чему не обязывает, а женщин может спасти. Мы же не знаем, что у него действительно на уме? Если это сумасшедший, то он способен на все.

— Вы так считаете? — задумался банкир. И снова махнул рукой с долей отчаяния: — А, ладно! Прокукарекаю. А там видно будет.

На том мы и расстались. Я вернулся в холл, но там все уже разошлись. Зубавин повел Алису Ширшинадзе на экскурсию к Семи Повешенным Братьям, а за ними увязались братья Гоголевы, Гибралтаров, Палясный и пуштун Мезари. Ушли куда-то и Громыхайлов с Эстер, Катенькой и Димоном. Очевидно, тоже на прогулку, к горному озеру Войкар. Об этом наш сообщил оставшийся в холле контр-адмирал Вахрушев.

— Чего-нибудь еще веселенькое произошло? — поинтересовался я.

— Да, — ответил моряк, подливая себе рома. — Драка получилась отменная.

— Какая драка? — насторожился я. — Кто с кем?

— Наваляли мы как следует этой английской матросне в Кейптауне. Столы в таверне ломались. А мой боцман ихнему шкиперу глаз выбил. Теперь тоже Нельсон! — И Вахрушев громко захохотал.

Я понял, что он сейчас пребывает в ином мире и совсем в другом времени. Плавает по волнам юности.

— Это здорово, — вежливо сказал я и тоже засмеялся.

— Но главное, — сурово поглядел на меня контр-адмирал, — чтобы в нашем святом деле гниды не заводились.

Возразить на это было нечего.

3

На обед Иоганн Яковлевич Адоскин приготовил любимое блюдо Пушкина — уху из окуньков, ершиков, сига, линя, осетра и лососины, а также печеный картофель с котлетами по-пожарски; на десерт — клюквенный кисель и блины с янтарным медом. Здесь он превзошел самого себя. Золото, а не повар. Не порицая ни французской, ни немецкой, ни какой другой кухни, я всегда утверждал как психиатр, что для всех нас в любых отношениях полезнее и здоровее все наше родное, русское, то что извлечено опытом предков и передано от отцов к детям, это уже даже не хлеб насущный, а лекарство. И касается это не только пищи, но всего, что укрепляет и лечит душу. А Александр Сергеевич остался бы доволен этим обедом. Может быть, даже и посмеялся бы, когда в самый разгар пиршества банкир Флюгов вдруг встал и, набрав воздуха, трижды прокукарекал.

Сидящие в столовой отложили ножи и вилки. А Семен Авизеэрович как ни в чем не бывало опустился на место и продолжил хлебать уху.

— Это уже по твоей части, — заметил мне Мишель. — Ты же у нас доктор.

— Отель находится в аномальной магнитной зоне, — напомнила Анастасия. — Наверное, это как-то влияет на психику. Главное, избежать эпидемии.

— Ничего страшного, — отозвался я и рассказал им о втором послании шантажиста.

— А этот парень — шутник! — усмехнулся Мишель.

— С чего ты взял, что он — мужчина? А если женщина? — предположила Настя.

Зубавин пожал плечами. Покосился на семейство Флюговых.

— Пожалуй, ты права, ведь шантажист затребовал женские брюлики, — сказал он. — А это говорит о том, что ему нравятся цацки, которые сами по себе могут стоить не менее полумиллиона долларов, включая золотой «ролекс» и паркеровскую ручку.

— В любом случае подождем третьего послания, — произнес я, не сомневаясь, что Флюгов поставит меня в известность.

…После обеда меня увлек в сторону Волколакский, поманив за собой и Зубавина.

— Я спускался в поселок, связывался оттуда с управлением ФСБ по Пермской области насчет Шавкут-ханов, — сообщил он. — Сейчас они их «пробивают» по базе данных. Словесный портрет сам составил и переслал по факсу. Мне сказали, что в любом случае пока что ничего не предпринимать. Возможно, они пришлют сюда человека. Если позволят погодные условия и завтра не начнется буран.

— А он неизбежно начнется, — заявил Зубавин. — Я получил еще одну метеосводку. Как минимум, с двадцать девятого декабря мы будем отрезаны от всего мира. Я даже свою «стрекозу» не смогу поднять в воздух. Очень большой риск.

— Значит, будем обходиться своими силами и действовать по обстановке, — сказал Волколакский. — Кстати, в поселке я видел вашу сочинительницу. Она шастала по домам и что-то выспрашивала. А потом отправилась на почту и дала кому-то телеграмму.

— Задумала писать новый роман, — пояснил я. — Из жизни отдыхающих в «Гостином Дворе».

— Но почему в таком случае она написала в телеграмме: «Отмените вылет курьера. Ситуация изменилась»? Это вам о чем-нибудь говорит? — задал вопрос следователь.

— Ты считаешь — речь идет о курьере с «Глорией»? — спросил Мишель. — Мы один раз уже обожглись с этой Евлампией.

— Я не могу исключать ничего. Профессия такая.

— А как ты вообще узнал текст телеграммы?

— У меня свои способы развязывать языки почтовых служащих, — похвастался Волколакский. — А теперь вот что. К вечеру нам надо обшарить номера новых постояльцев. Этой Скоромордовой, Ширшинадзе, Громыхайлова и пуштуна. Пуштун мне особенно подозрителен. Как бы все это аккуратнее провернуть?

— Нет проблем, — сказал я. — Сегодня вечером, после ужина, по моей просьбе Гурий Гибралтаров устраивает маленькое представление — с карточными фокусами, спиритическим сеансом и предсказанием будущего. Думаю, соберутся все. Это будет любопытное зрелище. Вот тогда и можно заняться вашим шмоном.

— А драгоценности растворять в воздухе будет? — спросил Мишель.

— Точной программы его выступления я не знаю, — ответил я и подумал о том, что на всякий случай Флюговым лучше держаться от него подальше. Не ровен час, он опередит шантажиста. Если только это не он сам.

— Александр Анатольевич! — обратился ко мне Волколакский. — Попытайтесь дать мне психологический портрет всех постояльцев, включая вновь прибывших. Это важно. Рассчитываю на вас, как на опытного психоаналитика.

— Что ж, извольте, — подумав, согласился я. — Это несложно. Начнем с Евлампии Мнишек. Крайняя степень нервного истощения и напряжения. Отсюда — раздражительность, частая смена настроения, завышенная самооценка. Под стать ей и Гибралтаров — в смысле отношения к себе и к людям: циничен, хитер, даже хищен и сугубо материален. О Шавкут-ханах ничего сказать не могу, здесь специфика горной нации, а там, как известно, коварство почитается за достоинство. Братья Гоголевы — типичное «поколение пепси», нераспаханная целина, над которой дуют ветры, меняя направление. Продукт ельцинской эпохи. Контр-адмирал Вахрушев — осколок прошлого, живет воспоминаниями, весь в себе. Супруги Шиншиловы — иной материал, продукт советского времени, таких демократы любят обзывать: совки. Нереализованные возможности, отсюда — латентная злость на окружающий мир. Мадам Ле Чанг — цельная натура, характер сильный, поистине нордический. Способна на поступок. А в наше время на поступок может решиться далеко не каждый. Например, такие бархатные куклы, как Эстер или Катенька, — вряд ли. Их удел — золоченые клетки. Так же, как и Дима Дивов — существо во многом беспомощное, легко управляемое, зависимое от других. Не такой Флюгов. Иначе бы он не сколотил себе огромное состояние на костях. Но сейчас он пребывает в несколько подвешенном состоянии, мечется, испытывает душевный надлом. Палясный — обычный трудоголик, кроме кино для него ничего не существует, спит и работает. Скоромордову пока что знаю мало, как и пуштуна Мезари. Но последний чем-то явно болен, кроме того, — холерик, пытающийся это скрыть за меланхолической неподвижностью. Антошка Громыхайлов — мой старый приятель, однокурсник, что о нем говорить? Был пьяницей и бабником, таким вроде бы и остался. Алиса Ширшинадзе… Да сами видели! Очаровательная девушка, если бы только хоть иногда молчала. Ее и расспрашивать ни о чем не надо — сама все выложит. Вот, пожалуй, и все.

— Забыл о телохранителях Флюгова, — напомнил Зубавин. — Может быть, это они-то его и шантажируют.

— В таком случае извилин у них на двоих даже меньше, чем я предполагал.

— Ну что же, — подвел итог Волколакский и несколько разочарованно вздохнул: — А я-то думал, что вы мне сразу назовете имя курьера и заказчика.

— Выбирайте любого, на свой вкус, — усмехнулся я. — Вам завернуть или по частям нарезать?

4

Картины, которые мы с Анастасией расставили вдоль стены в моем кабинете, представляли собой удивительнее зрелище. Это была действительно чудесная коллекция, собранная каким-то неведомым знатоком живописи. Большей частью они относились к школе «малых голландцев», свет на этих пейзажах и портретах то мерцал, то струился широким потоком, вспыхивал в листве, таинственно озарял дали, а белых и черных оттенков было бесчисленное множество.

— Я думаю, что здесь не только Фрагонар, но и Грез, Пикарт, Ван Вален, возможно, Франсиско Антоний Мелендес, — задумчиво говорила Анастасия, переходя от одного полотна к другому. — А вот это — наверняка Ю. Робер — портрет мецената Сен-Нона. Да, тут так и написано! Кстати, значительная часть собранных Сен-Ноном картин была вывезена из Парижа еще после войны с Наполеоном. Вполне вероятно, что она попала сюда, в Екатеринбург. Но чего гадать? Главное, это, несомненно, подлинники. Только в очень плохом состоянии. Необходима реставрация. Еще год-два — и они бы совсем пропали.

— Значит, мы с тобой стали обладателями самого настоящего сокровища? — произнес я, убирая картины обратно в сейф.

— Если только вдруг не появится их реальный хозяин, — кивнула жена. — Честно говоря, я даже боюсь держать такую ценность в отеле.

— Хозяин скорее всего давно умер. А «Гостиный Двор» со всем содержимым принадлежит нам. Так что беспокоиться не о чем.

В этом момент в дверь постучали. Признаться, по спине у меня пробежал холодок, будто это действительно с того света явился владелец картин за своей коллекцией. Я едва успел закрыть сейф, как в комнату вошел… всего-навсего Палясный.

— Аппаратура прибыла, — сообщил он и добавил: — А чего это на вас, Александр Анатольевич, лица нет? Случилось что?

Взгляд его упал на небольшой офорт, который я забыл убрать в сейф. Предположительно кисти Мелендеса.

— О-о! — произнес Палясный с нескрываемым восторгом. — А ведь мне говорили, что вчера здесь какой-то домашний аукцион был? И будто бы последнюю картину сняли с продажи? А это — если я не ошибаюсь — сам Мигеле Якинто Мелендес, начало восемнадцатого века? Поглядите, как вода на холсте блещет! И свет пульсирует. Я же, к вашему сведению, по первой своей профессии искусствовед. Так что не удивляйтесь. Мой конек — испанская и голландская живопись XVII–XIX веков. А у вас тут что, филиал Третьяковки открылся?

— Как открылся, так и закрылся, — отрубил я, переворачивая картину холстом к стене. — Так что вы там говорили про аппаратуру?

— Приехал мой оператор с видеокамерами и мониторами. Хорошо еще, что канатная дорога работает, а то бы пришлось тащить на себе в гору. Его ваш Смык встретил, в поселке.

— Пошли, — сказал я, выставляя Палясного из кабинета.

Киношник бросил последний взгляд на картину. Глаза его как-то странно блестели. «А ведь тебя не только съемки интересуют!» — подумал я.

Оператора звали Леня Беленький, он был долговяз и рыж. Я отвел ему номер на первом этаже, а видеокамеры установили на лепных карнизах в холле, ресторане и перед входом в «Гостиный Двор». Изображение должно было поступать на мониторы в моем кабинете. Вся работа заняла около часа. Из постояльцев, слава Богу, никого не было, и никто нам не мешал — не задавал глупых вопросов. Теперь можно было вести скрытые съемки этого дурацкого шоу. Кроме того, у Лени Беленького была еще компактная японская кинокамера, которая легко умещалась в нагрудном кармане, и высокочастотный диктофон со звукоусилителем. Экипирован он был по полной программе. Теперь оставалось только ждать режиссера и участников игры.

— Они прибудут завтра, — заявил оператор. — Я их всего на день опередил.

— Что хоть за люди? — поинтересовался я. — Не буйные, надеюсь?

— У нас было что-то вроде кастинга, — ответил Палясный. — Дали в газеты объявление, пришли сотни три. Я сам производил отбор. Им всем, прежде всего, хотелось халявного отдыха в горах. Но мне нужна была фактура, харизма участников. И чтобы они не оказались друг с другом знакомы. Я выбрал пятерых: страхового агента, пенсионерку, тренера по боксу, визажистку и молоденькую лимитчицу. Да сами увидите!

— И услышите, — добавил Беленький, проверяя микрофоны. — Но мне нужен постоянный доступ в ваш кабинет, к мониторам.

— Там у нас будет главный штаб, — сказал Палясный. Они уже все за меня решили! — Режиссеру нужно отвести люкс, он у нас дядечка капризный. И нервный. Артистическая натура, словом.

— Может и в лоб закатать, — усмехнулся оператор. — Бывали случаи. А пока пошли открытые площадки посмотрим? На природе тоже снимать будем.

— Ну, это уж без меня, — сказал я. — Сами выбирайте. А нервных мы лечить умеем, есть практика. Хоть режиссеров, хоть дирижеров. А хоть и коммивояжеров.

На том и разошлись. Палясный с Беленьким отправились к горному озеру, а я пошел на кухню — поглядеть, что готовит к ужину Адоскин? Он месил тесто и проворачивал через мясорубку мясо для сибирских пельменей, а помогали ему Анастасия и Калистрат. Параджиева и Смык убирали этажи. Зубавин, загрузив вертолет постояльцами, кружил над сопками. Все были заняты своим делом.

А Гибралтаров готовился к вечернему представлению. Он притащил на подиум в столовой свой реквизит, что-то бормотал, расхаживая по сцене. Колдовал и шаманил, не иначе. Интересно, чем он кормит своих змей из коробки? Впрочем, кажется, они могут не питаться месяцами.

— Духов вызывать будем? — спросил я чернокнижника.

— Обязательно! — раздраженно бросил он, продолжая расхаживать и бормотать. Всем своим видом показывая, что я ему мешаю.

— Ну-ну! — сказал я и удалился.

Вышел на крыльцо, вглядываясь в горные хребты и вершины, над которыми крошечной точкой кружил вертолет Мишеля Зубавина. Вообще-то, по технике безопасности ему полагался второй пилот — и им со временем должен был стать я. Навыками я уже владел, но права покуда не получил. Начинало быстро смеркаться. Так всегда бывает в горах: только что еще светило яркое солнце, но вот оно уже стремительно катится куда-то за горизонт, а небосклон как бы наливается свинцовой тяжестью и темнеет, словно огромный колодец над головой. Пора Зубавину возвращаться. Вместе с ним на борту находились Флюговы, Дима Дивов, пуштун и Алиса Ширшинадзе.

Я обернулся и поглядел на свой отель, в котором уже зажглись окна-иллюминаторы. В одном на них увидел супругов Шиншиловых, которые поспешно задернули штору. Не хотели никого пускать в свою частную жизнь. Из другого окна высунулся Антон Громыхайлов, присвистнул и помахал мне рукой, в которой была зажата бутылка смирновской. Я отвернулся. По тропинке от крепости Семи Повешенных Братьев поднимались братья Гоголевы с лопатами наперевес. Видимо, копали, искали зарытый клад. О люди! Никак не поймут, что подлинное сокровище не прячется в земле, а таится внутри нас и в твоем ближнем.

А с ближайшего горного склона спускались на лыжах мадам Ле Чанг и контр-адмирал Вахрушев. Протез нисколько не мешал ему кататься, а обилие закаченного внутрь рома лишь придавало больше устойчивости. А где же сейчас находятся кавказцы? Я прислушался к урчанию мотора канатной дороги. Так и есть, к отелю поднималась кабина-вагончик. Ползла по воздуху, как летучая черепаха. Приблизившись к смотровой площадке, с урчанием замерла.

Дверь открылась и на землю сошли прибывшая утром невзрачная Скоромордова, Евлампия Мнишек и оба Шавкут-хана. Что-то им было надо в поселке. Что-то им не сидится на месте…

— А мы во всем разберемся! — словно угадав мои мысли, произнес оказавшийся вдруг рядом Волколакский. И пристально поглядел на Скоромордову.

5

Братья Гоголевы побросали лопаты возле сарая, мадам Ле Чанг и контр-адмирал сняли лыжи, Шавкут-ханы быстро скрылись в отеле, ни на кого не обращая внимания, а Волколакский попытался завязать беседу со Скоромордовой, но та лишь буркнула что-то неопределенное и, достав старинный лорнет, поглядела на маленького следователя так, словно перед ней оказалась говорящая блоха, которую лучше всего тотчас же раздавить ногтем. Меня же Евлампия Мнишек поманила за собой, в сторону от посторонних ушей.

Мы обошли вокруг «Гостиного Двора» и остановились.

— Я сегодня уже второй раз спускалась в поселок Войгач, — доложила мне сочинительница. — Первый раз дала телеграмму в издательство, чтобы они не присылали курьера за новой рукописью — у нас была договоренность, что я закончу роман к Новому году. Я, знаете ли, не доверяю всякой там электронной почте. И с бандеролями не хочу связываться — кругом воры, так и норовят сюжет схавать. Да к тому же и самого романа нет, не получилось. Это и к лучшему. У меня уже родился план совершенно иного, качественно отличного от всех моих предыдущих книг произведения.

— Поздравляю! — больше мне сказать было нечего.

— Но главное не в этом, — продолжила эта Жорж Санд отечественного разлива. — Главное в том, что мне удалось выяснить кое-что интересное о вашем «Гостином Дворе», пока я ходила по домам и расспрашивала местных жителей. Я умею растормошить людей, ведь когда-то была совсем неплохой журналисткой. Правда, больше писала на кулинарные темы, но какая разница? Мастерство не ржавеет.

— Не сомневаюсь.

Возле нас стали крутиться мои вальдхунды, словно и им было любопытно, что узнала литераторша-кулинарка.

— Так вот. Дом ваш очень старый, ему без малого почти два века, и построен он был как загородная резиденция вице-губернатора края. Но с тех пор, конечно, много раз перестраивался, менял конфигурацию, несколько раз горел, его даже накрывала лавина. В которой, кстати, погибло полтора десятка человек. Да и при пожарах имелись жертвы.

— Хм-м. А к чему вы это ведете?

— Сейчас узнаете.

Евлампия почему-то понизила голос и тревожно оглянулась.

— У меня такое ощущение, что за мной постоянно кто-то следит, — призналась она. — И все это из-за вашего… отеля. Не только потому, что он расположен в аномальной зоне, но и по той причине, что с ним связано много… нехорошего. Аура у него плохая.

— Я что-то не замечал, — сказал я, наглаживая вальдхундов. — Да и собаки ничего такого не чувствуют.

— Собакам все равно, им бы только хозяин был рядом. А вы знаете, кто был прежним владельцем отеля?

— Конечно. Некий Глоткин. Он чем-то заболел и ему стали не подходить климатические условия.

— Сомневаюсь! — покачала головой Евлампия. — Если он и заболел, то душой и разумом и вынужден был бежать отсюда как можно скорее. Что ожидает и вас с супругой.

— Не пугайте меня. Я не суеверен, да и не терплю мистики.

— И тем не менее все здесь пронизано мистическим, я бы даже сказала, эзотерическим духом. Во-первых, водораздел двух частей света. Во-вторых, количество погибших тут людей. Безвинно погибших. А я еще не говорила вам, что здесь произошло несколько самых настоящих убийств?

— Имеете в виду Семь Повешенных Братьев?

— Не только. Их казнили в другом месте, недалеко отсюда, а я узнала по крайней мере о трех конкретных убийствах в вашем доме. Первое произошло в середине девятнадцатого века под Новый год.

Мнишек стала загибать пальцы как-то очень уж торжественно.

— Предание об этом сохранилось до сих пор. Дом в то время уже поменял хозяина и перешел от потомков вице-губернатора к местному промышленнику и богатею Смыку…

— Как вы сказали? — перебил я, несколько опешив.

— Смык, — повторила Мнишек, — кажется, Игорь Пантелеевич.

— Продолжайте.

Теперь я стал слушать с особым вниманием. В голове начали бродить всякие мысли. И почему моего нынешнего Игоря Смыка недолюбливают в поселке, и отчего там вообще косо смотрят на «Гостиный Двор». Возможно, причина кроется именно в прошлом.

— Так вот, этот Игорь Смык зарезал кухонным ножом свою собственную жену, а потом застрелился из охотничьего ружья сам. Местные жители уверены, что теперь оба они каждый Новый год являются в этот дом и бродят по комнатам. Продолжают выяснять отношения. Недолюбили друг друга, недоговорили и недовыяснялись. Их будто бы даже видели и в поселке, где они оборачиваются волками и пугают людей и собак. Вурдалаки, одним словом.

— Хм-м!.. — издал я неопределенный звук. А вальдхунды навострили уши, глядя на Евлампию Мнишек. И почему-то глухо зарычали, будто поняли, о чем идет речь.

— С легендой этой связана еще одна вещь, — продолжила сочинительница. — Смык успел оставить какое-то завещание, в котором заключено не то пророчество, не то прогноз о том, что произойдет в этом доме в следующие двести лет. Ему открылась какая-то истина перед смертью. Перед тем, как он спустил курок охотничьего ружья. А завещание будто бы успел прочесть кто-то из его слуг и пересказал своей невесте в поселке. Та также кому-то разболтала, прежде чем они оба не сорвались случайно в пропасть. Поэтому о завещании знают, но не могут его найти.

— А что же в нем? — спросил я.

— Ну… говорят, что Смык четко написал — когда в этом доме произойдут новые убийства, когда будут пожары и когда сорвется лавина. И все это произошло день в день — тютелька в тютельку! Второе убийство случилось в пятидесятых годах прошлого века, опять же под Новый год — на этот раз жена прикончила мужа — топором. А затем отравилась уксусной эссенцией.

— История повторяется, только наоборот, — сказал я. — Первый раз в виде трагедии, второй…

— Хорошенький фарс, — усмехнулась Мнишек, продолжив мою мысль.

— А как же произошло третье убийство? — спросил я. — И когда?

— Четыре года назад.

— И конечно же, свола под Новый год?

— Вы угадали. Ваш Глоткин уже был хозяином отеля.

— Хотите сказать, что это он кого-то замочил? Жену, по исторической логике событий? Или… она его, а он после материализовался и впарил отель мне?

— Нет, — серьезно ответила Мнишек. — Убили одного из постояльцев. Надушили шнурком от ботинка. Было следствие, но убийцу так и не нашли. У Глоткина оказалось алиби, его в отеле в ту повогоднюю ночь вообще не было. Он застрял в поселке из-за бурана. Но самое любопытное в другом. Труп пролежал в доме два дня. Его снесли в подвал, чтобы сохранился до вскрытия и до приезда следователя. А когда тот прибыл — покойник исчез…

— Что за чертовщина? — изумился я.

— To-то и оно! — торжествующе закончила Мнишек. — Буквально испарился из запертого подвала. Нет тела — нет и дела. Нет и убийцы, и самого преступления. Следствие было закрыто.

— Но ведь труп же был, его видели постояльцы, переносили в подвал? — почти вскричал я.

— Да, был, — согласилась Евлампия. — Был и… не был. Вот такая история, которую, возможно, еще предстоит разгадать.

— Невероятно, — промолвил я, обдумывая услышанное. Во все это с трудом верилось. Вот уж действительно — мистика!

А Микки и Маус вновь глухо зарычали, глядя на приближающегося к нам Волколакского, поджав хвосты и вздыбив на загривках шерсть.

6

— Должен похитить у вас Александра Анатольевича, — важно произнес следователь, не обращая внимания на собак.

Мнишек смерила его равнодушным взглядом, а потом словно бы даже подмигнула мне, как заговорщик. Или мне показалось? Я еще не до конца пришел в себя от услышанного. Двухвековая история «Гостиного Двора», вице-губернатор, которому, возможно, принадлежала коллекция картин, дальний предок Игоря Смыка, зарезавший свою жену и оставивший странное пророческое завещание, череда убийств и пожаров, последнее преступление с исчезнувшим трупом, прежний хозяин Глоткин, столь поспешно продавший, можно сказать, избавившийся от отеля… Все это могло привести в скверное состояние духа, заставить задуматься. Тут еще эта история с похищенным бриллиантом «Глория» и брошью, шантаж Флюгова, Шавкут-ханы, напичканные оружием, предстоящее шоу «Здравствуй, я твоя Смерть» и многое другое. Включая тот вполне реальный факт, что нас кто-то запер в подвале. В том самом — тут я содрогнулся — из которого четыре года назад испарился труп…

Я решил обо всем рассказать Анастасии и Зубавину. Но не сразу, а чуть попозже, когда соберу разбросанные мысли в единое целое и сделаю какие-то предварительные выводы. Волколакскому же решил вообще пока что ничего не говорить, слишком он становился подозрительным и настырным.

— Встретимся позже, — кивнула мне Евлампия и пошла прочь.

— Ну, что у вас еще случилось? — грубовато спросил я у Волколакского.

— У меня — ничего, — отрезал он. — Скорее — у вас.

— Как прикажете это понимать?

— Канатная дорога вышла из строя.

— Эка невидаль! Мотор постоянно ломается, старый. Прилетит Зубавин и починит, не впервой.

— Не починит, — усмехнулся Волколакский, да как-то даже зло и мстительно. — Трос оборвался. Идите взгляните сами.

Этого я никак не ожидал и поспешил к смотровой площадке, откуда начинала движение вниз кабинка-вагончик. За мной почти вприпрыжку бежал следователь, делая маленькие шажки. Возле будки с двигателем на смотровой площадке уже столпился народ. А сама кабинка валялась глубоко внизу, в ущелье, представляя из себя груду искореженного металла.

— Никого в ней не было? — первым делом тревожно спросил я. Меня буквально холодный пот прошиб. Я представил себе изуродованные трупы постояльцев и, наверное, побледнел как полотно.

— Я в ней должен был быть, я! — ответил за моей спиной Волколакский.

— Уф-ф! — вырвалось у меня с облегчением. — Слава Богу!

— Слава-то слава, но что все-таки произошло? — задала вопрос мадам Ле Чанг. — Почему трос оборвался?

— Это и мне интересно, — сказал следователь.

Я поглядел на присутствующих. Тут находились братья Гоголевы, контр-адмирал, Антон Громыхайлов, супруги Шиншиловы, Скоромордова, Мнишек и Палясный с Беленьким. Вскоре к нам присоединились и вышедшие из отеля Шавкут-ханы, а также Игорь Смык и Калистрат. Вертолет с другими постояльцами еще не прилетел, он продолжал барражировать над ближайшей сопкой.

— Безобразие! — высказала общее мнение Скоромордова. — И это называется отель первой категории, со всеми удобствами! Очень удобно падать в пропасть из-за неисправной канатной дороги!

— А ведь мы совсем недавно поднимались на ней из поселка, — напомнила Евлампия. — Представить страшно, что бы произошло, если бы трос оборвался полчаса назад!

— Все в руках Аллаха, — произнес старший из Шавкут-ханов. — Это — судьба.

— Аллах Аллахом, а здесь налицо явная диверсия, — заметил контр-адмирал, разглядывая оборванный конец троса, который валялся на земле. К нему присоединился Волколакский. И тоже стал изучать стальные жилы на месте разлома.

Вертолет тем временем завис прямо над нами, затем пошел на посадку к бетонированной площадке возле «Гостиного Двора».

— Трудно сказать определенно, — вынес наконец свой вердикт следователь, — но мне кажется, что это не обрыв, а подпил. Уж больно гладкий срез. Три жилы подпилены, остальные оборвались сами под тяжестью кабины.

— Похоже на то, — согласился контр-адмирал, раскуривая свою трубку.

— Я даже не успел в нее влезть, — продолжил Волколакский. — Только включил двигатель, а кабина сама вдруг поползла вниз и — трос лопнул!

— Мы были рядом, — сказал Палясный, взглянув на Беленького. — Конец троса едва не отсек мне голову. До сих пор колени дрожат.

— Да, неприятное зрелище, — кивнул оператор.

— Ужасное! — поправила его мадам Ле Чанг. — У нас в Гонконге за подобную халатность владельца отеля отдали бы под суд.

— Это и у нас никогда не поздно сделать, — усмехнулся Антон, толкнув меня в бок. — Но ведь господин Тропенин здесь ни при чем. Трос-то подпиливал не он. А какой-нибудь кретин из местных жителей. Я в этом на сто процентов уверен! Типичная российская ненависть к буржуям. Жажда сделать мелкую или большую пакость богатому соседу-помещику. Вот кто-то, вооружившись лобзиком, и пилил ночью трос на горе Александра Анатольевича.

— Я так не думаю, — сказал Волколакский. — Аварию на канатной дороге хотел совершить кто-то… из нас.

Слова его прозвучали как удар грома, а после наступила зловещая тишина. Никто не хотел смотреть друг на друга. И это лишний раз говорило о том, что Волколакский, судя по всему, был прав. Я обвел взглядом присутствующих. Кто же этот злоумышленник и кого он хотел сбросить в пропасть? Или же ему было все равно кого? Кто же?

— И все-таки предлагаю принять мою версию, — произнес наконец Громыхайлов. — Так нам всем будет гораздо спокойнее. И вообще. Все хорошо, что хорошо кончается.

— А не начинается ли все только сейчас? — задал вопрос я.

ГЛАВА ПЯТАЯ,

с сеансом черной магии, пророчествами и вызыванием духов

1

Ответа на свой вопрос я так и не получил. Все стали как-то поспешно расходиться, словно услышали что-то неприличное, режущее слух. Около меня остались лишь Волколакский и Калистрат.

— Неладное творится в отеле, — промолвил я. — Теперь это окончательно ясно.

Вертолет уже сел на площадку, а сейчас к нам торопливо вышагивал Зубавин.

— Мы все видели, — сказал он. — Каким образом она сорвалась?

Волколакский пнул ботинком валявшийся на земле конец троса.

— Кто-то поработал пилкой для ногтей, — отозвался он.

— Или у кого-то железные зубы, — добавил Калистрат.

Зубавин присел и также стал рассматривать стальные жилы на срезе. Из отеля вышла Анастасия, присоединилась к нам. Она ничего не говорила, только прислонилась к моему плечу. Я обнял ее свободной рукой и произнес:

— Теперь тебе придется ходить в поселок за продуктами пешком. Или спускаться по санной трассе на крышке от самой большой сковороды.

— Мне становится страшно от всего этого, — всерьез ответила она.

— Ну, что скажешь? — спросил у Зубавина Волколакский.

— А что говорить? — буркнул тот. — Сами же все видите!

— Мне ясно одно, — промолвил я. — Подпил сделан не теми, кто последний раз пользовался кабинкой. А это были Евлампия Мнишек, Скоромордова и Шавкут-ханы. И другие приехавшие сегодня постояльцы этого сделать не могли — пуштун и Громыхайлов. Алису и прочих женщин я вообще исключаю. Тут поработал мужчина — нужна определенная сила, чтобы пилить стальной трос. И сделать это можно было только ночью. Не днем же — на глазах у всего отеля!

— Логично, — согласился Волколакский. — Но тогда возникает основной вопрос: кого хотели убить?

— Может быть, кого-то из новых постояльцев? — предположил Зубавин. — Или Флюгова? Но он не собирался пользоваться канатной дорогой, я знаю.

— А если замысел был направлен против съемочной группы, которая должна прибыть завтра? Против кого-то из участников этого шоу «Здравствуй, я твоя Смерть?» — спросил я. — Вот Костлявая и пришла бы за всеми сразу.

— А почему вы исключаете меня? — немного обиженно произнес Волколакский.

— Так это ты откусил трос? — усмехнулся Мишель.

— Я имею в виду, что сбросить в пропасть намеревались именно меня. Или я не представляю опасности для преступников?

— А кто вообще знает, кто ты на самом деле? — вопросом на вопрос ответил Зубавин. — Один из постояльцев, и все. Нет никакого повода тебя убивать.

— Хватит гадать, — остановила их спор Анастасия. — Пора ужинать. Калистрат, идите бейте в свой гонг, у Адоскина уже все приготовлено. Сегодня у него замечательный бифштекс с гречневой кашей.

Волколакский в последний раз заглянул в пропасть, где валялась сплющенная кабинка.

— Что-то даже аппетита нет, — пробормотал он. — Как подумаю…

Ужин проходил в относительной тишине и молчании. Об аварии старались не вспоминать. А потом началось обещанное представление Гурия Гибралтарова — мага, гипнотизера, экстрасенса, чернокнижника и повелителя духов. На сцене уже был расставлен реквизит новоявленного Калиостро, а ассистировали ему Параджиева и Игорь Смык. Зрители-постояльцы оставались за своими столиками, между которыми сновал Калистрат, предлагая горячительные напитки. Я же и Волколакский незаметно удалились, лишь только Гибралтаров приступил к карточным фокусам.

Первым делом мы проникли в номер Алисы Ширшинадзе на втором этаже.

— Ходим на шмон, как на работу, — сказал я, оглядываясь в комнате. Все вещи у нее лежали в беспорядке, брошены как попало. Девушка не отличалась аккуратностью. Конечно, много косметики, духов, кружевного белья, бижутерии… Одна из брошек привлекла внимание Волколакского.

— Знаете, на что это похоже? — произнес он, рассматривая украшение.

— На что же? — спросил я, уже предполагая ответ.

— На царскую брошь с бриллиантом «Глория», — сказал следователь. — Я ее с закрытыми глазами узнаю. Либо это она и есть, либо это великолепная копия со стразами. Но я не ювелир и не могу определить точно.

— Ну, конечно же, подделка! — отозвался я. — Какой кретин станет хранить похищенную драгоценность вместе с чешским стеклярусом?

— Кретин — нет, а вот кретинка — запросто. К тому же это как раз очень умный ход: спрятать золотое яичко среди обычных куриных. Если так, то Алиса — гений.

Подумав, я с ним согласился. Действительно, ход гениальный.

— И что вы теперь намерены предпринять? — спросил я.

— Изымать брошь нельзя. Мы еще не выявили заказчика. И все-таки неизвестно: копия это или нет? Подождем. Будем смотреть, с кем она контактирует.

— По-моему, она «контактирует» со всеми.

А на этот раз со мной согласился Волколакский.

Затем мы перешли в соседний номер, в котором обосновался Антон Громыхайлов. Мой старый приятель путешествовал налегке: пара свитеров, запасной костюм, полдюжины рубашек, несколько смен белья. Ничего интересного, кроме пистолета «Макаров» в стенном шкафу. Наплечная кобура свисала с вешалки, как галстук.

— Это даже уже и неудивительно, — промолвил Волколакский. — У вас в отеле вооружены все. Или почти все. Чем он сейчас занимается, вы знаете?

— Нет. Думаю, каким-то бизнесом. Из психиатрии давно ушел.

— Будем следить! — коронная фраза Волколакского оставалась неизменной.

Дальше был номер Дианы Васильевны Скоромордовой. Этой женщине было около пятидесяти лет. Один древний философ высказал мудрую мысль: человек есть то, что он ест. Я бы немного подправил эту фразу: покажи мне его вещи, и я скажу, что он за вещь. Так вот, характер Скоромордовой можно было легко определить по предметам ее быта и по одежде. Ровный, замкнутый, стремящийся к одиночеству, со скрытыми залежами эмоций. Словом, вещь в себе, почти по Канту. Кроме того, Диана Васильевна увлекалась эзотерикой.

На столике лежала книга известного московского прозаика Александра Трапезникова «Механический рай», посвященная этой теме. Я полистал ее и бросил обратно на столик.

— Мистика! — сказал я в ответ на вопросительный взгляд Волколакского. — Читал, не понравилось. А жена в восторге.

— Я предпочитаю мемуары, — отозвался следователь. — Особенно воров в законе.

Он выудил из сумочки небольшой черный пистолет.

— Это становится просто смешно, — заметил я. — Какая-то оружейная эпидемия.

— Нет, пистолет не настоящий, — сказал следователь. — Аэрозольный. Заполнен раствором олеорезина капсикума, стреляет красным перцем. Производство Тулы. Но выключает напрочь, минут на десять, хоть наркомана, хоть пьяницу, хоть бешеную собаку.

— Нам тут только бешеных собак не хватает!

— Будем следить.

Последним на этом этаже был номер Мезари Захира. Он тоже путешествовал налегке. А, в отличие от Скоромордовой, читал книгу-атлас по хирургии профессора Кононова. Лежали у него на столе и другие медицинские брошюры. А также много таблеток от бессонницы: реладорм, эуноктин, ноксирон, димедрол, валиум…

— Можно при желании усыпить весь «Гостиный Двор», — заметил я. — А также и поселок Войгач впридачу. Видимо, у него сильно расшатаны нервы.

Волколакского заинтересовал целый набор хирургических принадлежностей пуштуна, лежащих в отдельной сумке.

— Инструменты для маньяка, — сказал он, едва не порезавшись острым скальпелем. — Чикатило хренов!

— Но он же доктор, — отозвался я.

— А последить за ним все равно надо!

Мы вышли в коридор.

— Давайте-ка заглянем еще в одну комнату, — предложил я. — Это на первом этаже, в пристройке-флигеле.

Там жили Калистрат, Параджиева и Смык. Меня интересовал последний. Не выходил из головы рассказ Евлампии Мнишек, ее исторический экскурс в прошлое.

— Вы его в чем-то подозреваете? — спросил Волколакский, когда мы вошли в комнату Игоря Смыка. — Продукты из холодильника подворовывает?

— Еще ничего не знаю, — сознался я. — Просто так, на всякий случай. Он очень странный паренек.

Следователь лениво покопался в вещах Смыка. У него был вульгарный вкус: ядовито-зеленый галстук, жилетка из кожзаменителя, дешевый перстенек с булыжником, малиновые кальсоны. А у изголовья кровати лежал самоучитель по французскому языку.

— Смердяков какой-то! — фыркнул Волколакский, зажимая платком нос. Воняло тут как в привокзальном сортире.

— Никак в Париж собрался, — сказал я, указывая на самоучитель.

— Вот подобные русские больше всего-то Россию и ненавидят, — отозвался следователь. — Нет чтобы в себе и в своей берлоге навести порядок, убрать все, почистить, душу омыть. Им только за границу подавай — они будут немцам да америкосам в рот смотреть и копировать, копировать… Маргиналы сраные!

— Пошли отсюда, — произнес я. — Интересно взглянуть, что там вытворяет Гибралтаров?

— Занимается шарлатанством: превращает мечты идиотов в бесплатные талоны на питание, — ответил Волколакский.

И тут мы оба обратили внимание на пришпиленную к стене иллюстрацию, вырезанную из какого-то журнала. На ней был изображен человек-монстр с клыками и капающей с них кровью. Надпись внизу гласила: «Как я стал вампиром. Пособие к действию».

— Смердяковы в России не умрут никогда, — произнес следователь. — Они бессмертны, — и в сердцах плюнул на пол.

2

От карточных фокусов Гурий Гибралтаров уже перешел к другим полуцирковым трюкам. Он вытащил из кармана Палясного золотой «ролекс» Флюгова, а трубку контр-адмирала обнаружил в сумочке мадам Ле Чанг. Зал аплодировал. Затем стал по желанию присутствующих перемножать пятизначные числа и извлекать из них корки. Недоверчивая Евлампия Мнишек проверяла с карандашом на бумаге — все совпадало. Следующим номером программы был гипноз. Игоря Смыка Гибралтаров поместил между двумя стульями: одного из них тот касался затылком, другого — ступнями, так и висел, не прогибаясь, как бревно. Более того, на живот парня фокусник даже уселся, продолжая говорить:

— …а кто из вас хочет заглянуть в свое будущее? Не стесняйтесь, сегодня я могу предоставить вам такую возможность. Ну же, смелее!

— Я! — фальцетом пискнул Дима Дивов. — Поеду ли я на Евровидение?

— Нет, — ответил колдун, усаживаясь на Смыке поудобнее. — И вообще, ваша карьера поп-певца близится к закату. Помешает женщина, которая выйдет за вас замуж.

Димон покосился на Катеньку Флюгову, но ничего больше не сказал. Зато взял слово сам банкир:

— Меня интересует курс доллара в новом году, — важно изрек он.

— И напрасно, — колко ответил Гибралтаров. — Лучше бы больше внимания уделяли своей семье и личным делам. Там — корень всех ваших нынешних проблем. И бойтесь ходящих парой.

— Как это понимать, кто это? — заволновался Флюгов.

— Я все сказал, — скрестил на груди руки Гурий. — А курс доллара будет одиннадцать рублей сорок семь копеек.

— Это катастрофа! — простонал банкир, позабыв о «ходящих парой», которых ему надо опасаться.

Зубавин шепнул мне на ухо:

— Пара — это могут быть братья-близнецы Гоголевы или Шавкут-ханы. Ты понял?

— Чего ты веришь всяким глупостям? — отозвался я. — В таком случае это могут быть и Эстер с дочкой и даже телохранители банкира.

— А кто получит государственную премию по литературе? — спросила Мнишек.

— Никто! — отрезал провидец. — В будущем году ее решат не присуждать вовсе — борзописцы вконец исписались, а единственным претендентом будет Донцовцева, но и ее оставят с носом. И поделом!

Евлампия Мнишек-Донцовцева нервно заерзала на своем стуле, но промолчала. Тем временем Гибралтаров слез со Смыка и начал расхаживать по подиуму.

— Что подарит мне муж, когда я вернусь в Гонконг? — задала вопрос мадам Ле Чанг.

Чернокнижник внимательно посмотрел на нее.

— Ничего не подарит, — ответил он. — Поскольку уже семь лет, как он умер. Его прошили автоматной очередью.

— Верно! — охнула Ле Чанг. — Ловко. Как это у вас получается?

— Талант, мадам, исключительно сила таланта, — скромно поклонился Гибралтаров.

— А когда мы сдохнем? — прокричали братья Гоголевы. — Сколько еще жить-то? В вашем поганом мире!

— Да не так уж много и осталось, — любезно отозвался маг. Он закатил глаза и стал загибать пальцы, что-то высчитывая. Потом сказал:

— Четыре с половиной года — одному, второму — на три месяца дольше. Передозировка героина, если конкретно. Следующий!

— Ну и хрен с вами со всеми! — выразились братья Гоголевы.

— Хотелось бы вот что спросить, — подал голос Альфред Шиншилов. — Произойдут ли в ближайшее время какие-либо пандемии в Европе или Азии?

Вопрос этот заставил Гибралтарова на несколько секунд задуматься. Затем он уверенно ответил:

— Если я правильно понял, то пандемия — это биологическая катастрофа континентальных масштабов? Вроде коровьего бешенства, атипичной пневмонии или куриного гриппа? Да, непременно произойдет. И в самом скором времени. Ждите.

— Какие-то у вас все дурацкие прогнозы! — обиженно высказалась Алиса Ширшииадзе. — Даже слушать противно. Этот умрет, тот разорится, теперь еще пандемию какую-то выдумали! А нет за пазухой чего-то повеселее?

— Да, сеньорита, вы в новом году выйдете замуж за принца из Брунея. Осенью.

— Правда? — широко раскрыла глаза Алиса. — Как странно. А ведь меня в мае приглашают именно в Бруней! Неужели я там познакомлюсь с настоящим принцем?

— Я никогда не обманываю, — сказал Гибралтаров. — Но только вы будете его сорок восьмой женой.

— Ну вот! Взял и все испортил! — надула губки красавица Барби. — Даже помечтать не дал.

— Оставайтесь в России, голубушка, — посоветовала ей Анастасия и обратилась к чародею: — Какие забавные приключения нас ждут в новогоднюю ночь? К чему готовиться? Пожара не будет?

— Гм-м!.. Приключения? — Он как-то ядовито улыбнулся. — Если только считать «забавным» смерть.

После его слов наступила тишина.

— Вы сказали — смерть? — переспросила мадам Ле Чанг. — Я не расслышала.

— Да, — кивнул Гурий. — Смерть. Убийство, — и скрестил на груди руки, поглядывая на всех с высоты подиума.

А Игорь Смык продолжал неподвижно висеть между двумя стульями.

— Ну конечно же! — радостно прокричал Палясный. — Он же имеет в виду мое шоу «Здравствуй, я твоя Смерть, я пришла за тобой!». Это же игра, да и убийство произойдет понарошку. Все правильно. А мы-то перепугались.

Постояльцы оживленно задвигались, засмеялись.

— Я, господин хороший, вовсе не имел в виду никаких игр, — чуть ли не оскорбленно произнес Гибралтаров. — И вообще шутить не намерен. Прогнозы — дело серьезное. Как и сама смерть.

— Да будет вам! — замахал на него руками Палясный. — Вы, видно, тоже с телевидением связаны. Знаете о предстоящем шоу.

— Ни с кем я не связан! — вконец обиделся Гурий. — Кроме сил ада. Так и знайте! А будете мне мешать — я вас превращу в древесную жабу.

— Валяйте, — засмеялся Палясный. — Превращайте. Мы эти фокусы еще вместе с Игорем Кио проходили. Перепиливание женщин и так далее. Говорящая голова и тому подобное. Вы с какого канала?

— Выведите его из зала! — закричал Гибралтаров. — Он ломает мою энергетическую связь с потусторонним миром!

— Хилая какая-то у вас с ним связь, если ее так легко сломать, — заметил контр-адмирал Вахрушев. — Хрупкая. А я вот у вас ничего спрашивать не буду, мне плевать — что со мной произойдет в будущем. Со мной уже все случалось в прошлом и мне достаточно.

— Ответ, достойный Конфуция! — похлопала ему мадам Ле Чанг. — Вы мне, контр-адмирал, нравитесь все больше и больше.

Шавкут-ханы хоть и присутствовали здесь, внимательно слушая, даже посмеиваясь, но не проронили ни слова. Так же, как и Скоромордова. Она вообще делала вид, что дремлет. Молчал и пуштун Мезари Захир, не спуская глаз со своей бывшей жены Алисы Ширшинадзе. А Леня Беленький, сидящий позади всех, как я заметил, снимает все происходящее на камеру, прикрывая ее платком.

— Давайте переходите к вызову духов! — прокричал Антон Громыхайлов. — Кончайте базар с прогнозами, мы не в гидрометеостудии! Надоело.

— Ладно же, — зловеще проговорил Гурий Гибралтаров. — Хотя именно вам-то не мешало бы знать, что через восемь лет у вас разовьется метастаза в горле. Но это так, к слову. А сейчас мы проведем небольшой спиритический сеанс. Уберите со сцены лишнюю мебель.

Под «мебелью» он подразумевал два стула и Смыка. Последнего он, впрочем, привел в чувство, и тот обалдело спустился в зал, глядя на всех нас, как на инопланетян.

— Потушите свет! — приказал чернокнижник.

Калистрат щелкнул выключателем, люстра под потолком погасла. Остались гореть лишь два бра на стенах. Гурий зажег свечу и установил ее на рояле. По столовой поползли причудливые тени. Наступила тишина. Никто не хотел говорить, а тем более шутить. Атмосфера как-то сгустилась, вроде бы даже стало тяжело дышать. А фокусник подпустил еще какого-то дыма из ароматических смол. Только бы змей своих не выпустил, подумалось мне. А то мы тут в панике все друг друга передавим. Но Гибралтаров обошелся без ядовитых эф. Яда у него самого хватало. Он начал бормотать какие-то заклинания, делать руками пассы, а потом резко умолк, будто обессилел.

— Чью тень желаете вызвать на землю эту грешную? — замогильным голосом произнес он. И добавил, предупреждая: — Только не надо всех этих Наполеонов, Цезарей и Александров Македонских — они очень устали. Ленина еще можно, но не советую — орать начнет, как и Гитлер. Чего-нибудь попроще. Скромнее будьте, скромнее. И духи к вам сами потянутся.

— Старина, не играйте вы в эти опасные игры с дьяволом, — посоветовал из полумрака контр-адмирал. — Добром не кончится.

— Попросите моего третьего мужа, Гиви, — подала заявку Алиса.

— Тогда уж и моего, Чжана, — добавила мадам Ле Чанг.

— Обоих сразу, что ли? — спросил Гибралтаров. — Можно и так.

На сцене появилось какое-то свечение, похожее на облако. Потом оно разделилось на две половинки. А дыма стало еще больше.

— Попрошу не разговаривать, — предупредил фокусник. — И дышите в сторону, субстанции очень слабы, могут исчезнуть. Что хотите у них спросить?

— Далее не знаю, — сказала Алиса. — Как ему там, не скучает?

— А моему задайте всего один вопрос: где те драгоценности, которые он мне подарил? — спросила Ле Чанг. — Они исчезли сразу же после его гибели.

Гибралтаров начал вновь что-то бормотать, обращаясь к светящимся субстанциям. Те издавали какие-то попискивающие звуки.

— Хорошо умеет обращаться с химическими реагентами, — шепнул мне на ухо Зубавин. — И чревовещатель отличный.

— Значит, так, — произнес маг. — Ваши драгоценности украл слуга. Он же продал вашего Чжана гонконгской мафии.

— Я всегда это подозревала! — воскликнула вдовица. — Вернусь обратно — разыщу его и убью.

— Чжан не советует вам этого делать, — промолвил Гибралтаров. — Он говорит, чтобы вы выходили вновь замуж. За его младшего брата.

— Так ведь он же женат? — удивилась мадам.

— К тому времени, как вы вернетесь в Гонконг, его супруга уже скончается, — пояснил фокусник. — А что касается Гиви, то он шлет вам большой привет и просит непременно ехать в Бруней, к принцу. Там вы обретете свое счастье.

— Ага! Сорок восьмое по счету, — фыркнула Алиса. — Была охота! Нет уж, скажите ему, пусть сам катится в этот Бруней, а я поищу принцев где-нибудь в Европе. Говорят, они еще водятся в Дании.

— Последний из них, Гамлет, плохо кончил, — напомнил Палясный.

— Вот что, — произнес я. — Можете ли вы вызвать дух хозяина этого дома полтора века назад? Звали его Игорь Пантелеевич. И еще одного. Задушенного здесь же в 2001-м под Новый год.

Вновь наступила пауза и тишина. Мне показалось, что Гибралтаров как-то смутился. С подиума раздалось слабое попискивание. А два облачка вдруг начали быстро таять.

— Вот, черт! Моя энергия на исходе, — пробормотал чернокнижник. — Что-то творится в воздухе, я слабею… Происходит какое аномальное вмешательство… не могу больше… нет… все впустую… Поздно… включите свет! Немедленно включите весь свет и отворите окна!

Калистрат бросился выполнять его указания, а присутствующие в столовой вскочили со своих мест. Люстра под потолком зажглась. Гибралтаров стоял на сцене, раскачивался и тер ладонями бледный лоб. Или он очень искусно притворялся, или действительно что-то стряслось. Что-то такое, что не поддается законам разума.

3

Ночью все кошки серы, эта истина общеизвестна. Но ночью серы и все люди, особенно на экране монитора, если наблюдать за ними через скрытую видеокамеру, установленную в холле. Аппаратура была включена Палясным и Беленьким еще днем, а я, после несколько скандального представления Гурия Гибралтарова заработался в своем кабинете допоздна, разбирая старые записи, поскольку еще не оставил мысль написать учебник по психиатрии, основанный на прошлой клинической практике. Да и теперь прибавилось немало нового материала, учитывая мой опыт общения с постояльцами отеля. Они для меня были такими же пациентами, как и те, перебывавшие в «Загородном доме», в клинике неврозов.

Стрелки часов перевалили заполночь. Я уже начал зевать и случайно взглянул на мониторы. На одном из них обозначились две серые фигуры. Они только что вошли в «Гостиный Двор» через парадную дверь. Я даже услышал отдаленный звон колокольчика. Всмотревшись, я узнал любителей вечерних моционов. Это были Сара и Альфред Шиншиловы. Остальные насельники моего Ноева Ковчега уже давно спали. Так я предполагал. Высокочастотные микрофоны работали отлично, слышимость была в норме. И на сей раз лунатизм не имел никакого отношения ни к Саре, ни к ее мужу.

Они отряхнули веником снег со своей обуви и прошли к стойке бара. Собаки, покрутившись возле них и повиляв хвостами, вновь улеглись спать на свои коврики.

— Тебе чего налить? — спросил супругу Альфред. — Виски или коньяк?

— Хорошо, что здесь не надо платить за выпивку, — ответила Сара. — Давай и то и другое. Я что-то замерзла.

— Напитки входят в стоимость проживания, — кивнул муж. — А вот я плесну себе бренди. Холодно нынче. Но лед покрывает не все озеро. В центре есть полыньи. Это нам на руку, не надо будет бурить. Да и ручьи из него не промерзли.

— Потому что есть еще подземный теплый источник. И донное течение, — сказала Сара, грея в руках пузатую рюмку. — У нас все получится.

С этого момента я стал смотреть и слушать более внимательно. Меня заинтриговал их разговор. Зачем они ходили к горному озеру Войкур, которое Флюгов легко переокрестил в Эстер? Почему их интересуют лед и полыньи, а также подземные источники? Что вообще представляет из себя эта странная серая пара, блуждающая по ночам? И что у них должно «получиться»? Любопытно.

— Дорогуша, а ты не боишься последствий? — спросил вдруг Альфред.

— Я боюсь только одного: что мы не получим Нобелевскую премию, — ответила Сара. — Что о нашем открытии так никто и не узнает. А ведь это переворот в науке. Сам посуди: это стык медицины, биологии, генетики, а также новый виток системного оружия. Разве мало?

— Этим дуракам из нашего Минобороны показалось «мало», — уныло сказал муж. — Как, впрочем, и в посольстве США.

— Просто они нас приняли за сумасшедших. Но ничего, пусть теперь на себя пеняют. Вот когда узнают — тогда схватятся и локти кусать станут. Но будет поздно. Тогда уже условия будем диктовать мы.

— Да, ты права, — согласился Альфред. — Нам даже лабораторию дали лишь после десяти лет вколачивания порогов, а все эти яйцеголовые академики, бюрократы и генералы в штатском баклуши бьют да виллы строят. Скольких трудов нам стоило вывести этот штамм! В одном сомневаюсь: хватит ли биологически активной массы для заключительного испытания?

— Десяти миллилитров-то? С лихвой! — усмехнулась Сара. — Спрашиваешь еще! И место мы с тобой выбрали самое удачное.

Тут она тревожно оглянулась и добавила:

— Хватит болтать. Налей лучше немного еще.

Альфред встал, полез за бутылкой и плеснул в рюмки. Я терялся в догадках. Чем дольше слушал их, тем больше возникало вопросов. О каком штамме у них шла речь? Что за открытие в науке они сделали? И при чем тут Минобороны и посольство США? Мне стало как-то не по себе, я понимал, что Шиншиловы задумали провести здесь какой-то эксперимент, «заключительное испытание». Но с чем это будет связано? И каковы могут быть последствия?

Однако больше мне выяснить ничего не удалось. Что-то (или кто-то?) спугнуло претендентов на Нобелевскую премию.

— Тс-с, тихо! — произнесла Сара.

Они поспешно допили рюмки, пошли к лестнице и скрылись из поля видимости камеры слежения.

А колокольчик у входной двери вновь звякнул, и в холл с мороза вступил пуштун Мезари Захир. Он был весь запорошен снегом и вышагивал как тень отца Гамлета в предместьях Эльсинора — величественный и грозный, посверкивая белками глаз. Остановившись, он издал глухой стон. Затем сделал еще несколько шагов и снова:

— О-оо-ооо-о!

Наблюдать за ним было жутковато. Чего он так стонет? А тут еще вдруг стал приседать, выбрасывая вверх руки. Длилось это минуты три. Наприседавшись, пуштун лег на пол и начал перекатываться. Теперь не только я, но и вальдхунды глядели на него с изумлением. Собаки вскочили со своих ковриков и, думая, наверное, что это такая игра, бросились к Мезари Захиру. Так же стали кататься по холлу и подпрыгивать, повизгивая от радости.

— Брысь! — строго сказал им этот странный пуштун-хирург. — Фу!

Микки и Маус застыли, глядя ему в глаза.

— Если бы вы только знали, что за тяжкий груз я несу на своих плечах! — произнес Мезари, поглаживая собачьи головы. — О-оо-ооо!

«Что за груз?» — задал я себе очередной вопрос. А пуштун направился к лестнице и исчез. Вальдхунды же вновь улеглись на свои коврики. Но погрузиться в собачьи сны им опять не дали…

4

На сей раз в холл буквально влетели-ворвались (а откуда — я даже не успел разобрать, поскольку отвлекся от мониторов) братья Гоголевы и… Катенька Флюгова, банковская принцесса. Впрочем, чего ж удивительного? Молодое поколение быстро находит общий язык. А возможно, они были знакомы и прежде. Так, по крайней мере, мне показалось, едва я стал вслушиваться в их разговор. Уж больно фамильярно они себя вели. Все они уселись в одно кресло, Катенька — между близнецами, свесили кто куда ноги и стали курить одну сигарету на троих. Ясно, что забили в нее добрый косяк, и скорее всего не марихуаны, а плана. Потому что быстро поплыли, смеясь и дурачась.

— Катюха, а твой Димон ширяется? — спрашивал один из братьев, лапая «принцессу» за острые грудки.

— А то! — отвечала она, делая глубокую затяжку и словно полоща дымом рот. — Но он больше грибы любит. Галлюциногены всякие. Ему с Ямайки привозят.

— Плющит от них здорово! — согласился второй близнец. — Но башню напрочь сносит. Не, я мухоморы не уважаю. То ли дело — кислота! В самый цвет идет.

— Ты, блин, достал меня уже со своей кислотой и колесами, — возразил первый. — От тебя самого колбасить начинает! Говорю тебе: герыч с кокой — и кайф в натуре!

— А ласты склеить не хо-хо? Тебе что этот колдун нынче сказал? Еще четыре цикла — и аут.

— Я ему самому ласты склею, он у меня со жмуриками в прятки поиграет! — Братец вытащил из кармана револьвер и потряс им перед носом девушки.

Та засмеялась, будто ей показали фаллоимитатор.

— Ствол-то спрячь, — посоветовал второй близнец, любитель кислотных дождей.

— А может, рулетку крутанем? Или жила лопнула?

— Мальчики, вы чего? — встряла Катя Флюгова и засмеялась.

— Сегодня твоя очередь, — продолжил апологет герыча с кокой, передавая револьвер брату. — Я вчера на «собачку» жал.

— Ладно, хрен с тобой! — сказал близнец и взял револьвер. — Смотрите, придурки!

Катя хотела забрать пушку, но получила в лоб. Но не обиделась, а засмеялась. Братец же откинул в револьвере барабан, вытащил из него шесть пуль, оставив одну.

— Вот ведь идиоты! — пробормотал я, намереваясь бежать в холл. Но потом понял, что все равно опоздаю. И представил картину: продырявленная черепная коробка, бездыханное тело, мозги по всему полу… А Гоголев уже крутанул барабан, приставил дуло к виску и произнес:

— Будьте вы все прокляты в этом мире!

Затем нажал на курок. Но выстрела не последовало. Катерина снова засмеялась, как заводная кукла. Кислотный близнец сунул револьвер в карман. Братец его зааплодировал.

— Мне было бы жаль с тобой расставаться, — сказал он. — Все-таки я тебя, гада, люблю.

— И я тебя, — отозвался тот. — А вот брату нашему не повезло. Не его день оказался.

— Все там будем… И чем скорее, тем лучше. Катька, хочешь тоже попробовать? Дай ей револьвер, пусть крутанет.

Она засмеялась, протягивая руку за оружием.

— Нет, рано, — сказал несостоявшийся самоубийца. — Сначала ей надо задание организации выполнить. Я, как член Политбюро АКМ обязан проследить за намеченной акцией. И доложить товарищам.

«Что еще за акция?» — подумал я. Час от часу не легче! Сплошные сюрпризы от нынешних постояльцев. Никогда прежде не было такого беспокойного сезона. Мне даже на секунду показалось, что я сейчас нахожусь не в «Гостином Дворе», а вновь в своей прежней клинике — в «Загородном Доме».

— Пошли тогда сексом займемся? — предложила Катенька, не прекращая смеяться.

— И то дело! — согласились братья-близнецы.

И через минуту холл опустел.

Но ненадолго. Ночь оказалась любопытной и длинной. Вот только мне было жаль собак, которым постоянно мешали выспаться. Но на очередных гостей-привидений вальдхунды уже перестали обращать внимание. А в холл тем временем спустились контр-адмирал Вахрушев и мадам Ле Чанг.

— Что будете пить? — спросил моряк, поддерживая вдову под локоток.

— Я бы предпочла наше красное вино каулиян, но тут такого наверняка нет.

— Тогда попробуйте моего рома.

Вахрушев выудил из своего глубокого кармана бутылку. Налил в две рюмки.

— Ну, кан пей! — сказала мадам Ле Чанг. — Чтобы река обмелела!

— Э-э? — не сообразил тот.

— Это по-нашему соответствует вашему «пей до дна».

— Так вы кем себя все-таки сейчас считаете — русской или китаянкой?

— Сама уже не знаю, — ответила вдова и лихо опрокинула рюмку. Даже не поморщилась.

— Славно! — похвалил ее контр-адмирал и проглотил свою порцию. Потом наполнил рюмки вновь и стал раскуривать трубку.

— Дело в том, что я долго думала над этим вашим вопросом, — сказала мадам Ле Чанг. — И пришла к выводу, что нет ни русских, ни китайцев, ни евреев, ни негров. А есть образ жизни, есть традиции и есть историческая культурная среда. Ну и язык, разумеется. На каком языке думаешь, какое прошлое чтишь и на будущее какой нации работаешь — к тому народу ты и относишься.

— Вы умны, — коротко произнес Вахрушев. — Это редкость.

— Я изучала не только древнекитайских философов. И не все время стояла за плитой, кормя моего обжору Чжана. Бывали часы, дни и даже месяцы созерцания. Глубоких раздумий о смысле жизни и всего мироздания. Россия и Китай — это особые страны, все остальные так или иначе похожи друг на друга. Ну посудите сами: Америка — всего лишь матрица с Англии и Ирландии, Австралия вообще овечий клон с той же Великобритании, Европа вся смазана и перемешалась, к тому же в скором времени она превратится в слепок с арабского и индусского мира, об Африке и Латинской Америке говорить просто не будем. Израиль не государство, это система взглядов. Вы, мореплаватели, стали изменять структуру мира примерно с пятнадцатого века. Колумбы там всякие и прочее. Центры и окраины начали меняться местами. В океан вышел большой «Корабль дураков» на поиски райских кущ, земли обетованной, Утопии.

— Я на нем капитаном не был, — вставил Вахрушев, чокаясь с мадам Ле Чанг. — Продолжайте. Вас интересно слушать.

— В итоге мир разделился на западную и восточную цивилизации. А Россия и Китай так и остались срединными государствами, хотя и омываются морями. Россия — это не Европа и не часть Европы, она всегда двигалась на Восток — «навстречу солнцу», что вполне соответствует ходу православной литургии. И полностью противоположно «атлантическому» движению европейских народов. И Китай тоже не зря называют Поднебесной империей — он также идет «навстречу солнцу», только вертикально, потому что территории не хватает. Поэтому они близки друг другу, а я — русская и китаянка одновременно. Но между ними все равно рано или поздно — но в нашем веке — будет страшная взаимоистребительная война. А подтолкнут их к этому великий провокатор и мировой жандарм — Соединенные Штаты.

Мадам Ле Чанг замолчала, достала из кожаного портсигара папироску и задымила, весьма удовлетворенная своей лекцией.

— Знаете что? — произнес контр-адмирал. — Я моряк и не привык юлить. Поэтому буду откровенен и краток. Выходите за меня замуж. Мы с вами, похоже, одного поля ягоды.

Пауза длилась недолго. Мадам Ле Чанг улыбнулась.

— А и выйду! — ответила она.

Стоит ли говорить, что мне еще долго не удавалось оторваться от мониторов? Потому что ночное мельтешение продолжалось едва ли не до утра. Хотя можно понять и постояльцев. Кому хочется спать в преддверии Нового года, до которого оставалось всего четыре дня? Это почти всегда сильное нервное напряжение, стресс, ожидание какого-то чуда, свершения желаний. И истоки этого кроются в далеком детстве, когда мы еще безмятежно верим, надеемся и искренне любим мир. Вырастая же, обретаем глубину людской ненависти, глупости и пороков, но продолжаем ждать несбывшегося, как Ассоль на берегу моря. И к некоторым оно неожиданно приходит. То ли в виде пули из револьвера — для играющих в «русскую рулетку» братьев Гоголевых, то ли в облике мадам Ле Чанг — для контр-адмирала Вахрушева.

Они под ручку покинули холл, а через полчаса туда явились Эстер Флюгова и Антон Громыхайлов. Эти двое быстро нашли общий язык, еще утром, поскольку оба знали, чего хотят друг от друга. Вот и сейчас, глотнув коньяка, Эстер и Антон начали страстно целоваться и обжиматься, торопливо освобождаясь от мешающей одежды.

— Давай… прямо… здесь… — громко шептала жена Флюгова, снимая трусики и увлекая моего старого приятеля на ковер. А ему, насколько я знал еще по институту, было всегда все равно — где. Жеребцом он был отменным, племенным. И чести медицинского вуза не уронил. Пока его голый зад ходил ходуном, а не менее породистая кобылица стонала, я успел выпить чашечку и перекурить.

— Так вот что ты здесь смотришь по ночам! — раздался за моей спиной голос Анастасии. — Это что еще за порнофильм? Американский, конечно? Кто играет?

— Микки Рурк-Громыхайлов и Дженифер Лопес-Флюгова, — отозвался я. — Присаживайся. Хочешь кофе?

— Я тебя хочу, — сказала жена. — Ты почему спать не идешь?

— Заработался. А это — так, мелочи, постояльцы развлекаются.

Анастасия отвернулась от монитора, где произошла смена позиций.

— Выключи, — попросила она. — А то это сильно впечатляет.

— Тогда идем в спальню. На сегодня все.

Я поцеловал свою любимую жену, подумав о том, что Господь через свой небесный монитор наблюдает и за нами, и мы, пытаясь что-то утаить, выглядим столь же смешно и нелепо, как Эстер с Громыхайловым, поэтому лучше обнимать свою супругу, чем чужую, и не играть в прятки с Богом — подобно первым на земле людям, Адаму и Еве, поддавшимся искусительному греху. Однако наш затянувшийся поцелуй совпал по времени со сменившейся на экране картинкой: в холле появился сам банкир Флюгов в розовом халате, похожий на ширококлювого фламинго. За ним семенил кудреватый певец-песнопевец Дивов в кремовой пижаме.

— Это что это? Это как это? — грозно заверещал Семен Авизеэрович, глядя как Антон поспешно подтягивает штаны, а Эстер шарит по ковру в поисках кружевных трусиков.

— А, я говорил, я говорил! — поддал жару кукушонок.

— Миль пардон, — пробормотал мой однокурсник. — Виноват, исправлюсь… обстоятельства-с!.. Исключительно в пределах разумного, всего один раз. — Он понес какую-то ахинею. — Погодные условия таковы, что… магнитные бури, а то бы — ни-ни-с!..

— Да что ты перед ним оправдываешься! — сердито бросила Эстер. — Не мечи бисер перед свиньей, боров жирный! Уж сколько раз он-то мне изменял, даже с этим! — и ткнула пальцем в сторону Димона.

— Эстерка! — заорал на нее банкир. Да так громко, что по идее должен был очнуться весь отель. Хотя в нем, кажется, и так мало кто спал. Что и подтвердили две бородатые рожи, заглянувшие в холл. Это были Шавкут-ханы. Впрочем, они не стали долго задерживаться, лишь оба громко произнесли:

— Вах!.. Вах!.. — и скрылись.

— Эстер! — повторил Семен Авизеэрович, но тоном ниже. — Твое поведение меня шокирует и компрометирует. Я с тобой разведусь.

— Плевать! — огрызнулась она. — Ты мне по брачному контракту заплатишь столько, что не останется даже на метро. Я на тебя управу найду. Ты меня знаешь.

— А я тебя убью! — взвизгнул банкир.

— Никого ты больше не убьешь! — засмеялась жена. — Я тебя вообще в тюрьму посажу. И передачи носить не буду.

— Я буду, — вставил Дима. — Мне всегда жалко несчастных узников совести.

— Кретин! — заорал на него Флюгов. — Что ты несешь, орясина?

— А не проще ли вам как-то договориться? — подал голос Громыхайлов. — Чего ссориться?

Все они после его слов немного успокоились.

— Пошли в наш люкс, там и потолкуем, — решил банкир, запахивая халат.

И все четверо направились к лестнице.

— Пропал Антошка, — произнес я, поворачиваясь к Анастасии. — Теперь его примут в семью Флюговых.

— И задушат там в смертельных объятиях, — добавила жена.

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

в которой начинается шоу «Здравствуй, я твоя Смерть…»

1

Утром я записал в своем дневнике, который веду много лет подряд: «Сегодня 28 декабря 2005 года. Погода ясная, солнечная, легкий морозец, но к вечеру ожидается сильный буран, метель, вьюга. Надвигается циклон и продлится он, по прогнозам, неделю. Скорее всего мы будем закупорены в «Гостином Дворе», отрезаны от поселка Войгач и прочей цивилизации. Но отель может продержаться в таком «автономном плавании» хоть три месяца. Продовольствия хватит. Спиртного тоже. Мобильные телефоны работают. И я не сомневаюсь, что Мишель Зубавин сможет поднять свой вертолет, в случае чего, в любую непогоду. Он — ас своего дела. Но думаю, до чрезвычайного положения не дойдет. Хотя обстановка в «Гостином Дворе» мне не по душе. Как и Анастасии. У нее сильно развита интуиция, она предполагает, что к Новому году в отеле непременно что-то должно произойти. Что-то ужасное. Слишком многое сошлось в одной точке здесь, в горах. В этой аномальной зоне.

Попробуем разобраться, поразмышлять аналитически. Следуя заветам Роджера Бэкона о природе познания: через личный и философский опыт и через божественное вдохновение, то есть ту же интуицию. Итак, будем прежде всего исходить из того, что «Гостиный Двор» — это малый слепок с другого огромного Дома под названием Россия. И все проблемы, и болезни оттуда перенесены сюда, иначе быть не может. И общество то же, хоть проводи социологический опрос. Сейчас в отеле находится тридцать человек, включая обслуживающий персонал. В поселке Войгач ждут еще шестеро — участники шоу и режиссер; Зубавин за ними уже вылетел. Но мне-то, честно говоря, достаточно проблем и с теми, кто уже здесь. Начнем по порядку.

Первую головную боль привез с собой следователь прокуратуры Волколакский. Брошь с бриллиантом «Глория». Кто курьер и кто заказчик похищения? Подозревают всех. Дело это меня напрямую не касается, но неприятностей жди любых, поскольку тут замешана политика. На высшем уровне. И неизвестно, как все обернется.

Второе. Это уже касается «Гостиного Двора», вернее, его истории прошлого. Убийство четырехлетней давности и исчезновение трупа из подвала. Почему Глоткин так быстро и не сговариваясь продал мне отель? Кого здесь убили и кто преступник? И не связано ли это как-то с найденными мной картинами? А еще сюда можно приплюсовать и совсем древнюю легенду о прежнем хозяине — Игоре Смыке, также замешанном в убийстве и, несомненно, являющемся предком нынешнего моего Смыка. Который клеит себе на стенку морды вурдалаков и изучает пособие: «Как стать вампиром». А предок его оставил какое-то завещание — прогноз, где предсказал новые убийства под Новый год, да и сам является сюда из прошлого и бродит по закоулкам. Как и Семь Повешенных Братьев неподалеку. Хорошая подобралась компашка! Но это уже сплошная мистика, а я верю в реальные факты и предпочитаю потустороннему — прозу бытия. А факты таковы, что нами с Анастасией найдена бесценная коллекция и кто-то запер нас ночью в подвале. Не привидение же? Мне кажется, что все это как-то связано: и прошлое с его легендами, и четырехлетней давности преступление, и настоящее, и близкое будущее.

Теперь о нынешних постояльцах. Кто-то очень глупо и неумело шантажирует банкира Флюгова. Но он на взводе. В семье его полный бардак. А лучше сказать — бордель. Жена и дочь крутят с кем попало, сам он — тоже не ангел. Дима Дивов — любовник всех троих, кроме того, он еще и первый муж Алисы Ширшинадзе. Эстер угрожает при разводе брачным контрактом, а Катенька спуталась с авангардом коммунистической молодежи и готовит какую-то акцию. Таких дурочек легко вовлечь в любую секту или террористическую организацию. Про них говорят: в голове ветер, в жопе дым. Да еще наркотики! А контролируют ее братья Гоголевы, которые сами курят гашиш, колются и играют в «русскую рулетку». Один из этих «тройняшек» уже доигрался…

Какой-то эксперимент (испытание, акцию?) готовят и супруги Шиншиловы, биологи, мечтающие о Нобелевской премии, сделавшие некое открытие, связанное с вооружением. И выбрали они именно мой горный отель, возле которого находится озеро, являющееся водоразделом между Европой и Азией. Что-то явно замышляют и Шавкут-ханы, дядя с племянником, напичканные до зубов оружием; ведут они себя очень скрытно, ни с кем из постояльцев в контакт не входят. «Гостиный Двор» вообще переполнен всякими стволами и пушками. У Гоголевых — револьвер; у кавказцев — два «Кедра», гранаты, пара вальтеров; ТТ у Волколакского; дамский пистолетик у банкира, его телохранители Кока и Кука наверняка тоже вооружены; Громыхайлов имеет «Макарова»; аэрозольная пукалка — у загадочной Скоромордовой, да и у меня в сейфе лежит карабин «Сайгак». Надо, кстати, его смазать и на всякий случай зарядить. Все возможно.

Идем дальше. Если семейство Флюговых готово к разводу, то мадам Ле Чанг и контр-адмирал Вахрушев, напротив, близки к тому, чтобы пожениться. Наперекор прогнозу Гибралтарова, что она выйдет замуж за младшего брата своего погибшего Чжана. Но его прогнозы — дело темное, как, впрочем, и прошлое мадам Ле Чанг, которая имеет знаки гонконгской триады. А Вахрушев изучает ювелирные изделия и бриллианты, в том числе похищенную брошь. И точно такая же копия «Глории» валяется среди бижутерии Алисы Ширшинадзе. Или это оригинал? Вслед за ней в горы увязался ее второй супруг — пуштун Мезари Захир, который бродит по ночам по дому и стонет, а потом занимается физическими упражнениями, приседает и катается по коврам, рассуждая при этом о каком-то «тяжком грузе» на своих плечах. Его номер набит таблетками и лекарствами, полно всяких пузырьков и склянок в комнате Шиншиловых. Впору открывать аптеку. А у Гурия Гибралтарова вообще всякая колдовская гадость, включая ядовитых змей. И он предсказал «смерть в отеле» под Новый год. Но почему-то побоялся вызвать духов Игоря Пантелеевича Смыка и убитого здесь четыре года назад человека. Или не получилось, батарейки разрядились? Спекся наш Мерлин.

Что касается Евлампии Мнишек. Похоже, горный воздух пошел ей на пользу, она становится малость умнее и, возможно, напишет наконец что-то путное. Предпосылки к этому уже видны. В остальном — все по-прежнему. Иоганн Яковлевич Адоскин продолжает готовить изумительные блюда, Параджиева аккуратно прибирает в номерах, Калистрат следит за порядком и философствует, Игорек Смык выполняет всю черновую работу, Зубавин летает. Анастасия остается преданной и любимой женой. Да, чуть не забыл! Палясный, который оказывается не только кинодеятель, но и бывший искусствовед. Причем именно по «малым голландцам» и Мелендесу. Тогда кем же может обернуться его оператор Беленький — вулканологом или специалистом по древнегреческой литературе? Все смешалось в доме Тропениных, все… Нет ясности в этом полумраке. Невольно согласишься с китайским мудрецом Чжуан Цзы: вся тьма вещей — это распластанная сеть, и нигде не найти начала.

А вот, кажется, и вертолет летит».

Я захлопнул тетрадь и посмотрел в окно. Это возвращался на своей «стрекозе» Зубавин с участниками шоу-игры «Здравствуй, я твоя Смерть, я пришла за тобой!». Представление человеческих страстей и пороков продолжалось…

2

Палясный и я вышли из отеля навстречу спускавшимся из вертолета участникам телешоу. Их было пятеро плюс сам известный режиссер, он же и ведущий многих программ-развлекалок Николай Микитчик. Ну, его-то по сытой, наглой и вечно недовольной роже узнать было легко! Когда-то он, кажется, был музыкантом, а нынче занимался еще и подводным плаванием и автоспортом, а также не гнушался просвещать полуголодное население России кулинарными рецептами. Словом, тот еще фрукт! На меня Микитчик едва взглянул, а пухлую ладонь сунул как великое одолжение. Остальных представил Палясный.

Человек с перебитым носом был бывшим боксером и тренером, звали его Криволапов. Пожилая женщина носила фамилию Гусева, но походила на бегемота. Молоденькая симпатичная девушка прозывалась Машей Турусовой, она приехала в Москву из какой-то глухой ивановской деревушки. Еще одна особа средних лет выглядела как роковая восточная одалиска, и имя у нее было соответствующее — Фатима. Последним стоял тщедушный субъект в очках, страховой агент Клязьмин.

— Вот и все! — радостно сказал Палясный, заискивающе поглядывая на режиссера. — А номера, Александр Анатольевич, уже готовы?

— Параджиева заканчивает уборку, можно заселяться, — ответил я. — Участников мы поместим на первом этаже, как договаривались.

— А Николая — в люкс, на третий, рядом со мной, — подсказал Палясный. — Оттуда открывается удивительный вид на озеро.

— Говно это ваше озеро, — смачно изрек Микитчик. — Я сюда не красотами любоваться приехал, а работать.

И он, не дожидаясь приглашения, пошел к отелю. Палясный засеменил рядышком. Остальные участники шоу двинулись следом. Зубавин, заперев кабину вертолета на ключ, весело произнес:

— Так и не пойму толком, что же я к тебе привез: цирк, зоопарк или паноптикум? Или все вместе.

— Там разберемся, как говорит наш приятель Волколакский, — ответил я, и добавил: — Главное, чтобы из всего этого в конце концов не получилось анатомического театра.

— В котором последней фразой станет: морг закрыт, расходитесь! — поставил заключительную точку в нашем коротком разговоре Мишель.

«Как бы его слова не оказались пророческими», — подумалось мне…

Перед отелем меня поджидал взволнованный Флюгов, по бокам которого застыли два каменных телохранителя, словно Диоскуры.

— Пшли вон! — прошипел им банкир. — Но будьте неподалеку.

Кока и Кука отшагали метров на десять.

— Получили новое послание? — догадался я.

— Угу! — кивнул Флюгов. — Прямо на туалетной бумаге. Когда я сидел в сортире.

— Что, подсунули под дверь?

— Нет, было написано прямо на рулоне. Вот, читайте!

Подавляя брезгливость, я взял клочок мягкой туалетной бумаги, на которой синим фломастером было начертано: «Жир. бор., готовь драгоцен. Сложи их в полиэтил, пакет и выброси в 12 часов ночи из своего окна. Никому не говори. Если понял — встанешь за завтраком из-за стола и помычи, как корова. Иначе — смер». Шантажист, судя по всему, писал впопыхах, поэтому сокращал слова. Почерк был какой-то нервический, выдавал человека эмоционального либо находящегося в алкогольно-наркотическом опьянении. «Уж не дочка ли банкира сама этим баловством и занимается? — подумал я. — Но с какой стати?»

— Что делать? — спросил между тем Флюгов. — Как мне теперь поступить?

Я взглянул на часы: завтрак начинался через пять минут.

— Мычите, — произнес я. — Вы от этого не разоритесь. А к вечеру мы что-нибудь придумаем. Может быть, устроим под вашими окнами засаду.

— А драгоценности? Колье, серьги, кольца, «ролекс»?

— Сложите, как он пишет, в полиэтиленовый пакет. И держите при себе. Меня больше всего интересует, как он смог оставить послание на рулоне? И когда? Не иначе как ночью. Или же ровно перед тем, как вы пошли в туалет. Но для этого шантажист должен был незаметно проникнуть в ваш люкс, минуя телохранителей.

— И жену с дочкой, — добавил банкир. — Он что, невидимка?

— Вполне возможно, тут много разных привидений шляется, — кивнул я. — А если серьезно, то я бы поискал в вашем номере синий фломастер.

— На что вы намекаете? — подозрительно спросил Флюгов.

— На то, Семен Авизеэрович, что тут может быть замешан кто-то из вашего самого близкого окружения. Вы очень дружны со своей женой и дочерью?

— У нас идеальные отношения! — с вызовом сказал он. — Мы — самая счастливая семья на Рублевском шоссе.

«Какие же там тогда остальные семьи?» — подумал я. Но больше развивать эту тему не стал. Из отеля вышел Палясиый и направился к нам, но на его пути встали Диоскуры, как стена в Кремле.

— Мне надо переговорить с Семеном Авизеэровичем, — услышал я голос киношника. — Доложите немедленно!

Банкир был так озабочен последним посланием шантажиста, что ничего вокруг уже и не замечал. Один из его барбосов остался на месте, второй подошел к Флюгову.

— Босс, там вас один тип спрашивает, — сказал он.

— Что нужно этому козлу? — рассеянно отозвался банкир.

Телохранитель повторил его слова, прокричав своему напарнику:

— Что этому козлу нужно? Спроси.

Напарник (Кока или Кука?), придерживая Палясного ладонью, вопросил:

— Козел, тебе чего нужно?

Ошарашенный директор-распорядитель киностудии даже не успел обидеться, поскольку банкир издал новое распоряжение:

— Пропустите этого мудака.

Словесная эстафета повторилась.

— Этого мудака можно пропустить! — прокричал Кока (или Кука?).

А Кука (или Кока?) с чувством исполненного долга проговорил:

— Мудак, иди, тебя пропускают.

Палясный на каких-то ватных ногах и с изменившимся цветом лица подошел к нам.

— Семен Авизеэрович, вы разве меня не узнаете? — пробормотал он, почтительно выгибаясь.

— Ну! — буркнул тот. — Дальше.

— Только что приехал Николай Микитчик — ваш старый приятель, он узнал, что вы тоже здесь и приглашает на чашку чая в его люкс. Вы соседи.

— A-а, Коля… Приду.

В это время прозвучал гонг к завтраку.

— Впрочем, — добавил Флюгов. — Увидимся в ресторане.

3

Режиссер Микитчик, оказывается, был знаком не только с семейством Флюгова, но также и с Димой Дивовым, Евлампией Мнишек и Алисой Ширшинадзе. Все они вращались в одних кругах, посещали одни и те же ночные клубы и увеселительные заведения. Наверняка его было трудно чем-либо удивить, но и он застыл от изумления с полуоткрытым ртом, когда Семен Авизеэрович вдруг в разгар завтрака поднялся из-за стола и громко замычал:

— Му-у-уу-у…

Режиссер, сидевший рядом с ним, отложил вилку.

— Сема! — сказал он. — Ты сколько вчера вечером выпил?

— Ни грамма, — отозвался тот и плюхнулся на свое место.

— Это у него недостаток йода в организме, — колко объяснила Эстер. — А скажи-ка мне лучше, Коля, что ты тут собрался снимать?

— Еще сам не знаю, — пожал плечами Микитчик, — шоу придумал Палясный. А меня пригласила их студия «Ойкумена+». Гонорар устроил, вот я и согласился. Очередной телемаразм, так я думаю.

— А кто задействован? — спросила Катенька.

— Вон те полудурки! — Микитчик кивнул в сторону столика, за которым сидели все пятеро участников шоу.

Те отчего-то как по команде заулыбались — они не спускали глаз с режиссера, понимая, что он в этой игре — главный. А Микитчик вдруг уставился на мою супругу. Глаза его замаслились. Мне это совсем не понравилось. Анастасия же кокетливо улыбнулась знаменитому режиссеру. Что мне не понравилось еще больше. Мы сидели за соседним с Флюговыми столиком.

— Кто это прелестное дитя? — услышал я вычурный голос Микитчика. Он явно имел в виду мою супругу.

— Жена хозяина отеля, — сказала Эстер. — Тише. Он рядом.

— А хозяин кто?

— Он на тебя смотрит. Вас же знакомили.

— А что, я должен всех помнить? Их миллионы, а я один.

Микитчик вновь уставился на мою супругу, едва скользнув по моей физиономии взглядом. Анастасия слегка покраснела, но была, кажется, даже польщена. Я и не предполагал, что ей нравятся фильмы Микитчика. Или все дело в его громкой славе? Вот так, в один миг, от легкой волны моя семейная лодка почти налетела на мель…

— Какой интересный и импозантный мужчина, — тихо промолвила Анастасия.

Я не ответил. За меня высказался Зубавин:

— Его последняя, седьмая жена написала мемуары, где уверяет, что он давно импотент и пользуется, извините, специально сконструированными кронштейнами… ну, понимаете, для чего.

— Не верю! — вспыхнула Анастасия. — В его фильмах всегда столько любви и страсти!

— Так то в фильмах, — усмехнулся Мишель. — А в жизни — виагра и простатит.

— И все равно — не верю, — с убежденностью Станиславского, а также и Немировича с Данченко отозвалась жена. — Гениев всегда подвергают осмеянию.

— Так то гениев, — вновь усмехнулся Мишель. — А не киношушеру всякую, с которой, будь я Ларсом фон Триером или Бергманом, даже близко бы на одном поле не сел, если бы приспичило.

— Ты просто грубый нахал, — сказала супруга. — А он — натура утонченная.

Меня так огорчил весь этот разговор, что я не стал больше слушать, быстро допил кофе и вышел из-за стола. Покинув домашний ресторан, я столкнулся в холле с Волколакским.

— Нуте-с! — сказал он, довольно потирая руки. — Пока вы там завтракали, я не терял времени даром. Произвел досмотр личных вещей участников шоу и самого режиссера.

— Откель ключи слямзили? — спросил я, все еще пребывая в расстроенных чувствах. Прежде я как-то не замечал за собой чувства ревности. Наверное, оно таилось подспудно, в глубинах подсознания. А длительное пребывание в горах, в этой аномальной зоне словно бы обнажило все скрытое, выкристаллизовало то, что хотелось намеренно перечеркнуть. И очевидно, это касается не только меня одного: здесь, судя по всему, проявляется весь человеческий негатив. Стоит об этом подумать на досуге. Проанализировать психодинамику свою и других постояльцев «Гостиного Двора».

— Ключи я не лямзил, у меня скрепка, — ответил Волколакский.

— Что нашли? — деловито спросил я. — Оружие, наркотики?

— Нет, этого на сей раз не было. Но кое-что интересное нашлось. Хотя должен сразу сказать, я не верю, что среди вновь прибывших может оказаться курьер или заказчик. Те уже давно здесь. Обыск я сделал так, на всякий случай. Поскольку привык все доводить до конца. Как профессионал.

— Давайте по порядку.

— Хорошо, извольте. Итак, первым на этаже был номер боксера-тяжеловеса Криволапова. Этот Тайсон совсем не идиот, как может показаться на первый взгляд: у него в сумке лежит «Трактат о человеческой природе» Давида Юма и Шопенгауэр. Спрашивается, зачем тренеру Шопенгауэр? Он что, помогает правильно бить в зубы?

— А может быть, это мыслящий тренер, новой формации? А кроме того, у Артура Шопенгауэра есть замечательная мысль, касающаяся в том числе и бокса: «Люди подобны часовым механизмам, которые заводятся и идут, не зная зачем». Что это, как не инструкция к познанию себя и противника на ринге? И не только на нем.

— Ладно, не буду спорить, — махнул рукой Волколакский. — Но он все равно подозрителен. Как и Дора Пантелеевна Гусева, пенсионерка. Эта хранит у себя кучу всяких партийных билетов со своей мордой. Она, оказывается, чрезвычайно политически активна. Является одновременно членом партии коммунистов, нацболов, жириновцев, демократов, единороссов, консерваторов, правых, левых, зеленых и даже любителей пива.

— Ну и что? Это ее личное дело, не запрещено, — сказал я.

— Это нонсенс. Или маразм. А любой маразм — первый шаг к уголовщине. Но вижу, вы в этом ничего не понимаете. Перейдем к страховому агенту Клязьмину. У него, наверное, солитер, поскольку я нашел много противоглистовых таблеток.

— И это тоже вызвало ваше подозрение? Действительно, таких типов следует расстреливать на месте и закатывать в бетон.

— Просто держитесь от него подальше, — обиделся Волколакский. — И не ешьте из одной тарелки.

— Спасибо, не буду. Ну а остальные две?

— Маша Турусова — лимитчица из Ивановской области. Работает маляром на стройке. Сирота. Нашел справку из детдома. Собирает вырезки из журналов про Клаудиу Шиффер. И держит в своем чемодане охотничий нож.

— Может, хочет зарезать Клаву? Если доведется встретиться?

— Вам бы все шутить. А нож у молоденькой девушки — это серьезно. Это какой-то скрытый комплекс. Вы же психиатр, неужели не наводит на размышления?

— Гм-м!.. — изрек я, и больше ничего.

— И наконец, Фатима-Зебениссо Рустамовна. Визажист, парикмахер и массажистка. Леди с Востока. Вернее, из Средней Азии. Не знаю, какая она массажистка и парикмахер, но в потайном кармашке ее сумочки я обнаружил второй паспорт. По которому она вовсе не Кибирова, а Гульназы Хамадова! — Волколакский торжествующе поглядел на меня. — Это ли не интересно?

— Любопытно, — пришлось согласиться мне. — Ну а что же сам режиссер?

— Привез с собой очень много видеокассет. А что на них записано — мне смотреть было некогда, как вы сами понимаете. И все они не подписаны, только стоит шифр. Буквы и цифры.

— Какой-нибудь рабочий материал, — предположил я.

— Возможно, — кивнул Волколакский. — Но мы можем это сами проверить и убедиться. Поскольку одну из кассет я спер.

— Вы растете в моих глазах, — сказал я, не имея в виду ничего обидного для низенького следователя, которому любое упоминание о росте было не по душе. — Сейчас же пойдем и прокрутим, — быстро добавил я, чтобы как-то смягчить свою фразу.

4

Захватив Зубавина, мы направились в мой кабинет, где стояла видеоаппаратура. Мониторы продолжали светиться. Скрытые камеры передавали то, что в это время происходило в холле, столовой и на площадке перед входом в «Гостиный Двор». Некоторые постояльцы готовились к пешей прогулке по окрестностям, другие вострили лыжи, кто-то просто отдыхал в вынесенных шезлонгах, подставляя лицо яркому близкому солнцу. Горный загар — самый полезный и устойчивый, а насыщенный ионами озона воздух улучшает кровообращение мозга и способствует ясности мыслей. Вот где надо было бы устраивать клинику неврозов, подумалось мне. Я сунул кассету в видеомагнитофон и включил телевизор.

— Что будем смотреть? — поинтересовался Зубавин.

— Еще сами не знаем, — ответил Волколакский. — Но явно не «Унесенные ветром». Скорее всего что-нибудь из творчества самого Микитчика.

На экране замелькали первые кадры, которые нас сразу же насторожили: поляна в лесу, кострище, бородатые люди в камуфляже и с автоматами, связанные проволокой пленные… Нерусская речь, гортанные голоса, смех. Потом — сцены издевательств и пыток. Крики. Кому-то из пленных стали отрезать на руках пальцы, другому — уши. Одного из несчастных положили на землю, сорвали брюки. К нему подошел палач с садовыми ножницами… Камера показывала выпученные глаза пленного после кастрации. В объективе — кровь.

— Ч-черт!.. — произнес Мишель.

На это было невозможно смотреть, но мы не отрывались от экрана.

— Это не фильм, — глухо сказал Волколакский. — Это документальное кино. Съемки где-то в Чечне.

— Неужели сам Микитчик снимал? — не мог поверить я.

— Не обязательно, — отозвался следователь. — Есть, знаете ли, такие любители, которые покупают и собирают подобные кассеты. Это целая индустрия во всем мире. Для богемы, высших кругов, элиты общества. Между прочим, у Хавьера Салано, бывшего Генерального секретаря НАТО — одна из самых больших коллекций в Европе. Поговаривают, что он даже специально так настаивал на бомбардировках Югославии, чтобы потом его эмиссары вволю поснимали казни сербов в Косово.

А тем временем пытки на лесной поляне продолжались. Боевики стали рубить головы… Выкалывали глаза, вырезали языки и носы. Эти кадры вдруг сменились другими: уже не лес, а пустыня, но тоже люди с автоматами и в легком камуфляже, вновь связанные пленные, похожи на арабов. И опять зверские пытки, казни.

— Ближний Восток или Ирак, — сказал Волколакский.

— Меня сейчас стошнит, — произнес Зубавин.

— Зачем все это нужно Микитчику? — спросил я.

— Думаю, для творческого возбуждения, — ответил следователь. — Или он просто садомазохист какой-то. Признаться, я много повидал в жизни, вел допросы таких маньяков, за которыми десятки трупов, но то, что я вижу сейчас… У самого мурашки по коже. Цена подобных кассет исчисляется тысячами долларов.

Пустыня сменилась интерьером обычной комнаты. На кровати сидела голая девочка. К ней подошел мужчина, начал раздеваться.

— Теперь еще и детская порнография прибавилась! — плюнул Зубавин. — Все кинотворцы такие?

— Через одного, — отозвался Волколакский.

Одни кадры сменялись другими: секс чередовался с насилием, извращение — с пытками. Мы так и не досмотрели кассету до конца. Сил больше не было. Мутило так, что действительно едва не стошнило прямо на видеомагнитофон.

— Вот ведь урод! — пробормотал Зубавин. — А еще кинотавр какой-то получил.

— Очевидно, все остальные кассеты такого же плана, — сказал Волколакский. — Я должен немедленно выпить, чтобы восстановить психику.

— Я с тобой, — заявил Зубавин. — У меня тоже мозги закипают. Александр, ты с нами?

— Останусь.

Мое внимание переключилось на монитор, на который поступало изображение из столовой. Там собрались участники шоу, а Палясный и Беленький инструктировали их. Тут же сидел и напыщенный Микитчик, надвинув на глаза бейсболку.

«И про этого человека Анастасия сказала, что у него утонченная натура! — подумал я. — Хорошо, что она не видела кассету».

— Мы принесем тебе выпивку сюда, — сказал Мишель.

А Волколакский закурил свою толстую сигару и добавил:

— Так вот почему шоу называется «Здравствуй, я твоя Смерть!». Это соответствует духу Микитчика… А впрочем, и всему, что сейчас творится в России.

5

— Вы должны быть естественны и раскрепощены, не сидеть с такими постными лицами, — говорил Палясный, обращаясь к участникам шоу. — Сколько же раз мне об этом повторять? Представьте, что вы даже не на Урале, а в Альпах, впереди несколько дней отдыха, встреча Нового года, веселые развлечения. Улыбайтесь же! Ну? Скажите: чи-и-из!

— Чи-из! — пискнула молоденькая Маша Турусова и тотчас же залилась краской.

— Чиз! — буркнул боксер-тренер.

Остальные просто растянули губы в улыбке.

— Ну вот так-то лучше, — сказал Палясный. — Хотя все еще плоховато. Как в морге перед кремацией. Вы, друзья мои, мертвецами еще успеете стать. Шутка.

— Что конкретно мы должны делать? — спросил страховой агент Клязьмин. Он проглотил какую-то таблетку.

— Да ничего особенного! — ответил директор-распорядитель. — Вы просто должны быть почти все время вместе, как следует познакомиться друг с другом. Я не говорю — подружиться, это необязательно. Но находиться в постоянном общении. Разговаривать, слушать, спорить. Находить точки соприкосновения. Выяснять отношения.

— А если мне кто-то из них не нравится? — спросила Фатима.

Палясный развел руками и ответил:

— Вы теперь, милая, одна команда, поэтому нравится — не нравится, спи, моя красавица! Провести все эти дни в одиночестве мы вам не позволим. За вас уже деньги заплачены. Так что извольте выполнять наши требования. А коли кто и не нравится, то даже лучше: я не запрещаю вам с ним поссориться, но только в словесной дуэли.

— Можно и с битьем рож, — подал голос из-под своей бейсболки Микитчик. — Не стесняйтесь.

— Дайте волю своим эмоциям, — тотчас же подхватил Палясный. — Высвободите свою внутреннюю энергию, покажите нам гнев и ярость. Мы делаем шоу про человеческие страсти, про любовь и ненависть, про жизнь и смерть. Правильно, Николай?

— Так! — бросил режиссер. — Суть человека проявляется ярче всего в двух обстоятельствах: в абсолютной свободе и замкнутом пространстве, в неволе. Здесь он достигает своей вершины и своей бездны. А вы сейчас попали в ту среду, где есть и то и другое. Жизнь ваша отныне ограничена стенами этого отеля. Но творить вы можете все, что захотите.

— Так уж и все? — недоверчиво спросила пенсионерка Гусева.

— В пределах разумного, — уточнил Палясный.

— Убийства и разврат я снимать не буду, — добавил Леня Беленький и хохотнул.

— И на том спасибо! — сказала пенсионерка.

— А понадобится, так сниму и это, — серьезно и сурово закончил оператор, чем вызвал нервный смех Маши Турусовой и Клязьмина. Боксер ковырял во рту зубочисткой. Фатима сидела невозмутимо. Гусева жевала яблоко. Она вообще постоянно что-то ела. Страховой агент глотал таблетки и порошки.

— Вы что, больны? — подозрительно спросил у него Палясный.

— Железо и минералы, — отозвался тот. — Функция печени страдает.

— Раньше надо было предупреждать. Ладно уж, не отправлять же вас обратно! — киношник махнул рукой, продолжил: — Значится, так. Теперь будем знакомиться по-настоящему. Прежде всего расскажите каждый о себе. Что сочтете нужным. Ну, кто самый смелый?

— Я! — произнес Криволапов.

В это время в мой кабинет вторглись Зубавин с Волколакским, принеся с собой коньяк и рюмки. Сами они уже успели приложиться.

— Пока идет вроде бы репетиция шоу, — сказал я. — Хотя оператор снимает.

— Что ж, посмотрим теперь и это кино, — ответил Мишель, плюхаясь в кресло.

Волколакский не выпускал изо рта сигару. Она была едва ли не больше его руки, до локтевого сгиба. И тут я увидел, что в столовой появилась Анастасия.

Микитчик тотчас же сдвинул бейсболку набок, вскочил со своего стула и очутился возле нее. Стал что-то тихо говорить, почти шептать на ухо. Анастасия, слушая его, улыбалась. Потом они пошли к выходу.

— Мне продолжать? — спросил тренер.

— Да, старина, рассказывайте! — отмахнулся от него Микитчик. — Покуда без меня, я приду позже.

— Интересно, куда это они направились? — промолвил Зубавин. — Я бы на твоем месте, Саша, провел с ней строгую разъяснительную беседу.

— Бабочки всегда летят на огонь лампы, — изрек Волколакский.

— Ремнем, только ремнем, — посоветовал Мишель.

Я проглотил рюмку коньяка и закусил лимоном.

Второй монитор показывал, как Анастасия и Микитчик стоят в холле и беседуют. Смеются. Старый козлотур умело окручивал мою жену.

— Забыл сказать, — сообщил Волколакский. — Кроме кассет я у него нашел еще целую кучу самых затейливых презервативов, чуть ли не с цветомузыкой.

— Заткнитесь, ладно? — грубо отрезал я.

— Мне-то что! Мое дело — предупредить.

— Может быть, выйти и дать ему в глаз? — предложил Зубавин.

— Не надо. — Я переключился на третий монитор, поскольку Анастасия и Микитчик уже вышли из отеля и пошли к смотровой площадке. Настя показывала режиссеру рукой в сторону горного озера. А он теперь поддерживал ее под локоток.

— Не переживай так! — сочувственно поглядел на меня Зубавин. — Я Настю знаю, она глупостей не допустит.

— А мне просто противно, что он к ней прикасается, — сказал я. — После того, что мы видели на его кассетах.

— Да хватит вам! — вставил Волколакский. — Давайте послушаем этих фигурантов. Женой займетесь потом.

Криволапов тем временем продолжал вещать:

— …когда я ушел из большого спорта — а было это в середине восьмидесятых, — передо мной встала проблема: как жить дальше? Начиналась перестройка. Многие мои друзья стали спиваться или ушли в рэкет. А я выбрал тренерскую стезю. Вырастил даже пару чемпионов Союза. Успел. А потом все развалилось окончательно. Все девяностые годы я занимался черт-те чем: был и грузчиком в магазине, и в частном охранном агентстве работал, и даже преподавал физкультуру в школе. Затем, уже в нынешнем веке, меня вновь позвали на тренерскую должность в один элитный клуб. Там я ставлю удар богатеньким Буратино и выступаю у них в качестве спарринг-партнера. Они меня молотят, как грушу, а я терплю. Хотя могу любого из них в «айн момент» отправить в глубокий нокаут. Что и сделал однажды от злости, но меня чуть не уволили. Вот, собственно, и все.

Анастасия с Микитчиком исчезли с экрана третьего монитора. Наверное, отправились к озеру. Или к развалинам острога. Я закурил протянутую мне Волколакским сигару. И выпил поданную Мишелем рюмку. Мы стали слушать второго участника шоу. Это был Клязьмин.

— На днях мне исполнится пятьдесят, — говорил он. — Для мужчины это возраст свершений, но у меня уже все позади. Пять лет назад я переболел менингитом, чудом остался жив, долго лежал в коме. От меня ушли по очереди две жены, детей нет, я облысел, часто болею, а в прошлом году хотел повеситься, но веревка оборвалась. Страховым агентом работал не всегда, когда-то был очень хорошим лектором общества «Знание», поскольку я настоящий энциклопедист, сведущ во всем: и в истории Пунических войн, и в минералогии, и в астрономии, и в кораблестроении, а в шахматы могу играть с закрытыми глазами; знаю пять языков, умею вышивать и вязать на спицах, дрессирую собак, кошек и кроликов. Но моя тяга к неограниченным знаниям — моя беда и моя же радость. В школе меня прозвали Пифагором, а теперь, за глаза на работе, — конченым придурком. Ум сейчас никому не нужен. Я, как Чацкий, самый несчастный человек на свете. Ничего, что я столь откровенен?

— В самую масть, — кивнул Палясный. И поглядел на Дору Пантелеевну Гусеву: — Ну а вы? Тоже несчастливы?

— О нет! — заколыхала она тройным подбородком и мощным зобом. — Нет, я своей жизнью довольна. Я на свете живу шестьдесят пять лет и никогда ни у кого гроша ломаного не украла! Моя биография трудовая, бухгалтер я. Теперь отдыхаю и хожу на все митинги, что хочу, то и ору вволю. Голосую против всех, но состою тоже во всех партиях. Я корочки партийные собираю, мне нравится, а чего? Муж у меня в позапрошлом годе помер, от насморка.

— Как это — от насморка? — спросил Палясный.

— Да так: съел что-то кислое, грибков в маринаде, и дух выпустил.

— Позвольте, выходит, отравился? — переспросил Клязьмин.

— Нет. — Гусева на секунду задумалась. — Дело так было. Сначала грибков поел и отравился, а потом уж насморк подхватил. Затем чего-то в бок кольнуло, мозги и не выдержали. Инсульт, короче.

— Странный какой-то диагноз, — произнесла Фатима-Зебениссо. — И то, и другое, и третье… А может, он еще и ногу перед смертью сломал?

— Обе! — обрадовалась чему-то Дора Пантелеевна. — Обе, голубушка, обе, в коленных суставах. Избили его сильно в милиции, все ребра пересчитали с позвонками. Он ведь вместе со мной по митингам шастал. Вот и дошастался.

— Все ясно, — сказал Палясный и остановился возле Маши Турусовой: — Теперь ваша очередь.

Девушка снова покраснела. От пристального внимания к себе у нее даже выступили на глазах слезы.

— Я… я приехала из Иваново, — почти прошептала она.

— Громче! — потребовал Палясный. — Здесь все свои, не бойтесь.

— Мне восемнадцать, — повысила голос Маша. — Родителей своих не знаю, они отказались от меня еще в роддоме. Сначала воспитывала бабка в деревне, затем — интернат. Окончила швейное училище, приехала в Москву. Хотела поступать в институт, провалилась. Денег на платное обучение нет. Устроилась на мясо-молочный комбинат. Живу в общаге. Больше ничего, это все.

— Куцо, — выразил свое мнение Палясный. — Биография с заячий хвостик.

— Тебе, деточка, на панель надо, — жестко посоветовала Фатима-Зебениссо-Гульназы Кибирова-Хамадова. — Там быстро в люди выйдешь.

— С этим успеется, — сказал Палясный и встал перед восточной леди: — Давайте рассказывайте.

— А не буду! — отрезала она. — Я женщина ханского рода, меня в Башкирии все знают и в Киргизстане тоже. Я не чета этим. Я обладаю такими древними магическим знаниями, что если захочу ими воспользоваться — все здесь перемрут, как мухи. Но я этого делать пока не стану. Если только меня очень не разозлят. Так что берегитесь! — И она погрозила в воздухе пальцем. Но к кому относилась эта угроза — никто не понял. После этих слов Фатима вновь превратилась в невозмутимую каменную фурию.

— Вот и еще одна колдунья выискалась, — произнес Мишель, подливая нам в рюмки коньяка. — В пару к Гибралтарову. Как бы их оженить, что ли?

А Палясный с экрана монитора промолвил:

— Ладно. Пока что все. Отдыхайте.

6

Едва я вышел из отеля, чтобы отправиться на поиски Анастасии, как в меня буквально вцепилась Евлампия Мнишек.

— Я хочу, чтобы вы почитали то, что я написала за ночь, — сказала она, тыча мне в нос пачкой бумаги. Очевидно, она воспылала ко мне какой-то особой писательской любовью.

— Читать не буду! — наотрез отказался я, еще надеясь улизнуть. — У меня очки разбились.

— Тогда я вам сама прочту.

Ее было не так-то легко свернуть с намеченного пути.

— Не надо, — слабо засопротивлялся я. — Это плохая примета. Не сможете окончить роман.

— Но ведь это касается именно вашего отеля! Я же вам говорила намедни, что действие в моем новом детективе будет происходить в некой горной гостинице. Такой же, как ваша. Вам должно быть любопытно.

Осознав, что эта пытка неотвратима, я понуро вернулся вместе с сочинительницей в холл. Мы выбрали укромный уголок за пальмой и уселись в кресла.

— Валяйте, — сказал я, прикрывая ладонью глаза. Вознамерился немного вздремнуть. Но Евлампия читала так громко, с каким-то истерическим повизгиванием, что о сне не могло быть и речи. Вернее, она даже не считала, а пересказывала сюжет, причем на разные голоса — и за мужчин, и за женщин. А вскоре к нашему оазису с одинокой пальмой стали стекаться и другие постояльцы, привлеченные этим театром одного актера. Понемногу и сам я увлекся изложением первых глав.

— Эта небольшая гостиница была затеряна в горах Алтая, — вещала Евлампия. — Владела ею некая семейная пара, ревнивый муж и красавица жена, покинувшие Москву, потому что оба страдали астмой, а горный воздух им был просто необходим. Но была и другая причина, о которой никто из постояльцев не догадывался. Дело в том, что им, так же, как и воздух, была нужна… свежая кровь. Это заболевание в медицине известно: называется оно «вампиризм».

Тут Мнишек сделала паузу и поглядела на меня в упор.

— Продолжайте, — сказал я. — Уже интересно.

— Под Новый год в гостинице собралось полтора десятка человек. Была здесь семья богатого промышленника, генерал в отставке, укротитель тигров из цирка, художник-живописец, фотомодель, выходец из Индии, невзрачная семейная пара научных работников из Москвы, сестры-близнецы, бородатый чеченец и кое-кто еще. Одним из постояльцев оказался подполковник милиции. Но открылся он в этом лишь хозяину отеля, и то только потому, что рассчитывал на его помощь. Он выполнял особое задание. «Какое?» — спросила жена, которой муж всегда все разбалтывал в постели. «Да ищет какой-то древний кинжал с редкими изумрудами эпохи Тамерлана. Его месяц назад похитили из Эрмитажа», — ответил супруг. «А при чем тут наш постоялый двор?» — «Вор должен привезти его сюда и передать тому, кто заказал кражу». — «О! Как это любопытно!» — зашлась в кашле жена. — «А он уже подозревает кого-то?»

С этого момента я стал слушать более внимательно. Каким-то странным получалось некое совпадение событий и места действия в романе Мнишек и того, что происходило в моем отеле. За исключением деталей. Но Евлампия зачем-то перескочила через пару страниц.

— Ну, тут всякие описания природы, романтической ночи, поскольку муж с женой вышли на балкон любоваться звездами, а их кто-то стал подслушивать. Суть в другом. Интрига начинает завязываться. Первая коллизия: раритетный кинжал безумной стоимости. Его надо найти и вычислить вора с организатором кражи. Второе. Кое-кто из постояльцев отеля также страдает вампиризмом. Но если хозяевам нужен всего-навсего суррогат крови, причем животного происхождения, то этому «некто» — человечья. Третье. Вслед за семьей промышленника путешествует нанятый его конкурентами киллер, его задача очень изощренная: не просто убить, а довести капиталиста до сумасшествия или самоубийства. Четвертое. Укротитель тигров владеет секретами черной магии и входит с киллером в контакт, обещает помочь, но требует половину гонорара. Пятое. Генерал в отставке страдает жутким алкоголизмом, и здесь, на страницах романа, я дам беспощадный бой пьянству, покажу всю мерзость и пагубность этого социального зла. А также и проституции, которой занимается наша фотомодель. Она отдается чеченцу, приехавшему сюда с единственной целью: захватить отель до подхода основных сил.

— Каких сил? — спросил из-за пальмы Антоша Громыхайлов. — Где Алтай и где Чечня, вы хоть представляете?

— А действие происходит в 2007 году, когда чеченцы уже захватят половину России, — отпарировала Мнишек. — А вторая половина будет разделена между норвежцами и румынами. Это не главное. Политический фон меня нисколько не интересует. Меня больше всего занимает природа человеческой души, характеры. Образы, в конце концов.

— Браво! — захлопал в ладоши кто-то из присутствующих. За пальмой мне не было видно.

— Тут будет много всего наворочено, — призналась Евлампия. — Я хочу, чтобы каждый персонаж имел свое особое лицо и таил в себе какую-то загадку. Которая раскроется лишь в самом конце. Все будет так запутано, что читатель ничего не поймет до самой последней страницы. Белое окажется черным, а черное — буро-малиновым. Подполковник милиции… нет, не буду открывать финала. Скажу только, что сама история этого постоялого двора на Алтае привлечет исключительное внимание, потому что с ней будет связана тайна первых владельцев, замешанных в серии убийств.

В этот момент я увидел, как в холл вошли Анастасия и Микитчик. Но остался сидеть в кресле. Я был очень зол на свою супругу.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

повествующая об одном странном дне в отеле «Гостиный Двор»

1

Волколакский, оказывается, также внимательно слушал Евлампию Мнишек, стоя за разлапистой пальмой. Позже он мне признался:

— Терпеть не могу детективы, особенно бабские — это бич Божий. Господь выгнал Еву из рая не за то, что она полакомилась яблочком, а потому, что та села за пишущую машинку. Но коллизии романа этой литературной пройдохи меня поразили. Вы заметили, что они весьма схожи с тем, что здесь происходит? И ведь о многом она просто не может знать! Что это — интуиция, совпадение?

— У одного американского фантаста есть такой рассказ, — ответил я. — Обезьяну сажают за машинку, и она начинает барабанить по клавишам. По идее должна получиться полная ерунда, набор букв. Но есть одна вероятность из какого-то триллиона, что сложится нормальная грамотная фраза. Двое ученых заключают по этому поводу пари. И вот происходит невероятное. Обезьяна не только «сочиняет» два-три дельных предложения, но практически… перепечатывает полностью всего Шекспира. Что это: чудо, совпадение или подтверждение теории вероятности?

— Это — фантастика, — сказал Волколакский. — Ну а что же ученые?

— Один застрелился, второй сошел с ума. Думаю, что Евлампия в данном случае — именно та подопытная обезьянка, которая служит проводником или катализатором происходящих в отеле событий. И сама того не ведает. Творческие натуры сродни медиумам на спиритических сеансах: говорят чужим голосом и изъясняются за духов.

— Но как точно она предугадала, что в отель привезут краденую вещь! Правда, не «Глорию», а кинжал, но все же…

— Она много чего просекла и нагородила. И нам будет не лишним проследить за развитием ее романа в дальнейшем. Пусть пишет, а мы сопоставим ее стряпню с реальными фактами. И, может быть, даже сумеем предупредить их, забежать вперед, остановить преступление.

— А вы считаете, что готовится какое-то преступление?

— Да, — пришлось сказать мне. — Слишком много темного тут творится.

И я рассказал ему о прошедшей ночи, когда мне удалось невольно подслушать разговор Шиншиловых, а также братьев Гоголевых с Катенькой. Упомянул я и о странном поведении пуштуна Мезари, а еще о происшедшем здесь четыре года назад убийстве и загадочном исчезновении трупа. И вообще об истории этого дома, начиная с одного из первых его владельцев — Игоре Пантелеевиче Смыке. Ну и, конечно, о последнем послании шантажиста, требующего от банкира Флюгова выбросить в полночь полиэтиленовый пакет с драгоценностями в окно. Не стал только говорить о том, что Эстер спуталась с Громыхайловым — это их личное дело. Хотя кто знает? К этому времени к нам уже присоединился Мишель Зубавин, который также внимательно все выслушал.

— Что скажете теперь? — спросил я, окончив. Мы прогуливались возле «Гостиного Двора», под ярким солнцем. Ничто пока не предвещало надвигающегося циклона.

— Приплюсуйте к тому обрыв канатной дороги и кавказцев с оружием, — буркнул Волколакский. — Да еще: какие «скелеты в шкафу» держат другие постояльцы? Можно только догадываться!..

— Кстати, о скелетах, — сказал Мишель. — Ты говорил о трупе, который исчез из подвала четыре года назад. А если его попросту замуровали в стену, как в склеп? Надо бы простукать кладку.

— А позапрошлой ночью, когда Александр Анатольевич и Анастасия спускались в подвал, труп сумел выбраться и запереть их, — добавил, усмехнувшись, Волколакский. — Нет, друзья, меня интересуют не прошлогодние покойники, а нынешние. Что я говорю? — тут же исправился он. — Которые могут появиться в любой момент. Опять не так. Которые могут ими стать. Ну, вы меня понимаете.

— Мы поняли, — кивнул Зубавин. — Которые ходят среди нас.

— Давайте по существу, — остановил их я. — Перво-наперво надо не спускать глаз с Шиншиловых, Гоголевых, Катеньки Флюговой и Шавкут-ханов. Каждый из них готовит какую-то «акцию». В этом я убежден. А Пермское УФСБ к нам уже не доберется, так я понимаю.

— Пожалуй, — согласился со мной Волколакский.

— Второе, — продолжил я. — Что будем делать в ответ на требование шантажиста? Устроим в полночь под окнами банкира засаду?

— Почему нет? — высказался Мишель. — Самое милое дело. Возьмем горяченького. Как, Олесь?

— Надо подумать, — ответил Волколакский. — Но кажется, иного выхода нет. А план операции разработаю я сам.

Днем Калистрат повел участников шоу, оператора Беленького и Палясного к острогу Семи Повешенных Братьев, где в это же время рыли шурфы братья Гоголевы, а режиссер Микитчик продолжал увиваться возле моей жены. Они уже поплавали вместе в бассейне, поиграли в настольный теннис и помузицировали в четыре руки на рояле. Я, проходя мимо, не обращал на них никакого внимания. Хотя внутри меня все закипало. Мне ничего не оставалось, как заняться хозяйственными делами. Я стал чистить картошку, помогая Иоганну Яковлевичу на кухне. Тут же крутился и Игорь Смык. Пришла пора порасспросить его кое о чем.

— Игорек! — начал я. — Ты ведь уже, кажется, работал тут при Глоткине?

— При этом? Ага, — туповато ответил он, вытирая шваброй пол.

— Ну и что ты про него думаешь?

— Это… ничего, — он шмыгнул носом.

— Ты здесь уже лет пять, да?

— Угу. Кажись.

— И убийство в отеле произошло при тебе? — продолжал я допытываться.

— Ну. — Он не отличался многословием. Характер такой, это я давно знал. Но все же постарался его растормошить.

— Как звали убитого?

— Не помню.

— И это произошло под Новый год?

— Аккурат за пару часов.

Смык тер пол изо всех сил, словно пытался избавиться от следов крови, проступивших на кафеле. Даже чересчур старался. Но за этим показным рвением я почувствовал глухую настороженность. Нет, он не так прост, как кажется…

— Как его убили?

Игорь показал, взяв себя рукой за горло.

— Задушили?

— Ну. Шнурком.

— И труп после исчез?

— Ага.

— А где был в это время Глоткин?

— В поселке.

— А ты?

— Там же.

Адоскин, когда готовил пищу, всегда нервничал: боялся оплошать, подвергнуть свою репутацию позору. Сейчас он, бросив половник, заорал на Смыка, который со своей шваброй мешал ему передвигаться возле плиты:

— Едиот! Там. Там три, ундермешн чертов, здесь чисто, поняль?

Игорек передвинулся в другой угол, а я задал очередной вопрос:

— Ты о своих предках что-нибудь знаешь?

— Ну. Папка с мамкой были.

— Я не о них. Меня интересуют самые древние родичи. Вот был такой Игорь Пантелеевич Смык, еще в девятнадцатом веке. Слышал о нем?

— Не-а.

— Ну как же! О нем до сих пор в поселке легенды ходят.

— Я ни с кем не вожусь, — угрюмо бросил мой работничек.

А Адоскин теперь заорал на меня:

— Керетинус! Ви куда шелуху бросать?

Я увидел, что во время разговора перепутал кастрюлю: готовую картошку клал в очистки.

— О, миль пардон, данке шён, сербус, сори, чоколом, — выдал я все, что знал из иностранного, и поспешно ретировался из кухни. Все равно от Смыка ничего больше нельзя было добиться — это стало ясно, как день.

В холле, уединившись за кадкой с пальмой, мило беседовали мадам Ле Чанг и контр-адмирал Вахрушев; тут же сидела Скоромордова, уткнувшись в «Механический рай», а ко мне неожиданно подошел Мезари Захир.

— Коллега! — выспренно произнес он. — Я узнал, что вы тоже доктор. И решил обратиться к вам за помощью.

— Я — бывший психотерапевт, — уточнил я. — Но буду рад вам услужить. Что случилось?

— Пойдемте на воздух, — сказал пуштун, и мы вышли из отеля. Было видно, что ему нелегко начать. Но, помявшись немного, Мезари Захир промолвил:

— Дело в том, что я никогда не сплю…

— Вообще никогда? — несколько удивился я.

— Практически — да. Я страдаю редким наследственным заболеванием, которое медицина пока не в силах объяснить. Могу бодрствовать двадцать четыре часа в сутки. Но чувствую себя при этом ужасно, словно несу на плечах весь Гиндукуш.

— А таблетки, лекарства какие-нибудь не помогают?

— Ни-че-го. Я перепробовал все виды снотворных, стал ходячей аптекой. Толку нет. Началось это у меня еще в десятилетнем возрасте. Таким же заболеванием страдали мой отец, и дед, и прадед. Это как родовое проклятие. А может — благо. Поскольку, лишаясь сна, я еще больше времени уделяю своей работе. Собственно, из-за этого я и стал врачом, хирургом. Закончил Второй медицинский в Москве имени вашего великого Пирогова. А затем еще и получил диплом в Калифорнии. Но это не суть важно. Сам себя я излечить не смог.

— Боюсь, что и я в этом деле не специалист, — сказал я, хотя мне стало искренно жаль этого молчаливого, замкнутого и, кажется, очень застенчивого пуштуна.

— Я понимаю, — отозвался он. — Но мне нужна помощь несколько иного рода. И даже не психотерапевтическая. А просто человеческая. Я ведь чужой в вашей стране.

— Но ведь вы, насколько я знаю, успели здесь жениться?

— Да.

Мы оба поглядели на вывалившуюся из отеля веселую компанию, в том числе Громыхайлова, Гибралтарова, Зубавина и Алису Ширшинадзе. Девушка заразительно смеялась и трещала без умолку.

— Отойдемте в сторону, — сказал пуштун и продолжил: — Да, это она, я совершил глупость, когда полюбил ее. Наш брак не мог быть долгим по определению. Я должен был это понять сразу. Она — чудная, прелестная женщина, но моя редкая болезнь и послужила причиной развода. Представляете: просыпается Алиса среди ночи и видит мой немигающий взгляд, устремленный либо в потолок, либо на нее. А что мне оставалось еще делать? Всю ночь заниматься физическими упражнениями, приседать или кувыркаться по полу? Лишь это как-то снимало стресс. Других поводов к расставанию у нас не было. Я зарабатывал и зарабатываю хорошие деньги, да и на родине у меня своя фармацевтическая фирма. Я не скряга, не пьяница, не бабник. Ну, если только немного ревнив… И могу сказать: я прожил с ней лучшие месяцы своей жизни! Посмотрите на нее — разве ее можно не любить?

Алиса в это время щелкала по носу Громыхайлова, любезничала с Гибралтаровым, а Мишель целовал ее в щечку. И все это под взрывы смеха.

— Пожалуй, вы правы, — согласился я. И подумал: «А почему бы и мне самому за ней не приударить? Назло Анастасии».

— А теперь главное, — сказал Мезари. — Еще во время нашей пышной свадьбы в ресторане «Метрополь» я преподнес ей ценный подарок — старинную шкатулку пуштунского рода Захиров, переходящую от поколения к поколению. Так был ослеплен красотой этой манекенщицы. В ней лежал золотой перстень, осыпанный бриллиантами и с редчайшим янтарем, в котором был заключен жук-скарабей. По уверению моего отца и деда, перстень этот обладал магической силой и служил своего рода талисманом. Он как бы поддерживал жизненные силы и оберегал от разных несчастий. Ценность его именно в этом, а не в алмазах и янтаре. Глупо, конечно, было дарить родовой амулет супруге, да еще иной веры, но я в те дни не сомневался, что мы пойдем по одной дороге до конца жизни и у нас будут дети и внуки. А перстень когда-нибудь перейдет к ним. Но очень скоро мы развелись…

— Ну да. А потом появился Гиви, — сказал я.

— Это уже другая история. Гиви здесь ни при чем. Буквально через несколько дней после того, как мы расстались, я стал чувствовать себя крайне плохо. Болезнь-бессонница обострилась. И если раньше я еще как-то мог терпеть, то теперь все пошло наперекосяк. Я начал терять работоспособность, мучиться по ночам. Внутренние ресурсы восстанавливались все хуже и хуже. Силы утекали, как речной песок. И тогда я понял, что причина кроется именно в магическом перстне со скарабеем в янтарном шарике. Когда он находился со мной — я страдал меньше. А со мной он был с десятилетнего возраста.

— Вы полагаете… — начал я.

— Да, — подтвердил он. — Амулет есть амулет, нам не дано этого понять. Я не верю ни в магию, ни в мистику, но я зороастриец, и многое в мире неведомо, ни наукой, ни медициной не объяснить. Каким-то чудесным образом талисман укреплял мои силы.

— Так почему бы вам не вернуть его обратно?

— Пробовал. — Лицо пуштуна стало печальным. — Я предлагал Алисе большие деньги за него. Но она сказала, что свадебные подарки обратно не продаются. И вот что удивительно. Когда я говорил с ней на эту тему — а перстень был у нее на пальце, — я вдруг почувствовал себя значительно лучше. Что лишний раз подтвердило влияние амулета на мою жизнь. На мое здоровье. Более того, мне позже пришлось снять квартиру рядом с ее домом — только так я мог существовать и поддерживать силы. А в особо тяжелые дни я вынужден следовать за ней по пятам, шляться по вечеринкам, чтобы подпитываться энергией от талисмана. Вот и сюда приперся, хотя меня ждут на конференции в Кливленде.

— Значит, перстень со скарабеем сейчас у нее?

— Конечно. Она все время держит его при себе. Будто нарочно злит меня, издевается.

— Вот уж никогда бы не подумал, что она такая жестокая.

— Она не жестокая. Она просто вздорная и сама не знает — чего ей надо? А порой мне даже хочется убить ее или украсть перстень. Но… понимаете. Есть еще одно наше родовое предание: амулет потеряет силу, если его своровать или насильно снять с пальца. И даже выкупить его нельзя. Он должен вернуться к своему прежнему владельцу добровольно. А Алиса — как упертая верблюдица, ни в какую. Вот поэтому я и прошу вас помочь мне, как-то повлиять на нее, убедить вернуть мне перстень.

Сложную задачу он передо мной поставил, но я дал согласие. Врачи должны помогать друг другу, хотя бы из солидарности. А кроме того, у меня появился повод познакомиться с Алисой поближе.

3

Ближе к вечеру погода резко ухудшилась. Небо потемнело, подул пронзительный ветер, а затем повалил снег. Сплошной пеленой, словно отворились кладовые, в метре от себя уже ничего не было видно. Постояльцы укрылись в «Гостином Дворе», наблюдая за буйством циклона через окна-иллюминаторы. Вот теперь стало казаться, что отель плывет куда-то в снежном буране, без руля и ветрил, полагаясь на волю волн. Прогневавшаяся природа грозила утопить наш дом, накрыть его лавиной с гор, разметать в щепки.

А у меня состоялся неприятный разговор с Настей.

— Что от тебя нужно этому режиссеру? — спросил я, вышагивая по нашей спальне.

— Откровенно? Хочет заняться со мной сексом. — Она укладывала волосы и наводила перед зеркалом макияж.

— Он сам так и сказал?

— Я сама так и думаю, — передразнила меня жена. Ее все это, кажется, забавляло.

— И… что дальше?

— Дальше — тишина, как сказал Гамлет Горацию.

— Не понял.

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, — вновь процитировала она Шекспира.

— Объясни толком. Ты хочешь с ним переспать? — Я начинал сердиться.

Анастасия отложила гребень, посмотрела на меня в зеркало.

— А я должна? Ты веришь, что я могу это сделать?

— Ну-у… — Тут я несколько смутился. — Нет, конечно. Но… Эти ловеласы богемные… А женщины — существа сложные. В общем…

— Ты стал каким-то занудливым, — сказала она. — Что-то мямлишь. Никогда таким не был. Ты мне сегодня не нравишься.

— Я могу уйти. Мне есть с кем пообщаться, кому я не так противен.

— И угрозы твои бессмысленны. Как у маленького мальчика.

— Я просто хочу, чтобы между нами не было недомолвок. Что ты нашла в этом Микитчике?

— В нем — ничего. Не волнуйся. Но если я захочу тебе изменить, ты об этом узнаешь. Первым, обещаю.

— Идиотский какой-то разговор! — нервно проговорил я. — А что, ты уже собралась это сделать?

— Если ты будешь говорить со мной в таком тоне, то да — непременно, при самом подходящем случае. И с Микитчиком, и с Гибралтаровым, и даже с твоим приятелем Антоном. — Она вновь стала расчесывать свои огненно-рыжие волосы. Из зеркала на меня смотрела гневная женщина, столь похожая на Николь Кидман.

— Значит, у тебя уже было нечто подобное в прошлом, — зачем-то произнес я. Не надо мне было этого делать.

— Да, было, — кивнула головой Настя. — Буду с тобой честна. Прошлым летом. Помнишь, среди наших постояльцев был один летчик-космонавт из Звездного городка?

Я отлично помнил. Это был высокий, загорелый, мужественного вида мужчина. Он пробыл у нас всего три дня. Обаял тут всех. Ко я не помнил, чтобы он ухаживал за Анастасией.

— Так вот, — продолжила она. — За ночь с ним — а это было как взрыв сверхновой звезды — я бы, наверное, отдала все на свете. И тебя в том числе.

— Ты… не должна так говорить. И ты… — я не знал что сказать, как продолжить мысль.

— И я изменила тебе с ним. Мысленно, — добавила Анастасия. — Но разве это что-то меняет? Видишь, я с тобой откровенна.

— Фу-у… — выдохнул я, так и не решив: радоваться мне или огорчаться? Все-таки мысленно — это не по-настоящему. А Настя пристально смотрела на меня, ожидая, что я скажу еще?

— Тебе довольно? — произнесла она наконец.

— Но как же ты могла? — вяло спросил я.

— Могла. В те дни я поняла, что могу тебе изменить. Но этот космонавт не предпринял никаких попыток к сближению. А позови он — и я бы пошла. Но потом, когда он уехал, я чувствовала себя ужасно, мне было стыдно. Потому что я уже предала тебя, ясно? А почему? Не знаю. Во мне будто что-то проснулось внутри, какая-то дремлющая сила — разрушительная сила, иная женщина. Это не объяснить. И я испугалась. Испугалась самой себя. Того, что столь легко могу натворить. Что во мне проявилось прошлым летом или кто?

— Это аномальность зоны, в которой мы живем, — сказал я.

— Не думаю. Это аномальность любви. А теперь уходи, ты мне мешаешь. Я должна привести себя в порядок перед ужином.

И я ушел. В самых расстроенных чувствах. И отправился прямиком в номер к Алисе Ширшинадзе…

— Лапушка! — сказала она, отворив мне дверь. — Вы как раз вовремя, а то я тут совсем заскучала одна, все мои оруженосцы куда-то разбежались, такие противные! — а вы пришли сообщить мне что-нибудь интересненькое? Говорите. Вы все время такой серьезный? Я вас немного побаиваюсь, но ведь мы подружимся?

— Я пришел вам сообщить, чтобы вы вернули родовой перстень своему мужу, — ответил я. — А подружимся мы непременно. И я вовсе не всегда серьезен. Могу и подурачиться.

— Бывшему. — Улыбнулась Алиса. — Бывшему мужу. Нет, не верну. Он мне самой нравится. И к тому же от каждого из своих мужей я храню на память какую-нибудь безделушку. Это скрашивает мое одиночество.

— Уж вы-то — и одиноки! — возразил я. — Не смешите меня. Это — не безделушка, а талисман. Он без него жить не может.

— Я тоже без него не могу жить. Пусть отстанет.

— Ну хотите, он вам подарит какой-нибудь другой перстень? На память. Даже дороже этого.

— Не хочу. Как вы не поймете? Тот перстень был свадебным, во время бракосочетания. А чтобы принять от него на память что-то другое, взамен, я должна вновь выйти за него замуж.

— Так выходите! А потом быстренько разведетесь.

— Не выйду. Это было бы уж совсем глупо. Вы мне еще предложите опять с Димоном сочетаться!

— Знаете что? — нашел я оригинальный выход. — В океане капитан судна имеет право вершить суд, брать под стражу, отпускать грехи и заключать браки между пассажирами. А вы, должно быть, уже заметили, что наш отель похож на корабль? Капитан на нем — я. И поскольку мы сейчас словно бы плывем в снежном буране, то я могу вас с Мезари Захиром оженить, а через пару дней освободить от семейных уз. Вы ему вернете амулет, а он вам подарит свои хирургические никелированные инструменты. Они очень блестящие, вам понравятся. На долгую-долгую память.

— Что я буду с ними делать? — засмеялась Алиса. — Апельсины чистить? Нет, такая сделка не состоится. А чего это вы вообще так заботитесь? Давайте лучше вина выпьем и в картишки перекинемся? Только — чур! — я все время буду выигрывать.

— А на что играем? — спросил я, усаживаясь за стол и начиная откупоривать «Негру-де-Пуркарь».

Алиса задумалась на секунду, оценивающе смерив меня взглядом.

— А на поцелуи! — ответила она с вызовом.

4

Я едва не отыграл у Алисы родовой перстень пуштуна, когда в дверь начали барабанить, а потом в комнату ввалился Мишель. С бутылкой шампанского в руках.

— И ты здесь? — обратился он ко мне, как к Бруту. — А вы знаете, сколько времени? Алиса, радость моя, почему не пришла на ужин? А там танцы затеваются.

— Ну их! — махнула на него манекенщица. — Сдавай, Александр-ибн-Анатольевич!

— У тебя карты крапленые, не буду больше играть, — отозвался я, еще прежде догадавшись, что победить ее невозможно. Мы уже давно перешли на «ты», нацеловавшись вволю, а теперь играли на раздевание и на бесценный амулет. Я сейчас оставался в одних брюках. Правда, из солидарности со мной и Алиса сбросила с себя кое-какую одежду. Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы не пришел Зубавин.

— Поглядите хоть в окно, — сказал он. — Вы такого еще не видели!

За стенами «Гостиного Двора» действительно бушевал настоящий ураган. Казалось, здесь, на Урале, разверзлись врата ада. А мы все чего-то ожидали на пороге, у последней черты.

— Оденься! — бросил мне рубашку и свитер Мишель. — Смотреть стыдно. А еще женатый человек!

— А я, может быть, тоже замужняя женщина, — чуть заплетающимся зыком сообщила Алиса. — У меня тут, в отеле, целых два мужа. Правда, бывших, но это не имеет значения. А захочу, третьего заведу. Вон, капитан этой шаланды обещал меня обвенчать.

— Я обещал забрать у тебя перстень, — возразил я. — И ты вернешь его этому несчастному Мезари Захиру.

— Ни-ког-да! — почти поклялась она.

Мы оба были с ней слегка пьяны, укатав две бутылки «Негру-де-Пуркарь». А Зубавин, тяжело вздохнув, стал разливать по бокалам шампанское.

— Мир перевернулся или сошел с ума, — сказал он. — Отель превращается в большой сугроб, спасительной гавани в этом океане снега не видно, а полуголый капитан корабля сидит в каюте у чаровницы и режется с ней краплеными картами. Но ты хоть не забыл, что в полночь нам предстоит некая операция?

— Какая? Я с вами! — тотчас же встрепенулась Алиса.

— Женщин не берем, — сурово отозвался Мишель.

Чаровница надула губки и отвернулась.

Зубавин смягчился:

— Впрочем, может быть, ты и пригодишься.

— При одном условии, — осенила меня одна мысль. — Ты вернешь амулет пуштуну. И тогда примешь участие в одном презабавнейшем приключении.

— С перестрелкой, — добавил Мишель.

— Сначала — приму, а потом — верну, — сказала Алиса, которая не привыкла уступать или сдаваться. — И вообще, надо еще посмотреть, что это за приключение такое?

— Ладно, — согласился я, взглянув на Зубавина. — Берем.

— На стреме стоять будет, — францевато ответил он. — Только пусть пургу не гонит и базар фильтровать научится, а то фуфель начистим.

— Класс! — обрадовалась почему-то Алиса. — Вот это сленг! Мальчики, я с вами.

— А пока пошли, что ли, на дискотеку эту, развеемся? — предложил я.

И мы отправились в наш домашний ресторан, где уже вовсю гремела эстрадная музыка и раздавался писклявый голос Димы Дивова: он пел вживую, что с ним не случалось последние пять лет.

Здесь мы обнаружили практически всех постояльцев «Гостиного Двора». Семейство Флюговых в полном составе, братья Гоголевы и чета Шиншиловых, контр-адмирал Вахрушев с мадам Ле Чанг, пуштун Мезари и Гибралтаров, Евлампия Мнишек и Антон Громыхайлов, Скоромордова — отдельно от всех, Палясный и Беленький, Микитчик с моей женой, оба кавказца, Калистрат и повар Адоскин, а также все пять участников шоу. Далее глухонемая Параджиева и Игорь Смык сидели в самом дальнем углу. В дверях застыли телохранители банкира, между которыми стоял Волколакский, едва доставая им до пояса. А с подиума заливался трелью под караоке Димон в блестящем концертном лапсердаке. Ровно три дюжины человек, включая нас, опоздавших.

Анастасия посмотрела на меня и Алису, которая держалась за мой локоть, и усмехнулась, а когда начался очередной танец, положила обе ладони на плечи Микитчика; и он близко прижал ее к себе. Завальсировало несколько пар, мы с Алисой не стали исключением. Рядом очень бодро кружились мадам Ле Чанг и Вахрушев, давая фору более молодым. Танцевали Эстер и Громыхайлов, Катенька и Димон, чета Шиншиловых, Мнишек и Гибралтаров, Маша Турусова и Зубавин, боксер Криволапов и Фатима, а повар Адоскин пригласил Скоромордову. Даже Параджиева и Смык топтались в своем углу.

На платье у Алисы я только сейчас заметил сверкающую брошь — ту самую, точную копию царской, со стразом под бриллиант «Глория». Наверное, она приколола ее в самый последний момент, перед выходом из номера. Или все-таки она была настоящей? Но кто же станет так это афишировать? Мне вспомнились слова Волколакского: «Кретин — нет, а кретинка — будет». А может, это знак, поданный заказчику? Я и так-то танцую плохо, а: тут и вовсе запутался. И мы едва не столкнулись с другой парой — Анастасией и Микитчиком.

— Ты мне на ногу наступил, медведь! — громко сказала Алиса.

— Извини! — отозвался я, как-то очень неловко ткнув локтем в бок Микитчика. Он болезненно ойкнул. Где находится печень, я хорошо знаю.

— Он и на горло может наступить, — сообщила Алисе Настя. — Так что будьте с ним поосторожней.

— Я совершенно безобиден, — ответил я и слегка задел режиссера тяжелым башмаком по голеностопному суставу. Случайно, разумеется.

— Ай! — выдал из чрева он. — Аккуратнее надо!

— Бога ради, простите! Я такой неловкий, — сказал я умоляюще.

— Тебе больно? — спросила Анастасия у Микитчика.

— Где болит? — забеспокоился и я. — Нога? — И, нагибаясь, я ненароком угодил лбом в нижнюю челюсть танцора-режиссера.

Микитчик издал очередной болезненный звук и схватился за подбородок.

— Да что это со мной? — искренне удивился я сам. — Все сегодня как-то наперекосяк. Будто слон в посудной лавке.

Анастасия насмешливо смотрела на меня. Алиса ничего не понимала. Микитчик, бросив партнершу, захромал к своему креслу.

— Извините! — крикнул я ему вслед. Но он лишь сердито махнул рукой. Отстаньте от меня, дескать.

Танец закончился.

— Mai appris-mal avisé! — перешла на французский Анастасия.

— Это она говорит, что я — грубый и невоспитанный, — пояснил я Алисе.

— И она абсолютно права, — согласилась девушка, приветливо глядя намою жену. Та улыбнулась ей.

— Какая у вас прелестная брошь, — сказала Настя.

— У нее еще и перстень замечательный, — добавил я, указывая на амулет пуштуна, который красовался на пальце Алисы.

— А вам идет это платье. И прическа классная! — сказала она в ответ. — Сами укладывали волосы или в салоне?

— Сама. Хотите научу?

— Очень.

Заиграла музыка, вновь начали сбиваться пары.

— Кого из вас пригласить на танец? — несколько развязно спросил я.

— Никого! — хором и даже как-то опасливо ответили Анастасия с Алисой. И пошли вместе от меня прочь, продолжая мило беседовать.

Я пожал плечами и занял скромное место возле стены. Тотчас рядом со мной очутился Волколакский.

— Сегодня не ваш день, — сочувственно произнес он. — Вальс-бостон не ваш профиль, поверьте. Вы танцуете, как будто двигаете мебель.

— Как умею! — огрызнулся я. — Сами бы подрыгались.

— Я на работе, — коротко и сурово ответил он. — Вы уже заметили, что Алиса Ширшинадзе нацепила брошь с «Глорией»?

— Да я в нее чуть носом не уткнулся! Может быть, попросить фокусника, чтобы он незаметно стащил ее?

— Вероятно, это не та брошь, — не слушая меня, принялся рассуждать Волколакский. — Конечно, не та. Подделка. Уж верх идиотизма щеголять краденым!

— Если только она уверена, что никто здесь о краже не слыхивал. И коли она не знает в лицо заказчика, то это самый лучший способ заявить о себе. Кстати, у нее еще и амулет Мезари Захира. Дело моей корпоративной чести вернуть его законному владельцу.

Но Вол ко лакский продолжал думать о своем.

— Я расспрашивал об этой Алисе ее первых мужей — Дивова и пуштуна. Как бы они к ней ни относились, но оба уверяют, что ни с каким криминалом она никогда связана не была. Из благополучной интеллигентной семьи. Вздорная, конечно, но, по сути — добрая и порядочная. Не такая уж стерва, как, скажем, Эстер. Нет, она не может быть курьером…

— А ежели ее используют «вслепую»? — предположил я. — Допустим, кто-то, перед ее отъездом из Москвы, преподнес ей брошь с «Глорией». Затем, чтобы уже здесь эта драгоценность перешла в руки заказчика.

— Каким образом? — услышал меня на сей раз следователь.

— Брошь можно украсть. Или спять с трупа.

Волколакский одобрительно посмотрел на меня.

— А вот это возможно! — произнес он радостно. Словно уже ощущал близко дыхание смерти и его это как-то вдохновляло.

Вновь вышедший на сцену Дивов спел одну из самых своих знаменитых песенок, в которой были такие слова: «Ты хватай меня везде — мне одиннадцать уже! Кис-кис-кис, мур-мур-мур, пис-пис-пис, дай амур!..» Аккомпанировала ему за роялем Анастасия. В зале веселились и отбивали такт в ладони. Затем Димон объявил «белый танец».

Алиса пригласила Зубавина, мадам Ле Чанг — своего контр-адмирала, Эстер — Гибралтарова, Катенька — обоих братьев Гоголевых, Шиншиловы — друг друга, Маша Турусова — банкира Флюгова, а моя коварная жена — хромающего режиссера. Возле меня неожиданно остановилась Скоромордова. Я повел ее в танце, стараясь больше не наступать на ноги. Диана Васильевна чопорно молчала.

— Давно хотел у вас спросить, — сказал я. — Когда вы только здесь появились, вы обмолвились, что приехали сюда не отдыхать, а работать и «исправлять ошибки». Что бы это значило?

— То и значит, — сухо ответила она.

— Свои ошибки или чужие?

— А вот это вы узнаете в свое время.

Больше от нее я ничего не добился. Но ощутил какую-то скрытую, исходящую от Скоромордовой угрозу. Вальсируя с ней и сблизившись с парой Анастасия — Микитчик, я вновь, совершенно случайно, попал своим приподнятым локтем в ухо режиссеру. И, конечно, искренне извинился. Не знаю, принял ли он идущие от моего сердца слова, но больше в этот вечер Микитчик не танцевал.

5

В двенадцатом часу ночи Анастасия обычно ложилась спать, но сейчас, сидя в кресле под торшером, продолжала листать пособие по пчеловодству. Летом она грозила начать собирать горный мед. И увлеченно изучала бортничество. А меня уже давно ждали в бильярдной Зубавин и Волколакский. Но я хотел улизнуть из спальни тихо, не привлекая внимания, поскольку не хотел посвящать Настю в планы нашей операции по поимке шантажиста. Ей вообще-то вредны лишние волнения, а, кроме того, мы с ней и вовсе после «дискотеки» не разговаривали.

Я нервно поглядывал на часы, а когда понял, что исчезнуть незаметно мне не удастся, прошелся по комнате и заглянул через плечо жены в книгу. Она читала ее вверх ногами.

— Конечно, можно и так, — сказал я. — Но лучше все-таки старым казачьим способом.

— Ты на что намекаешь? — откликнулась она и опять перешла на французский, который проявлялся у нее в минуты раздражения: — Maniague sexuel en secret!

— Я не тайный сексуальный маньяк, я просто забочусь о твоем зрении, — возразил я и перевернул книгу как надо. — Вот так будет лучше.

— Иди уже! — вспыхнула она. — Знаю, что тебя ждут.

— Это деловое свидание, — пояснил я. — А ты спать ляжешь?

— Там видно будет, — уклонилась Настя от прямого ответа. И задала свой вопрос: — Ты зачем стал калечить Микитчика? Садист.

— А чего он танцует с моей женой?

— Я не твоя собственность. С кем хочу, с тем и кручу.

— Ах вот как?

— Да, так!

Мы оба понимали, что сейчас дело вновь дойдет до ссоры. Тогда я взял и опять перевернул книгу вверх ногами.

— Так тебе, видно, больше нравится, — сказал я. — Но в перевернутом мире долго жить нельзя. Подумай об этом к моему возвращению.

И ушел. Услышав за спиной ее фразу:

— Может быть, я вернусь еще позже тебя, так что сам подумай!

Волколакский нервно вышагивал по бильярдной, Зубавин загонял шары в лузы. Было уже без двадцати двенадцать.

— Ну наконец-то! — сказал следователь. — Мы его голыми руками скрутим.

— А если этих шантажистов несколько?

— В резерве у нас остаются два телохранителя банкира, — пояснил Волколакский. — Я с ними договорился еще на ваших танцульках. Они займут позицию в коридоре на третьем этаже, возле люкса Флюгова. А он выбросит полиэтиленовый пакет с драгоценностями ровно в полночь. Под его окнами большой сугроб снега. После ужина кто-то вывалил на него груду картофельных очистков и прочие помои. Думаю, это сделано намеренно. Чтобы пакет не так бросался в глаза.

— Это работа Смыка, — сказал я. — Но он всегда опорожняет кухонное ведро где придется. Не могу приучить его к порядку.

— Случайно ли это или специально — мы еще разберемся, — ответил следователь. — Но нам нужно взять под контроль все выходы из отеля.

— А их всего два, — произнес Зубавин, отложив кий, после того, как нанес последний мастерский карамболь. — Главный и запасной, из кухни.

— Вот ты и спрячешься где-нибудь за плитой, — решил Волколакский. — А вы, Александр Анатольевич, схоронитесь в холле, за кадкой с пальмой. Свет ни в коем случае не зажигать! Пользуйтесь фонариками. Учитесь видеть в темноте.

— Поздно учиться-то! — проворчал Мишель, которому пришлась не по душе его позиция за кухонной плитой, более подходящая какой-нибудь крысе. — А что делать, если он появится? Сразу бить в морду?

— По обстоятельствам, — невнятно отозвался Волколакский. — Но желательно без физического насилия. И вообще, брать его только на обратном пути, когда он уже понесет пакет с цацками. А сначала пропустить во двор.

— А ты сам-то где будешь?

— Под окнами банкира.

— В сугробе, что ли?

— Может и там. Найду место, — сказал следователь. — Когда шантажист схватит драгоценности, я незаметно двинусь следом за ним. И либо на главном, либо на запасном входе мы его повяжем. А теперь сверим часы.

Оставалось еще двенадцать минут. И тут в бильярдной появилась Алиса Ширшинадзе. В спортивном костюме и беличьей курточке.

— Я не опоздала?

— А это еще для какого такого прикола? — хмуро поинтересовался Волколакский. — Здесь не Смольный, не пансионат для благородных девиц. Не цирк-шапито.

— Мы позвали, — объяснил я. — Это входит в программу культурных мероприятий «Гостиного Двора».

— А чего же тогда не пригласили еще и колдуна с контр-адмиралом, близнецов этих, Шиншилл с Шавкутами и всех остальных постояльцев заодно с участниками смертельного шоу?

— Я буду вести себя паинькой, — мило улыбнулась следователю Алиса и даже погладила его по руке, как ласковая кошечка.

— Брысь! — отдернул свою лапку тот. — Ладно, пойдете вместе с Мишелем на кухню. Только не болтать мне там!

— Ни звука! — пообещала манекенщица. — А кого вы хотите изловить? Вы — охотники за привидениями? Стрелять придется? Дайте мне револьвер. А может быть, сначала перекусим? Я ужасно хочу есть, потому что всегда на диете. Боже мой! Я забыла в номере мое зеркальце и косметичку! Вы меня подождете? Я быстро сбегаю, не начинайте пока без меня!

— Мол-чать! — потряс сжатыми кулаками Волколакский. — Уймите ее живо, иначе я за себя не ручаюсь!

Алиса сама замолчала и с сочувствием уставилась на него.

— Миленький, — произнесла она наконец. — У вас круги под глазами, вы совсем скверно выглядите. И нервишки ни в какую. Вам нужно прилечь, отдохнуть. Устраивайтесь-ка прямо на бильярдном столе, а мы и без вас справимся. Не переживайте так, здоровье дороже.

Следователь начал хватать ртом воздух, но не смог вымолвить ни слова. Он лишь показал нам пальцем на часы. Оставалось еще пять минут.

— Занимаем заранее подготовленные позиции, — сказал я, беря управление операцией в свои руки, как капитан этого корабля-отеля.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

в которой одни драгоценности теряются, а другие находятся

1

Объясняться и обмениваться впечатлениями мы стали примерно час-полтора спустя, когда все наконец «нашлись», успокоились, а разбуженные взрывом постояльцы разошлись по своим номерам. И все равно не смогли полностью восстановить картину случившегося. Шантажист (если он вообще был) оказался дьявольски хитер и изворотлив. Он все очень хорошо продумал и учел все обстоятельства. И, скорее всего, имел при себе прибор ночного видения.

Первым начал свой рассказ Зубавин. На лбу у него красовалась шишка.

— Мы сидели с Алисой в разных концах кухни и ждали в кромешной темноте, — поведал он.

— Почему-то только лицо у тебя в губной помаде, — заметил я, ощупывая свою шишку на затылке. — Странно, если вы находились в засаде в разных углах.

— Не перебивай. Вдруг из-за туч наконец-то вышла луна. Можно было уже кое-что различить. По крайней мере, какие-то очертания предметов.

— Послышались шаги, — перебила его Алиса. Волосы ее были растрепаны, лицо и глаза сияли. — Затем показался силуэт очень маленького человека, почти карлика.

Тут мы все посмотрели на Волколакского.

— Это был не я! — с возмущением сказал он. — Я в это время сидел по горло в сугробе, накрывшись сверху кастрюлей.

— Возможно — да. А возможно — и нет, — хладнокровно отозвалась Алиса и продолжила: — Я так испугалась, что ухватилась изо всех сил за Мишеля, мы потеряли равновесие и упали на пол.

— Вы же сидели в разных концах кухни? — пришел черед ехидно спросить Волколакскому.

— Это не важно, — вновь взял слово Зубавин. — Карлик как-то странно светился, словно был намазан фосфором. Но вместо лица — темное пятно. Очевидно, это была маска. Он не прошел, а как-то проплыл мимо нас, будто был привидением.

— Кто у нас еще маленького роста? — задал я назревший вопрос.

— Игорь Смык, — сказал Зубавин. — Страховой агент Клязьмин. Мадам Ле Чанг. Евлампия не слишком-то высока. Да любой человек, если он передвигается на полусогнутых, будет выглядеть как карлик. Тем более в темноте.

— Это очевидно, — согласился следователь. — Значит, мы не можем с уверенностью сказать: кто же был в кухне?

— Не можем, — кивнул Зубавин. — Это мог быть кто угодно. Он проплыл и исчез — вылетев через запасной вход.

— Как душа покойника, — добавила Алиса.

— Оставьте ваши намеки на привидения, — обозлился Волколакский.

Тут только я обратил внимание на то, что и у него на лысой голове шишка размером с куриное яйцо. Очевидно, досталось всем.

— Позвольте и мне сказать! — произнес я. — Будем держаться хронологии событий. Примерно в это же время — в начале первого я заметил в холле постороннего. Но это был отнюдь не карлик, а, напротив — человек высокий и плотный, с толстым животом. Поди разбери — кто это? Из-за пальмы не было видно.

— Боксер-тяжеловес Криволапов! — предположил Зубавин.

— Участники шоу-игры приехали в отель уже после того, как появилось первое послание шантажиста, — напомнил следователь. — Скорее уж это мог быть контр-адмирал Вахрушев. Либо ваш приятель Громыхайлов.

— Стать высоким и толстым гораздо труднее, чем низеньким и худым, — высказалась Алиса, чем вызвала одобрительный кивок Мишеля.

— Эта фигура уселась в кресло у входа и застыла, — продолжил я. — Мне было плохо видно, а свет я, конечно же, включить не смел. И только когда за стенкой прогремел взрыв, я понял: что-то не то!

— «Что-то не то!» — передразнил меня Волколакский. — Да мне едва башку не снесло взрывной волной! Этот негодяй заранее спрятал взрывпакет в сугробе. Наверное, сразу же после ужина. И привел его в действие радиосигналом. Но вначале он использовал какое-то химическое вещество, поскольку повалил дым. Клубы черного дыма, которые затмили все вокруг, хотя и так ни черта не было видно! Я отшвырнул с головы эту дурацкую кастрюлю, прятаться все равно не имело смысла в этой дымовой завесе, и выкатился из сугроба. Длилось это минуты две-три.

— Вполне достаточно, чтобы схватить пакет с драгоценностями, — заметил Зубавин. — А у шантажиста были, должно быть, не только очки ночного видения, но и какой-нибудь специальный противогаз. Респиратор на худой конец.

— А когда бабахнуло, — продолжал следователь, — я оглох на одно ухо и получил эту шишку на голове.

— Но мой человек в кресле не шевелился, — вставил я. — Он сидел, как каменный, хотя уже весь дом переполошился от взрыва. Таиться больше не имело смысла, я подбежал к нему и схватил, извините, за горло… А он, вернее, она, или оно произнесло: «Иди ко мне, суслик, дай я тебя поцелую!» Или что-то в этом роде. Это оказалась надувная резиновая кукла.

— Эстрадного соловья, — с усмешкой подсказал Мишель. — Мы же видели эту игрушку для взрослых в его номере!

— Так вот чем Димон забавляется на досуге! — засмеялась Алиса. — Он всегда был склонен ко всяческим сексуальным извращениям.

— Но мне абсолютно ясно, что не сам Дивов притащил резиновую бабу в холл и усадил ее в кресло, — сказал Волколакский. — Человек, который ее принес, и был шантажистом. Поэтому он и казался в темноте таким толстым.

— Да, — согласился я. — Теперь я понимаю, что он шел как бы «вдвоем», прицепившись к кукле.

— Чтобы одурачить тебя, — заключил Мишель. — Но кто же тогда мой карлик?

— Либо совершенно посторонний человек, либо пособник шантажиста, — изрек следователь.

— Либо привидение, — продолжала упорно настаивать на своем Алиса. — Я же вам еще не сказала, что на шее у него болтался кусок веревки. Или какой-то шнурок. Это единственное, что я успела разглядеть при свете луны.

— Шнурок? — переспросил я. И на короткое время задумался. — А ведь человека, которого здесь убили четыре года назад, именно задушили шнурком. А потом этот труп исчез из подвала. Да и сам подвал находится рядом с кухней…

— А что я вам говорила? — радостно закричала Алиса, словно получила пять с плюсом на уроке магии. — Покойник стал вурдалаком и оживает в полночь! Это же ребенку ясно!

— Прикусите язык, — посоветовал ей Волколакский. — Мы занимаемся серьезными делами, а не шутовством всяким. Меня сейчас больше всего интересует, через какую дверь шантажист вернулся в отель? Он ведь вошел внутрь, это понятно. А потом смешался с проснувшимися постояльцами. Тонкий расчет: после взрыва сюда сбежалась чуть ли не половина отеля. Нет, это большой мастер своего дела… Я всегда уважал профессионалов! А как ловко он прикидывался полным идиотом в этих посланиях! Заставлял Флюгова то кукарекать, то мычать по-коровьи.

— Через какую дверь? — спросил Зубавин. — Да через запасной вход, разумеется! Ведь кто-то же огрел меня в темноте по лбу? Разумеется, это был он.

— И швырнул меня на пол! — добавила Алиса.

— А кто же тогда обрушил удар на мой затылок? — поинтересовался я. — Когда я в изумлении разглядывал эту чертову куклу? Нет, он вернулся в отель именно через парадный вход.

— Словом, досталось всем, — подвел черту Волколакский и горько усмехнулся. — Мы все оказались в полных дураках. Он — или они? — обвели нас вокруг пальца. Как школьников.

— А телохранители Флюгова и сам банкир? — спросил я.

— Они были здесь, пока вы валялись без сознания, — ответил следователь. — Я прибежал в холл минут через пять-десять после взрыва. Когда сам едва очухался.

— А я в это время приводила в чувство Мишеля, — добавила Алиса. — Потом мы пришли сюда, — здесь полно народу. Наш милый Волколак, весь в снегу, стоит и размахивает пистолетом. Того и гляди кого-нибудь пристрелит.

— Я не Волколак, а Волколакский! — обиделся следователь. — Кстати, ваши сторожевые собаки куда-то быстро попрятались после взрыва. Как ветром сдуло. Хороши вальдхунды!

— Они не любят фейерверков, — ответил я. — Еще с прошлого Нового года, когда здесь устроили иллюминацию.

— Ладно, ваше дело, — проворчал следователь. — Но зачем в таком случае их вообще держать? Пустили бы на маринад. А Флюгову я объяснил, что операция еще не завершена, и пусть он возвращается в свой люкс. Как и все остальные. Насилу успокоил и уговорил уйти. Был здесь и Дивов, который бросился к этой гадкой кукле, как к родной жене, и сказал, что ее у него похитили. Ид-диот!..

Следователь плюнул на пол, а Зубавин задал главный вопрос:

— А где же драгоценности?

— Да, где? — спросил я.

— О, вот насчет этого не беспокойтесь! — самодовольно усмехнулся Волколакский и похлопал себя по карману. — Я успел схватить их прежде, чем ими овладел шантажист. Едва они вылетели из окна, я тотчас же начал шарить по картофельным очисткам и прочему мусору — еще до дыма и взрыва. Да они и валялись неподалеку, стоило лишь протянуть руку. Из сугроба.

— Из-под кастрюли, — хихикнула Алиса.

Волколакский строго посмотрел на нее и вытащил из кармана полиэтиленовый пакет. Положил на стол.

— Вот они, — сказал он.

Мы все уставились на целлофан, в котором что-то блестело. Затем Зубавин взял пакет и вывалил его содержимое на стол. Это были рыбьи кости, головы и чешуя, оставшиеся после столь вкусной, любимой Александром Сергеевичем Пушкиным ухи, так искусно приготовленной нашим замечательным поваром.

2

На Волколакского в этот момент было жалко смотреть.

— Профессионал хренов! — безжалостно пробормотал Зубавин.

Алиса оказалась более сердобольной. Она погладила следователя по головке и ласково проговорила:

— Бедненький, не огорчайтесь вы так! Ну схватили в темноте не тот пакет, бывает. Давайте сходим поищем среди других очистков.

— Бесполезно, — произнес я. — Я вам сейчас расскажу, как все было. Шантажист заранее занял позицию на чердаке, над окнами банкира Флюгова. Пробраться туда очень легко. Мы этого не учли. Наверное, за минуту до полуночи он сбросил на сугроб, покрытый мусором и такими же пакетами с очистками, свой полиэтиленовый пакет. Волколакский, прятавшийся в сугробе с кастрюлей на голове, схватил то, что упало рядом, думая, что это драгоценности банкира. А Флюгов выкинул свой целлофан ровно в полночь. Как и договаривались. Вот так все, очевидно, и произошло. Затем сработала дымовая шашка и грохнул взрывпакет. А шантажисту оставалось только быстренько спуститься вниз, взять нужный пакет и скрыться в отеле, растворившись среди постояльцев.

— Не сходится! — возразил Зубавин. — Во-первых, у него было слишком мало времени. Во-вторых, он не мог одновременно пройти через главный и запасной выходы. А тем более оглушить потом и тебя, и меня. Да еще в этом дыму найти нужный пакет.

— Ну, значит, их было двое. Или даже трое, — ответил я. — Словом, сработано действительно классно.

— Нам надо допросить всех, — сказал Волколакский, опять обретая внутреннюю твердость. — Кто-то наверняка должен был что-то видеть. Любая мелочь может пригодиться.

— Нет, лучше по горячим следам, — подумав, отозвался следователь. И резко добавил: — Мы ему не дадим спокойно уснуть! Мы их всех заставим сплясать танец с саблями! Они у меня еще «Вальпургиеву ночь» услышат! Я им Вагнером по ушам дам.

— Ой, как страшно! — засмеялась Алиса, прижимаясь то к следователю, то к Мишелю, то ко мне. — А искать все же надо привидение.

Первым делом мы отправились к сугробу с мусором, порылись там при свете фонариков, но ничего, конечно же, не нашли. Затем полезли на чердак и увидели открытую форточку прямо над люксом банкира. А на пыльном полу — свежие следы. Моя теория находила подтверждение.

— Размер обуви — тридцать восемь сантиметров, — на глаз определил Волколакский. — Это — женщина.

— Или очень маленький мужчина, — добавил Мишель. — Карлик. Который потом пролетел через кухню, когда мы с Алисой… ну, понятно. В засаде сидели.

— А из маленьких мужчин у нас только Смык и Клязьмин, — сказал я, покосившись на следователя. — Признаться, мне всегда казалось, что Флюгова шантажирует его дочь. Она, по-моему, его очень сильно недолюбливает. А тем более готовит какую-то акцию по заданию этой своей революционной организации АКМ. Но теперь понимаю, что вряд ли. Ни у нее самой, ни у всей этой АКМ попросту мозгов не хватит так все спланировать.

— Согласен, — кивнул Мишель. — Тут не обошлось без чертова Гибралтарова. Дым, взрыв — все это его фокусы. И говорящая резиновая кукла. Стиль его, те еще шуточки!..

— И привидение, — не унималась Алиса. — Оно на кухне светилось. Колдун своими заклинаниями вызвал дух покойника из преисподней.

— Вы мне прекратите тут свою эзотерику! — озлился следователь. — Раз и навсегда! Давайте-ка лучше вспомним: кто прибежал в холл после взрыва?

На чердаке дуло, везде валялись старые вещи, хлам, покрытый пылью и паутиной. Как в подвале. «Может быть, и здесь найдется что-нибудь интересное и ценное», — подумалось мне. А с балочной перекладины свисали бельевые веревки. И какие-то шнурки. Уж не одним ли из таких и был задушен тот постоялец, четыре года назад? Алиса сдернула с балки шнурок-веревку.

— Вот такой же был и на шее карлика-привидения, — упрямо и назло следователю сказала она. Тот лишь тяжело вздохнул.

— Ну, кто прибежал? — повторил тем временем Мишель. — Проще сказать: кто оставался в постельке и продолжал спать? Крика было много, а толку мало. Я запомнил только кавказцев, Гоголевых, контр-адмирала, китаёзу эту, самого Флюгова с телохранителями…

— Мои первый и второй мужья, — продолжила перечислять Алиса. — А еще Эстер, колдун, Шиншиловы…

— Громыхайлов, — вспомнил я. — Кто-то из участников шоу. Кажется, Фатима и Клязьмин. Смык и Калистрат были.

— Пал ясный и Беленький, — добавил следователь. — А кого не было? Я не видел Евлампию и Катю Флюгову.

— Скоромордову тоже, — подсказал Зубавин. — Пенсионерку, боксера и молоденькую лимитчицу из Иванова.

— Повар Адоскин вставляет на ночь затычки в уши, — сказал я. — Параджиева вообще глухонемая. Они и не могли прибежать. А вот где была моя жена… и Микитчик?

— Мне тоже интересно бы это знать, — подозрительно усмехнулся Волколакский. А Зубавин и Алиса как-то сочувственно посмотрели на меня.

— Не огорчайся, — погладила меня по плечу манекенщица. — Дело-то житейское.

— Я сейчас, — произнес я и торопливо побежал вниз, оставив всех на пыльном чердаке.

Влетев в нашу спальню, я увидел, что кровать аккуратно застелена, но пуста. Анастасия, очевидно, так и не ложилась. Не было ее и в других комнатах. И в моем рабочем кабинете тоже. Здесь лишь светились мониторы, передавая изображение со скрытых видеокамер. Тогда я понесся вновь на чердак. Следопыты уже спускались по скрипучей лестнице вниз. Я даже, налетев на Волколакского, сбил его с нижней ступеньки на пол.

— Осторожнее! — проворчал он. — Так и забодать можно.

— Вы на что намекаете? — подозрительно спросил я.

— Он намекает на то, что выросшими рогами можно забодать, — улыбнулась Алиса. — Ты нашел жену с Микитчиком?

— Лисонька, прекрати, — вмешался Мишель. — Не зли Александра Анатольевича, а то он весь этот корабль в щепки разнесет. Так чем мы сейчас займемся, Олесь?

— Будем снимать показания! — решительно отозвался тот.

3

Затея эта, как я и предполагал, оказалась пустой и почти невыполнимой. Поскольку мы находились на третьем этаже, то с него и начали. Первым делом мы стали стучать к Микитчику (по моему решительному настоянию), но там никто не отзывался. Ломать замок было бы совсем глупо, я это уже понял, и мы перешли к номеру Евлампии Мнишек. Она вновь разговаривала сама с собой на разные голоса. Творила. Не став мешать (да она, наверное, и взрыва-то не слышала!), мы постучали в дверь к Флюгову. Открыли телохранители. После долгих препирательств они все же разбудили банкира. Тот подтвердил, что выбросил пакет с драгоценностями в окно, обругав при этом нас всех трехэтажным матом. И телохранителей тоже.

— А где ваша жена и дочь? — спросил Волколакский.

— Спят уже, дрыхнут! — пролаял в ответ тот. — Хотите убедиться?

Надобности в том не было. Дивов также не отпирал, а вот Палясный радушно пригласил нас зайти.

— У вас, как у киношника, должен быть острый взгляд, — сказал Волколакский. — Когда вы услышали взрыв под окнами и спустились в холл, не заметили ли вы что-нибудь необычного? Может быть, кто-то был не так одет, чересчур взволнован?

— Да все были перепуганы, — отозвался Палясный, предлагая нам выпить. — Я-то думал, баллон с газом рванул. Так что же это все-таки было?

— Был маленький баллончик с газом, — туманно объяснил Зубавин. — А никто не шел вверх, когда вы бежали вниз?

— Э-э… да. Эта, Скоромордова, чопорная дама.

— Но она, насколько мне не изменяет память, в холле вообще не появлялась, — заметил Волколакский.

— Или же пришла самая первая, — сказал я. — И не исключено, что спустилась не с лестницы, а зашла со двора. То есть была возле отеля, когда прогремел взрыв. А как она была одета?

— Как всегда, — ответил Палясный. — В темно-коричневом плаще с капюшоном.

— Значит, не ложилась! — утвердительно произнес Мишель.

— Если только не накинула плащ на пижаму, — возразила Алиса.

— Ладно, — подвел итог Волколакский. — Ложитесь спать, благодарю за ценные сведения. Уже кое-что.

Мы спустились на второй этаж, обсуждая возможное участие Скоромордовой во всей этой истории.

— Она приехала сюда «исправлять ошибки», — сказал я. — Возможно, это — ключевая фраза, которая объясняет ее присутствие здесь. И если даже не она — шантажист, то уверен, нам еще предстоит ожидать от нее каких-то неприятностей. Что-то она замышляет, это ясно.

— Поживем — увидим! — с не свойственной ей мудростью ответила Алиса.

Саму Скоромордову нам разбудить также не удалось. Как и чету Шиншиловых. А вот контр-адмирал дверь открыл. В гостях у него сидели Антон Громыхайлов и мадам Ле Чанг. Они вкушали русскую водку и как раз обсуждали ночное происшествие.

— Я вам так скажу, — ответил на наводящий вопрос Волколакского адмирал. — Подозрительно уже то, что Гибралтаров был в валенках, хотя все остальные — либо в домашних тапочках, либо босиком.

— А может быть, у него ревматизм, поскольку часто вожжается с нечистой силой, а та по большей части обитает среди плесени и сырости? — усмехнулся Антон. — Меня, друзья мои, гораздо сильнее удивил пуштун. Он что-то прятал за пазухой, прижимая ладонь к груди. И ушел раньше всех, даже не поинтересовавшись — что же все-таки произошло?

— А если просто сердце защемило? — спросила мадам Ле Чанг. — И пошел спать.

— Спать — вряд ли, — отозвался я. — А, впрочем, сейчас мы это и проверим.

Но Мезари Захир дверь нам не отворил. Вполне возможно, что его и не было в номере. Скорее всего он бродил где-нибудь по закоулкам «Гостиного Двора», борясь с бессонницей. А чернокнижник Гибралтаров прокричал нам что-то невнятное из-за двери и «навсегда» умолк. По крайней мере, сколько бы мы ни стучались — ответа не было.

— Вы что-нибудь разобрали? — спросил Волколакский. — Что он там сказал?

— Кажется, послал нас в Караганду на три буквы, — лучезарно улыбнулась ему Алиса.

И мы спустились вниз, на первый этаж. Шавкут-ханы нам не открыли, лишь что-то гортанно кричали из-за двери, перемежая русские слова с вайнахскими, а братья Гоголевы выглянули в коридор, но находились в таком состоянии, что с ними вообще не о чем было разговаривать. Они приняли нас за зеленых человечков и попросились в летающую тарелку, прокатиться до Николиной Горы. Там кореша ждут.

— До Лысой Горы вам! — ответил Зубавин, еле заталкивая их обратно в номер. — Будут вам там и кореша, и ведьмаки, и ведьмы.

Участников шоу Волколакский из списка предполагаемых шантажистов исключил, поскольку все они прибыли сюда после первых посланий Флюгову. Как и оператор Беленький. Мы еще заглянули на всякий случай к Калистрату, Смыку, Адоскину и Параджиевой, но они все уже крепко спали. Делать нам больше было нечего — только продолжать толочь воду в ступе. Отправились отдыхать и мы. Но сам-то я, разумеется, не сомкнул глаз до утра. Пока не появилась в комнате Анастасия.

4

— Итак, я вас внимательно слушаю, — произнес я, допивая пятую чашку кофе.

— А ты почему не спишь? — беззаботно отозвалась она. — Нельзя так много работать, ты себя загубишь.

— Приятно, что ты так заботишься о моем здоровье, но хотелось бы все-таки услышать объяснения.

Анастасия у меня многому научилась. В первую очередь психологическим приемам, методам воздействия на людей и правилам овладения ситуацией — созданию вакуума в разговоре или споре с противником. Прежде всего нужно лишить его опоры, увести беседу в другое русло, нарушить временные и пространственные связи, выбить из-под ног почву и так далее. И она хорошо знала, что, двигаясь по словесному кругу, ты никогда не попадешь в тупик. А следуя принципам американского психолога Бартлета, можно вообще сильные аргументы своего оппонента выдавать за свои, а собственные слабые позиции отдавать ему — и таким образом манипулировать сознанием. Сохраняя внешнюю объективность и правдивость. Но ведь и я был не лыком шит, будучи дипломированным психоаналитиком.

— Хочется тоже кофе, — сказала она, беря паузу.

— Я сейчас подогрею. Тебе со сливками?

— Без.

— Значит, вкусы тоже изменились? — это был пробный укол.

— Что ты имеешь в виду? — насторожилась она.

— Когда меняется сознание человека, меняются и его привычки. Только и всего. Это вполне естественно. А у тебя и глаза другие.

— А это еще почему? Просто устала.

— Тоже много работала? — заботливо спросил я, передавая ей чашечку.

— Где? — Тут она стала немного нервничать, поскольку ситуация начинала ускользать из-под ее контроля.

— А ты же еще вечером сказала мне, что хочешь уединиться в нашей библиотеке, чтобы просмотреть десятитомную Всемирную историю искусств, особенно живопись XVII–XIX веков и «малых голландцев». Удалось найти что-нибудь интересное? Тебе никто не мешал?

— Когда? Matin! — Она перешла на французский, назвав меня «сторожевым псом», а это был уже признак ее глубокого волнения.

— Я просто интересуюсь, поскольку эти постояльцы везде шныряют, мешают заниматься, лезут со всякими глупостями. К тебе-то, надеюсь, никто не лез?

— Слушай, Александр, — сказала Настя, покусывая губки и расплескав ненароком кофе. — Если ты хочешь знать, где я была, то так и спроси! Без этих психологических фокусов. Ты же не Гибралтаров, чтобы напускать дыма. Я не была в библиотеке, — добавила она отчетливо.

— Кстати, о дыме. Ты слышала в первом часу ночи взрыв? — поинтересовался я.

— Опять уводишь куда-то в сторону? Я читала по твоему наущению Гарфилда и знаю о его принципах воздействия.

— Видно, плохо читала. Но я серьезно, взрыв разбудил почти весь дом.

— Только не меня, — отрезала Настя. — Впрочем, я вообще не спала. Занималась более интересными вещами.

— Один индус в Дакоре сумел вырастить кустик базилика на собственной ладони — насыпал в нее немного чернозема и посадил семечко, изредка поливал и все время держал руку в горизонтальном положении; не спал, разумеется. Вот это по-настоящему интересно! А ты говоришь…

— Я тебе еще ничего не сказала! — Она уже не только нервничала, но по-настоящему злилась. — Но скажу.

— Не надо, — ответил я, улыбнулся и покинул комнату, оставшись проигравшим победителем.

В своем рабочем кабинете я сел за стол, открыл дневник и сделал в нем короткую запись: «Сегодня 29 декабря. Ночью оконфузились с шантажистом. Снега намело по самые окна. Иду работать дворником». И ушел, едва открыв дверь из «Гостиного Двора» — такой большой вырос возле нее сугроб. Лопатой я махал около часа, расчищая дорожки. И думал об Анастасии, о себе, о постояльцах отеля, о приближающемся Новом годе. Вскоре ко мне присоединился Зубавин, а потом и Калистрат с Игорем Смыком. Работа пошла веселее. О вчерашнем ночном происшествии никто не вспоминал. Погода вроде бы налаживалась, но это была всего лишь обманчивая видимость. Часа через два снег должен был повалить снова, с еще большей силой. Так передали в метеосводке.

— Напрасный труд, — сказал Калистрат, бросив наконец лопату. — К вечеру нас заметет совсем, по самую крышу. — Он всегда слыл пессимистом. Смык хмыкнул.

Никак я не мог понять: что же все-таки у него на уме? Темный парень. Терра инкогнита или анфан террибль? Что в переводе с любимого Настей французского — неведомая земля или ужасный ребенок? А может, и то и другое одновременно?

— А что ты предлагаешь? — бросил вслед за Калистратом свою лопату и Мишель. — Сидеть сложа руки, пить водку и глядеть, как нас заваливает снегом? Я не хочу быть похороненным заживо.

— А мы уже давно все в России заживо похоронены, потому что сами этого хотим, — отозвался бывший профессор-бомж. — Народ устал, выдохся, болен и готов к смерти, даже сам добровольно идет на заклание. Ничего не поделаешь — нет воли, нет разума, нет физических сил и нет никакого смысла в его дальнейшем существовании. Нужно освободить место, территорию для других, более крепких и сплоченных наций, сообществ, «молодых волчат». Я голосую за смерть.

— Еще поглядим! — проворчал Зубавин и вновь взялся за лопату.

Но по существу Калистрат был прав, я понимал это. Русский народ полностью утратил контроль над двумя важнейшими сферами жизни: это — финансы и информационное поле. Ему из милости оставили лишь стояние в храмах и фольклор Бабкиной, той еще расписной куклы на чайнике. А потом отберут и это. Нужны новые идеи, новые люди. И новые лидеры. И появиться они могут только в глубинке. Где-нибудь здесь, в аномальной зоне, на стыке Европы и Азии. Родить нам, что ли, с Анастасией ребенка — для будущего России? И тут я вдруг остро ощутил то, что, возможно, мы вообще с ней расстанемся…

А в это время Игорь Смык вдруг нагнулся, поковырял в снегу, вытащил какую-то блестящую вещицу и показал нам.

— Глядите-ка! — удивленно проговорил он.

Это была жемчужная брошь с бриллиантом в центре.

— «Глория»! — вырвалось у Мишеля.

О том же подумал и я сам.

5

С найденной таким чудесным образом брошью мы немедленно отправились к Волколакскому, в его номер на втором этаже.

— Ай да Смык! — радовался я по пути. — И ведь не спрятал же, не сунул втихаря в карман. А я еще в нем сомневался!

— Да просто не успел, — ответил Мишель. — Не сообразил сразу, туго думает. Сейчас небось локти кусает.

— Плохого ты мнения о людях.

— Знаешь, что сказал Черчилль? Чем дольше я общаюсь с людьми, тем больше люблю собак. И он был абсолютно прав. Твои Микки и Маус — гораздо честнее и преданнее всех нас, вместе взятых. Включая, извини, и твою Настю.

— А вот это уже тебя не касается! — вспылил я.

Он ткнул в больное место. Еще немного, и мы бы, наверное, поссорились. Но тут дверь из своего номера отворил Волколакский. Мы сунули ему под нос брошь с «Глорией». И прошли в комнату.

Минуты три спустя, закончив рассматривать драгоценность, следователь произнес:

— Еще не факт, что это та самая, царская брошка. Но очень впечатляет. А если это Алисина? Подделка со стразами?

— Мы тоже об этом подумали, — сказал я. — Но, во-первых, вчера Алиса щеголяла в спортивном костюмчике, и брошки на ней, разумеется, не было. Поэтому она никак не могла ее потерять, когда мы рылись в сугробе под окнами Флюгова. А, во-вторых, мы сейчас и сами можем ее об этом спросить. И удостовериться — на месте ли ее безделушка или нет?

— Но если эта — настоящая, то каким образом она-то оказалась в снегу? — развел руками Волколакский. — Я понимаю, что курьер вряд ли стал бы хранить брошь в отеле, скорее нашел какой-нибудь тайник за пределами «Гостиного Двора», но вот так бросить царское сокровище в снег… Нет, не укладывается.

— А может, он спрятал «Глорию» где-то вблизи дома, а буран просто вымел ее из тайника? — предположил Зубавин. — Тут ведь ночью такое творилось! Едва крышу не снесло, деревья ломались.

— Все возможно, — кивнул следователь. — Или же просто потерял ее. — Он вновь стал рассматривать брошь и добавил: — Глядите — булавочная заколка расшаталась, ходит из стороны в сторону. Она действительно могла выпасть, если он носил ее на себе.

— Сейчас, поди, с ума сходит, — усмехнулся Мишель. — Ну что, идем к Алисе, убедимся?

И мы отправились к Ширшинадзе, благо что она жила через два номера. Стучать пришлось долго.

— Мальчики! — сонно сказала она, наконец-то отворив дверь. — У вас с головой все в порядке? Который час?

— Сейчас не об этом, — прошел мимо нее в номер Волколакский. За ним и мы следом. — Покажите-ка, голубушка, ту брошь, которая была на вас вчера вечером, на танцах.

— Нет, ну вы точно с ума посходили с этими драгоценностями, — отозвалась Алиса, запахивая изящный халатик на своей стройной фигурке. — Дайте хоть кофе выпить.

— Потом, Лисонька, потом! — взмолился Мишель. — Я тебе даже завтрак в постель принесу, только покажи брошку! Ты ее часом не потеряла?

— А я знаю?

Алиса взяла сумочку, вытряхнула ее на стол. Среди всякой мелочи и безделушек броши не было. Затем Алиса стала рыться в карманах, выдвигать ящики. Нашла резную шкатулку из сандалового дерева, в которой лежал перстень с янтарем и заключенным в него скарабеем, тот самый — родовой амулет пуштуна. Но нам сейчас было не до несчастного Мезари Захира. И все же я не преминул напомнить:

— Ты, кстати, обещала вернуть талисман бывшему мужу. Не забыла?

— Помню.

— Ты получила приключение, так держи слово.

— Верну, — сказала Алиса. — Но когда вы найдете шантажиста и драгоценности Флюгова. Потому что история продолжается.

И она была по-своему права. Приключения еще не закончились.

— Ладно, хватит об этом! — вмешался Волколакский. — Пуштун-муштун, нам сейчас прежде всего брошь нужна. Где же она может быть? Вы хоть когда-нибудь клали вещи на свое место?

— Ни-ког-да, — созналась Алиса. — А зачем?

Зубавин опустился на четвереньки и стал шарить под кроватью. И — о, чудо! — вытащил оттуда покрытую пылью брошку. Точную копию той, которая находилась в руках у Волколакского.

Мы сразу же бросились сравнивать, положив обе вещи на стол.

— Как похожи! — восхищенно сказала Алиса.

Их действительно было почти не отличить. Но бриллиант в брошке, найденной Смыком, был более прозрачен и искрился голубоватым светом. И перламутровый жемчуг в огранке казался чуть крупнее и ярче. Хотя никто из нас не был специалистом и не смог бы сказать наверняка — что есть что.

— У контр-адмирала, насколько я помню, имеется книжка о бриллиантах и драгоценных камнях, — произнес Мишель. — Там есть глава и о «Глории». Надо бы сходить и сверить по описанию. Не лишним будет.

— А еще покойный муж у мадам Ле Чанг был ювелиром, она упоминала об этом. Наверное, и сама разбирается, — добавил я. — Можно посоветоваться.

— Пошли! — согласился Волколакский.

Алиса потянулась к брошкам, но получила от следователя по рукам.

— Реквизирую, — сказал он. — Пока в качестве вещественного доказательства. Обе брошки.

— А моя-то при чем? — возмутилась манекенщица.

— Откуда, кстати, она у вас? — спросил я.

— Гиви подарил. Да что же это вы все подарки от моих бывших мужей забираете? Мезари — перстень, вам — брошь! Как же я о них память сохраню?

— В своем сердце, ласточка! — утешил ее Мишель и даже поцеловал в щечку. — Это самое надежное место.

Далеко ходить не пришлось. Контр-адмирал занимал номер напротив Алисы Ширшинадзе. Она же сама, разумеется, увязалась за нами, стоит ли об этом и говорить? Ее беспокойной и кипучей натуре постоянно требовались какие-то приключения и встряски, спокойно жить она не могла. Избавиться от нее было невозможно — это все равно что оттолкнуть пушистого, льнущего к тебе горностая.

Вахрушев был не один. В комнате по-прежнему находились мадам Ле Чанг и Антон Громыхайлов, кажется, они так и не расставались с ночи. А вот бутылок под столом прибавилось. Но самое удивительное то, что все они оставались почти трезвыми, даже реэмигрантка из Гонконга. Вот что значит наша, русская школа!

— Заползай в каюту по одному, — сказал контр-адмирал, посторонившись. — Рома или водки?

— Вашим ромом можно стальные рельсы прожигать насквозь, — отозвался Мишель. — Нет уж, лучше водки.

— А мне кофе, — попросила Алиса.

— А я ничего не буду, — произнес Волколакский. — Сначала работа. Дело на безделье менять нельзя.

Он покосился на тумбочку, на которой лежала книга «Редкие алмазы, бриллианты и драгоценные камни», взял ее в руки.

— Ваша? — спросил следователь. — Увлекаетесь раритетами?

— Да взял в дорогу, от нечего делать, — кивнул Вахрушев. — Своего нет, так хоть чужой красотой полюбуюсь. Забавные цацки. А сколько за ними крови и преступлений, если почитать! Вот, к примеру, алмаз «Око Будды»…

— Не надо о Будде. Меня интересует «Глория», — напрямую сказал Волколакский. Мадам Ле Чанг в это время заваривала кофе. Антоша что-то шептал на ушко Алисе, и они похихикивали. Зубавин ревниво наблюдал за ними.

— «Глория»? Сейчас поглядим. — Вахрушев забрал книгу и открыл на нужной странице. — Вот. С цветными иллюстрациями.

Волколакский вытащил из кармана обе броши и положил на стол, сдвинув закуску в сторону.

— Чё это? — недоуменно спросил Антон, перестав флиртовать с Алисой.

— Твой кофе, милочка! — сказала Алисе мадам, ставя чашку. — Экая прелесть! — И она, и все мы начали рассматривать фотоснимки и брошки, сравнивая их.

— Почему их две? — спросил Громыхайлов, спустя некоторое время.

— Одна — не настоящая, — пояснил Зубавин. — Угадай с одного раза — какая?

— Эта! — Антон ткнул пальцем в брошь, найденную в снегу Смыком.

— А вот и нет! — засмеялась Алиса. — У этой заколка слабая. А у моей держит крепко.

— Позвольте-ка мне, — попросила мадам Ле Чанг. — Я все-таки более сорока лет прожила с одним из лучших ювелиров Гонконга. У меня даже от него кое-какая штучка сохранилась на память.

С этими словами она вытащила из кармашка увеличительную линзу и вставила в правый глаз. Затем стала изучать обе брошки. Мы все молчали, не смея мешать профессионалу. Наконец она откинулась на спинку стула. И вынесла свой вердикт:

— Вот этот бриллиант и брошь подлинные. Судя по всему, это и есть та самая «Глория», о которой вы говорили. Я слышала о ней. А второй — страз. Но очень хороший. С первого раза не отличишь. Но откуда это у вас? Я знаю, «Глория» находится в Алмазном фонде.

— Находилась, — ответил Волколакский и сгреб обе броши со стола в свой карман. — Спасибо за консультацию.

— Да не за что! — улыбнулась мадам Ле Чанг. — Рада услужить соотечественнику.

— Так мы будем пить или нет? — спросил Антон очень сердито. — Или все о бриллиантах да о бриллиантах? Ну их! Здесь, у Александра, они, наверное, повсюду валяются вокруг дома, как спаржа на грядках, только копни!

— Угу, — задумчиво отозвался следователь. — А иногда и копать не надо…

— И вы собираетесь держать такую драгоценность в кармане? — полюбопытствовала старушка. — А если у вас там дырка?

— Дырок у меня нет, — сказал Волколакский.

— И не боитесь? Наш славный контр-адмирал не зря упоминал о крови и преступлениях. Уж я-то знаю! Моего мужа убили именно из-за партии бриллиантов из Южной Африки.

— А дырки есть у всех! — добавил Антон и сам же захохотал.

— Ничего, — серьезно ответил Волколакский. — Меня уже три раза убивали и все впустую.

— Ой, покажете когда-нибудь шрамы? — попросила Алиса. — Страсть как люблю мужчин с боевыми отметинами! Просто балдею. У Гиви было целых два пулевых отверстия. А у Мезари — одно, в него на родине стреляли, талибы. Даже Димку в детстве перочинным ножичком пырнули, а у тебя, Миш?

— А я весь в гранатных осколках, — честно сказал Зубавин. — Я тебе все покажу. Сможешь изучить на досуге. Хоть сейчас.

И он, увлекшись, начал сдергивать с себя свитер вместе с рубашкой.

— Да погоди ты! — толкнул его я. — Вы же здесь не одни. Наберись терпения.

— Ладно, — успокоился Мишель. И поднял рюмку вслед за остальными.

— За «Глорию»! — сказал Вахрушев. — Она того стоит.

— И чтобы вернулась обратно! — добавила мадам Ле Чанг.

— И без крови! — хмыкнул Антон. — Без дырки в голове у владельца.

Дались же ему эти «дырки»! Я выпил вместе со всеми и почему-то вновь задумался об Анастасии. «Глория» вот нашлась, а жена потерялась. И от этого было особенно скверно на душе. Что же за трещина между нами образовалась? Кто виноват и что делать? Вопросы, достойные Ленина с Чернышевским. За столом продолжали разговаривать и шутить, а мне вдруг стало скучно, и я незаметно покинул номер контр-адмирала. Отправился на кухню, чтобы поболтать со старым славным Адоскиным. Или с Калистратом, если тот тоже торчит возле плиты.

Они оба оказались на месте, готовили постояльцам завтрак. Я сел на табуретку и стал вслушиваться в их разговор.

— Вот ты, немец-перец-колбаса, хоть что-то смыслишь в великом предназначении России? — спрашивал Калистрат, помешивая что-то в кастрюле.

— Я понималь, — отвечал Адоскин. — Мой гранд-фатер и его фатер жиль в Санкт-Питербург еще до вашей револьюшен.

— А чего ж уехали? Большевиков испугались? А вот мы их не боимся, мы их переварили, и демократию пережуем, и хазар новых, и кого угодно. Это же я так говорю, что Россия погибла, а на самом деле — фиг вам, дулю с маслом, накося-выкуси! — И он сунул под нос Иоганну Яковлевичу известную фигуру из сложенных пальцев.

Адоскин дал ему по руке половником.

— Найн! — нервно проговорил он. — Я тебе не перец-немец, я Руссию люблю, я-я! А ти — рашен дур-рак. Есть яйки-болтуны, ти — такой. Болталь-болталь, а дела не делать.

— Ну, в общем ты прав, — согласился Калистрат. — Еще Чехов в своем «Дяде Ване» говорил: дело надо делать, господа, дело. А мы все время только лясы точим. Долго запрягаем. Но уж если понесемся — берегись! Всю вашу Европу с Америкой снесем, под корень. Дожить бы только до этого времени. А ты, Александр, что думаешь?

А я продолжал думать об Анастасии.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

о топорах, пришельцах, моргах, порно и каннибалах

1

Завтракал я отдельно от всех, намеренно выбрав самый дальний столик в углу. Мне хотелось понаблюдать за Микитчиком и Анастасией, а также и еще кое за кем из постояльцев. Последние события навели на некоторые размышления. Я не сыщик-криминалист, но не такой уж плохой психолог и аналитик. И у меня появились интересные соображения по поводу всех этих странных происшествий в «Гостином Дворе». Мои подозрения основывались на природе людских взаимоотношений и на проявлениях именно человеческого фактора в цепочке вроде бы не связанных между собой вещей и поступков, которые можно было бы при желании отнести к элементам готического Средневековья. Слишком уж много тут пока что было мистических тайн и предельной концентрации загадок на один квадратный метр площади. И ситуация в отеле все больше напоминала какой-то голливудский триллер. Да еще это шоу с потусторонним душком: «Здравствуй, я твоя Смерть…», которое с сегодняшнего дня начинало набирать стремительные обороты! Тут не соскучишься.

Микитчик сидел вместе с Алисой и Евлампией Мнишек, а Настя — с Зубавиным и Волколакским. В сторону друг друга они не смотрели. Но это еще ни о чем не говорит, я продолжал ревновать жену к режиссеру, будучи уверен в том, что ночь они провели вместе. Так уж устроен человек, что ему желаннее терзать себя худшими предположениями, чем думать о лучшем. И психиатры здесь не исключение. Но меня очень удивило то, что после завтрака Микитчик сам подошел ко мне и затеял разговор. На сей раз он был необычайно вежлив и предупредителен.

— Александр Анатольевич! Ради Бога, я и не знал, что вы так ко всему этому отнесетесь, — сказал он, умоляюще сложив на груди ладони.

— К чему? И о чем вы? — холодно спросил я.

— Да ко всей этой ерунде! Право, все это не заслуживает вашего внимания.

— Гм-м…

— Мне только что, за завтраком, Алиса рассказала, что вы очень нервничали и переживали из-за… этого нашего пустого и абсолютно невинного флирта с вашей женой, — пояснил Микитчик. И даже засмеялся, призывая меня сделать то же самое. — Ну поверьте, это же обычное кокетство, особенно с моей стороны. Сознаюсь, виноват. Каюсь. У нас ничего, совершенно ни-че-го не было и не могло быть. Я слишком уважаю и вас, и вашу супругу. Умоляю простить.

Режиссер наклонил голову, словно подставляя ее под мой карающий меч. Но у меня в руках был только поднос с тарелками. Не бить же им по башке академика «Тэффи»?

— Вы мне верите? — спросил он, улыбаясь. Видимо, решил, что поднос минует его чердак. А мне так хотелось…

Конечно же, я ему не поверил. Но тоже улыбнулся.

— Значит, мир и дружба? — сказал Микитчик.

— Да, — пришлось ответить мне. И даже пожать его вялую холодную руку. Будто я прикоснулся к лягушке.

— Ну вот и ладненько! — совсем уж повеселел режиссер и добавил: — Сейчас у нас начнутся съемки шоу. Не хотите ли поприсутствовать? Вам, как психиатру, это было бы любопытно. Приглашаю официально.

— Пожалуй, — согласился я.

И Микитчик отошел, чрезвычайно довольный самим собой. А я поймал настороженный взгляд Анастасии. Словно она что-то ожидала от меня. Может быть, первого шага навстречу? Но я отправился вместе с подносом на кухню. Я всегда привык убирать за собой сам. Уберу и то, что мы с ней натворили…

Насколько я мог понять, оператор Беленький снимал своей скрытой камерой участников шоу постоянно, потому и следовал за ними буквально по пятам. Руководил всем этим «оркестром» Палясный, а Микитчик уже координировал всю работу, был тут неким Абсолютным Божеством, чьи указания выполнялись беспрекословно. При заключительном монтаже этого шоу должны были быть использованы и кадры видеозаписей с мониторов. Словом, почти как в телепередаче «За стеклом», некое подглядывание через ночные и дневные окна.

Но суть представления «Здравствуй, я твоя Смерть!» мной угадывалась с трудом. Теперь же я с большой охотой присоединился к участникам игры, выбрав себе укромное местечко в нашем домашнем ресторане. От остальных постояльцев отеля Палясный старался держать свою паству в изоляции.

— Итак, вы уже немного познакомились друг с другом, — сказал он. — Давайте же сейчас продолжим наше общение. Пусть каждый из вас расскажет о каком-нибудь эпизоде из своей жизни. Это может быть забавный случай, или драматический, или же мистический, а то и вовсе дурацкий. Эротику мы также не станем исключать. И стесняться не будем. Как на приеме у доктора.

Микитчик важно кивнул. Он сначала ходил по столовой, а потом сел неподалеку от меня. И стал сосать леденец. От него тянуло дорогим парфюмом, а вот щека была оцарапана. Странно. Кошек у меня в отеле нет. Порезался, когда брился? Или коготки были с маникюром? Настя царапаться умеет, это я испытал лично.

— Ну, если вы хотите эротики, то нате вам! — сказал боксер Криволапов, ковыряя в зубах спичкой. — Однажды меня в подъезде собственного дома ударили по голове топором. Причем натощак. Было очень больно.

И он удовлетворенно замолчал, будто этим вся «эротика» и исчерпалась. Пауза затягивалась. Когда участникам шоу надоело ждать, пенсионерка спросила за всех:

— Ну и шо такого? Мне раз сосулька на башку свалилась, но я ведь не рожала после этого? От сосульки.

— А то, — многозначительно промолвил боксер, — что выследил меня муж моей любовницы. Прятался с топором за лестницей. А дело, друзья мои, было так.

Тут Калистрат внес в столовую пятилитровую емкость с сухим «Мерло» (я заранее попросил его об этой услуге) и удалился. Каждый из участников шоу, сидящих за двумя сдвинутыми столами, наливали себе вино, кто сколько пожелает. Печенье и конфеты лежали рядом, в вазе.

— Роман с замужней женщиной длился у меня полгода, — продолжал тем временем Криволапов. — Она ходила ко мне в спортзал и тоже занималась боксом. Мода такая была, сейчас не знаю. Задатки имелись, молотила грушу изо всех сил. Но женский бокс — это нечто особенное. Во-первых, во время боя они орут. И матерятся почище мужиков, на весь зал. Во-вторых, кусаются, как Майкл Тайсон. Не было бы перчаток, они еще бы и царапались. Ну а в-третьих, правил для них не существует. На команды судьи не реагируют. Гонга не слышат. И все время норовят использовать колено как ударное оружие. Заехать им в пах, если в спарринге выступает мужчина, либо в нос, когда противница и так уже валится на ринг. Словом, те еще амазонки. Любовь у нас завертелась очень скоро, а в сексе она была столь же неистова, как и в боксерском поединке. И тоже, извините меня, орала, материлась, царапалась, кусалась и играла не по правилам.

— Как это «не по правилам»? — удивился Клязьмин. — Не по учебнику Камасутры? Или вы имеете в виду контрацептивы?

— Камасутра отдыхает, — отозвался тренер коротко. — А резинок этих не напасешься, хоть всю аптеку скупи. Потому что совокупляться она могла, как львица, каждые двадцать минут в течение трех суток без перерыва. Организм был так устроен, настоящая спортсменка, морда только подкачала. Но я личико платком закрывал. А главное — чрезвычайно изобретательна! В кинотеатре, в лифте, на карнизе дома, в кабинке для переодевания, в мчащейся на жуткой скорости машине — причем я сидел за рулем! — в бассейне, в музее палеонтологии, один раз даже возле мавзолея Ленина. Ей нужен был риск, ощущение опасности, что нас застукают и заберут в милицию, либо мы сорвемся с крыши, либо парашют не раскроется — а было и в затяжном прыжке! — либо вернется муж. Особенно она любила это делать минут за пять до прихода с работы супруга. А потом я успевал выпрыгивать в окно — жили они на первом этаже.

— Машенька, тебя не смущает его рассказ? — спросила Дора Пантелеевна у лимитчицы из Иваново.

— Не такое слышала, — ответила та, но все же покраснела. Она очень часто рдела, как мак.

Фатима же сидела неподвижно, будто окаменев. Я даже засомневался: присутствует ли она здесь или где-то в другом месте? Что же касается страхового агента, то он тихонько похихикивал и попивал винцо.

— Этот самый муж был у нее тоже тренером, — продолжал Криволапов. — Только в тяжелой атлетике. Штанга. Выглядел как борец сумо: шеи нет, один живот с глазками. Но очень добрый, хотя и ревнив. Я его раньше по сборной знал, хотя никогда особенно не дружили. Но меня предупреждали: за жену он может и убить. Мне бы, дураку, поверить, да как-то отделаться от нее, тем более что она стала сильно уж доставать, а я все медлил. Вот и дождался. Кто-то на нас штангисту-сумоисту наклепал. Он заявился домой раньше времени, но я успел сигануть в окно. Правда, голый. И раму со стеклом на себе вынес. Уж больно не хотелось с ним в близкий контакт входить. Таких ударом кулака не прошибешь, бесполезно. Он сам как боксерская груша, боли не чувствует. А была зима… Там, рядом с домом, снеговик какой-то стоял, детки слепили — в рваном кафтане и с ведром на голове, так я одежонку с него снял и домой потопал. Ничего, добрался. Бомжи сердобольные даже водочкой по дороге угостили, думали, видно, совсем пропащий, еще хуже них. Но это брюхо с зенками меня все же потом укараулило, в подъезде. И — обухом.

Криволапов умолк и стал наливать себе в стакан «Мерло».

— Ну а дальше? — спросила пенсионерка. Насчет вина она также не стеснялась.

— А что дальше? — отозвался боксер и пожал плечами. — Реанимация и все такое. С ангелами пообщался, да они меня обратно на этот свет вытолкнули. А один из них сурово так покачал головой и сказал мне: с чужими женами больше не водись! Я и не вожусь больше. Достали. А боксерша эта после выиграла первенство Европы. Но уже с другим тренером. Правда, вот что самое интересное. Недавно я узнал, что его нашли в подъезде с проломленным черепом. Но ему повезло гораздо меньше, чем мне: он стал полным инвалидом.

Беленький подошел к режиссеру и негромко произнес:

— Снято.

2

Все это время за окнами шел снег, а тут вдруг сквозь него пробился луч солнца и рассек столовую, словно небесный меч. Но так же быстро и исчез, как появился. Однако оператор, кажется, успел заснять это необычное знамение.

— Моя история будет похлеще вашей, — с пафосом произнесла Дора Пантелеевна Гусева, пенсионерка и многопартийка. — Отдыхала я как-то прошлым летом на Алтае. Есть там одна турбаза. С гостиницей вроде этой. Пошла я с экскурсией в горы, да отстала и заблудилась. Села на какой-то пенек и загрустила. Темнеть начало. А у меня с собой ни еды, ни воды, ни спичек. Пока найдут, думаю, с голоду околею. Что делать? — ума не приложу!

— Орать, — посоветовала очнувшаяся Фатима-Зебениссо Рустамовна. Все, оказывается, слышит. Притворяется лишь каменным сфинксом.

— Орать — тигры сбегутся, — возразила рассказчица. — Или нечистая сила выползет. А мне местная посудомойка говорила, что там у них много оборотней и вурдалаков бродит. Захоронение какое-то разрыли при строительстве, вот они по горам да по лесам и разбежались. Ладно. Стала я от холода и страха дрожать. И чтоб согреться — подпрыгиваю, бегаю туда-сюда по полянке. Вдруг вижу — сквозь ветви деревьев огонек светится! И тропинка нашлась. Пошла я по ней и выбралась к домику. Избушка покосившаяся, с крышей соломенной. Окна горят. Я сразу постучаться не решилась, думаю, загляну-ка сначала в окно — кто там и что? Подкралась по лопухам и крапиве, смотрю-слушаю. А там сидят за пустым столом пять странных фигур. Двое мужчин и три женщины. Вот примерно как мы тут с вами. И вид у них какой-то нехороший. Болезненный какой-то. Желто-серый, будто только что из больницы. А может, свет от керосиновой лампы так искажал. Но мордасы у них и впрямь на зверей похожи. Один на кабана смахивал, — тут Гусева взглянула на боксера-тренера, — второй — на хорька, — и посмотрела на страхового агента. Затем дошла очередь до лимитчицы и массажистки: — Третья и четвертая походили на нутрию и гадюку. Ну а пятая была самая настоящая матерая волчица, — это она уже, очевидно, имела в виду себя, подумалось мне. Рассказец ее был, несомненно, с двойным дном.

— Страшно, — пискнула Маша Турусова и покраснела.

Криволапов продолжал ковырять в зубах спичкой. Клязьмин проглотил таблетку и запил вином. Фатима скривила губы в змеиной улыбке. Микитчик тер пальцем порезанную (или поцарапанную?) щеку. Палясный довольно потирал руки. Оператор снимал.

— Ладно. Делать нечего. Не замерзать же под окнами. И я решилась постучать в дверь. — Дора Пантелеевна махнула сразу полстакана вина и продолжила свое повествование. — Поскольку мне никто не отворял, будто не слышали, я стала барабанить изо всех сил. Дверь заскрипела и открылась. Я прошла через темные сени в горницу. Те, за столом, оставались сидеть сиднем и молчать. Как неживые. Только в котле на печи что-то булькало. А тут как раз и настенные ходики забили: бом-бом!.. Полночь. И разом они вдруг все встрепенулись и… ожили. Переглянулись между собой и начали говорить. Но меня на пороге не замечают, даже не глядят в мою сторону.

— Кто же они были? — вновь пискнула Машенька.

— А хрен их разберешь! — резво откликнулась пенсионерка. — Да они и разговаривали-то на каком-то непонятном, «птичьем» языке. Мяукали, как китайцы. Трещали, башками кивали, руками размахивали. Я сама-то до смерти перепугалась, хотя я женщина, как вы могли заметить, не робкого десятка. У меня на стройке рабочие по струнке ходили! Я же прораб.

— А вы вчера говорили, что бухгалтер. — Напомнил Клязьмин.

— А какая разница? — ответила Дора Пантелеевна с убийственной женской логикой. — Ты дальше слушай. Щебечут они, значит, и тут я от страха и волнения вдруг громко чихнула. Ага. Да еще подряд четыре раза. Все они в миг развернулись ко мне и уставились. Мамочки родные! А глаза-то у них — сплошные бельмы! Зрачков нет. Белее снега глаза. И не мигают. Люди не люди, звери не звери, в толк никак не возьму — кто же? Сперва-то я подумала, что они обкурились или мухоморов объелись, местные так делают. А там, кстати, через Алтай караваны с наркотиками ползут, меня посудомойка предупреждала: коли завижу навьюченных лошадей и молодцов в камуфляже, то чтоб сразу падала на землю и не двигалась. Авось не заметят. А потом я решила, что это и есть те самые оборотни-волколаки из могильников, о которых она же мне и толковала. Сердце у меня в пятки ушло. Руки-ноги отяжелели, не двигаются. Будто свинцом налились. Выговорить ничего не могу — язык к нёбу прилип. Пот градом катится. А котел вовсю булькает, и пар идет. Ну, думаю, бросятся сейчас на меня, вырастут у них клыки, шерсть, хвосты и копыта, выпьют всю мою кровушку и кинут в это свое варево на закуску. Одни пуговицы останутся.

— Надо было бы так сразу и сделать, — тихо проворчала Фатима, но пенсионерка ее не расслышала.

— Однако все вышло иначе, не так, как я думала, — сказала Гусева, понижая голос. — Нелюди эти стали подниматься из-за стола, а я, напротив, на пол грохнулась. Сознание потеряла. Последнее, что я помню: склонились надо мной их мерзкие рожи, а одна из них и говорит: «Хороший экземпляр, сдобный. А главное, сам пришел, искать никого не надо…»

— Ну? А потом? Дальше-то что? — раздалось сразу несколько голосов, поскольку Дора Пантелеевна взяла паузу.

Она хитро прищурилась.

— Сколько времени прошло — я не помню. Но когда очнулась, хозяева вновь сидели за столом и разговаривали «по-птичьи». Странно, но теперь я все понимала, словно сама стала одной «из них». Шея у меня побаливала. Лишь потом я обнаружила на артерии царапину. Как будто мне сделали укол. Или укусили. А тогда… тогда я чувствовала себя очень легко и покойно.

— «Покойно» — как покойник? — уточнил Клязьмин.

— Покойница, — поправил Криволапов.

Фатима фыркнула. Машенька зарделась. А пенсионерка отрезала:

— Они были не отсюда, вы меня понимаете? Если и вурдалаки, то с другой планеты. Это уже много позже я узнала, что на Алтае часто происходит всякая чертовщина. Тарелки там летающие, снежные человеки, даже свое лох-несское чудовище живет в горном озере.

— Бред! — коротко резюмировал Криволапов.

— Да, бред? А я не доказательство? Вот она я сижу перед вами! Могу и укус на шее показать, шрамик сохранился. — И Дора Пантелеевна стала разматывать платок.

— Сказки, — все так же ответил боксер. — Кольнули себя сами, булавкой.

— Пусть покажет! Пускай дальше рассказывает! — заговорили остальные.

Дора Пантелеевна вернула шейный платок на место, так и не размотав его до конца. И сказала:

— Но самое-то интересное было в том, что утром я быстро и легко нашла дорогу обратно, к турбазе. А там уже с ног сбились. Потому что искали меня… две недели!

Теперь пауза длилась совсем долго. Гусева торжествующе глядела на всех. Она завершила свою победу фразой:

— Об этом даже в газетах писали. Я вам потом покажу вырезки.

— Но… но, а что же вы там с ними делали всю ночь? — недоуменно спросил Клязьмин. — С этими вурдалаками-инопланетянами?

— Точнее, целых две недели? — поправил боксер.

— А вот этого я вам не скажу! — заявила пенсионерка. И на сей раз сама густо покраснела.

Палясный посмотрел в сторону Микитчика, но тот никак не отреагировал, лишь молча почесывал свою царапину на щеке. Видимо, под кожу проникла инфекция.

«А уж не сама ли Дора Пантелеевна его укусила?» — мелькнула у меня в голове шальная мысль. Вампиризм — явление медицинское, находится в сфере науки, а не мистики. И даже в какой-то степени заразный. Передается не воздушно-капельным, а контактным путем, через зубы. А зубы у пенсионерки, как я уже успел заметить, были в полном порядке, только железо кусать.

— Это все семечки! — сказала вдруг Фатима-Зебениссо Рустамовна, отпив вина. — Истории для бедных. Вот у нас в массажном салоне произошел случай совершенно удивительный. Мы арендовали помещение в морге. Ну, так получилось, дешевле нигде снять не могли. А что в этом такого? Клиенту все равно, где его стричь, брить и щипать за ягодицы. К тому же морг находился за стенкой, а вход в него был с другого переулка. Но общая дверь имелась, ее не успели заложить кирпичами. И даже не всегда она была заперта, поскольку мы часто ходили в гости друг к другу. Ночи-то длинные и скучные…

— Позвольте! — остановил ее Клязьмин. — Не понял. Кто к кому ходил и почему ночью?

— Мы ходили, мы! — резко ответила ему Фатима. — Или они к нам. Не мертвецы, конечно. А студенты-практиканты с медфакультета. Там, в прозекторской, они подрабатывали. А наш салон был ночной, потому что с эротическим уклоном в сторону Таиланда. Ясно теперь?

— Теперь ясно, — кивнул страховой агент. — Публичный дом на погосте. Или кладбищенский бордель.

Фатима решила больше не обращать на него внимания и продолжила:

— Студенты услугами наших девочек пользоваться не могли, денег не было, зато веселились и развлекались от души, а мы их угощали вином, водкой и бутербродами. Чаще общались на их территории, чем на нашей. И студенты, и мы ходили в белых халатах, только у нас они были чистые и накрахмаленные (а под ними ничего не было), а у них забрызганы кровью и заляпаны горчицей. А так — как братья и сестры, с нежной платонической любовью друг к другу. Мы и на покойников-то перестали обращать внимания, которые частенько лежали в прозекторской, накрытые простыней. Они их даже при нас препарировали и вскрывали, вытаскивали внутренности, печень, сердце, легкие, пилой «джидли» резали черепушку и бросали на тарелку мозги. А рядом, на другой тарелке, лежала ветчина. Я все время боялась, что кто-нибудь из них спьяну перепутает и закусит не тем, чем надо. А так ведь тоже бывало, студенты сами рассказывали, хохоча при этом во все горло.

— Ой! — испуганно вырвалось у Маши.

— Вот тебе и «ой», — строго поглядела на нее Фатима. — А в тот вечер привезли к ним как-то одного жмурика. Хотя чего возить — больница-то тоже была рядом, в соседнем корпусе. Как и роддом. Очень удобно. Родился, поел, попил, поболел и — в морг. Весь жизненный цикл. Чего еще надо?

— Вы прямо философ, — буркнул боксер. — Шопенгауэр, ит-тить твою япону мать!

Но и на него восточная леди не среагировала.

— С этим жмуриком также приключилась забавная история. Он схватил чирей на заднице, прибежал в больницу, проктолог его отправил сдавать анализы. Тот вернулся домой, нагадил в спичечный коробок и побежал обратно. А перед воротами стояли джигиты с рынка. Говорят ему: «Брат! Дай огонька, прикурить надо». Он, озабоченный своим чиреем, и протянул им коробок с говном. Они, страшно обидевшись, и забили «брата» до смерти. Сходил, что называется, за анализами. Очутился в морге, на анатомическом столе. Нечего со своими чирьями в больницы бегать, врачей отдела отрывать!

— Оно и верно, — согласилась пенсионерка. — Я свои болячки сулемой лечу. Вовнутрь.

— Да ты хоть серную кислоту пей, не перебивай! — разозлилась на нее Фатима. — А то вообще рассказывать не буду!

— Говорите-говорите, — потребовал Палясный. — Уплочено.

— Ладно, слушайте дальше. Лежит этот жмурик кверху жопой, а они ему как раз чирей-то и вырезают. Часть кишок из живота уже вытащили. Мы рядом вино пьем. Болтаем. Студенты отвлеклись от покойника, завели музыку, начались танцы-мансы-прижимансы. И тут, в самый разгар веселья, мертвец вдруг приподнимает голову, опирается на свои лапы и пробует подняться. И смотрит на нас мутными глазами. «Чего это вы тут, а? — спрашивает. — Вы это чего тут в моей квартире делаете?»

— Ой! — вновь воскликнула Машенька.

— Да. Ой. Еще какой — ой! — подтвердила Фатима. — А труп продолжает: «Я вот вам сейчас покажу!» — и свешивает ноги со стола. Часть из наших девчонок уже лежит в глубоком обмороке. А студенты…

Но ей не удалось закончить. Глаза Машеньки Турусовой закатились, голова повисла, и она стукнулась лбом об стол. Первым возле нее очутился Палясный, а потом подбежал и я. Пощупал пульс, заглянул под веки.

— Обморок, — констатировал я. — Сейчас принесу нашатырь.

— А покойник-то живой был, — все-таки завершила Фатима. — Просто в глубоком шоке. Он после у нас ночным сторожем устроился. Поближе к моргу. Правда, треть кишок в прозекторской остались. Но зато и чирей вырезали, бесплатно. А вы говорите!

— Сделаем небольшой перерывчик, — произнес Микитчик, поднялся со своего стула и поглядел на оператора.

— Снято, — отозвался Леня Беленький.

3

Буран вел себя странно: то стихал, снег прекращался, ветер переставал завывать и вокруг устанавливался подозрительный мертвый штиль, а то вдруг вновь со всей силой и яростью набрасывался на наш «Гостиный Двор». Сейчас как раз был период относительного затишья. Я, после того как мы привели Машеньку Турусову в чувство, вышел из отеля и с тревогой посматривал на близкие вершины сопок, пытаясь определить вероятность схода лавин. Мне вспомнилось, что по крайней мере один раз бурный снежный поток уже накрывал этот дом, похоронив здесь несколько человек. И что ту лавину даже предсказал прежний и давний владелец Игорь Пантелеевич Смык, местный Нострадамус уральского разлива. А что он еще нам напророчил? Где может находиться его завещание и существует ли оно вообще?

— Меня только что хотели убить, — раздался рядом со мной голос Волколакского.

Я вздрогнул и повернулся к маленькому следователю, подкравшемуся, как тать.

— Недавно ради вас канатную дорогу перепилили, а теперь-то что? — спросил я. Уж не страдает ли он манией преследования?

— Набросили на голову одеяло, когда я задремал в своем номере после завтрака, — отозвался он, хмуро сдвинув брови.

Это серьезно. Если только не какие-то очередные «кошки-мышки». А лоб у него был расцарапан. «Да что же это такое? — подумалось мне. — Что за когтистый зверь завелся в „Гостином Дворе“?»

— Я лежал на кровати, отвернувшись к стене, — продолжил свой рассказ Волколакский. — Ночью-то мы почти не спали. Сквозь дрему слышу: кто-то крадется по комнате… Не успел поднять голову, как уже забарахтался под одеялом. Чья-то туша буквально придавила меня к постели. Но мало кто знает, что я изучал искусство выживания в Шаолиньском монастыре. Могу контролировать дыхание и обходиться без воздуха в течение четырех минут. К тому же владею навыками древнеиндуистской борьбы «Щукасаптати». Когда бьешь наугад, но в жизненно важные центры. Словом, противник мой завыл от боли и бросился наутек. А я сорвал с головы одеяло и поднял с пола вот что.

Он протянул мне шприц, наполненный какой-то желтоватой жидкостью. Игла была сломана. Наверное, во время борьбы.

— Ну, что скажете? — произнес Волколакский. — Тоже случайность, вроде обрыва троса?

— Скажу, что нужно бы сделать химический анализ жидкости. Но определить состав этого раствора в наших условиях невозможно. А факт, конечно же, примечательный.

— Вот и я о том же. Злоумышленник хотел меня кольнуть чем-то и если не убить, то вывести из строя.

Может быть, парализовать. Но когда увидел, что я поворачиваюсь, решил просто поскорее придушить.

— А брошь с «Глорией»? Она при вас?

— Вот об этом же первым делом подумал и я, — кивнул следователь. — Да, слава Богу, на месте. Лежала в кармане брюк. Вот за ней он, наверное, и приходил.

— Он или она, — уточнил я. — Вы же не видели лица этого человека?

— Нет. Но тяжесть веса ощутил на себе. А кто у нас самые здоровые из женщин?

— Только Параджиева. К тому же она бывшая медсестра, со шприцами обращаться умеет. Но я ее знаю почти два десятка лет, могу ручаться.

— В наше время ручаться ни за кого нельзя, — возразил следователь. — Особенно когда речь идет о такой драгоценности. А вашей глухонемой о «Глории» мог рассказать «на пальцах» Смык. Который и нашел брошь. Может быть, они вообще заодно.

— Но как в таком случае они узнали, что «Глория» теперь у вас?

Волколакский пожал плечами.

— И вы еще спрашиваете? А кто у нас здесь, в отеле, самый болтливый? Алиска, конечно же! Я не удивлюсь, если об этой брошке знает уже весь «Гостиный Двор».

Я призадумался. Вообще-то, в прошлом Параджиевой, еще когда она работала в психиатрической лечебнице, были подобные случаи, по мне удалось их замять. Ее обвиняли в том, что она придушила подушкой кое-кого из неизлечимых, особо буйных, сделав им предварительную инъекцию. И она любила красивые цацки. Копеечные, разумеется. Но поверить в это я не мог ни тогда, ни теперь. И, кроме того, я ей действительно доверял. Однако…

— Есть еще одна слоновая туша — Дора Пантелеевна Гусева, — напомнил мне Волколакский.

— Это исключено. Сразу после завтрака мы все остались в столовой и играли в «Здравствуй, я твоя Смерть, я пришла за тобой!». Так что «за вами» она прийти в лице пенсионерки не могла никак. А кто вам лоб расцарапал?

Ответ следователя озадачил меня еще больше.

— Ваша жена, — сказал он, словно это было вполне естественно и Анастасия привыкла царапать постояльцев отеля сразу же после завтрака, а то и во время оного. Видя мое крайнее удивление, Волколакский добавил: — Но это произошло совершенно случайно. Она шла по коридору, а я вынырнул из-за угла. Мы столкнулись. Но дело в том, что она несла в руках елку.

Я вспомнил: мы действительно еще три дня назад срубили для Нового года небольшую елочку, а сегодня хотели ее наряжать. Я даже сам смастерил для нее крестовину. Но теперь, судя по всему, Настя решила вешать на нее игрушки сама, без моего участия. Вот уж этого я ей позволить никак не мог! Для меня вся эта торжественная процедура имела особое значение, как некий таинственный сакральный обряд, способствующий очищению перед вступлением в грядущий год.

— Извините, — произнес я. — Меня ждут дела.

— Погодите. Надо сначала где-то спрятать брошь с «Глорией». Я опасаюсь, что на меня будет совершено новое покушение. И если меня все же убьют, то вы вернете царскую реликвию в Москву. Обещаете?

Сказал он это столь спокойно, что я не мог не отдать должное маленькому следователю.

— Конечно, — кивнул я. — Давайте положим ее в мой сейф. Там будет надежнее всего.

Мы отправились в мой рабочий кабинет, там я открыл сейф, затем тяжелую дверцу сейфа, положил брошь на верхнюю полку и запер на кодовый замок.

— Шифр знают только я и Настя, — сказал я. — Только уж и вы постарайтесь не подставляться, не умирать. Нам вас будет, знаете ли, не хватать.

— Ладно, меня не так-то легко замочить. Замучаются пыль глотать. Но теперь-то вы понимаете, насколько все серьезно? «Гостиный Двор» просто нашпигован преступниками. Оборотнями под личинами нормальных людей. Каждый из постояльцев — я это утверждаю — скрывает какую-то тайну. У каждого из них свой «скелет в шкафу». И моя задача сейчас не только вычислить курьера и заказчика похищения «Глории», но также сорвать маски и с остальных. И я разворошу весь этот муравейник!

— Вместе разворошим, — пообещал я. — Обольем бензином и сожжем.

Мне не терпелось поскорее найти Анастасию с елкой. Где она собралась ее наряжать? Оказалось, в нашем домашнем ресторане, на подиуме.

4

Здесь «перерывчик», объявленный режиссером, уже закончился; участники шоу вновь рассаживались за двумя сдвинутыми столами, а картонная емкость «Мерло», кажется, опустела на три четверти. Я велел Калистрату принести новую. А сам пошел к подиуму, где Алиса помогала Насте вешать на елку блестящие шары, звездочки и серебристые ленты. Они весело переговаривались и шутили. На меня ни та, ни другая не обращали внимания. Я взял целлулоидного волка и стал примериваться — куда бы его прищепить?

— Положи на место! — строго сказала мне Анастасия. — Зверей — в последнюю очередь.

— Это почему же?

— А потому что вначале Господь создал твердь, небо, звезды и так далее, а братьев наших старших — потом.

— Ты считаешь птиц, собак, рыб нашими старшими братьями и сестрами?

— Ну конечно. Они же появились раньше нас. Разве непонятно? Поэтому люди должны учиться у животных, — объяснила Настя, — и поэтому мы сначала повесим луну и звезды, затем зверушек, а уж в самом конце — разных клоунов и матрешек. То есть нас самих. По Библии.

Порой жена поражала меня своими умозаключениями. Но в логике ей не откажешь.

— А мы похожи на клоунов и матрешек? — все же спросил я.

— И еще на оловянных солдатиков, зубастых щелкунчиков и деревенских дурачков в лаптях, — ответила Алиса вместо Насти. — Заколдованы мы все, вот что я хочу сказать. Так, Анастасия?

— Совершенно верно, — согласилась жена. — Уже семнадцать с половиной тысяч лет и тридцать три года. Но, кажется, близится пора, и чары скоро спадут. И сдается мне, что именно в этот Новый год. По крайней мере, в отдельно взятом регионе, даже в совершенно отдельном корабле-отеле, заблудившемся в снежной пурге.

— Спадут маски? — переспросил я.

— Спадут одежды: юбки, брюки и трусики, — хихикнула Алиса.

— Спадет зло, — сказала Анастасия, посмотрев мне в глаза. А потом уже другим, более шутливым тоном добавила: — И вообще, шел бы ты, Александр Анатольевич, отсюда — куда подальше! Ты нам мешаешь.

— Иди-иди, — поддержала ее Алиса. — Нечего тут…

И мне ничего не оставалось, как ретироваться и занять место позади участников шоу. Рядом со мной опустился режиссер Микитчик.

— Как вам? — спросил он, зевнув.

Я в ответ неопределенно покрутил в воздухе рукой и задал встречный вопрос:

— А вам?

Он столь же невнятно отозвался:

— Спать хочется.

— Порезались при бритье? — спросил я, указывая на его щеку.

— Поцарапали, — уклончиво ответил Микитчик. И добавил: — Нашлась тут, знаете ли, одна… кошечка.

Больше он ничего не сказал, а я и не спрашивал. Лишь подумал: если это не Настя, то кто мог еще привлечь внимание любвеобильного режиссера? Эстер, Катенька Флюгова или Алиса, которых он знал по Москве? Или Маша Турусова, рассказывающая сейчас свою «историю»? Или Фатима? Других симпатичных дам тут больше не было. Не мадам же Ле Чанг, не Скоромордова, не пенсионерка Гусева, не Евлампия Мнишек? И не супруга Альфреда Шиншилова Сара. И уж тем более не Параджиева. А в нетрадиционной ориентации он замечен не был. Да эстрадный скворец Дивов и не стал бы царапаться.

Тем временем лимитчица из Иванова продолжала слабо попискивать и краснеть.

— Громче! — потребовал Палясный. — Что вы там под нос шепчете?

— Она говорит, что в интернате были жуткие порядки, — перевела Фатима. — Воспитатели во главе с директрисой — все сплошь садисты и алкоголики, лишали обедов и ужинов, били резиновым жгутом, запирали на всю ночь в холодном подвале, а еще у провинившихся забирали всю одежду, и им приходилось ходить совершенно голыми, представляете, какой стыд для мальчишек и девчонок? Тебя там, наверное, в первый раз и трахнули? — обратилась она к Маше.

Та кивнула головой, не решаясь поднять глаза.

— Я даже скажу, как это было, — усмехнулась Фатима. — Какой-нибудь балбес из старшей группы, у которого уже елда набухла, завалил смазливую девчонку на заднем дворе и всунул между ляжек, а она особенно и не сопротивлялась, потому что все так делают, а другие балбесы рядом стояли, хихикали и ждали своей очереди. Или не так?

— Пусть она сама рассказывает, — заявил Палясный.

— Нет, не так, — произнесла Турусова, неожиданно осмелев. — Мы, конечно, шалили и баловались в этом смысле, но до дела не доходило. В «докторов» играли, это понятно. А когда банный день — то все вместе мылись, директриса воду и жар экономила. Правда, некоторые из моих подружек этим самым с мальчишками по-настоящему занимались, иной раз там же, прямо в бане. А мы смотрели. Но я была не такая, нет. Я боялась, и мне противно было. Пока не появился… этот.

— Кто? — спросил Палясный.

— Человек один. Он приехал откуда-то из Центра, закрылся с директрисой в кабинете, и они там долго беседовали. Потом нам говорят: сейчас некоторые из вас, которых мы отберем, поедут с этим человеком на фотопробы, он из рекламного модельного журнала. А у меня уже тогда кумиром была Клаудиа Шиффер. И я так радовалась, что меня тоже отобрали! Просто на седьмом небе была от счастья. А обернулось все тем же… тем, что нас привезли в какую-то студию, дали попробовать вина… Начались съемки. Заставили вообще раздеться. Затем… затем началось самое ужасное. Неделю там, в этой студии, держали.

— Порно, что ли? — спросил боксер.

Но можно было и не задавать этот вопрос. Достаточно было лишь взглянуть на лицо Маши, на глазах которой выступили слезы.

— Ну хватит! — раздался вдруг решительный голос Анастасии. Она бросила наряжать елку, сошла с подиума и встала возле стола: — Перестаньте приставать к бедной девочке со своими глупыми расспросами. Чего к ней привязались?

— У нас шоу! — завопил Палясный. — Выйдете из кадра, не мешайте снимать!

— Машенька, пойдем наряжать елку, а дураков этих оставь, — сказала Анастасия, взяла Турусову за руку и вывела из-за стола.

Палясный беспомощно оглянулся на режиссера.

— Пусть идет, — вяло кивнул Микитчик.

А оператор негромко добавил:

— Снято.

5

…Наконец дошла очередь до страхового агента Клязьмина.

— Через пару дней мне стукнет пятьдесят лет, а я — самое несчастное существо на свете, — затянул он свою песню, но Палясный прервал его:

— Стоп, уважаемый! Без лирики. По существу. Как говорят в Одессе: если что имеете — говорите, нет — пишите письма. Вот вы тут намедни толковали, что у вас веревка оборвалась, когда хотели повеситься. Это близко к теме, валяйте, врите дальше, нам интересно, когда больше нас сочиняют.

— А это никакая не ложь, — обиделся энциклопедист, бывший лектор общества «Знание». — Я залез на табурет, петлю навесил, глаза зажмурил, а крюк вырвался. Меня этим крюком-то и по голове — две недели потом с сотрясением мозга лежал.

— Мало, — заметила Фатима. — А вы в наш массажный салон, часом, не заходили? Мне ваша физиономия знакома. Или в морг, по соседству? Жмуриком не были?

— Скажете тоже! — фыркнул страховой агент. — Что мне у вас массажировать? Мозги? Они и без того шевелятся как надо. Фору дам. Я ведь лектор, не забыли? «Молчание ягнят» смотрели? Так это я.

Наступила относительная тишина. Только слышно было, как негромко переговариваются между собой на подиуме Алиса, Настя и Машенька, выбирая елочные игрушки из коробки.

— Каннибал, что ли? — спросила Дора Пантелеевна Гусева.

— Да как вам сказать… — смущенно отозвался Клязьмин.

— А я всегда говорила: в тихом омуте… — заметила Фатима.

— Собак ел, — произнес Криволапов. — Голубей тоже. Крыс приходилось. Но человечину! А началось это у вас, дружище, после менингита или сотрясения мозга?

— До, — коротко ответил тот. — Еще при Советской власти.

— А, ну тогда понятно, — удовлетворенно хмыкнул боксер. — Проклятые коммуняки до чего угодно могли довести. Правда, нынешние либералы — еще дальше. Самого себя сожрешь. Одно говно останется.

— Но это был единичный случай, — поправил страховой агент. — Я вам, пожалуй, расскажу. Забросили меня на вертолете с лекциями в один отдаленный таежный поселок. По разнарядке должен был окучить тамошний народ политинформацией. Промысловики попались знатные, все сплошь передовики и в орденах, но пили и гуляли уже третью неделю по случаю какого-то праздника. Или перевыполнения плана, не помню. Но поначалу сидели смирно и слушали. Потом один из них вдруг встает и говорит: «А на кой ляд нам этот Фарабундо Марти? А не пошел-ка он к Нельсону в Манделу?» Тут они все как по команде повскакали со скамеек и заголосили. Будто очухались. Да так оно, по существу, и было — сидели-то с жуткого похмелья, утро было. Вот и выглядели как деревянные. Председатель их, или бригадир, попытался взять инициативу в свои руки, уважить приезжего лектора, меня то есть. Но ему быстро в рог выписали, едва и мне не досталось. Поволоклись все в чей-то дом, где уже были накрыты столы. Я среди толпы мужиков зажат, меня просто чуть ли не на руках несли. «Там будешь языком чесать!» — говорили по дороге. Ну что же. Мне все равно где, лишь бы разнарядку закрыть. Ввалились, сели, стали спирт пить. Цистерна у них целая стояла, для каких-то поселковых нужд выписана. Знаем мы эти «нужды», сами ученые. А закусывали олениной. Так, по крайней мере, мне пояснили.

Клязьмин сделал паузу и стал жадно пить «Мерло», словно у него пересохло в горле. Его примеру последовали и остальные.

— Конечно, ни о какой лекции в таких условиях речи быть не могло, — продолжил, утолив жажду, страховой агент. — Все вокруг галдели, песни орали, били посуду и прочее. Бригадир или председатель ихний вновь пытался что-то вякнуть, чтобы, дескать, не позорились перед приезжим гостем из области, но опять ему выписали, на сей раз в глаз. Словом, российское веселье, плавно перерастающее в русский бунт. И длилось это весь день до самого вечера. А я только часы считал, когда вертолет за мной обратно прилетит. Так и не прилетел, зараза! Пилоты, как я позже узнал, в райцентре тоже квасили три дня, а обо мне просто-напросто забыли. Да и куда им лететь — глаза в разные стороны. Так я почти целую неделю в этом поселке и промаялся.

— Ну а кого съели-то? — недоуменно спросила Гусева. — Или эта оленина и была человечиной?

— Да нет! — усмехнулся Клязьмин. — Оленина как оленина, настоящая. А съели ихнего бригадного председателя. Он, видите ли, уже всех достал, меня даже. И вообще, подлый был человек, гнида, как мне потом объяснили. Приписки в отчетах делал, промысловикам нормы занижал. Давно на него зуб имели. А тут, под шумок, ночью, кто-то его и кокнул. Да чтобы тело-то не прятать — порубили на куски и в котел — вместе с олениной. На пятый день это приключилось. Нет тела — нет и дела. Пошел человек в тайгу и заблудился. А так, ежели все-таки начнут копать да доискиваться, то все ели, все им, председателем этим, закусывали. Коллективная ответственность. Да только на хрен он кому сдался, даже в райцентре! Пошел он действительно к Нельсону в Манделу и в Фарабунду заодно.

— Как же вы ели-то, не противно было? — с долей ужаса спросила пенсионерка.

— А я же не знал! — откликнулся Клязьмин. — Мне лишь перед самым отлетом ихний новый бригадир об этом сказал. И даже вставную челюсть бывшего председателя подарил, на память. Она у меня и сейчас в серванте за стеклом лежит. Да и потом — под спирт-то все идет…

— Это точно! — согласился Криволапов.

— Ну и что вы чувствуете, когда смотрите вечером на эту челюсть? — спросила Фатима. — Зубами она ночью не лязгает?

— Что чувствую? — страховой агент задумался. — Вспоминаю. Вкус человечины. Теперь только понимаю… что это… нечто особенное. — И он щелкнул пальцами, а глаза его как-то странно загорелись. И в уголке губ появилась капелька слюны.

— Да, — повторил он. — Это нечто. Словами не передать. Надо попробовать.

— Но где найти такого бригадира-председателя? — задал вопрос боксер и почему-то оценивающе поглядел на Палясного. Клязьмин также уставился на киношника.

— Чего это вы на меня так смотрите? — испугался тот.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

об играх с дьяволом, к чему они ведут и куда приводят

1

Неизвестно, какой бы Палясный получил ответ, но в это время мы услышали какой-то отдаленный хлопок, а затем раздался женский визг, и всем стало не до каннибализма. Вначале я подумал, что лопнула какая-нибудь стеклянная игрушка на елке, а кричит Маша или Алиса. Однако сразу понял, что ошибаюсь. Наши прелестные дамы сами спустились с подиума, а Настя сказала:

— Это кричат где-то на первом этаже.

Теперь было не до шоу, случилось что-то серьезное.

— Ну что же, — произнес Микитчик. — Пошли, что ли, поглядим!

А оператор Беленький на всякий случай добавил:

— Снято.

Весьма встревоженные, мы все вместе выбрались из столовой, причем Дора Пантелеевна вместе с Фатимой застряли в дверях — каждой из них хотелось протиснуться первой. Криволапову пришлось разбежаться и вытолкнуть их в зад, как пробку из шампанского. Мы поспешили в коридор, где находились номера постояльцев и где уже толпился народ. Заглядывали они в комнату братьев Гоголевых. А там на полу лежал один из близнецов и вся голова его была в крови…

Визг все это время не смолкал ни на секунду, только менял тональность, как шотландская волынка. Испускала из себя этот визг Катерина Флюгова, сидящая на коленях перед мертвецом. Второго братца видно не было. «Может, тоже застрелился?» — подумал я, еле протиснувшись в комнату. Впрочем, и этот покойник оказался не совсем дохлым, он слабо застонал и приподнял голову. Вместе со мной в номере очутилось несколько человек, среди них Волколакский и Зубавин, а также Алиса и Анастасия.

— Кто-нибудь заткните ей пасть, — попросил следователь. — Сейчас барабанные перепонки лопнут!

Мишель послушно прижал свою широкую ладонь к ротовому отверстию Катеньки.

— И вытолкните всех из номера в шею! — добавил Волколакский. — Никого сюда не пускать.

Этим уже занялся я, но безрезультатно: всем было охота посмотреть и узнать — что же здесь произошло? А вскоре появился и второй близнец, запыхавшийся, как марафонец. Но его-то эта картина не удивила. Он даже — так мне показалось — чему-то радовался. А может быть, просто вновь был обкурен. Плюнув на толпу, не в силах ее рассеять, я склонился над полутрупом. Голову его придерживала в своих руках Настя.

Осмотрев рану, я убедился, что она не так опасна. А точнее, вообще, пустяк, царапина, пуля прошла вскользь, сквозь кожу, едва задев кость. Но крови вытекло много. И, кроме того, братец Гоголев находился в глубоком шоке, он просто не мог вымолвить ни слова, только мычал и вращал глазами.

— Позовите Мезари Захира и пусть захватит свои инструменты, это по его части, — сказал я. — А ты, Настя, принеси бинты, вату, йод, антисептик и все необходимое. И побыстрее.

Кто-то бросился за пуштуном, а жена отправилась за медикаментами. Мишель вдруг тоже болезненно вскрикнул — это банковская принцесса цапнула его за палец. Отдернув руку от ее зубастой пасти, он проворчал:

— Ну ты, мурена, полегче!

— Жить-то будет? — деловито осведомилась она, уже успокоившись.

— А разве ж это жизнь? — сел на излюбленного конька второй близнец, который не пострадал. — В вашем подлом мире не жизнь, а сплошное скотство! Мразь, мерзость, блядство, уроды, твари, ненавижу, убить готов, крысы сраные, пидорасы…

— Заткни и ему пасть, — посоветовал Волколакский, поскольку и он стал уже переходить на визг и почти биться в истерике.

Мишель выполнил его просьбу, зажав братца в тиски. Сам же следователь в это время шарил по полу. Что-то искал. Я вновь начал выталкивать публику из номера. Остались лишь непосредственные участники и Алиса, которая никак не хотела уходить. Все прочие сгрудились в коридоре.

— Ну? — грозно уставился на Катеньку Волколакский. — Что произошло? Где оружие?

Та ничего не ответила, лишь указала глазами на Гоголева, притихшего в железных объятиях Мишеля. А тот вновь закричал: на сей раз его кусанул за ладонь «живой» братец.

— Да что вы творите-то, крокодилы? — обозлился Зубавин и дал кусачему близнецу по затылку, отчего он отлетел к стене. Волколакский добавил со своей стороны, и Гоголев растянулся на полу рядом со своим братом. Следователь наклонился над ним, встряхнул, отхлестал по щекам и проорал в самое ухо:

— Где револьвер, сволочь? Говори живо, не то душу вытрясу!

— А пшел ты! — отозвался тот, отчего-то улыбаясь, как полный идиот. Угрозы и боль на него в таком состоянии не действовали. Зрачки у него были сильно расширены, я заглянул в них и увидел два пустых темных колодца.

— Бесполезно, — сказал я следователю. — Пусть прежде очухается.

Волколакский тяжело вздохнул и оставил Гоголева в покое. А тот тихо заржал. К этому времени уже пришли Мезари Захир и Настя с медикаментами. Стали обрабатывать рану. Пуштун не произнес ни слова, сразу включившись в работу, словно стрелялись у меня в «Гостином Дворе» каждый день. Я заметил, что среди толпы в коридоре стоит оператор Беленький и снимает все происходящее на камеру. Для него, для Палясного и Микитчика шоу продолжалось. Даже получило какое-то новое развитие, с дополнительными персонажами и сюжетными коллизиями. И я подумал, что они будут с таким же равнодушным спокойствием снимать и смерть тоже, хоть здесь, хоть в любом другом месте. Лишь бы пошла прибыль.

— Ты, говори! — ткнул пальцем в сторону Катеньки Волколакский.

— А что надо-то? — развязно ответила та. Словно и не визжала тут всего несколько минут назад. — Ну, крутанул барабан и пальнул себе в висок. Заигрались они совсем в свою рулетку! А потом упал, а этот схватил револьвер и убежал.

— Спрятал где-то, — констатировал Зубавин. — И мне йодом помажь, — обратился он к Насте, — а то закусали здесь совсем. Как бы бешенством не заболеть.

Перевязка раненого подошла к концу. Анастасия занялась Мишелем. Волколакский нервно расхаживал по комнате. В номер в это время протиснулась Эстер, взяла дочь за руку и, не обращая ни на кого внимания, потащила за собой, едва не наступив на второго Гоголева, хихикающего на полу. Первого, самоубийцу, мы уже перетащили на кровать. Алиса сидела рядом и сердобольно поглаживала его по плечу.

— Надо бы перевести этого Вертера хренова в какой-нибудь отдельный номер, — заметил Волколакский. — Здесь, вместе, их оставлять нельзя. У вас найдется свободный?

— Есть последний, на третьем этаже, — кивнул я. — А можно ли его сейчас транспортировать?

— Можно, — коротко отозвался пуштун, собирая свои инструменты. — Через полчаса шок пройдет. Но нужно, чтобы кто-нибудь с ним оставался, посидел рядом.

— Я могу! — вызвалась Алиса. Все-таки у нее было доброе сердце, я не ошибался.

— А я его потом там и допрошу, — заключил следователь. И грозно посмотрел на толпу в коридоре, словно это в ближайшем будущем касалось и их тоже.

2

Спустя полчаса мы стояли за стойкой бара — я, Мишель и Волколакский — и угощались пивом. Вскоре к нам присоединились и контр-адмирал с Калистратом. А потом подошел и Антон Громыхайлов.

— А вы обратили внимание, что Шавкут-ханы даже не выглянули в коридор, хотя выстрел прозвучал совсем рядом — в соседнем номере? — обронил Зубавин. — Странно.

— Не нравятся мне они, — сказал Антошка. — Абреки эти. Я случайно подслушал их разговор, за завтраком. Я ведь понимаю по-вайнахски. Могу сам читать и говорить на сорока двух языках. С детства был полиглотом.

Тут он не врал, хотя и несколько преувеличивал: мы еще на курсе дивились его способностям. Но с дюжину восточных языков Громыхайлов действительно знал, включая японский и китайский.

— Ну о чем они ботали? — поинтересовался Мишель.

— О какой-то ценной реликвии, брошке, кажется, — ответил Антон, сдувая с кружки пену.

Я, следователь и Зубавин, не сговариваясь, отставили свое пиво и переглянулись. Это прозвучало как гром, как удар Калистратовой колотушкой в гонг. Но до обеда было еще рано, да и сам бомж-профессор стоял рядом с нами. Если все именно так, как говорит Антон, то это — настоящая удача, попадание в яблочко. Неужели курьеры или даже заказчики похищения «Глории» кавказцы? Тогда понятно и обилие орудия при них. Такую брошь надо охранять всерьез.

— Они говорили о «Глории»? — напрямую спросил Волколакский. — О той брошке, которую я показывал вам утром?

— Вот этого утверждать не могу. Слышал только, они очень сердятся и бранятся, будто бы она у них где-то пропала и они любой ценой должны заполучить ее обратно. А та ли это «Глория» или не та — не знаю. Но настроены они весьма серьезно. И решительно.

Антон допил пиво, посмотрел на часы и добавил:

— Пойду. Меня Эстер ждет. Ох, и намучается же она еще со своей дочкой!

— Это ясно! — кивнул контр-адмирал Вахрушев. — Мне бы ее на недельку, палубы драить. Враз бы человеком стала, черный труд — он дурь-то из башки гонит.

— А вот не согласен, — заспорил с ним Калистрат. — Человек от работы в скота превращается, а безделье возносит его к вершинам философской мысли и познанию мира.

— Лень — продукт духовного распада, — отрезал моряк.

— А труд — распад физический, изнашивающий органы, — возразил Калистрат.

Было бы интересно послушать их спор, но сейчас ждали дела поважнее. Наша пивная компания распалась. Первым ушел Антон, затем и мы, оставив спорщиков наедине друг с другом и вереницей «Клинского». И кто из них приблизится к истине — узнать так и не довелось. Я же лично всегда считал теорию Дарвина весьма спорной и даже глубоко ошибочной: не труд сделал обезьяну человеком, а человек все больше и больше превращается в примата, благодаря своим обезьяньим комплексам и привычкам, поскольку всегда, с рождения, стремится подражать другим — а это-то и нивелирует его личность. И ни труд, ни лень тут ни при чем. Надо оставаться все время самим собой, и только. А происхождение человека — божественное. Впрочем, кто хочет считать своими дальними предками лемуров и макак — как угодно. Павианам закон не писан.

Однако сейчас нам больше всего хотелось обменяться свежими впечатлениями.

— Необходимо взять кавказцев под особый контроль, — сказал Волколакский. — Возможно, так оно и есть, как говорит ваш сокурсник. И очевидно, кто-то из них и напал на меня утром, после завтрака, когда я задремал в своем номере. Чтобы забрать «Глорию».

— Тогда они, конечно, не успокоятся. Рано или поздно все равно попытаются тебя убить и вернуть брошь, — согласился Мишель. — Тебя, друже, надо теперь охранять.

— А если… именно этим-то и воспользоваться? — осенила меня одна мысль.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Зубавин. — Подставить Олеся, что ли?

— Погодите. Я еще не до конца все продумал. По план зреет.

У меня сейчас действительно складывалась в голове некая интересная комбинация. Суть ее заключалась в том, что мы могли выявить и курьера, и заказчика, а также сохранить «Глорию» и обезопасить Волколакского. Но все это было очень рискованно. И требовало тщательной доработки. Я решил пока ничего не говорить им, пока не додумаю все до конца.

— Ну, когда ваш арбуз созреет, не забудьте пригласить и нас, — сказал Волколакский. — А мне теперь не терпится поговорить с этим самоубийцей!

На третий этаж мы отправились вместе с ним.

3

Братец Гоголев уже оправился от шока и теперь лежал с перевязанной головой в постельке, в последнем номере люкс на этом этаже, а Алиса Ширшинадзе кормила его с ложечки каким-то отваром. Мы разместились в свободных креслах, но на нас незадачливый игрок в «русскую рулетку» не обратил никакого внимания. Словно пришли ходячие манекены и уселись.

— Эй, самоубивец! — позвал его Мишель. — Как ты себя чувствуешь? Дыркой в башке свистеть еще не научился?

— Замолчи! — зашипела на него Алиса. — Он мне про свое детство рассказывает…

— Ну, тогда и мы послушаем, — сказал Волколакский и устроился поудобнее. Ноги его все равно свисали с кресла, не доставая до пола.

«Мал золотник да дорог!» — подумал я про него.

— Мама наша умерла при родах, разрешившись тройняшками, — говорил, всхлипывая, юноша. Наверное, он только что плакал. Глаза его были красные, борода и щеки в щетине, а чалма из бинтов делала его и вовсе сродни кочевнику-бедуину. — Ты на нее очень похожа, и руки у тебя мягкие и ласковые, и вообще я будто тебя за свою мать принимаю. Могу даже называть: ма-ма.

— Сынок, окстись, — несколько встревоженно ответила Алиса. — Я ведь тебя всего на пару лет старше, не больше.

— Все равно, — томно сказал он, целуя ее руки. — Мама.

— Пусть зовет как хочет, — посоветовал я. — Это его сейчас успокаивает. Не противься.

— Ладно, согласилась манекенщица. — Никогда не думала, что обзаведусь в столь юном возрасте таким взрослым сыном!

— Но ты же умудрилась обзавестись к этому юному возрасту целыми тремя мужьями? — напомнил Зубавин. — И даже стать вдовой. Так что терпи, ласточка.

А Гоголев, не слушая нас, продолжал:

— Я в семье — самый младший, на двенадцать минут позже других родился. Потап — средний. А Игнат первым был, но различить нас все равно никто не мог и не может. Поэтому, может быть, это я — Игнат, а Потап — Федор, то есть я. Тогда кто же Потап?

— Игнат, — подсказал Мишель. И поглядел на меня: — Зря ты, Саша, избавился от клиники. Там бы ему и всем остальным самое место.

— Батя наш нас не воспитывал, ему чихать, — говорил, не останавливаясь, Гоголев-младший. — У него крупный бизнес, он металлургическим комбинатом владеет. Ух, ненавижу всю эту сволочь! Нет, в деньгах он нам никогда не отказывал, езжай на Ривьеру, хоть в Куршавель. А любви не было. Не было любви никогда, ясно?

— Ясно-ясно, — погладила его Алиса, тем самым успокаивая, потому что он вновь начал волноваться: то ли обозлится, то ли опять заплачет.

— Мы, мама, поэтому-то и развратились столь рано: вино впервые в десять лет попробовал, проститутку в одиннадцать вызвал по телефону, гашиша покурил в двенадцать… А все потому, что тебя рядом не было.

— Теперь буду, — пообещала Алиса.

Я одобрительно кивнул ей головой: так и продолжай.

— Потом, когда нам было уже лет по девятнадцать, мы с братьями вдруг увлеклись идеей р-рево-лю-ции! — Федор даже приподнялся на постели и выбросил вверх сжатый кулак. — Да здравствует Че Гевара и Лимонов! Долой олигархов! Отменить итоги приватизации! Природные недра — народу! Чубайса и Гайдара — в Лефортово! Банду Ельцина — под суд! — Он бы еще долго орал свои лозунги, если бы Алиса вновь не начала его гладить по впалой груди.

— Эк его забирает, — усмехнулся Мишель. — А ведь лет через пять, когда перебесится, пойдет по стопам папашки, также будет из работяг соки тянуть.

— Гибралтаров предсказал ему и его брату максимум четыре года жизни, — напомнил я. — Так что не успеет потянуть.

— Мы вступили в АКМ, авангард коммунистической молодежи, — продолжал тем временем экстремист-лимоновец. — Есть такая партия! И она возьмет власть в стране! Поведет за собой народ!

— Тише, тише. Обязательно поведет, сынок. Я тебе верю. Ты как Ульянов-Троцкий пойдешь впереди всех.

Федор (Потап, Игнат?) радостно посмотрел на нее.

— Да? А мы ведь и Катьку Флюгову за собой втянули. Она теперь тоже с нами, в АКМ. А вот старший брат умер, погиб. Мы год назад купили эту игрушку, револьвер. Ну и стали дурака валять. Особенно, когда наширяешься. Одну пулю в барабане оставишь, крутанешь и… Как фишки лягут. А Игнату одной пули уже мало стало. Он три зарядил. И — дыра во весь череп. А мозгов, мозгов на полу было!.. Я и не знал, что он такой умный. Ты его, мама, прости.

— Прощаю, — сказала Алиса.

— Много мозгов — это еще не доказательство ума, — проворчал Волколакский. — Вон их у слона сколько! Я уж не говорю про телячьи…

— Ты спроси его, какую акцию политбюро АКМ поручило провести Кате Флюговой? — негромко произнес я. — Это важно.

Алиса откашлялась, перестала гладить Гоголева.

— Сыночек! — сказала она. — Ну а что вы там удумали в своем ЦК Екатерине поручить? Взорвать Кремль?

— Катьке-то? На Кремль у нас еще кишка тонка. Нет. Ей чего попроще надо. По ее силам. Просто убить одного гада. Пристрелить, как крысу.

Заявление это нас всех четверых сильно озадачило. Но Федор Гоголев находился в таком послешоковом состоянии, не видя никого и принимая Алису за свою мать, что просто не мог лгать.

— Кого конкретно? — резко спросил Волколакский.

Эта резкость, очевидно, и развернула мозги братца обратно в нужную сторону. Он хмуро посмотрел на нас, будто впервые увидел. Так оно, впрочем, и было.

— Не скажу! — глухо произнес он, протирая рукой глаза. — Вы чё тут делаете? Мама, гони их в хрень! — должно быть, не совсем пришел в себя, коли продолжал звать Алису мамой.

— Нам надо знать, кого именно решено убить на вашем грёбаном политбюро? — заорал на него следователь.

— А пошел ты! — огрызнулся самоубийца. Потом, подумав немного, добавил: — Но ты не бзди, Катька сама сдрейфит, так я полагаю. А вот братан мой не промахнется… Гляди за ним в оба. Сам-то я из игры выхожу. Все, кончено. Наигрался. Пошли они все к черту! Учиться буду. Или женюсь. Мама, дай молочка!

— Из груди, что ли? — опешила Алиса и растерянно оглянулась на нас.

— Концентрированного, с медком, — ответил взрослый сын молодой женщине.

Я отправился на кухню, к Адоскину, выполнять его просьбу.

4

На обратном пути мне навстречу попалась Евлампия Мнишек. Она была очень возбуждена.

— Вот! — сказала сочинительница, сунув мне в лицо очередную пачку исписанной бумаги. При этом расплескала часть молока, которое я нес в кувшинчике. И потребовала: — Прочтите немедленно!

— Что это? — не сразу сообразил я.

— Роман, конечно! О котором я вам талдычу уже не первый день.

— У меня раненый там. Давайте в другой раз?

— Нет-нет, это ведь и его касается. Несчастный мальчик! Он куда стрелял — в сердце или в голову?

— Вообще-то, почти в воздух, — отозвался я. — Пуля по виску лишь чиркнула.

— А у меня в романе две сестры-близняшки тоже стреляются, вы представляете? Играют в «русскую рулетку», поскольку они феминистки. И обе — наповал.

— Написали это по «горячим следам»?

— А вот и нет! — как-то загадочно усмехнулась Мнишек. — То-то и оно, что все это я сочинила ночью, а ваш юноша пустил себе пулю утром, только что. Как вы себе это можете объяснить?

Я поставил кувшинчик на подоконник и взял исписанные листки.

— Совпадение, — высказался я и вспомнил свою собственную версию «обезьяны с пишущей машинкой», о которой совсем недавно говорил Волколакскому. Но слишком уж часто все, что происходит в отеле, «совпадает» с романом Евлампии Мнишек. Исключая детали.

— Нет, — возразила мне высокогонорарная графоманка. — Здесь что-то другое. Я просто физически ощущаю, как в меня сверху идет какой-то поток информационной энергетики. Или энергетической информации. Еще не разобралась. Но рука сама пишет.

— И что же еще нынче ночью накатала ваша «рука»?

— Да много чего! Например, у богатого промышленника похитили драгоценности его жены. А раритетный кинжал — помните, который украли из Эрмитажа? — был обнаружен в кустах чертополоха, прямо под окнами этого алтайского отеля… Ну а еще у некоторых из постояльцев начали проявляться признаки вампиризма. И…

— Стоп! — остановил я ее. Вампиризм меня сейчас интересовал меньше всего. С этим подождем. — Кто бросил кинжал в кусты?

— Пока что это — тайна, — понизила голос Мнишек. Даже приложила палец к губам. — По правде говоря, я и сама еще не решила… не знаю кто. Наверное, это будет генерал в отставке. Или фотомодель. А может быть, индус. Вариантов много. Я даже разрабатываю такую версию, что за своим кинжалом-талисманом является сама мумия Тамерлана.

— Вот это было бы самым скверным, — почесал я затылок. Если так пойдет и дальше, и все, что ни напишет Евлампия, будет совпадать с происходящим в отеле, то за «Глорией» должна будет прийти сама последняя русская императрица. А чем угощать царскую особу? Одна надежда на Иоганна Яковлевича Адоскина, надеюсь, не подкачает…

— А кто же похитил драгоценности у вашего скотопромышленника? — на всякий случай спросил я.

— Тот, на которого уж никак нельзя было подумать! — совсем загадочно отозвалась Евлампия. Она взглянула на свои часики. — Но извините, жду сеанса с космосом. Через пятнадцать минут открывается мой информационно-энергетический канал. Бегу!

И она, помахав мне ручкой, заторопилась в свой номер. Тысячу раз прав мой друг Зубавин: зря я продал клинику и купил отель. Все равно разницы никакой нет!

Я взял с подоконника кувшинчик с молоком и пошел дальше. Но навстречу мне теперь двигался сам господин Флюгов с двумя телохранителями по бокам. А молока-то оказалось меньше на треть — это Евлампия к нему припадала во время нашего разговора.

— Где кольца, бусы и серьги моей жены и дочери? — гневно спросил меня банкир вместо приветствия. — А также мой «ролекс» и «паркер» с золотым пером? Вы поймали шантажиста? Почему вы ничего не делаете, а торчите тут с дурацким кувшином? Что у вас в нем?

— Ищем, найдем, — пообещал я. — Уже подключили специальный информационно-энергетический канал связи с Интерполом. Не волнуйтесь. А в кувшине у меня молоко с медом, хотите? Успокаивает.

Флюгов взял кувшинчик, понюхали отпил сразу половину.

— Хорошо, — сказал он. — Держите меня в известности, — и пошел дальше вместе со своими бультерьерами.

Не успел я подняться до второго этажа, как меня окликнул шедший по коридору Калистрат:

— Александр Анатольевич! Дело есть.

— Выкладывай.

Я вновь поставил кувшинчик на подоконник и загородил его спиной. Надо все-таки хоть остатки молока донести до раненного в битве за идиотизм.

— Там, в баре, я не стал при всех говорить, а вопрос, на мой взгляд, серьезный, — начал мой портье-профессор. — Вчера вечером я крепко поддал с Игорем Смыком. Мы с ним иной раз в шашки режемся и портвешок давим. Вообще-то, он парень тупой и никчемный, это я давно понял. Мыслей — ноль. Болтать с ним абсолютно не о чем. Но я его хотя бы заставляю французский учить, может, отправим его когда-нибудь в Европу как новое психотропно-биологическое оружие, разлагать Запад. Ведь если собрать хотя бы три дюжины Смыков, посадить их в пломбированный вагон Москва — Берлин, то пандемия безбрежного имбилизма охватит весь континент. Но суть не в этом. Игорек спьяну вякнул мне, что еще пару месяцев назад нашел среди хлама в подвале некий старинный документ. Какое-то завещание, которое оставил его давний предок. Тоже Смык и тоже Игорь.

«Вот поросенок! — подумал я. — А мне так ничего и не сказал. Даже притворялся, что ничего не слышал о своем прапрапрадеде».

— И в завещании том, — продолжил Калистрат, берясь за кувшинчик, — якобы есть много прогнозов на будущее. В частности, что случится в последний день 2005 года. То есть послезавтра.

— Что же произойдет? — спросил я, с сожалением глядя, как он большими глотками поглощает молоко.

— А убийство! — отозвался Калистрат, вытирая губы. — Так он и сказал, да еще засмеялся. Смех у него отвратительный. И он действительно верит своему пращуру.

— А ты? — задал вопрос я, отбирая уже почти пустую тару.

— Я верю только своим глазам, ушам и тому, что у меня здесь, — с этими словами Калистрат постучал себя по лбу. И добавил: — А там бездна бесконечная, которой я сам боюсь, когда заглядываю в нее! — И он отправился восвояси, насвистывая полюбившийся мотивчик из репертуара Димы Дивова.

До братца Гоголева я донес лишь два глотка молока. Поскольку и сам приложился к кувшинчику. Но он все равно уже спал, безмятежно улыбаясь и держась за руку Алисы Ширшинадзе.

5

На обед Адоскин смастерил самую изысканную японскую кухню, подивив всех суши с маринованной уткой, сладкими креветками-амаэби, морскими гребешками-хотатэ, икрой летучей рыбы, омлетом со свининой, огурцом и авокадо, мраморной говядиной тюнику и супом из соевых бобов мисо-сиру, поданным в самом конце. Объелись все так, что не могли подняться из-за столов. Иоганну Яковлевичу, когда он на минутку появился в ресторане, даже устроили овацию, и он вынужден был выйти еще раз, как ведущий артист в премьерном спектакле, и раскланяться.

— Я у вас его покупаю, — сказал мне банкир Флюгов. — Сколько за него хотите?

— Не продается, — ответил я.

Метель за окном не прекращалась, поэтому ни о каких прогулках или экскурсиях речи быть не могло. Постояльцы разбрелись по своим номерам или сидели в баре. Кто-то отправился в наш домашний кинотеатр, кого-то прельстила библиотека, иные отправились в солярий, тренажерный зал, в сауну. На подиуме уже стояла наряженная елка, блестела серебристым «дождичком» и с красной звездой на маковке. Шоу «Здравствуй, я твоя Смерть!» продолжалось, но я из столовой ушел — решил понаблюдать за ним из своего рабочего кабинета, через монитор. Впрочем, мне это все равно не удалось сделать. Я обнаружил, что кто-то здесь уже побывал и даже пытался вскрыть сейф…

Дело в том, что мной была придумана некая хитрая уловка: к дверной ручке шкафа я приклеивал бесцветную нитку, а точно такая же находилась в кодовом замке. Теперь обе они были сорваны, лежали на полу. И хотя моему незваному гостю не удалось открыть сейф, я проверил содержимое, но вся эта история вызвала мою крайнюю озабоченность. Кто тут мог побывать? Кто не оставляет попыток завладеть «Глорией»? А кому вообще известно, что она именно здесь, в сейфе? Ведь об этом знают лишь я да Волколакский. Выходит, что злоумышленник искал что-то другое. А этим «другим» могли быть только картины — шедевры, найденные мной и Анастасией в подвале. Значит, идет охота и за ними?

Я сел во вращающееся кресло и крепко задумался. Прежде всего я решил классифицировать степень исходящих угроз, опасностей. В первую группу выделил: курьера с «Глорией» и заказчика похищения броши — они будут пытаться ее вернуть любой ценой, а для этого оглушить или скорее всего убить Волколакского, поскольку уверены, что реликвия все еще у него. Сюда же я отнес неведомых мне и чрезвычайно хитрых шантажистов банкира и охотников за картинами. Впрочем, «шантажист» и «охотник» может быть и в единственном числе. А то и вообще одно и то же лицо. Вторая группа — акция, которую готовят АКМ и его члены: Катенька и старший Гоголев. Младший уже выпал из игры, блаженно спит или допивает мое молочко. В этой же группе находятся и кавказцы. Хотя если они связаны с «Глорией», то — в первой. А если нет? Тут же и Шиншиловы… Под большим подозрением. Что затевают?

Третью группу я определил как мистическую: завещание давно умершего Смыка, его предсказания на грядущую новогоднюю ночь, четырехлетней давности убийство, пропажа трупа и прочая чертовщина, включая аварию на канатной дороге, магический амулет пуштуна и даже само это скверное шоу: игры со смертью добром никогда не кончаются, как и прятки и пятнашки с дьяволом. Надо бы людям давно это понять. Но так уж устроен человек, что его тянет в потустороннее, словно там медом намазано. А там — вязкая смола, не отдерешь ни рук, ни ног, увязнешь с головой.

А еще у меня оставались мои личные проблемы. И, может быть, самые главные и важные для моего сердца. Это — Анастасия. А тут вдруг она и сама неожиданно появилась в кабинете.

— Как ты считаешь, Мишель сможет поднять свой вертолет в воздух? — спросила жена.

— Поднять-то сможет, но вот приземлиться потом вряд ли, — ответил я. — А что, кто-то собрался улететь?

— Я.

Сказала она это так спокойно и просто, что я понял: решение это созрело у нее давно, это не каприз и не прихоть. Поэтому всерьез поинтересовался:

— Почему? Что за надобность?

— Я устала. И мне здесь все уже надоело. Не хочу больше.

— Ты меня покидаешь?

— Я… беру тайм-аут. Уеду в Москву. А дальше видно будет.

— Но это… невозможно. Я имею в виду, — тут я несколько смутился, поскольку сам едва не выдал свои чувства, — невозможно улететь. Погода не позволяет. Да Зубавин никогда и не согласится. Слишком велик риск, даже я знаю, как начинающий пилот.

— Тогда я уйду пешком, — упрямо сказала Настя.

— И это не получится. Снега навалило столько, что ни дороги, ни тропинки. Всю местность вокруг отеля замело. Через сто метров заблудишься. И не пробьешься сквозь сугробы. Да я тебя и не отпущу.

Анастасия поглядела на монитор, где лицедействовали участники шоу под патронажем Палясного и Микитчика. Звук я «убрал» еще раньше. Теперь все это напоминало кадры немого кино.

— По санному желобу к Войгачу тоже не спустишься, — добавил я. — Трасса так же забита снегом, надо ждать, когда он растает. И к чему такая спешка, Настя? Давай поговорим, объяснимся.

— Нет, — коротко сказала она. — Мы уже объяснились. Но я найду выход сама, без твоего участия. Понимаешь, люди выводят новые виды заблуждений, как новые породы собак. Но придумать новую истину труднее, чем вывести новую породу львов.

— К чему это? — не сразу сообразил я. — Слова, слова… А всякие слова, Настя, всего лишь стальные крючки, наживленные червями смысла. Но всякий смысл есть ложь, потому что трудно поверить в то, что корни червей и есть истина.

— С тобой не поспоришь, — усмехнулась она. — Знаешь, Брейгель изобразил дьявола стоящим на четвереньках и вычерпывающим нечистоты из собственного зада на радость и удивление людишек, толпящихся вокруг, подставляющих разинутые рты и всевозможную посуду под «золотой» ливень его щедрот. Мы с тобой оба понимаем это, поэтому нам особенно трудно быть вместе. В нас с тобой еще много демонов, как и во всех людях, но есть место и Богу. Они сражаются между собой и тянут нас в схватку. Но не дай Бог, чтобы наступила пустота, затишье. Это хуже всего, это не холод и не жар, это теплокровность, с которой начинается равнодушие. Нам надо расстаться.

Выслушав ее, я задал самый глупый вопрос в своей жизни:

— Где ты провела ночь?

Она лишь улыбнулась мне, как Мона Лиза, и вышла из кабинета, не проронив больше ни слова.

«Кто же победил сейчас?» — задал я себе новый вопрос. Можно было не отвечать, и так ясно.

Этот день — четверг, 29 декабря — заканчивается, в отличие от четырех предыдущих, на удивление тихо, мирно и спокойно. Никто больше не бегал, не прятался, не крал драгоценности. Да и буран за окнами опять угомонился, будто устал. Но это затишье было обманчивым — и здесь, в «Гостином Дворе», и за его пределами. В воздухе скапливалось какое-то напряжение. Все чувствовали это и понимали, даже мои собаки. Микки и Маус забились куда-то под лестницу, там и спали, изредка поскуливая. Если бы только они могли говорить! Сколь много бы поведали нам, неразумным… Ведь Господь сотворил их в шестой день, а нас, людей, на следующий — и насколько же они должны быть мудрее человеков, поскольку и один день у Бога — как тысяча лет. Тут Анастасия совершенно права, называя их нашими «старшими братьями». Номы никогда не поймем ни их лая, ни мычания, ни блеяния, ни трелей — ничего из тех звуков, которые, возможно, стоят сотен наших слов. Потому-то Амвросий Медиоланский и советовал людям чаще погружаться в молчание, чтобы не осквернять чистоту воздуха незрелыми мыслями и шелухой фраз. А человек все пустословит и пустословит… Будто фонтан с ржавой водой, возле которого нельзя утолить жажду.

Я думал об этом, сидя в баре и слушая разглагольствования своего старого дружка Антона Громыхайлова. Ужин давно прошел, многие отправились почивать в свои комнаты. Из спортзала доносился стук пинг-понговых мячей. В домашнем ресторане кто-то тихо перебирал клавиши на рояле. Со двора завывал ветер и швырял в окна горсти снега. Но здесь было тепло и уютно. А если еще в руке рюмка ароматного коньяка, то и вовсе можно расслабиться и подремать. Сквозь эту дрему в мое сознание и пробивался голос сокурсника.

— …Я никогда не был женат по-настоящему, но полтора фиктивных брака за моей спиной есть, — рассказывал Антон. — Молод был, глуп, хотелось поскорее срубить деньжат на тачку, а перестройка уже шла вовсю, советская власть дышала на ладан.

— Как это — полтора? — подал голос контр-адмирал.

— Да так! Потому что не поймешь, что вышло. Жил я в трехкомнатной квартире один. Родители рано умерли. И вот заявляется ко мне приятель Парамонов, вместе медицинский заканчивали. Да ты, Саша, его должен помнить.

Я молча кивнул головой, не раскрывая глаз. Помнил: тот еще фрукт!

— И говорит мне: знаю, хочешь купить «Жигули», а у меня, дескать, троюродная сестра есть, из Сызрани. Так ты заключи с ней фиктивный брак, ей московская прописка нужна. А через пару месяцев разведетесь. Она все равно у родственников жить будет. А за это три тысячи рублей. На машину хватит. Ну, думаю, привалила удача! Дело-то пустяшное. На следующий день заворачивает ко мне этакая лупоглазая мордочка в огромных очках. Вылитая царевна-лягушка. Сговорились мы с ней за один час. Только деньги обещала передать после регистрации брака и прописки. Я, повторяю, был в делах практических полным идиотом. Потому и согласился.

— Расписку надо было брать, — проворчал Гибралтаров.

— Через месяц все было оформлено — брак, прописка… Даже свадьбу сыграли в каком-то кафе, — продолжал Громыхайлов. — После ужина она увязалась ко мне домой. Не к родственникам. Видно, решила там деньги передать. А я подумал: оно и к лучшему. Может, на правах законного супруга еще и попользуюсь… Но не тут-то было. Во-первых, о трех тысячах — ни гу-гу. Во-вторых, выбрала она себе самую лучшую комнату и говорит: ну, я пока тут, у вас, поживу, а то у родственников тесновато. А мне надо к выпускным экзаменам готовиться.

— А в-третьих, когда ты полез к ней ночью, она тебя с кровати спихнула, — добавил Мишель и засмеялся.

— Точно, гадать не надо! Что ж, расстроился я, конечно, но решил ждать. Когда-нибудь же отдаст она мне эти деньги? Прошел месяц, другой, но все по-прежнему. Развестись, правда, мы развелись, тут проблем не было. Но жить-то она у меня осталась! И ведь не выгонишь теперь — прописана. Я — к Парамонову. Он мне спокойненько так: старик, терпи, финансовые затруднения, но мы с ней на пару кооператив открываем. Сволочь, одно слово. Я сначала с горя запил, потом пошел плакаться к своей подруге, Лемешевской, старосте нашего курса, ты ее, Саша, тоже должен помнить (я вновь сквозь дрему кивнул), упал к ней на грудь и сказал зачем-то, что я ее люблю. В шоке был. А Лемешевская наша походила на мышку-норушку. Всегда в платочке ходила и зубки острые. Короче, женился я на ней через полтора месяца. Мы с Лемешевской так решили: брак наш тоже будет фиктивным. Главное, ее ко мне прописать, а уж вдвоем мы как-нибудь лягушку-квакушку одолеем.

— Феноменально! — произнес Калистрат. — Ну каким же кретином надо быть, чтобы…

— Вы слушайте, слушайте, — сам же засмеялся Антон. — Дальше вообще черный юмор пошел. У Лемешевской оказался очень скверный характер, мы через пару недель вдрызг разругались. Теперь она жила в своей комнате, лягушка — в другой, а я — в третьей, самой плохой и маленькой, откуда изо всех щелей дуло. Более того, обе дамы сдружились, а вскоре мышка-норушка потребовала у меня развода. Я что? Я и развелся. Но живем теперь мы в моей законной квартире вдвоем. Я опять пью горькую, но больше никому на грудь не падаю и не плачусь: а то еще заведется какая-нибудь цапля. Затем они обе как-то враз приводят в дом своих женихов. Один — Петя Парамонов — гаденыш! Второй — слесарь какой-то, похожий на ежика, ни головы, ни ножек, квадрат с иголками. Он у меня вещи из комнаты воровал и пропивал потом. А старосту курса, да и остальных тоже, включая меня, под горячую руку поколачивал.

— Славненько, — заметил Калистрат. — Дураков учить надо.

— Ты поучи свою жену щи варить, — отозвался Антон и продолжил свое повествование: — Не квартира, а бедлам получился. Терем-теремок какой-то: мышка-норушка, лягушка-квакушка, петя-петушок-золотой гребешок и ежик-ни-головы-ни-ножек. Да сам я, зайчик, пустивший в свою избушку всю эту свору живности. Надо ли вам говорить, что я впал в белую горячку и пил с этим слесарем, уже не просыхая?

— Не надо, — сказал Мишель. — Мы тебя понимаем. Но что же дальше-то?

— А что дальше? Выход у меня был только один. Дождался я как-то, когда в квартире никого не было, облил все стены керосином и чиркнул спичкой. Сам же из телефона-автомата и позвонил пожарникам. Я, друзья мои, не пал духом, не спился. Взял себя в руки, переехал жить к одной пожилой женщине, моей старой знакомой, потом и вовсе за границу мотанул. Занялся, одним словом, бизнесом. Встал на ноги. Правда, сбережения мои во время дефолта сгорели, но я и тут вывернулся. В другой проект влез. Возможностей-то, чтобы заработать, много. Время такое. Нашенское.

— Какое такое «нашенское»? — переспросил контр-адмирал. — Вот у меня пенсия с гулькин нос. А я все-таки не последний человек на флоте. Что же мне, корабль свой надо было продать румынам каким-нибудь, чтобы жить теперь нормально?

— А и продал бы! — ответил Антон. — Не то чтобы крейсера, эскадры целые налево уходили за бесценок. Нечего было ушами хлопать. Вот я из Владика товарный состав с пушниной в Гонконг перегнал, и что? — тут он осекся, взглянув в мою сторону. Я уже поднимался с кресла, потому что рюмка была допита и хотелось спать. Но на этот несколько пугливый взгляд я обратил внимание. Почему? Что его вдруг остановило, и он замолчал, став наливать коньяк? Потому что он упомянул Гонконг?

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,

где начинают немного постреливать и рассуждать о всемирном потопе

1

«30 декабря, шесть часов утра. Анастасия вновь дома не ночевала. Вторую ночь подряд. Написал слово «дом» — и задумался. Какой же у нас «дом», есть ли он? У нас тут проходной дом, а не гостиный! «Терем-теремок», как у Антошки Громыхайлова. Со своей живностью, оборотнями. Дом — это уют и покой, когда вы одни, вместе со своими близкими. Это — действительно спасительный Ковчег, который построен вами из любви, преданности и веры. Но сейчас меня больше всего интересует то, где же ока может быть? У кого? Свободных номеров в отеле больше нет, все заняты. Только что я обошел все служебные помещения: спортзал, солярий, библиотеку, столовую, домашний кинотеатр, кухню, заглянул даже в подвал. Везде пусто, никаких следов. Не могла же ока вообще уйти? Это невозможно. Надо быть безумцем, чтобы решиться на такое. Значит, она в чьем-то номере. Неужели все-таки Микитчик? Или кто-то другой? Чего гадать попусту… Но, кажется, я уже почти знаю, кто связан с похищением «Глории», а также начинает проясняться картина и по поводу других происшествий. Надо лишь соединить последние звенья. Но хватит ли у меня времени?»

Я захлопнул дневник, потому что услышал шаги в соседней комнате. Это возвратилась Анастасия. Она заглянула в мой кабинет и как ни в чем не бывало спросила:

— Сделать тебе кофе?

— Перебьюсь, — несколько резко ответил я, но тут же совладал с накопившимися эмоциями и добавил: — Пил уже.

Никаких вопросов ей я задавать не стал, знал уже, к чему это приводит — к еще большему отторжению и сопротивлению. Закон физики: сила действия равна силе противодействия. Как же я ненавижу все эти точные науки! Все у них математически выверено, разложено по полочкам и ящичкам, объяснено и доказано. Лучше бы Ньютону на голову не яблоко, а кирпичюга свалился или сосулька кило под сто весом. А Архимед захлебнулся бы в своей джакузи, да и Коперник с Галилеем лучше бы выращивали репу и капусту на своих садовых участках и не строили бы дурацкие домыслы по поводу Земли. Потому что она плоская и стоит на трех китах, слонах и черепахах-тортиллах. А уж душу и разум человеческий им всем и вовсе никогда не понять, как, впрочем, и мне тоже. Поскольку подлинный Космос внутри нас. И таков был божественный промысел.

Анастасия повернулась и вышла из моего кабинета. Я же, поработав еще некоторое время со своими набросками к книге, отправился во двор, расчищать снег возле отеля. Умственный труд полезно чередовать с физическим, иначе скукожишься до размеров гомункула. Что пользы в знаниях, когда у тебя нет мускулов? Надо уметь в случае чего и влепить по вредной тыкве, добро и мозг должны быть с кулаками. Другое дело — бицепсемания, знаем мы и таких Голиафов и Левиафанов, на каждого из них найдется хитрая праща с камнем в руке Давида. Все в человеке должно выглядеть и быть соразмерно. И даже недостатки свои можно превращать в достоинства. Вот катается же контр-адмирал со своим протезом на лыжах — и ничего, просто смотреть приятно. А иной бы весь остаток жизни продолжал ныть о своей потерянной ноге и винить всех. Уныние и ропот — самое последнее дело. Нет хуже врага тебе, чем ты сам.

Едва я подумал о Вахрушеве, как сам он и появился, выйдя из отеля с трубкой в зубах. Ни слова не говоря, он взял свободную лопату и также стал расчищать снег. Поработали мы от души минут сорок. Под конец к нам присоединился и Калистрат, но он физическим трудом заниматься никогда не любил, просто помахал лопатой для проформы и воткнул ее в сугроб. И уставился почему-то на контр-адмирала, будто впервые его увидел.

— Ну, чего глядишь? — незлобливо спросил Вахрушев. — На мне пауков нет.

— Да вот, лицо мне твое всегда знакомым казалось. Где-то я тебя видел, — отозвался Калистрат. — А сейчас, когда ты с лопатой стоишь, я и вспомнил. Ты же дворник с Уральской улицы возле Автовокзала. Я там бомжевал года три назад. А ты меня из подъезда гонял. Не так, что ли?

— Хм-м… — усмехнулся Вахрушев. — Признал, значит? Ну так. Я тебя тоже сразу заприметил. Как только приехал. Все думал: вспомнишь меня или нет? Молоток, вспомнил. Держи пять! — И он протянул ему свою широченную ладонь.

— Как же вас угораздило попасть в дворники? — полюбопытствовал я. — Вы же моряк, контр-адмирал?

Вахрушев так же воткнул лопату в снег. Запахнул бушлат.

— Да какой я контр-адмирал! — в сердцах отозвался он. — Я только на моторной лодке-то и плавал, когда в Подмосковье рыбачил. Чушь все это! Всю жизнь проработал мастером-наладчиком в колбасном цехе. Но мечта была, с детства… Во сне видел себя даже в капитанской форме, на яхте, под парусами. Знаете, братцы, что это за штука такая — мечта? Она меня всю мою жизнь грела. Но так и не сбылась, будь оно все проклято! — И Вахрушев отвернулся.

Мы с Калистратом молчали, не решаясь его тревожить или расспрашивать дальше. Захочет — сам расскажет. А он, немного успокоившись, продолжил:

— В мореходку пробовал поступать — не приняли. У меня биография скверная, я с малолетства в колонию угодил. Потом еще дважды сидел, за воровство и грабеж. Но это все в прошлом. Одумался я, оторвался от блатняков, кончил курсы механиков. Спокойно жить начал. Но море всегда перед глазами было. На рынке купил себе капитанский китель и фуражку. Но куда в них пойдешь, в мой цех колбасный? Ребята же засмеют. Только дома перед зеркалом и щеголял. Стал ром пить и трубку курить. И так в эту роль вошел, что начал сам себе даже звания присваивать. Сначала был мичманом, затем капитаном третьего ранга… И вот — до контр-адмирала «дослужился». Все океаны, всю географию по карте изучил. Думал, когда-нибудь да отправлюсь в морское путешествие, в кругосветку. Деньжат только скопить надо. Скопишь тут, при этих Чубайсах да Грефах, как же! Еле наскреб, чтобы хоть здесь отдохнуть да в шкуре морского волка побыть немного. Не все же на самого себя в трюмо смотреть?

— А где ты ногу-то потерял, друже? — спросил Калистрат.

— Да там же, в колбасном цехе! — отозвался Вахрушев. — У комбината новый владелец объявился, на рабочих и персонал ему начхать, работаем в три смены, оборудование старое, зарплату все равно не выдает, как рабы, ей-Богу! Вот он — ваш капитализм в России. А хозяин в замке на Лазурном Берегу жирует. Разве это справедливо, скажите? Есть ли он вообще, суд Божий на всю эту нечисть, на всех этих оборотней и вурдалаков, которые из всех щелей выползли и в Кремле сидят?.. Мне даже выходного пособия не дали, когда я под пресс попал и ногу раздавило. Просто пинком под зад вышибли и — гуляй рванина! Да пусть они подавятся моей ногой, пусть они ее на ту же колбасу пустят! И сами сожрут.

— Каждому воздастся, — произнес Калистрат. — Ты не горюй шибко. А мечта твоя, считай, осуществилась. Мы здесь все равно как на корабле. В море. Только куда плывем — неведомо.

Вахрушев вздохнул, лицо его расплылось в детской улыбке.

— Вы мадаме моей ничего не говорите, — попросил он. — Я на ней действительно жениться хочу. Хороший она человек, славный. Уж вы мне поверьте. Я ей потом сам все расскажу, она поймет.

— Конечно, не сомневайся! — похлопал его по плечу Калистрат.

А я добавил:

— И будь счастлив, контр-адмирал.

2

После завтрака Евлампия Мнишек придавила меня новой кипой исписанных за ночь листков бумаги. Я в это время с Зубавиным и Волколакским обсуждал детали моего плана, который уже созрел и, по выражению самого следователя, был «подан к столу, словно арбузные ломти». Мы нарочно уединились в библиотеке, но неистовая сочинительница детективных триллеров нашла нас и там.

— Вот, читайте! — потребовала она. — Я не понимаю, что со мной творится в вашем «Гостином Дворе», меня будто бы прорвало, как дамбу! Я готова затопить все вокруг потоком моих мыслей. Это — цунами, творческий экстаз, близкий к оргазму.

— А я всегда был уверен, что для оргазма требуется мужчина, — тихо пробормотал Мишель. — Ну, на худой конец фаллоимитатор…

Но Мнишек его уже не слышала. Она сама стала пересказывать очередные главы своего романа, поскольку никто из нас к ее рукописи притронуться не решился, словно страницы эти были пропитаны ядом Борджиа. Сперва было довольно тоскливо, но потом и мы увлеклись переплетениями сюжетных линий. Тем более, что они частично соответствовали событиям в отеле.

— …в этой алтайской гостинице происходят все более и более странные вещи, — говорила Евлампия. — Отставной генерал оказывается вовсе не кадровым военным, а обычным грузчиком из магазина. Просто ему с детства очень хотелось носить форму и штаны с лампасами. (Тут я непроизвольно вспомнил о контр-адмирале Вахрушеве и отчасти даже поверил в периодически открывающийся у Мнишек канал связи с космосом.) Этот грузчик влюбляется в одну пожилую вдову из Иордании, которая еще в юности вышла замуж за богатого араба. Она мечтает вернуться окончательно на Родину, в свое село под Рязанью. Ну, тут следует любовная линия, это у меня хорошо получается, это мой конек. Тема развита на сорока страницах, если интересно, могу зачитать! Тургенев отдыхает.

— Не надо, — сказал Волколакский. — Лирики не люблю.

— Хорошо. Переходим к богатому промышленнику. Чарскому Иннокентию Иммануиловичу. Биография его изложена у меня на двадцати трех страницах. Детство, отрочество, юность, первые заработки…

— Это тоже не надо, — остановил ее следователь. — Толстого мы читали. По существу, если можно.

— Кажется, у него украли семейные драгоценности? — напомнил я.

— Да. Укротитель тигров из цирка. Он любовник его жены. И нарочно увязался за ними на Алтай. А еще раньше один из взбесившихся тигров откусил ему руку. И теперь у него железная клешня с крюком. Этой клешней он и оглушил телохранителей Чарского, а потом забрал кулоны и серьги. Но есть ведь еще киллер! Который должен убить промышленника. И знаете, кем он оказался?

— Грузчиком в лампасах, — сказал Мишель.

— А вот и нет! Это одна из сестер-близняшек!

— Позвольте, у меня хорошая память: вчера вы их обеих уложили из «русской рулетки» наповал, — заметил я.

— Позже я решила одну оживить, — как ни в чем не бывало ответила Мнишек, фонтанирующая мыслями. — Пуля застряла в мозговой косточке, и ее прооперировал индус-хирург. Который влюбился в девушку. Тут снова идет любовная линия на пятидесяти семи страницах, очень красивая.

— У грузчика с иорданкой всего на сорока, чем они-то хуже? — спросил Мишель. — И как это вы успели столько накатать за ночь?

— Иногда я использую свой старый текст, из прежних книг, имею на это полное право, — скромно пояснила Евлампия. — Читать про индуса и киллершу?

— Не надо! — отрезал Волколакский. — Про раритетный кинжал, пожалуйста. Который из Эрмитажа. Уж не сам ли Пиотровский его и скрал?

— Нет, — отрезала Мнишек. — Фотомодель. Там была какая-то презентация, она и пошерстила в пустом зале, пока все приглашенные гости любовались манекенщицами. Историю Эрмитажа я тоже даю в просветительских целях. Отдельной главой идет. Со списком хранящихся там картин.

— На тысяче одной странице, — проворчал Зубавин.

— Ну а кому же ваша фотомодель должна передать кинжал Тамерлана? — спросил Волколакский.

— Чеченцу! — радостно отозвалось литературное «торнадо». — Именно чеченцу, который оказывается потомком великого Хромца — Тимура Тамерлановича. И нужен ему кинжал не из-за его сумасшедшей стоимости, а потому, что он обладает магической силой власти. И с его помощью он может одолеть Россию. И освободить наконец несчастный вайнахский народ от ненавистного ига русских.

Мы трое переглянулись, подумав об одном и том же, а Мишель даже выразил свою мысль вслух, только тихо:

— Вот ведь дура-то набитая, как только книжки пишет…

— Но фотомодель кинжал потеряла! В сугробе! — не слыша ничего, почти прокричала Евлампия. — А нашел его хозяин отеля! И вот тут-то начнется самое интересное. Будет тема реинкарнации. Душа прежнего владельца этого дома вселяется в одного из постояльцев. И тень Тамерлана заслонит солнце над гостиницей в горном Алтае! Но… — Тут она на короткое время замолчала. — Но все это ждет нас впереди. Пойду писать дальше. Меня уже не остановить.

И она птицей вылетела из библиотеки.

— Нас не догонишь! — пропел ей вслед «татушную» строчку Мишель. — Ну-с, господа, что вы на это скажете?

— Если принимать все ее сочинительство всерьез, то фотомодель из ее романа — это Алиса Ширшинадзе, — ответил Волколакский. — Промышленник Чарский, разумеется, Флюгов. Киллером может быть оставшийся в живых Гоголев, тот или другой. Индус — пуштун. А укротитель тигров?

— Гибралтаров, — подсказал Зубавин. — Трюкач тот еще. Можно провести и другие параллели. Генерал в отставке — контр-адмирал, иорданка — китаёза, тем более что они действительно крутят любовь, позднюю, на сорока страницах. Ну а чеченец — это наш коллективный Шавкут-хан. Тут она, кажется, попала в самую точку. Помните, что нам говорил Антон? Что они болтали на своей тарабарщине о брошке. И что она у них пропала. Все сходится.

Волколакский вытащил длинную толстую сигару, закурил, пустил клуб дыма и произнес:

— Вообще-то, я даже не хочу обсуждать то, что она нам тут нагородила. Если принимать всерьез все, что пишут сумасшедшие литераторы, то сам скоро попадешь в клинику и перестанешь отличать реальный мир от мнимого. Впрочем, наши несчастные читатели этого уже действительно не замечают. Давайте-ка лучше вернемся к разработанному Александром Анатольевичем плану. Мне он все больше нравится.

Я кивнул, хотя и не был согласен с Волколакским. В отношении «провидческой» рукописи Евлампии.

3

Спустя час, обсудив детали моего плана, мы отправились навестить раненого «братца» Федора. Кроме визита вежливости (с моей стороны, как хозяина отеля), Волколакскому, уже как следователю, хотелось вытрясти из самоубийцы все подробности АКМ-ской акции: кого конкретно решено ими замочить на их дурацком политбюро? Ну не банкира же Флюгова в самом деле, отца Катеньки? Как, впрочем, мы уже начали предполагать. Но оказалось, что да, именно его, Семена Авизеэровича. Федор Гоголев раскололся довольно быстро, вся его революционная спесь улетучилась в один момент, лишь только Волколакский поднес кулак к его носу.

У постели самострельщика в это время сидела Анастасия, сменив на дежурстве Алису. А больной выглядел довольно розово, хотя и лакал чай из ложечки, которую держала моя жена.

— Слушай, по-моему, он попросту дурака валяет! — шепнул мне Мишель. — А где второй брат, что-то его не видно?

— А он и здесь не появлялся, — ответила Настя.

— Избегает, — горько сказал Федор. — Считает, что я должен был довести дело до конца.

— То есть пустить себе вторую пулю? — Волколакский начал тихо, а потом заорал, да так, что Анастасия вздрогнула и облила горячим чаем рожицу юниора. Тот тоже заорал, но уже от боли. А в этот момент следователь и сунул ему кулак в самую ноздрю:

— Кого решили убить, сучье вымя? Отвечать!

— Кто с тобой работает? — засмеялся Мишель, чем едва не смазал весь этот начавшийся допрос «с пристрастием». Но братец-кролик и так уже сник, позабыв о железной стойкости и Лимонова, и Че Гевары. Губки его затряслись, глазки забегали.

— Этого… банкомата, — выдавил он из себя.

— Флюгова, значит?

— Его. Приговорен нашим революционным трибуналом к смерти. Решение было принято единогласно. Можно мне чай выпить?

— Нельзя! — сурово ответил Олесь. — Вот когда все скажешь, тогда и напьешься.

— Хоть водки, — добавил Мишель.

— Международная конвенция и Красный Крест запрещают допрашивать раненых и военнопленных, — заметила Настя. — Может, подождете, когда он встанет на ноги?

— Сейчас он у меня на ноги не только встанет, а вскочит, — пообещал Волколакский. — И прыгать будет, и отжиматься, и стометровку сдаст с новым мировым рекордом. Так что Красный Крест только порадуется такому скорому выздоровлению.

— Настя, отдыхай, — посоветовал Зубавин. — Все это очень серьезно. Эти молодые козлы действительно могут застрелить Флюгова. Я бы, честно говоря, и не возражал, но никакой пользы от этого все равно никому не будет. Мишень не та. Одним толстосумом больше, одним меньше — какая теперь разница?

— Не могу понять только одного, — произнес я. — Неужели Катя способна убить своего родного отца?

— Еще как! — удовлетворенно хмыкнул младший братец. — Она-то, кстати, если хотите знать, и предложила эту кандидатуру. На отстрел. Во-первых, очень удобно: далеко ходить не надо. Слежку устраивать, выжидать и так далее. А так — подошел, хлопнул и вся недолга, блин. Сначала отравить решили, атропином или парами ртути, но потом все же договорились пулю пустить. Маслину в затылок и точка. Так-то оно громче прозвучит. Резонанс будет большой, общественный. Ну, а во-вторых, у нее своя особая причина есть ненавидеть отца. Она призналась нам, что он, когда Катька еще в пятый класс ходила, ее растлил. Изнасиловал, короче. Хотя, между нами, девочками, я не удивлюсь, если это она сама ему и подставила — оторва еще та! Со всем политбюро нашим перетрахалась, я уж не говорю о рядовых членах партии. А их сотни две наберется.

— Ну ладно, это нам неинтересно, — оборвал его Волколакский, держа в руке стакан с чаем. — Выходит, местом проведения акции выбран отель Александра Анатольевича?

— Ага! Тут тихо, глушь. Самое, блин, оно. Как узнали, что Флюговы сюда всем семейством собираются, включая этого педика Ди-Ди, так сразу и решили — здесь. А нас с Потапом отправили ее контролировать. Мало ли.

— А Катя? Вы хоть подумали, что будет с ней, когда она выстрелит в собственного отца, какой бы он ни был? — задал вопрос Мишель.

— Что-то? — уклончиво отозвался Федя. — По идее, ее должны пристрелить телохранители. На то они и торчат возле банкира. Тогда и концы в воду.

Анастасия лишь развела руками. Лично мне все это тоже казалось чудовищным. Вот оно — поколение пепси.

— Как же у вас все запущено, — проговорила жена. — В уме не укладывается. Секс, кровь, наркотики — все перемешалось.

— А туда же еще и революционные идеи, — добавил Мишель.

— Когда должна произойти акция? — деловито осведомился следователь. — Вы, балбесы, любите назначать точное время: день и час. Отвечай.

— Сегодня. Тридцатого декабря. Чтобы не видать ему Нового года. — Гоголев посмотрел на часы. — Когда Флюгов отправится на обед. Может быть, в столовой, а может быть, и в коридоре. В холле. Это уж как получится, судя по обстановке. Но в любом случае до двух часов дня. А если по какой-либо причине Катька не сможет выстрелить, то пулю пустит Потап. Дай чаю-то!

— Времени у нас совсем мало, — сказал Волколакский и сунул террористу стакан. — Надо поспешить. Анастасия Владиславовна, оставайтесь-ка пока здесь. За этим Савинковым нужен глаз да глаз. А с другими мы сами разберемся.

— И все же, Евлампия отчасти права, — заключил я. — Многое-то сходится. Видно, и беллетристы могут иногда быть пророками.

— Особенно если их поместить в аномальный отель, — добавил Зубавин.

4

Сейчас стрелки часов показывали 13.44. До гонга на обед еще 16 минут. Поскольку мы находились на третьем этаже, то первым делом поторопились в люкс Флюговых, хотя и не надеялись застать там дочку банкира. Скорее всего она должна была быть где-то с Потапом Гоголевым. Так оно и оказалось. Дверь открыли телохранители Кука и Кока. За их спинами маячила Эстер.

— Катерина где? — прокричал Мишель.

Банкирша пожала плечами и однозначно ответила:

— Шляется!

Я на всякий случай постучал в соседний номер — к эстрадному женишку Кати. Ди-Ди выглянул с щипцами для завивки волос и отозвался точно так же, как и Эстер. Мы заспешили вниз по лестнице, на первый этаж.

— У него револьвер, — напомнил нам Волколакский. — Так что вы оставайтесь в коридоре, а в номер я войду один. Александр Анатольевич, дайте мне запасной ключ!

Я выполнил его просьбу. Признаться, нарываться на пулю одержимого, да к тому же наверняка обкуренного или наглотавшегося таблеток, мне вовсе не хотелось. Но комнаты братьев Гоголевых были пусты. Ни Потапа, ни Кати.

— Где же их теперь искать? — задал риторический вопрос Мишель и взглянул на часы. — У нас еще девять с половиной минут.

— Поступим так, произнес Волколакский. — Разделимся. Ты, Мишель, ступай на лестницу и жди на втором этаже. Возможно, стрелять будут именно оттуда, когда Флюгов начнет спускаться. Или снизу, или сверху. Очень выгодная позиция для киллера. Он или она может затаиться поближе к лестнице. Я буду дежурить в холле и контролировать выходы с первого этажа, из кухни и парадный вход в отель. Все щели мы перекрыть все равно не сумеем, но хотя бы самые главные. А вы, Александр Анатольевич, займите позицию в столовой, у двери. Пожалуй, сейчас это единственное, что мы еще в силах предпринять. Было бы людей побольше да времени!

— Размечтался! — усмехнулся Зубавин. — Ладно, я пошел. Если меня убьют — не считайте ни коммунистом, ни демократом, а просто хорошим пьяницей.

И мы разошлись по намеченным позициям. Войдя в столовую, я прежде всего огляделся — здесь еще никого не было. Столы были накрыты к обеду. Бутылки с минеральной водой, сок, приборы — все на месте. Елка на подиуме светилась разноцветными лампочками.

Я щелкнул выключателем и зажег все люстры под потолком. Чем больше света — тем лучше. А вскоре появилась Параджиева, неся подносы с хлебом. Я же приготовился ждать. Чего — неизвестно. Но некий холодок в спине ощущал явно. Черт бы с ним, конечно, с этим Флюговым, но беспредела тоже никак нельзя было допустить. Злом одолеть зло невозможно. Хотя и добром также не получается. По крайней мере, в России. Но поразмышлять на эту тему мне было уже некогда — ровно в два часа прозвучал гонг…

Первыми из постояльцев в столовую пришли супруги Шиншиловы. Они были как две тощие «фараонские коровы», всегда голодные, но, сколько ни корми — не полнели. Сели за дальний столик и стали рассматривать меню. У меня в отеле заведен такой порядок: салатов на выбор с полдюжины, первых блюд — два, вторых — три или четыре. Больше Иоганн Яковлевич приготовить просто физически не мог, и так работал на износ. Через пару минут появились контр-адмирал, мадам Ле Чанг, Гибралтаров и Мнишек. Они уселись все вместе. Я слышал, как они стали громко обсуждать прозвучавшую накануне вечером отставку некоторых министров в правительстве. Говорили, что следующим последует премьер, а через пару деньков слиняет и президент — поскольку страна становится уже совершенно неуправляемой и не за горами «бархатно-оранжево-снежная революция» с топорами под зипунами.

Я выглянул в небольшой коридор, который соединял домашний ресторан с холлом. Навстречу мне вышел Антон Громыхайлов, следом за ним — Шавкут-ханы. Затем появилась вся шоу-группа во главе с Микитчиком и Палясным. Наверное, проводили съемки где-то в тренажерном зале, бассейне или библиотеке. Пришла Скоромордова. Потом — под ручку! — Алиса Ширшинадзе и пуштун Мезари. Неужели помирились? А семейства Флюговых все не было. Но они всегда опаздывали. Эстер и Дивов никак не могли оторваться от зеркал. Но, главное, нигде не было видно ни Потапа Гоголева, ни Катеньки. Бомбисты-террористы где-то прятались.

Все уже расселись по столикам, Параджиева и Калистрат стали разносить салаты и супницы. Я напряженно всматривался в коридор, из которого была видна и часть холла. За спиной раздавались оживленные голоса постояльцев, впереди — зловещая тишина. Наконец, появился Волколакский.

— Идут, — сказал он. — Впереди телохранители, а за Флюговым — Зубавин. Ложная тревога. Очевидно, че-геваровцы сами перетрухали и отменили акцию. Но некоторое время еще подождем.

Я пожал плечами. Но что-то не верилось, что этот отморозок Потап так легко сдастся. Он уже наверняка нанюхался кокаина по самые носовые пазухи. Да и Катенька тоже. Тем временем в коридоре появилась вся «свадебно-похоронная процессия»: Кока и Кука, Эстер и Семен Авизеэрович, Ди-Ди и замыкающий — Мишель Зубавин. Больше за ними — никого.

Проходя мимо меня, банкир пожаловался:

— Теперь у меня украли дамский пистолетик, я его все время с собой ношу, маленький такой, никелированный. Эстер говорит, что не брала. А где Катя, вы не видели?

— Нет, — ответил я. — А пистолетик ваш найдется… Да вот он!

Вырвалось это у меня непроизвольно, поскольку я увидел медленно идущую к нам дочь банкира с вытянутой рукой. А в руке ее поблескивал тот самый, почти игрушечный пистолетик. Откуда она взялась? Скорее всего выскользнула из-за шторы у окна. Там-то я не смотрел, но у меня просто и не было времени. И сейчас все происходило очень быстро, счет шел на секунды. Катя выстрелила подряд раза три или четыре. Я даже ощутил свист пуль. Целилась она в своего отца, а вот попала или нет? — это было определить трудно, поскольку банкир уже барахтался на полу, а на нем лежал один из охранников, прикрывая своим телом. Второй выхватил из наплечной кобуры свою пушку, но выстрелить ему в Катю не дал Волколакский — он боднул его головой в бок, и тот завалился в сторону. Пуля ушла в потолок.

Дальше все происходило как в калейдоскопе. С шумовым сопровождением. Крик, ор, визг, но стрельбы, слава Богу, больше не было! Я стоял у стены и все фиксировал, как сторонний наблюдатель. У Екатерины руку с пистолетиком вывернула назад оказавшаяся вдруг на ее пути Скоромордова. Чопорная сухощавая дама проявила необычную прыть. Скрутила банковскую принцессу и уселась на нее верхом. На Флюгове лежал Кока и дико озирался. На Куке — втором телохранителе — Зубавин, не давая ему выстрелить, прижимая руку с пистолетом к полу. Шавкут-ханы пятились к окну со своими «кедрами», выхваченными из-под полы. И поводили стволами из стороны в стороны. Даже Громыхайлов вытащил свой «Макаров», но не знал, что с ним делать, в кого нужно палить или от кого отстреливаться? Одни повскакивали с мест, другие, напротив, благоразумно забились под столики.

— Всем молчать! — заорал Волколакский, размахивая своим ТТ. — Всем стоять! Лежать! Слушать!

Понемногу, не сразу, но воцарилась относительная тишина. Лишь слышно было, как на пол из простреленного кувшина капает клюквенный сок, расползаясь кровавой лужицей.

— Только что на ваших глазах была проведена оперативная операция! — продолжил Волколакский. Ничего более разумного он сейчас придумать не мог. — Подробности вам знать необязательно. Не поднимать паники. Все под контролем.

Затем он обратился к банкиру:

— С вами все в порядке?

— Как будто… — неуверенно отозвался тот из-под Коки. — Чего это она, а?

Волколакский не ответил и перешел к Скоромордовой, сидящей на затихшей Катеньке. Диана Васильевна протянула ему дамский пистолетик.

— Чешский, пятизарядный, — деловито сказала она. — Из такого только по воронам стрелять. Одна пуля осталась в стволе.

— Спасибо, — поблагодарил ее следователь. — В ворона все равно промахнулась. А вы, оказывается, ловкая!

Скоромордова скромно усмехнулась и слезла с Катеньки. Зато ее место заняла Эстер, накинувшаяся на дочь и ставшая трясти ее изо всех сил. Принцесса и не сопротивлялась, сама начала биться в истерике. Пришлось Волколакскому обеих отхлестать по щекам, пока они не успокоились. Потом он поднялся, грозно огляделся и произнес, обращаясь преимущественно к Шавкут-ханам и Громыхайлову:

— Стволы всем спрятать назад, да поживее! Я еще займусь всеми вами, не надейтесь! Здесь вам не Техас!

Телохранители стали поднимать с пола Флюгова, у которого вроде бы отказали ноги. По крайней мере, выглядел он вяло, повиснув на руках Коки и Куки.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — заметил Мишель.

— Еще не все, — ответил я и напомнил: — Остался Потап.

И тут мы его все увидели…

Он вышел из-за сверкающей елки. Там прятался, гаденыш. Глаза были совершенно мутные, обкуренные. В руке — револьвер. Он выстрелил в банкира, но, кажется, попал в Диму Дивова, поскольку тот заорал благим матом, упал и начал корчиться на полу. И почти сразу же последовал второй выстрел, но на сей раз из «тэтэшки» следователя. И Гоголев, выронив свой револьвер, завалился на спину.

Всеобщий визг и ор возобновились с новой силой.

У Ди-Ди была отстрелена мочка уха, Потапу пуля попала в плечо. Больше никто не пострадал, если не считать нервного стресса и глубокого шока у некоторых из постояльцев. Нашатырный спирт, который принесла Параджиева, оказался как раз кстати. Дима Дивов беспрерывно повторял:

— Как же… как же я теперь покажусь в телевизоре? Как же я петь буду?..

— А ты что, ушами поешь? — резонно спросил у него Мишель. — Тогда мы тебе слоновьи приклеим, петь громче станешь.

Несчастного скворца, когда я обработал рану, увели под руки Алиса и Фатима. А Катеньку забрала с собой в люкс Эстер, куда позже отправился и банкир с телохранителями. Гораздо сложнее обстояло дело с Потапом. Держался он на удивление стойко, хотя скорее всего в качестве наркоза ему послужила хорошая доза наркоты. Он не издал ни звука, когда я и Мезари Захир осматривали пулевое отверстие. Мнение у нас с пуштуном было однозначным: надо оперировать, пуля застряла в мягких тканях, раздробив ключицу. Но жить будет.

Гоголева осторожно перенесли в его номер на первом этаже. Мезари принес свои инструменты, Параджиева пошла их кипятить. Она и я должны были ассистировать хирургу. На некоторое время я вернулся в столовую. Там, среди постояльцев, продолжались волнения и разговоры. Но паники больше не было. Волколакский, Зубавин и Калистрат держали ситуацию под контролем. Исчезли Шавкут-ханы. Видимо, заперлись в своем номере. С ними, подумал я, все еще впереди. Они уже «засветились» с оружием и теперь неизвестно, чего от них ждать дальше?

Как и от Шиншиловых, почему-то не выходящих у меня из головы в последнее время. Они тоже быстро испарились, под шумок умолотив со своего стола все, что там было. Ушла Евлампия, так и не притронувшись к обеду. Наверное, не терпелось строчить дальше. Громыхайлов, Гибралтаров и Вахрушев перебрались в бар, чтобы как следует промочить горло после всего случившегося. А оператор Беленький, как я заметил, все это время продолжал снимать, не выпуская портативную камеру из рук.

— Вообще-то, мне все это совершенно не нравится! — произнес Микитчик, обращаясь ко мне. — Одно дело — шоу, где все не всерьез, и совсем другое — настоящая пальба в отеле. Тут ведь и убить могли! Скверно, Александр Анатольевич. Очень скверно.

— Но ведь ваше представление так и называется: «Здравствуй, я твоя Смерть! Я пришла за тобой!», — отозвался я. — В этот раз она просто ошиблась дверью.

— Ну конечно! Ничего страшного, — согласился со мной Палясный. — Все нормально. Мы даже смонтируем эти кадры, вставим в шоу. Ленчик, вон, все успел зафиксировать! Лучший оператор в Москве, его на «Оскара» надо.

— Не знаю, не знаю… — напыжился режиссер. — Может быть, вообще отсюда уехать? От греха подальше. Мало ли что еще кто-нибудь выкинет!

— А все равно не получится, — ответил Палясный. — Отель-то от поселка намертво отрезан. Никак не добраться. Так что нам тут только сидеть и ждать. Работать и продолжать шоу.

— Западня какая-то, ловушка! — проворчал Микитчик. — Знал бы, поехал лучше в Голливуд, там мне ролик предлагали сделать.

Оставив их, я вернулся в гоголевский номер, где было уже все готово к операции. Прошла она успешно и быстро. Мезари оказался классным хирургом. Пулю он извлек и положил на блюдечко.

— Это ему на память, — сказал пуштун, глядя на впавшего в бесчувственный сон Потапа.

Я сделал террористу два укола — противостолбнячный и с раствором глюкозы. На раздробленную ключицу наложили шину и перевязали. Оставив Параджиеву сидеть возле раненого, мы вышли в коридор. Оба мы — я и пуштун — были испачканы гоголевской кровью.

— Что с моим амулетом? — спросил Мезари Захир. — Она вернет его?

— Обещала, — ответил я. — Ей хотелось поучаствовать в приключениях. Сейчас их в отеле более чем достаточно. Когда они, я надеюсь, закончатся, Алиса вернет вам перстень. Аллах милостив!

— Дай-то Бог! — поправил пуштун. — Я ведь, вообще-то, православный. Крестился, когда заканчивал ваш мединститут. Хотя и зороастриец тоже. Всего понемножку. Все религии хороши, если веришь в Господа.

— Ну, тогда тем более амулет вернется, — сказал я, мы пожали друг другу руки и разошлись.

Мне сейчас просто необходимо было выпить, и я направился в бар.

Там шла оживленная дискуссия по самым глобальным вопросам, но которые касались и ситуации в нашем «Гостином Дворе».

6

Разглагольствовал Калистрат:

— Вот почти ровно год назад в Юго-Восточной Азии прошли страшные землетрясения и цунами, погибло более миллиона человек, — говорил он с указующим вверх перстом. — А то и два, никто не считал, а тут мочку уха кому-то отстрелили, так мы уже волнуемся, потому что случилось это рядом с вами, как бы, дескать, и мне не досталось… А ведь так рассуждать совершенно неправильно. Эмоционально, но пошло. Трагедия на юго-востоке Азии, в Индийском океане, это, по сути, малый всемирный потоп. Напоминание человечеству. Оно уже тогда испытало какой-то панический страх перед неуправляемой стихией, обреченность, безысходность и шок. Это только мы, дураки, русские, вновь туда рванули, едва ли не на следующий день после цунами. Неизъяснима душа наша! Так и стремимся к вратам ада, чтобы только одним глазком взглянуть.

— Я был там, — заметил Гибралтаров. — Жуткое зрелище.

— Где, в аду? — полюбопытствовал Антон.

— На Мальдивах, после потопа, — уточнил чернокнижник. И добавил: — Впрочем, за вратами ада тоже, только другое турагентство оформляло.

— В конце 60-х годов прошлого столетия в испанском местечке Гарабандаль было явление Божией Матери, — продолжал Калистрат. — И она предупреждала о том, что произойдет в конце декабря 2004 года, если погрязшее во зле человечество не одумается. Потому что чаша гнева уже была переполнена. Но даже этот почти всемирный катаклизм ничего не изменил. Воз и поныне там. А то был знак наступления завершающей фазы последних времен. Знак Апокалипсиса. Море, океан — это, друзья мои, самый таинственный мир, сокрытый от наших глаз даже более, чем космос. По преданию, многие предыдущие погибшие цивилизации ушли на морское дно. В духовном смысле море — иноматериально и иномирно, оно — очистительно. Вот возьмем, к примеру, Ноев потоп.

— Возьмем, — согласился контр-адмирал, которому все рассуждения о морских стихиях были по душе, несмотря на длительное прозябание в колбасном цехе. Но чем изготовление колбас, подумалось мне, отличается от «изготовления человеков»? Такое же мясо неразумное, приносимое в пищу Ваалу и Молоху. Только в одном случае его делают люди, в другом — зомбирующий «колбасный цех» телевидение и прочие СМИ.

— Возьмем, — повторил Калистрат. Нет, недаром он преподавал в МГУ на кафедре философии. — Причиной Ноева потопа, как известно, явилось изменение человеческого вида на Земле. Мужчины занимались гомосексуализмом, а блудницы и отъявленные лесбиянки принялись рожать от падших ангелов, так называемых бен-элогимов. В результате появились мутированные человекоподобные существа. В мифологии они известны как циклопы и нефалимы. Они были исполинского роста, в два-три раза выше нормального человека. Ну и, кроме того, у них напрочь отсутствовали понятия совести и нравственности. Когда же их число стало критическим — произошла катастрофа. То есть Ноев потоп. Сейчас, увы! — ситуация повторяется.

— А где же эти циклопы? — спросил Антон. — Одни карлики вокруг.

— Дело не в росте, — ответил Калистрат. — Дело в генной мутации. Главный признак надвигающейся вселенской беды — это полное презрение и игнорирование таких бесценных человеческих качеств, как милосердие, праведность, бессребренность, бескорыстие и целомудрие. Я вам назову семь причин, которые ведут сейчас весь мир к погибели.

— Ну назовите! — усмехнулся маг. — А я проверю по своему списку. Мы тоже кое-чего знаем. И умеем.

— Хорошо, — кивнул Калистрат. — Первая — это низший прагматизм и материализм: безбожие, бездуховность и культ плоти.

— Раз, — согласился Гибралтаров и загнул палец.

Мой умный портье продолжил:

— Второе — Тибет, тайно провозгласивший себя центром управления мира. Где сидят некие библейские мудрецы, бежавшие из Иерусалима. Еще до распятия Христа.

— Два, — неохотно кивнул колдун.

— Третья причина — ближний космос, куда входит четвертое измерение, астрология, алхимия, НЛО, клонирование, пробирочное зачатие, психотропное оружие, 25-й кадр и так далее.

— Ну допустим. — Гибралтаров недовольно фыркнул.

— Четвертое — мировое фарисейство, экуменизм церквей, соединение всех религий, их апостасия, то есть конец и смерть.

— Гм-м… — Наш колдун как-то на глазах сник.

— Пятое — ваша магия, чародейство, зомбирование, проникшее во все сферы жизнедеятельности человека. Дьявольский искус, стремление заменить чудо фокусом, манипуляции с сознанием.

Гибралтаров уже перестал отвечать Калистрату, съеживался, как шагреневая кожа. Видно, слова философа-портье достигали цели.

— Шестое — служение Мамоне, Молоху, Ваалу, поклонение доллару, на котором изображена пирамида со всевидящим оком. Контроль над каждым отдельным человеком. Те же микрочипы, вживленные в ладонь под кожу, тот же Интернет. Всемирная паутина. И, наконец, седьмое — общая дьявольская лепка, создание образа человека-зверя, человека-черта, полная и абсолютная подмена ценностей и нравов, когда белое будет черным, а зло — добродетелью, и это всемерно и повсюду станет возводиться в идеал и предмет для подражания. Что мы и наблюдаем в наше время, — закончил Калистрат.

Гурий Гибралтаров встал и, ни слова больше не говоря, пошел прочь. Ему нечего было возразить на прочитанную Калистратом лекцию. А тот продолжил уже для нас, оставшихся в баре:

— Человечество должно знать: наступило время собирания в ковчег. Ной строил ковчег деревянный. Сегодня ковчег будет мистический, сакральный. Корабль последних времен. Он уже стоит у причала и трап его спущен. Есть еще время взойти. Есть шанс спастись тем, кто верит, кто понимает, кто сам желает спасения. Кто жаждет избежать и нового потопа, и новой Голгофы. Но таких людей в России все меньше и меньше. Да и во всем обезумевшем мире тоже. Одержимость и тление охватило всех, а главные-то волны зла накатывают из Вашингтона. Но к нему уже устремлен гигантский астероид, который — по тому же гарабандальскому пророчеству падет на Землю 17 декабря 2007 года.

— Что же тогда будет? — спросил контр-адмирал после некоторой паузы, когда все молчали и никому не хотелось говорить.

— Откроются новые небеса и новые земли, — ответил Калистрат, пожав плечами, словно это было так очевидно.

— Н-да-а… — произнес в растяжку Громыхайлов. — Черт-те что тут нанесли. Прав был Владимир Ильич Ленин, когда сказал: один дурак такое загнет, что сто мудрецов не расхлебают! Нет, я уж лучше пойду сосну.

И он также удалился восвояси. Остались только мы втроем: я, Калистрат и Вахрушев. Но вскоре в холле появился Волколакский и загадочно поманил меня за собой. Я слез с высокого табурета и пошел следом за ним. В коридоре нас поджидали Скоромордова и Зубавии.

— Знакомьтесь, — как-то странно произнес следователь.

— Да мы вроде бы уже не в первый раз видимся, — сказал я.

— Рогальская Ирина Даниловна, — сухо ответила чопорная дама. И добавила: — Подполковник ФСБ.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,

с некоторыми неожиданными явлениями, в том числе и Семи Братьев

1

— …Мы сами, конечно, виноваты, что не отнеслись к их открытию серьезно, — рассказывала Рогальская-Скоромордова (или как ее там еще на самом деле?), — но ведь сами знаете, какой нынче всюду бардак, не исключая спецслужб, все ведут подковерные игры и преследуют только свои личные цели, в крайнем случае, мыслят не дальше сегодняшнего дня. А перспективы в связи с этим изобретением Шиншиловых открываются грандиозные! Но и то наш отдел взял их в разработку лишь тогда, когда ими заинтересовались американцы. Они тоже сваляли дурака, не сразу сообразили, что им хотели преподнести на блюдечке Альфред и Сара. Думали — провокация.

Мы сидели теперь в моем рабочем кабинете, вчетвером: Волколакский, Зубавин, я и подполковник ФСБ в серой юбке.

— Какое же научное открытие они сделали? — спросил Мишель.

— Вряд ли это можно считать открытием в полном смысле этого слова, — ответила Рогальская. — Скорее, новый вид системного психотропно-биологического оружия, развитием которого в Союзе занимались целые институты с начала 70-х годов. В Штатах, кстати, толсе. Но у нас программа была свернута сразу же после того, как в Кремль вломился Ельцин. Хорошо еще, что все секретные материалы Бакатин не успел продать в ЦРУ, нашлись умные головы, помешали. Заморозили проект. А специалисты остались, их не заморозишь. Вот на свой страх и риск некоторые из них и продолжали работать, причем даже в неурочное время, в лабораториях, по ночам, как придется. Среди них Шиншиловы. Настоящие профессионалы в своем деле, умницы, почти как муж и жена Кюри, такие же одержимые и честолюбивые.

— Мечтают о Нобелевской премии, — вставил я. — Сам слышал.

— Разумеется, — кивнула Рогальская. — Подлинный ученый и должен работать так, чтобы кровь из носа, чтобы цель — высшая.

— Вот только во благо людей или на их погибель? — произнес вслух Волколакский. — Но я ничего не понимаю ни в химии, ни в биологии. Нельзя ли поконкретней?

— Можно. И хотя я сама заканчивала Менделеевский — потому-то меня и «прикрепили» к ним, но тоже мало что соображаю в их конечном продукте. В том, что они вывели и синтезировали в своей лаборатории. Знаю лишь, что вещество бесцветно и без запаха, влияет на клетки мозга, ведет к изменению сознания и мутации человека. Передается капельным путем, то есть через воду. Здесь стык химии, биологии и генной инженерии. Системных экспериментов не проводилось, откуда им взяться? Но то, что было разработано еще при советской власти, позволяет доказательно утверждать, что это вещество, назовем его «Мутагент-Ш», способно менять психику человека, целой массы людей, управлять ими. И достаточно совершенно минимального количества этого «Мутагента-Ш». Небольшой дозы.

— У них десять миллилитров этого штамма, — сказал я.

— Откуда вы знаете? — спросила фээсбешница.

— Ночью удалось подслушать их разговор. И сдается мне, что они готовят что-то очень серьезное.

— Да потому что крыша поехала! — прямо сказала Рогальская. — Потому что они тщеславны и обидчивы. Вы говорили, что им снится Нобелевская премия? Вот вам и ответ. Нам, в спецслужбах, тоже. Проворонили. Но поэтому-то я и здесь. В принципе у нас есть предположения, что они замышляют.

— Что? — задал вопрос Зубавин.

Вместо Рогальской ответил я. Поскольку для меня это уже стало очевидным:

— В нескольких сотнях метров отсюда находится горное озеро. Откуда берут начало две важные речные артерии страны — Печора и Обь. А те, в свою очередь, связаны и с другими водными источниками России. Ведь здесь у нас водораздел между Азией и Европой. Озеро замерзает лишь частично. Есть полыньи. Но, слава Богу, добраться до озера сейчас весьма трудно. Буран поработал против Шиншиловых. Все завалено снегом.

— Ты хочешь сказать, что… — начал Мишель.

— Что они намерены растворить штамм этого «Мутагента» в озере, — сказал я и посмотрел на Рогальскую: — Ведь так?

— Так, — кивнула она. — Нам тоже удалось зафиксировать кое-что из их бесед еще в в Москве. Но ясности все равно не было. Сплошной туман. Все на уровне предположений и гипотез. К тому же нам не было известно, где они собираются провести свои «испытания»? А они могут вызвать самые катастрофические последствия, массовую пандемию. Еще конкретней — изменение психического сознания у населения целой области. А то и насекомых. Никто ведь не просчитывал последствий применения «Мутагента-Ш». Но эта угроза остается вполне реальной.

— Брать их надо было! — буркнул Волколакский. — Прямо в Москве, еще тепленькими.

— Так и хотели поступить, — усмехнулась Рогальская. — Наша недоработка. Тянули до конца. А потом они — и вовсе исчезли.

— Как это? — спросил Мишель.

— А вот так! Эти серые мышки тоже очень хитры. Что-то заподозрили. Видно, заметили слежку. Говорили вслух об одном, готовились к отдыху в Краснодарском крае, а сами оставили нас с носом. В их квартире на Разгуляе крутилась магнитофонная лента с голосами, записанными ими заранее, в то время как хозяева уже ехали на вокзал. Поиски были организованы по всем направлениям и маршрутам. Уральский регион выпал мне. Повезло, выходит.

— Повезло с бураном, — добавил я.

— Все ясно, — произнес Волколакский. — Но надо было бы вам сразу поставить в известность Александра Анатольевича. Или меня. Все-таки я с вами почти из одной тарелки щи хлебаю.

— У вас, насколько я понимаю, своя работа, а у меня — своя, — ответила подполковник ФСБ. — Но теперь, надеюсь, мы будем координировать наши усилия. Ведь дело-то по большому счету делаем одно.

— И что вы сейчас намерены предпринять? — задал я вопрос, который волновал в данный момент всех.

2

Некоторое время спустя, когда мы все обсудили, распределили роли и обязанности, они покинули мой кабинет, оставив меня одного. Предстоящие два дня сулили много неожиданностей и неприятностей.

Что нас всех ожидало? И я ответил себе на этот вопрос так: да все что угодно, дьявол забери этот «Гостиный Двор» со всеми его прошлыми, нынешними и будущими постояльцами! Но дело надо доводить до конца, по крайней мере, распутать всю эту паутину, покрывающую мелкой сетью отель.

Я включил мониторы. Когда-то в моей клинике неврозов были тоже установлены скрытые камеры, передающие изображение на экраны, и я мог контролировать поступки и разговоры своих пациентов. Кроме того, там были и хитрые зеркала: клиент смотрит на свое изображение, а я, через стенку, из своего кабинета — на него. Вижу все, что происходит в соседней комнате. Очень удобно для психиатра. Там у меня много чего было! Но здесь — все иначе. Здесь уже не клиника, а отель, и не пациенты, а постояльцы. К которым я в общем-то не имею права забираться в мозг. Но бывают случаи, когда это просто необходимо сделать.

Все мы в жизни переходим с одной ступени на другую. Выше она предыдущей или ниже — не дано понять сразу. Идем ли по этой лестнице вверх или спускаемся? Я продал клинику и купил у Глоткина отель. Зубавин обзавелся более надежным и вместительным вертолетом. Калистрат поменял вокзальную скамью на крышу над головой в «Гостином Дворе». Анастасия перестала писать картины и занялась домашним хозяйством. Но звездное небо над нами осталось все то же. Оно смотрит на нас и оценивает наши шаги по жизни. Правильные ли они или нет — ответ будем держать потом, когда сами уйдем в это небо.

А теперь я глядел на мониторы и оценивал то, что происходило в столовой и холле. В нашем домашнем ресторане должна начаться очередная серия шоу, но участники еще не собрались. Рядышком сидели лишь Микитчик и Палясный, беседовали.

— Каких же ты все-таки идиотов набрал для съемок! — говорил режиссер. — Взять хотя бы этого боксера, которого по голове топором тюкнули. Напоминает дебильного Петра I работы Шемякина. После лоботомии.

— Неправда, Коля, — отозвался Палясный. — Он у нас Шопенгауэра читает.

— А страховой агент? Доходяга какой-то. Часом, не из Дахау вызвал? Газом его травили, что ли? Кашляет, таблетки глотает. Того и гляди, коньки отбросит прямо перед камерой.

— Так это ж здорово! Вот тебе и — здравствуй, я твоя смерть пришла! Как заказывали…

Палясный засмеялся, но режиссер оставался серьезным и недовольным.

— Ты, Миша, не шути, — сказал он. — Мы с тобой не первый год вместе. Разное кино делали. Даже такое, которое и показывать-то нельзя. Для служебного, так сказать, пользования.

— Это-то я помню, — хмыкнул Палясный. — Можно и опять этим заняться. Спрос есть. Большой.

— Нет. Сейчас — нет. Я уже на другой уровень перешел. Да и ты вместе со мной тоже. Нам нужно об «Оскаре» думать. Другие вершины брать, понял? А Фатиме этой скажи, чтобы она вела себя более пластично. А то сидит в кадре как каменная. Мы же не в музее мадам Тюссо снимаем?

— Да здесь все — восковые фигуры! — отозвался Палясный. — Только ожили на время. А Новый год пройдет, и снова замрут на десять лет. Или даже столетие. Такое у меня ощущение. Стреляют вон даже. А пенсионерка тебе как?

— Колоритна, — кивнул головой Микитчик. — Эта еще ничего. И рассказец ее в цвет. С вурдалакским душком, это нашим баранам по ту сторону экрана нравится, хлебом не корми. Им ведь что подавай? Дурь, смех, страх и голую жопу. Больше ничего не надо. Все остальное и так рядом или на улице. А вот лимитчицу эту, вернемся в Москву, гони в шею.

— Почему? Она вроде милашка.

Режиссер дотронулся пальцем до щеки и коротко бросил:

— Царапается, стерва.

— Не дала, что ли? — вновь засмеялся Палясный. — Ну, это просто невероятно! Чтобы отказать в такой малости самому Микитчику… Перед тобой же штабелями должны укладываться. Ай да Машенька Турусова! А я-то думал, она из трусиков выпрыгнет, только ты на нее взгляд кинешь. Совсем охамели в этом Иваново, гениальных режиссеров перестали уважать! Куда катится Россия?

— Заткнись! — недовольно буркнул Микитчик.

Но Палясный продолжал:

— Тебе, Коля, что, жены хозяина отеля мало? Уже не устраивает?

Я впился глазами в экран монитора, но Микитчик не успел ответить, только покачал головой и осклабился, а в столовую начали входить участники шоу во главе с оператором Леней Беленьким. Они стали рассаживаться за сдвинутые столы, и разговор между режиссером и Палясным прервался. Пальцы мои были сжаты в кулак — я лишь сейчас это заметил. А в груди клокотал вулкан. «Ладно, до истины все равно докопаюсь!» — подумал я.

Взгляд мой скользнул по экрану второго монитора. Там, в холле, стояли рядом мадам Ле Чанг и Антон Громыхайлов. И… мяукали. Больше никого не было. Не сразу я сообразил, что они, конечно же, не мяукают, а разговаривают друг с другом по-китайски. Ну и что тут особенного? — подумалось мне.

Он же у нас полиглот. Но все равно в их поведении было что-то странное, настораживающее. Уж больно возбужденно они беседовали, будто препирались. Потом Антон сложил перед собой руки ладошками, наклонил голову и ушел, а мадам Ле Чанг, совершенно неожиданно для меня, выругалась уже по-русски хорошеньким портовым матюгом. Все бы это могло ничего особенного не означать, но что-то все-таки да означало?.. Поразмышлять на эти темы не удалось, поскольку в кабинет ко мне заглянул Калистрат.

— Вчера я вновь играл со Смыком в шашки, — сказал он, словно без этого потрясающего известия еще минуту-другую — и я бы перестал дышать. Как будто у меня нет иных, более важных дел!

— Вижу, тебе это неинтересно, — продолжил Калистрат, усаживаясь в кресло. — А зря.

— Мне было интересно то, что ты говорил в баре о всемирном потопе и семи причинах и признаках эсхатологического конца света, — ответил я. — А Смык с шашками потопа не вызовет.

— Напрасно ты так думаешь. Я ведь не только играл, но еще и пил с ним. Портвешочек.

— Ну и что? Какое мне дело до вашего «Агдама»?

— «Карданахи», — уточнил тот. — «Агдам» позавчера кончился.

— Ладно, говори по существу и не тяни время. Но я сам хотел тебя кое о чем спросить. Там, в баре, ты сказал, что какой-то гигантский астероид упадет на Землю 17 декабря 2007 года. Откуда такая точная дата? Или ты, как всегда, врешь?

Калистрат усмехнулся, лукаво посмотрел на меня.

— Упадет непременно, в районе Вашингтона. Если верить одному пророчеству, о котором я узнал вчера. Но давай вернемся к Смыку.

— Нет уж, ответь, пожалуйста, на мой вопрос.

— А они связаны. Твой вопрос и… Смык. Вернее, его давний предок. Так-то.

— Что ты несешь? — тут уж я заинтересовался всерьез.

А Калистрат потянулся к полке, взял початую бутылку коньяка и налил две рюмки. Затем продолжил.

— Стало быть так. Игорька я напоил специально. Уж больно меня заинтриговала еще позавчера его болтовня об этом завещании-пророчестве. А «Карданахи», оказывается, развязывает язык даже лучше, чем «Агдам», чтоб ты знал. Короче, вчера он проговорился о том, что четыре года назад здесь, в отеле, произошло убийство.

— Это мне известно, — сказал я.

— Но, наверное, ты не знаешь, что задушили не обычного постояльца, а богатого коллекционера.

Вот это уже была настоящая новость! Я чокнулся с Калистратом своей рюмкой, и мы выпили.

— Коллекционера картин, — добавил он. — Которые тот якобы даже привез сюда. По крайней мере, часть своей редкой коллекции. А потом она исчезла. Как и сам труп. Любопытно, не так ли?

— Очень, — согласился я. — А какое отношение ко всему этому имеет сам Смык?

— Думаю, непосредственное, — ответил Калистрат и подлил в рюмки коньяк. — Поскольку это именно он задушил коллекционера шнурком.

3

Игорь Смык проболтался Калистрату о многом. Почему же именно теперь у него развязался язык? Думаю, не только под воздействием «Карданахи». Есть такая старая сказка, когда некая женщина, натворившая немало бед, ходит по ночам в лес, ищет дупло в дубе и излагает ему свои тайны. Преступник просто не может не выговориться. Рано или поздно. Таким «дуплом» для Смыка стал Калистрат. Который оказался благодарным слушателем для расхваставшегося и опьяневшего недоумка.

Но, разумеется, Игорек не мог задумать и совершить это преступление в одиночку. За ним непременно кто-то должен был стоять. Тот, кто направлял руку убийцы.

— Глоткин, прежний владелец отеля, — ответил на мой немой вопрос Калистрат. — И был еще кто-то, третий. Который приехал сюда, чтобы купить картины. Или забрать их даром, поскольку коллекционера договорились убить заранее. А сделку между ними устраивал Глоткин.

— Но сам он находился в день убийства в поселке, — сказал я.

— Конечно, — кивнул Калистрат. — Чтобы обеспечить себе алиби. А со Смыка что взять? Он же дурачок! Его никто всерьез, наверное, и не допрашивал. Да и воняет, как открытый сортир на вокзале… Попробуй, поговори с ним с полчаса — сам сбежишь! Словом, Смык сделал свое дело, но картины-то все равно исчезли! Еще до убийства. Очевидно, сам коллекционер их где-то спрятал, поскольку стал что-то подозревать. И Глоткин со своим неизвестным напарником остались с носом.

— А труп? — спросил я. — Как и почему он исчез из подвала?

— Это дело объяснимое, — отозвался мой портье. — Думаю, перед приездом следователя его просто вынесли ночью и выбросили в какое-нибудь ущелье. Если не Смык, то тот же Глоткин с третьим. И само расследование заглохло, тихо и мирно. А если тебе не нравится эта версия, то считай, что труп сам ушел в гости к Семи Повешенным Братанам и теперь они вместе по ночам бродят. Те охраняют свой клад, а этот — спрятанные картины.

— Картины уже нашлись, — произнес я. — В подвале. Мы с Анастасией случайно наткнулись. «Малые голландцы».

— Те самые? — почесал в затылке Калистрат. — Мы же с ней сами копались в этом хламе перед аукционом! Одну она даже выставила на «торги». Тогда вопрос: что же их не могли обнаружить раньше? Коли они почти на виду валялись.

— Ну, не так чтобы уж совсем на виду. Но… Думаю, что они лежали в каком-нибудь тайнике. А Смык их и нашел. Он ведь все время шастал по подвалу, я это еще с прошлого года заметил. Будто там у него медом намазано. Нашел, сложил у стенки, набросил сверху дерюгу и другой хлам. Перепрятывать больше не стал.

— А что с ними дальше делать — не знал, — закончил мои рассуждения Калистрат. — Глоткина-то уже нет, тот где-нибудь теперь в Штатах ошивается. И тогда ему больше ничего другого не оставалось, как вызвать сюда этого «третьего».

— Который и является самым главным и опасным из всей этой троицы, — сказал я. — Мозгом. Но картины теперь в сейфе, а он-то и пытался его открыть. И он-то, конечно, запер нас с Анастасией в подвале. Вернее, уже находился там, когда мы пришли за картинами. Но почему не убил?

— Побоялся, — пожал плечами Калистрат. — Или сам крови не терпит. Он же не убийца, а только организатор. Но сейчас, похоже, будет готов на все. Потому что попал в безвыходное положение. Захочет вернуть картины любой ценой либо вновь станет действовать руками Смыка. Знать бы только — кто этот человек? Кто этот черт с рогами?.. А насчет того, что картины в подвале обнаружил именно Игорек, ты абсолютно прав. Поскольку там же он нашел и завещание своего предка.

Калистрат вытащил из внутреннего кармана пожелтевшие листки бумаги и положил передо мной на стол. Пришлось спешно наполнять рюмки коньяком.

— Откуда у тебя-то? — задал я в общем-то ненужный вопрос.

— Покуда Смык лежал в лежку и издавал носом рулады, я и пошарил за пазухой.

— Ты, оказывается, еще и ворюга?

— Так ради дела же! Там много любопытного. В смысле пророчеств. Старый купчишка, убивший свою жену и себя самого, глядел далеко вперед. Не знаю, на какой сковородке он сейчас поджаривается, но падение «гигантского камня» на Землю он предсказал именно 17 декабря 2007 года. Будем ждать. Осталось, если я не ошибаюсь, всего-то 716 дней.

Я взял ветхие листки в руки. Необычное ощущение, когда прикасаешься к тому, что было написано чернилами полета лет назад, словно в пожелтевшей бумаге еще сохранялся сам дух этого человека, убийцы и провидца будущего.

— Можешь особенно не читать, — произнес Калистрат. — Писал-то малограмотный и недалекий, но с гонором. Это чувствуется. Да и предсказания его в основном местного значения. Когда этот дом сгорит, когда на него лавина сойдет, когда тут кого-то убьют.

— Так сходится же? — сказал я.

— Да, сходится, — согласился Калистрат. — Смерть коллекционера четыре года назад он предсказал точно, даже то, что его задушат шнурком. А вот его пророчество о «громадном камне» или о том, что на месте России в 2006 году будут семьдесят государств — тут еще можно поспорить.

Я заглянул в самый конец, перелистав страницы. И на глаза мне попалась такая фраза: «А в проклятом доме сём, в ночь на первого генваря две тысячи шестого года будут умучены и убиты хозяева яго: муж и жона маладая. А муж-то дохтуром был, а жона красавица».

— Не хотелось даже тебе показывать этот бред, — проворчал Калистрат. — Но… сам видишь — какое дело. Скверное.

Я молча выпил свою рюмку с коньяком. Было о чем задуматься.

4

Отыскав Зубавина, я спросил у него — может ли вертолет долететь хотя бы до поселка Войчаг? Теперь мне самому хотелось отправить Анастасию куда-нибудь подальше из «Гостиного Двора». На всякий случай. Поскольку, что ни говори, а все предыдущие предсказания старого Смыка уже сбылись. Был ли он действительно провидцем или просто так совпало каким-то странным мистическим образом, но я стал всерьез опасаться за жизнь своей супруги. Так как, конечно же, продолжал ее любить. И не верил оскаливающемуся мне с экрана монитора Микитчику. Сейчас уже — не верил. Не могла она и не может поддаться его липким чарам! Она слишком умна и проницательна.

— Вертолет-то я в воздух подниму, — ответил мне Мишель. — Но долетит ли он до ближайшей сопки? Увидеть это я смогу лишь в последний момент, перед тем, как врежусь. А что случилось?

— Пока что ничего. Но может произойти в самое ближайшее время. Поэтому будь все время начеку.

— Я и так хожу — и оглядываюсь. Повсюду что-то мерещится. Как у них там называется шоу? «Тук-тук, отворяйте двери, я ваша смертушка»?

— Почти, — отозвался я. — Хочешь поглядеть — иди в столовую. Если Пал ясный пустит.

— А я его и спрашивать не стану.

Проводив Зубавина взглядом, я направился к своим пациентам уже не как хозяин отеля, а как доктор. И все время меня не отпускала мысль: кто же «третий»? Как его вычислить? Если я смогу определить этого человека, а он, несомненно, присутствует в «Гостином Дворе», среди постояльцев, то у меня в запасе будет лишний ход, я сумею опередить его и обезопасить себя и Анастасию. Но какую он носит сейчас маску?

Я зашел в номер к Потапу Гоголеву, где дежурила Параджиева. Состояние раненого было удовлетворительное, температура, конечно, поднялась, но это не смертельно. Он не проронил ни слова, ненавистно глядя на меня, как на врага народа, а Параджиева у нас и вовсе, как известно, глухонемая. Задерживаться мне тут было особенно нечего, если только не помолчать вместе с ними, за компанию. И я отправился ко второму братцу, Федору, на третий этаж, где роль сиделки исполняла Алиса Ширшинадзе. Вот здесь-то болтали и веселились по полной программе, даже попивали легкое винцо. Участие врача не требовалось, а попусту тратить время я не желал. Да и не до смеха сейчас было.

На всякий случай я еще зашел к Диме Дивову пососедству. И не пожалел об этом. Голова его так же была перевязана «белой чалмой», как и у Федора. Хотя хватило бы лишь пластыря на ухо. А он продолжал причитать, будто и не останавливался с тех пор, как ему отстрелили мочку. Успокаивала его Эстер. Катенька скорее всего попала под домашний арест.

— Ну как же я теперь, как? — говорил он, всхлипывая. — Александр Анатольевич, ну сделайте же что-нибудь! Как я петь буду!

— Мочка уха, конечно, не отрастает, — сказал я. — Но с голосовыми связками у вас должно быть все в порядке. Ну-ка, откройте рот. Скажите: а-а-а!.. А теперь закройте и больше не открывайте.

— Тебе сделают пластическую операцию, — пообещала Эстер. — Я сама дам денег. Приклеют другую мочку. Будешь как Майкл Джексон.

Ди-Ди с закрытым ртом долго находиться не мог. Он взвизгнул и запричитал:

— Ну что же это за наказание такое? Ведь уже второй случай. Доктор, вы не поверите, но вторая мочка у меня тоже искусственная. Ее одна сумасшедшая поклонница в Сызрани откусила. Прорвалась на сцену после концерта, бросилась в объятия и — в порыве страсти и экстаза — цапнула своими щучьими зубами прямо за ухо! Четыре года назад было дело. Приехали мы под Новый год с группой в эту Сызрань, зарегистрировались, как положено, в гостинице и…

Дослушать я не успел, вскочив на ноги. Меня вдруг осенило, стукнуло по лбу. Все стало простым и ясным. Я понял, как мне вычислить этого «третьего», спрятавшегося за Смыком и Глоткиным.

— Что с вами? — спросила Эстер. — Вы, кстати, нашли шантажиста с драгоценностями?

— Ищем, — отозвался я и торопливо покинул люкс Дивова, даже не попрощавшись.

Сбежав на первый этаж, я, прихватив из кабинета фонарик, направился в подвал. Там, насколько я помнил, хранилась теперь вся старая документация по отелю, еще с прежних времен, когда хозяином был Глоткин. Главное, что меня интересовало — его регистрационные книги. Ди-Ди, сам того не подозревая, подсказал мне умную мысль. Я даже был благодарен и той его экзальтированной поклоннице из Сызрани, откусившей певцу мочку уха. Если это идет на пользу делу, то пусть перекусают хоть всю нашу эстрадную рать, а заодно и телеюмористов. Но мне нужна была сейчас только книга записей постояльцев за 2001 год. Именно тогда, в конце декабря, произошло убийство коллекционера. И «третий» мог и должен был быть в отеле. Другой вопрос: действительно ли он зарегистрировался под своей собственной фамилией? А почему бы и нет? — ответил я себе. Чего ему было бояться, если он все так тщательно рассчитал?

В хламе я рылся минут сорок. И наконец-то отыскал эти сброшюрованные канцелярские книжки. Радости моей не было предела. Смахнув пыль и паутину, я стал листать записи за декабрь 2001 года. И на глаза мне попалась та фамилия, которую я искал. Этот человек и тогда, и теперь находился здесь, в отеле. Он-то и был — третьим. Искомым мною звеном.

5

Если Мишель Зубавин лично присутствовал в столовой на шоу-представлении и всем мешал своими колкими замечаниями, отчего его в конце концов и выставили за дверь, то мы с Волколакским спокойно наблюдали за происходящим через экран монитора, но говорили совсем о другом.

— Ну что же, — выслушав меня, произнес следователь. — Поздравляю. Кажется, вам удалось раскрыть преступление четырехлетней давности. С этим убийством коллекционера из-за картин, похоже, все ясно. Трудно только будет прищучить этого негодяя. Все свалит на Смыка, а Глоткина и вовсе — ищи-свищи.

— Но если его как-то спровоцировать, заставить самому раскрыться, то… — предположил я.

— Да, тогда другое дело, — кивнул Волколакский. — Вывести из равновесия. Но вы же у нас психиатр, вам и карты в руки. Попробуйте. Но хоть хорошо, что все как-то проясняется. Шиншиловыми занимается Рогальская. Шавкут-ханы… они под нашим общим контролем. Вам повезло с этим недоумком Смыком. Но кто подпилил трос на канатной дороге? Кто набросился на меня, когда я дремал после завтрака? Кто, в конце концов, вообще украл «Глорию», вернее, привез ее сюда и кто заказчик похищения? И каким образом они сами ее потеряли? Я-то должен отчитаться за свою работу или меня с треском выгонят из прокуратуры! А то, что мы предупредили покушение на банкира, меня не спасет. Даже, если честно, еще и пожурят в кулуарах за излишнее рвение. И я даже не смог отыскать шантажиста, которому мы почти добровольно отдали драгоценности семейки Флюговых. Это уже и вовсе позор! Лучше никому и не рассказывать.

— Попробовать разве вновь обратиться к сочинениям Евлампии? — сказал я. — Вдруг через ее канал из космоса просочилась какая-нибудь свежая информация?

— Не смешите меня, Александр Анатольевич! — грустно усмехнулся следователь. — Мы с вами оба знаем, что сочится из ее книжек.

В это время в кабинет ввалился изгнанный из шоу Зубавин, сразу потребовав коньяка. А я вспомнил о еще одной «нераскрытой тайне», чрезвычайно важной для меня лично: где провела две ночи подряд моя жена Анастасия? Но вслух об этом, разумеется, никому не сказал.

— Там — полная белибердень! — заявил Мишель, кивнув в сторону монитора. — Все они уже перегрызлись и скоро действительно кто-нибудь кого-то пристукнет.

— Да мы краем глаза видели, — ответил Волколакский.

— Так по сценарию и задумано, — добавил я.

— Что, в самом деле — убить? — спросил Зубавин. — Тогда мне жаль Машеньку. Она из них самая трогательная.

— Ну, не то чтобы «убить», — пояснил я. — Но довести участников до белого каления. Помните кассету Микитчика? Вид человеческих страданий вызывает у него наслаждение. Я не сомневаюсь, что в прежние времена он подпольно снимал и секс, и насилия. Палясный, его дружок, такой же. Возможно, оператор Беленький из их компании. А теперь, как вещает с телевизора Певзнер, другие «такие времена», когда растлевать сознание нужно иначе, более хитроумно, не в лоб, а с примесью смеха и дури. Да он сам, Микитчик, об этом и сказал — я слышал перед началом сегодняшней серии этого шоу.

— По мне, что в лоб, что по лбу, — одна гадость! — проворчал Мишель. — Поэтому телевизор и не смотрю. И газет не читаю. Кругом ложь, измена и обман, как говорил Николай II перед отречением. Но мне с высоты птичьего полета видно, как земля наша буквально на глазах стонет и корчится. Я это особенно чувствую, поскольку летаю. И порой, скажу вам честно, не хочется даже приземляться. Вот только здесь, в «Гостином Дворе», и ощущаю некий уют и покой. Как в Ковчеге, о котором толковал Калистрат. Но и он — кончился за последние дни. А все ты виноват! — И Зубавин вдруг накинулся на следователя. — Приехал, разворошил гнездо! Ах, мать твою, брошку царицкину украли! Да гори она синим пламенем, всю Россию подчистую разворовали! А ты мне «Глорией» тычешь!

— Угомонись, — спокойно отозвался Волколакский. — Каждый делает свое дело. Порядка в России до тех пор не будет, пока дело станет делать не каждый, а не дело каждый не делать, ну, словом, вы меня понимаете.

— Ты, часом, Черномырдиным не работал? — восхищенно спросил Зубавин. — Вот именно такие объяснения мы и находим на все. Других слов для народа нет.

— Объясни мне лучше, кто спер из сугроба пакет с флюговскими драгоценностями? Хотя бы это, — ответил следователь. — А то у меня уже голова кругом идет. И кто там же потерял «Глорию»? Думаю, что шантажист, курьер и заказчик ходят где-то очень близко друг к другу. Если даже они не в одном лице.

Все мы задумались, а экраны мониторов продолжали мерцать.

— Кто, кто… — проворчал Зубавин, у которого было плохое настроение, даже коньяк не спасал. — Конь в пальто! А я вам скажу, кто.

И он начал развивать свою версию, из коей следовало, что шантажировали банкира его же телохранители. Главным аргументом было то, что они — всегда рядом. А кто близко — тот и нигде. Его видишь, но в то же время и не замечаешь. Поэтому ему легко творить все, что им задумано, что хочет сделать: подбросить записку, изучить реакцию жертвы, подслушать, подсмотреть, оценить, запомнить, незаметно уйти и вернуться.

— Они вовсе не такие дураки и костоломы, как кажутся, — заметил Мишель. — Я разговаривал с Кокой и Кукой после покушения на банкира. Во-первых, никакие они не Кока и Кука — это их так Эстер прозвала, на что они, кстати, обижаются. А Николай и Константин. С высшим образованием. Диплом, правда, могли и купить. Но армейскую школу в десантуре прошли. Хотят, насколько я понял из разговора, открыть в будущем свою частную фирму охранников. А денег пока нет. Следите за движением мысли?

— Следим, — усмехнулся Волколакский. — Но хватило бы у них двоих ума на такую тонкую операцию? Выбросить с чердака ложный пакет с чешуей вместо драгоценностей, усадить в холле надувную говорящую куклу, чтобы заморочить голову Александру Анатольевичу, а кто «пролетел» мимо тебя через кухню? И почему следы на чердаке такие маленькие — 37–38 размер? Ничего-то у тебя не сходится.

— А я вам докажу, что я прав, — упрямо отозвался Зубавин. — На чердаке один из них мог передвигаться на цыпочках. А мы приняли эти отпечатки следов за очень маленькие, женские. Потом, я сказал вам, что через кухню пролетел какой-то светящийся карлик, Алиса сказала, а я не возражал. Но дело в том, что нам в то время было не до карликов, не до великанов… Собственно говоря, мы вообще ничего не видели.

— Понятно, — снова усмехнулся следователь. — Зачем же врали-то?

— Ну не могли же мы признаться, что бросили пост и завалились на кушетку в подсобке? — резонно отозвался Мишель. — А вот по лбу мне действительно кто-то врезал на обратном пути. В темноте. И это явно была не женщина, а мужчина, причем очень крупный. Кто-то из телохранителей, не иначе. Либо Николай, либо Константин. Второй возвратился через холл, а по дороге вырубил Александра. Вот вам и все объяснения. И еще добавлю. Это уже касается сегодняшнего покушения на банкира. Когда Катька стала стрелять из своей пугалки, ты, Олесь, боднул Куку башкой в бок, поскольку тот выхватил пистолет. Но я-то стоял позади и видел, в кого он целил: вовсе не в Катерину Семеновну, а в затылок самого банкира! В такой неразберихе можно списать все. Промазал, не в того попал, случайность. Так, между прочим, обоих братьев Кеннеди застрелили свои же телохранители. Покушается один, а убивает тот, кто стоит за спиной, твой же охранник. Но об этом предпочитают помалкивать. И если бы я потом не оседлал Куку верхом и не прижал его руку с пистолетом к полу, то он бы наверняка завершил начатое. Замочил бы Семена Авизеэровича вторым выстрелом.

— Зачем? — спросил я.

— А затем, что тогда бы уже вообще не было бы нужды искать ни шантажиста, ни семейные драгоценности.

— Или они-то — телохранители — и есть настоящие киллеры, — добавил, подумав, Волколакский. — Только не из шутовской АКМ, а из более серьезной организации. И такое возможно. Но нам, ребята, в это дело лучше вообще не лезть. Если Флюгова решено кем-то, кто обладает властью, убить, то так тому и быть, больше я вмешиваться не стану. Против системы не попрешь. А вот найти шантажиста и драгоценности — дело моей чести. Как и «Глорию». И я не думаю, что телохранители, если Мишель прав и они действительно получили такое задание, будут еще связываться с какими-то цацками. Профессионалы не делают два дела сразу — все равно что бежать за двумя зайцами.

— Логично, — согласился я. — Но тогда, следуя рассуждениям Мишеля, у нас остаются еще два человека, которые почти всегда рядом с Флюговым. Помните, что сказал банкиру Гибралтаров на своем сеансе черной магии? «Бойтесь ходящих парой». Я-то тогда подумал, что это телохранители.

— А это — Эстер и Катенька, — откликнулся Мишель.

— Нет, — поправил его я. — Дочку исключаю. У нее и так мозги набекрень. Это — Эстер и Ди-Ди. Ведь Дивов ее любовник.

6

Во время ужина я, как опытный физиономист, наблюдал за своими постояльцами, за их поведенческими реакциями, смехом, общением, отстраненностью, сконцентрированностью в себе либо чрезмерной разговорчивостью. Я знал, что среди них сидит организатор убийства коллекционера, заказчик похищения «Глории», курьер, привезший царскую брошь в отель, шантажист банкира, его предполагаемые киллеры, свихнувшаяся пара ученых, притаившиеся террористы с Кавказа и еще, возможно, черт-те кто, не сбросивший пока прилипшую к лицу маску. Франц Кафка как-то обмолвился, что ясность всех событий делает их еще более таинственными. И я понимал, что копать в том месте, где зарыта истина — дело рискованное и в конечном счете пустое; лучше искать ее под ярко горящим фонарным столбом, где истины этой нет и в помине. И пусть бы все по-прежнему продолжало быть таким же таинственным и неясным, оставляющим время и место для дальнейших и вечных поисков.

Карнавал в масках никогда не кончится, а истина ходит среди танцующих во всем черном, как Смерть.

Флюгов выглядел сникшим, ел вяло, без аппетита. Веяло от него какой-то обреченностью, словно холодом из могилы. Эстер, напротив, смотрелась энергично-деловитой, отдавала какие-то короткие указания телохранителям, как бы уже взяв на себя управление всем мужниным банком. Катеньки и Ди-Ди за столом не было; дочка продолжала находиться взаперти, под «домашним арестом», а подстреленный сизарь нянчил в номере свое ушко.

Шавкут-ханы поглощали пищу жадно, торопясь, будто боясь куда-то опоздать, бросали колючие взгляды, не проронили ни слова даже между собой. Антон Громыхайлов сидел за соседним столиком, мы с Волколакским заранее попросили его подслушать — о чем они говорят на своем вайнахском, но, видимо, подозревая что-то, они упорно молчали. Сам же мой сокурсник отсутствием аппетита не страдал. Тем более что на ужин Иоганн Яковлевич приготовил отменный плов из баранины.

Евлампия Мнишек пребывала в глубокой задумчивости, порой проносила вилку мимо рта, а рис падал ей на блузку, как бисер. Возможно, именно в это время ей телефонировали из космических сфер. Любопытно было бы узнать заодно и сводку погоды на завтра. Кончится ли наконец буран? За окнами продолжалась снежная буря.

Скоромордова-Рогальская занимала место неподалеку от четы Шиншиловых. Прислушивалась к их разговору. А несчастный пуштун не спускал глаз с Алисы Ширшинадзе. Вернее, с магического родового перстня на ее пальце. За его столиком сидел и чернокнижник Гибралтаров, молчал. Очевидно, тоже медитировал, как и беллетризерша-детективщица.

В очном словесном поединке с Калистратом он недавно проиграл, видно, обдумывал, как взять верх в очередном противостоянии сил света и тьмы.

Раненные братья Гоголевы отсутствовали, разумеется. Один, Потап, вообще упорно отказывался от пищи, второй, Федор, кормился с ложечки, из рук Параджиевой. Она теперь бегала от одного к другому, как опытная медсестра и сиделка. Игорь Смык питался на кухне, а повар Адоскии, по моему наблюдению, почти вообще никогда не ел: ему, кажется, хватало одних запахов у плиты во время готовки…

Контр-адмирал Вахрушев и мадам Ле Чанг сидели, как всегда, вместе, мило ворковали, как голубки. Палясный, Микитчик и Беленький занимали позицию за отдельным столиком. Им было о чем поговорить, обсудить шоу. Или привезенные режиссером порно- и садокассеты? Участники их представления, наговорившись во время съемок, теперь в основном помалкивали. Боксер доедал вторую порцию плова, пенсионерка Гусева — аж третью, страховой агент Клязьмин вообще не прикоснулся к своей тарелке, Фатима с двойным паспортом косо поглядывала на Машеньку Турусову, а та краснела.

Наконец, за последним столиком, у двери, располагались Зубавин, Калистрат, Волколакский и Анастасия. И я вдруг подумал: они-то для меня кто — друзья, близкие, посторонние люди или даже скрытые враги? Ведь легче всего ошибиться именно в том, в ком ты более всего уверен. Кто действительно всегда стоит рядом с тобой. И тем горше будет твое запоздалое прозрение.

Ужин подходил к концу, когда внезапно произошло нечто совершенно неожиданное… Раздался треск, а потом и звон разбившегося, вылетевшего из оконной рамы стекла — будто кто-то с силой швырнул со двора камень! Но так оно, в сущности, и оказалось. Правда, это был не булыжник, а просто кусок льда, этакий ледяной осколок величиной с голову, поднятый в воздух снежным вихрем и запущенный словно из озорства в окно столовой. А вместе с ним в помещение ворвался и сам буран, по крайней мере, его передовые полки, ураганная лихая конница. Опрокинулись рюмки, бокалы и кувшины с соком, полетели на пол тарелки и столовые приборы, вазочки с искусственными цветами, взметнулись, как наполненные ветром паруса, скатерти и юбки. Закачалась люстра, даже мигающая лампочками елка накренилась набок, чудом устояла, прижавшись к роялю на подиуме. И в этом снежном вихре мне почудились семь фигур, обозначенных лишь контурами, Семь Братьев, вступивших в Дом, на палубу моего Ковчега.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ,

в которой есть место покойнику, но нет времени для рассуждений

1

Что это было, знамение? Шутка снежного циклона, привет из ледяного Космоса? Или просто надо было давно заменить стекла в окнах на более прочные, о чем я говорил Калистрату еще прошлой весной? Так или иначе, но поднявшийся переполох постепенно стих, а образовавшийся проем в раме мы тут же кое-как заложили фанерным щитом и диванными подушками. А когда я задернул штору, а Смык подобрал с пола разбитое стекло и посуду, то и вовсе стало казаться, что ничего и не случилось. Будто еще несколько минут назад по столовой не гулял и не резвился снежный вихрь, в котором мелькали бесконтурные абрисы Семи Повешенных Братьев. Причем они привиделись не только мне одному. Алиса Ширшинадзе так прямо и сказала, что кто-то дотронулся до ее шеи ледяной рукой и пощекотал за ухом. А Евлампия заявила, что видела в этом снежном сиропе привидения. Штуки три-четыре, не меньше.

— Нет, больше, больше! — заспорила с ней мадам Ле Чанг. — Как минимум, с дюжину. Как полезли через проем в окне, так думала: нашествие какое-то, не остановить!

— Оптический обман, — заключил контр-адмирал. — Вот мы, подплывая к Антарктиде, могли видеть нечто подобное — храмы с людьми, стаи голубей, даже колокольный звон слышали, хотя ничего подобного там нет, — он осекся, поглядев на меня и Калистрата. Добавил лишь хмуро: — Мираж. Обычное явление в горах, в пустыне или у геомагнитных полюсов.

— А ведь завтра новолуние, — напомнил всем Гибралтаров.

— И что? — спросила Эстер.

— А то, что вы, видно, забыли, что нам рассказывал на экскурсии к острогу Александр Анатольевич пять дней назад?

— Про Семь Повешенных Братьев! — вспомнил банкир. — Будто бы они являются именно накануне новолуния. И показывают смельчакам дорогу к кладу.

— Напротив, — усмехнулся колдун. — Как раз наоборот. Охраняют свои сокровища особенно тщательно. А вот смельчаков-то, по вашему выражению, того… Чтобы на чужое добро не зарились.

Сказано это было им весьма зловеще. А вполне возможно, что даже и с намеком. По крайней мере, многим из присутствующих стало не по себе. Я видел, как вздрогнула и поежилась Алиса, как побледнела всегда румяная Машенька Турусова и как нахмурила брови хладнокровная Эстер.

— Завтра не только новолуние, но и Новый год, — произнес Громыхайлов. — Так что давайте лучше готовиться к празднику, к веселью, а не думать о всяких побитых молью привидениях. Нужно решить, как будем справлять это событие? Какие будут предложения?

— Елка у нас уже готова, — сказала Настя. — Осталось выбрать Снегурочку и Деда Мороза. Думаю, что против кандидатуры Алисы никто возражать не станет.

— Белокурее ее никого нет, — согласился Зубавин и поглядел на всех столь сурово, что предложение было принято единогласно.

— Вау! — только и произнесла польщенная Алиса. Она прислонилась к Мишелю и погладила его по плечу.

— А Санта-Клаусом — контр-адмирала, — сказал Антон. — Борода есть, ром хлещет да еще и нога костяная, а посох найдется!

Мои постояльцы понемногу пришли в себя, повеселели и расфантазировались в предвкушении завтрашнего праздника. Посыпались различные предложения: от встречи Нового года в самом остроге Семи Повешенных Братьев до спуска на тоббоганах по санно-бобслейному желобу. И то и другое не годилось по техническим причинам — далее тридцати метров от «Гостиного Двора» никто бы не смог пробиться из-за заносов снега. Тогда было решено слишком долго ничего не выдумывать, а встречать так, как получится, но уж непременно с хорошим настроением.

— Как фишки лягут, — добавил Гибралтаров, и вновь с неким мрачноватым оттенком. Но эти звуковые тонкости уже никто не принял всерьез.

Потом стали расходиться. Я вернулся в свой кабинет, чтобы поработать над учебником по психиатрии. Это отвлекало меня от гнетущих мыслей о завтрашнем дне. Из ума не выходило предсказание-пророчество старого Смыка. Его корявые фразы будто стояли перед глазами: «А в проклятом доме сём, в ночь с 1 генваря… будут умучены и убиты… хозяева яго… а муж-то дохтуром был, а жона красавица…» И произойти это должно было именно завтра, когда наступит 2006 год. Но наступит ли он для нас с Анастасией? Совсем скверные, глупые и страшные мысли лезли в голову. Я даже выпил подряд две рюмки коньяка, а потом сдвинул все свои записи и бумаги в сторону, да так, что они упали со стола на пол. Но поднимать их не стал. Все равно они сейчас были менее важны, чем грядущий день. Чем подстерегающая нас неизвестность. И главное, я словно бы торчал в темной комнате, я и моя жена, а кто-то стоял рядом, за спиной, и выжидал. Чего? Когда мы сойдем с ума от ужаса, от таинственной угрозы из мглы? Смешно же в самом деле верить в эти пустые фразы, написанные сто пятьдесят лет назад! Тем более кандидату медицинских наук, профессиональному психоаналитику. Но я обязан был защитить жену. Чтобы она ни сделала. Как бы ни поступила по отношению ко мне. Я все равно остаюсь ее мужем. А старый Смык у нас еще в гробу перевернется со своими пророчествами!

Едва я подумал об этом, как на экране монитора, в пустом холле, возник словно бы ниоткуда другой Смык — молодой, потомок убийцы-предсказателя. Откуда он взялся — я даже не заметил, как будто вынырнул из ящика, где хранилось пиво. Но на самом-то деле я просто был очень озабочен своими мыслями, хотя и отметил про себя, что чем ближе Новый год — тем больше в «Гостином Дворе» всяческой чертовщины и мистики. Игорь Смык поглядел в сторону скрытой под карнизом видеокамеры, словно засек мой взгляд. Но на самом деле его заинтересовало другое. Он подставил стул, влез на него, хлопнул по стене рукой и довольно хмыкнул. Очевидно, раздавил паучка или какую-нибудь мокрицу. Это он делать любил. Причем с особым удовольствием.

— Тьфу ты! — плюнул я в сердцах.

А Игорек тем временем удалился по коридору на кухню, слизывая с ладони раздавленное насекомое.

Еще и блаженно улыбался при этом, как полный идиот.

И мне вдруг вспомнились стихи одного моего бывшего пациента, поэта, из клиники неврозов. Он написал и прочитал мне восемь строчек, смысл которых стал ясен не сразу, а потом:

Хозяин сдохнет и собака сдохнет,

И рухнет дом, и небо упадет.

И сад забытый за окном засохнет,

Но будет жить последний идиот.

Он будет жить любовью без ответа,

Смирять в крапиве бешеную плоть.

Но лучше так, чем пустота без света,

Но лучше так! Храни его Господь!

Поэт поправился и стал позже знаменитым, а я лишь сейчас, спустя семь лет, осознал, что стихи эти написаны о моем нынешнем доме, о «Гостином Дворе», но касаются они в то же время не только меня или Смыка, но всех нас, весь апокалипсический мир, на который стремительно надвигается Пустота, подобная цунами на юго-востоке Азии в прошлом году. Так пусть хотя бы один идиот останется на этой грешной Земле, хранимый Господом!

И еще я подумал о том, что настоящими-то провидцами являются не купцы-убийцы из прошлого, не нынешние политологи-аналитики и не чернокнижники гибралтаровы, а монахи и поэты, сгорающие в духовной и творческой аскезе: такие, как Оптинские старцы, Амвросий и Нектарий, подвижники с Афона, подобные Паисию Святогорцу, таинственный монах Авель из XVIII века… Такие, как Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Достоевский… Далее как мой поэт из клиники — Лев Котюков. Им можно и должно верить, им дано заглянуть в будущее.

На втором мониторе я увидел, как Алиса и Анастасия вновь укрепляют на крестовине елку, которую едва не свалил снежный вихрь; поднимают с пола сорванные и разбросанные украшения, шары и серебристые ленты, опять вешают их на колючие зеленые лапы. При этом две молодые женщины весело щебетали, уже подружившись основательно. Кроме них в столовой больше никого не было. Подслушивать и подсматривать, конечно, грешно, но кто удержится? Особенно когда речь идет о тебе… Я усилил звук в микрофоне и прилип к монитору.

— А Александр твой догадывается? — спрашивала Алиса, подбирая из коробки новую звезду для маковки, вместо прежней, разбившейся.

— Кажется, нет, — отозвалась Настя. — Он думает, что я с этим, Микитчиком. Бр-р!.. До чего же противный! Все режиссеры такие? Ты же в их среде вращаешься?

— Почти все, — веско ответила манекенщица. — А Микитчик когда-то был моим любовником. Но он уже и тогда был практически импотентом, так что его можно не бояться. А теперь-то уж и подавно! Просто хорохорится по старой привычке. Имидж такой, нельзя менять: пусть все думают, что он страшный сексуальный лось, Казанова. Но на самом деле, чтобы у него поднять, нужен домкрат. А сейчас, наверное, уже и домкрата мало, без подъемного крана не обойтись. С экскаватором, чтобы копнуть поглубже — и найти, что ищешь, но найдешь не сразу. А, кроме того, возбуждается он, только когда смотрит кассеты с детской порнухой или если кому-то голову отрезают да кишки разматывают. Садомазохист и извращенец, одним словом.

— Это я уже поняла, — кивнула Настя. — Он меня еще в первый день, как только приехал, зазывал в свой люкс посмотреть, как он сам выразился, «альтернативное кино». Теперь-то ясно, что это за «кино»!

— А почему ты Александру обо всем этом не рассказала? Он бы ему в рожу пихнул. И поделом бы было.

— Да мы с ним еще накануне поссорились. Глупо так. Заревновал, а я этого не люблю. Раз не веришь — тогда получай по полной программе. Хотела его наказать. А куда идти? Все номера заняты. Не в холле же спать, калачиком, в кресле? Спасибо, что ты ключ дала от своей комнаты.

— А, пустое! — махнула рукой Алиса. — Мы все равно всю ночь как сумасшедшие бегали по всему отелю. Сами как привидения были! Но ничего, здорово, мне понравилось. Я люблю, когда весело и с приключениями. И Мишель… славный такой. Кобель, правда, еще тот, сразу видно. Но хороший, ласковый. Может, мне за него замуж выйти, как думаешь?

— Жё не сэ па, — ответила Анастасия. — Сама же говоришь: бабник. Намучаешься с ним.

— А я с первыми тремя мужьями мучилась, не привыкать. Пожалуй, выйду. Как, кажется, Бонапарт сказал: сначала надо ввязаться в драку, а потом посмотрим! А вот ты Александра перестань доводить до белого каления, я же вижу — на нем уже лица нет. Загнется мужик от своей ревности. Или хочешь и на третью ночь у меня остаться?

— Не знаю еще, — Анастасия пожала плечами. — Но кто-то должен сделать первый шаг к примирению? Я и сама скоро сойду с ума, а гордость не позволяет…

— Ну не идиоты ли? — улыбнулась Алиса. — Право, как маленькие.

И я, сидя в своем кабинете перед монитором, понял, что этим человеком, который сделает первый шаг, должен быть я. Даже откладывать ничего не надо. Уже через несколько минут я был в столовой и, покрутившись возле елки, но не вызвав к себе явного интереса (только глубоко законспирированного), стал укреплять фанерный щит в разбитом окне. Хотя он и так был вполне надежно прибит, а от моих бестолковых усилий лишь задул ветер.

— Настя, — сказал я. — Помоги-ка!

— Была охота, — отозвалась она. — Здесь что-то холодно стало. Пойдем, Алиса, в другое место, где потеплее.

— Тем более что с елкой покончено, — согласилась та. — Микитчик нас уже заждался.

Они явно издевались надо мной. Пришлось принимать решительные меры.

— Постой-ка! — произнес я, останавливая Анастасию в дверях. А Алису не совсем вежливо выпроводил за порог. Впрочем, она особенно и не сопротивлялась.

— Ну, что еще? — спросила жена.

Вместо того чтобы дать разумный ответ (а был ли он вообще?), я крепко обнял ее и поцеловал. И этого оказалось вполне достаточным, чтобы стеклянная стена между нами рухнула, разбилась, как окно в столовой несколько часов назад. И уже не снежный и ледяной вихрь, а теплое и нежное дуновение ощущалось вокруг нас. Как же глупо менять минуты счастья, длящиеся в вечности, на холодное время бытия! Мы смотрели друг другу в глаза и оба отчетливо понимали это, как никогда прежде. Словно чудесным образом прозрели в последнюю предновогоднюю ночь. Стоит ли добавлять, что она явилась для нас ночью безумной любви и страсти?

Труп Волколакского был обнаружен в его же номере со шнурком на шее сразу же после завтрака 31 декабря. Точно такие же шнурки-веревки мы видели на чердаке, когда бегали за шантажистом, три дня назад. Следователь тогда еще был живой и теплый. А сейчас — совершенно ледяной, с остекленевшими глазами да еще и с высунутым языком. Окно в комнату было открыто, а за ночь мороз выстудил весь номер. Определить время наступления смерти было весьма затруднительно, к тому же я и не эксперт по подобным делам. Ясно было только одно: его, несомненно, задушили. Шнурком, как коллекционера, четыре года назад. Теперь история повторялась…

А обнаружил его Калистрат. Мы все завтракали, когда Зубавин вдруг забеспокоился.

— Что-то нашего Олеся не видно, — сказал он. — Заспался, что ли? Даже гонга не слышал. Калистрат, будь другом, сходи постучи к нему в номер.

— Айн момент! — отозвался тот, уже допивший свой кофе. И ушел.

А через пару минут прибежал обратно и переполошил всю столовую.

— Убили! — прокричал он. — Зарезали!

Хотя никто никого, конечно же, не резал. Затянули спящему на горле петлю — это да. И проник убийца либо через открытое окно, либо через дверь, которая тоже оказалась не заперта. В этом мы все убедились сами, когда толпились на пороге. Постояльцы напирали на меня и Зубавина сзади, а мы их не пускали в комнату. Нечего им тут делать! Преступник мог оставить следы. Наконец с помощью Калистрата, Параджиевой и Рогальской любопытных оттеснили еще дальше, в коридор.

— Что будем делать? — громко спросил Мишель. — Это уже переходит все границы!

Первым делом я закрыл окно. Дуло, как из врат ада.

— Мы немедленно отсюда уезжаем! — прокричал из коридора Гибралтаров, выразив общее мнение постояльцев. Шум и ропот там нарастал.

— Хрен вам, а не белая блузка! — грубо отозвался Зубавин. — Никто отель не покинет до приезда милиции. А, впрочем, это и невозможно. Ни вам отсюда уйти, ни милиции сюда добраться. По крайней мере еще в течение двух-трех дней. Так что будем разбираться сами!

— Безобразие! — высказалась мадам Ле Чанг. — Даже у нас в Гонконге себе такого не позволяют: то сами стреляются, то палят из всех стволов, а то и душат по ночам, как котят! Что у вас тут происходит?

— Мадам! — произнес я. — За те пятьдесят лет, что вас тут не было, Россия несколько изменилась. Вступаем наконец-то в семью цивилизованных народов. Теперь общечеловеческие ценности перед вами — вон, лежат на кровати со шнурком на шее.

— Кто же его мог задушить? — подал голос Антон.

— Да, кто, кто? — раздались и другие возгласы.

— Дамы и господа, спокойно! — еще громче проговорил Мишель. — В этом деле разберутся следственные органы. От вас же требуется не суетиться и не паниковать. Все — под контролем! — сказал он последнюю фразу точно так, как сам Волколакский после стрельбы в домашнем ресторане. Но кто-то, оказывается, контролировал ситуацию лучше маленького следователя.

— Мы поступим так, — произнес я. — Номер опечатаем до приезда милиции. А труп… Труп перенесем в подвал, там почти лед. Трогать ни здесь, ни на теле покойника ничего не будем. Как было, так все и останется. Любая мелочь или деталь может иметь значение для следствия.

— Правильно, — согласилась Рогальская. — Берите его за ноги.

— Я его один донесу, он легкий, — сказал Зубавин. — Плед только какой-нибудь дайте.

— Дорогу, дорогу, освободите дорогу! — прокричал Калистрат.

И он стал вместе с Параджиевой и Рогальской выталкивать постояльцев еще дальше, в конец коридора, а затем и в холл. А мы с Зубавиным начали заворачивать Волколакского в одеяло.

— Хороший был парень, — сказал сочувственно Мишель. — Он мне все больше и больше нравился. Таких больше нет!

— Это точно! — согласился я. — И добавил: — Взяли, пошли!

В освобожденный от постояльцев проход, ощущая на себе их любопытные и боязливые взгляды, мы прошли на кухню, затем спустились по лестнице в подвал. Впереди нас двигался Калистрат с фонариком. Замыкала шествие Рогальская. А позади нее выглядывали и некоторые другие, особо любознательные и нахальные, пока их не шуганул Мишель. А спустя некоторое время я запер дверь в подвал на задвижку. Как когда-то, совсем недавно, закрыли в той же кромешной тьме и самого меня с женой.

4

«Гостиный Двор» теперь напоминал растревоженный улей. Все суетились, бегали, пускались в бессмысленные рассуждения, а некоторые, как контр-адмирал Вахрушев, лишь помалкивали да наливались горячительными напитками. Водки, коньяка, вина и пива было достаточно. А Настя, Калистрат и Мишель не успевали успокаивать постояльцев. Корабль дал течь, но общими усилиями мы как-то залатали пробоину и остались на плаву. Наконец, часа через два, к полудню, все немного успокоились.

— Как ты думаешь, — спросил у меня Зубавин, когда мы остались наедине, — когда начнется самое главное?

— По моему разумению, после обеда, — ответил я. — Многие любят в это время немного поспать. Да и перед новогодней ночью они постараются как следует выспаться. Так что пока нам особенно суетиться нечего. Будем и мы выжидать и глядеть в оба.

— За всеми не углядишь! — проворчал Зубавин.

— Но у нас есть еще Калистрат, Настя и Рогальская. Параджиевой я тоже объяснил — что к чему. В случае чего и Иоганн Яковлевич поможет. Справимся. Обязанности уже распределены.

— Ладно, будем придерживаться намеченного плана, — кивнул Мишель, а тут-то к нам и кинулась через весь холл неистовая Евлампия, потрясая кипой бумаги. Мы переглянулись, тяжело вздохнули и приготовились выслушать очередные главы полусумасшедшей сочинительницы.

— Стало быть, так! — с ходу начала она, разложив на стойке бара исписанные листки. — Сегодня ночью был убит подполковник милиции, который в алтайской гостинице вел расследование о краже из Эрмитажа кинжала Тамерлана. Его задушили галстуком укротителя тигров! Который любовник жены Чарского. Но он же живет половой жизнью и с индусом. Тут я обязательно должна была осветить тему сексуальных меньшинств и встать на их защиту как истинный либерал и демократ. Это у меня на пятидесяти девяти страницах с экскурсом в древнебиблейские времена. Вам должно быть интересно. Слушайте!

— Нет, это нам совершенно не интересно! — почти закричал Зубавин. — Но кто же убил вашего подполковника?

— Укротитель и убил, — ответила Мнишек.

— Зачем же он свой собственный галстук оставил? — спросил я.

— Вы что, совсем тупой, не понимаете? — едва не оскорбилась Евлампия. — Все ведь думают, что убийца никак не может бросить такую важную улику, поэтому подумают, что это сделал кто-нибудь другой, а тот думает, что все так и подумают, потому что иначе думать не умеет, а читатель так запутается, что вообще думать перестанет. А вы-то как думаете?

— Я уже ничего ни слышать, ни думать не желаю, — ответил за меня Мишель. — Давайте прервемся, а то нам срочно выпить надо. Вы пока пишите, пишите, а как закончите — тогда все сразу и обсудим.

— А больше у вас там убийств нет? — на всякий случай спросил я.

— Есть, а как же! — охотно отозвалась Евлампия. — Хозяев отеля зарезали, мужа и жену. Аккурат под Новый год. Сначала пытали, а потом и перерезали глотки. Я их образы, вы уж извините, Александр Анатольевич, с вас писала и с вашей жены. Некуда за другим колоритом ходить, времени у меня мало.

— Вот уж спасибо, — проворчал я. — Могли бы и что-то иное поискать, позаимствовать в крайнем случае, из мировой литературы. Например, у Гольдони, или, на худой конец, у Шекспира, он тоже про гостиницы писал, правда, не про алтайские, а венецианские. Ну а кто же их-то зарежет?

— А это мне самой к вечеру сообщат, когда канал снова откроется, — доложила сочинительница. Затем в упор посмотрела на Зубавина и вынесла свой вердикт: — А вот вы совершенно ни черта не понимаете в живописи! То есть я хотела сказать: в литературе. Впрочем, в музыке и архитектуре тоже.

И Евлампия Мнишек, помахивая своими бумагами, гордо удалилась.

— Женить бы ее на Гибралтарове, — задумчиво произнес Мишель. — Да запустить в их кровать тех змей, которых мы у него видели…

— С чернокнижником вопрос особый, — отозвался я. А пока не пойти ли нам да не поучаствовать в шоу? Кажется, они уже все собрались в столовой.

— Вот только смерть пришла за другим, — добавил Зубавин. — Не по их сценарию.

Выпив еще по рюмке коньяка, мы отправились в наш домашний ресторан, где, несмотря на трагические события, съемки шоу Микитчик с Палясным решили не прекращать. А возможно, даже испытывали и особое творческое вдохновение. По крайней мере, лица киношников лучезарно светились, а сами участники вели за сдвинутыми столами оживленную перебранку. Мы поспели к самому началу разгорающегося скандала. Послушать и посмотреть было на что.

5

Едва мы сели в сторонке, как Зубавин шепнул:

— Не бери в голову, что там наболтала эта Мнишастая Евлампик, что вас с Настей, дескать, порешат в конце романа. Мы финал-то изменим!

«И он туда же, — подумал я. — Но Новый год близко». Признаться, неприятный холодок после разговора с беллетристкой у меня остался. Но я заглушил в себе все скверные предчувствия и толкнул Мишеля в бок, чтобы не отвлекал от действа. А происходило следующее.

Фатима набросилась на Клязьмина, поскольку тот вдруг начал беспрерывно икать. С промежутками секунд в десять. Что-то там у него в организме вышло из строя. Вполне возможно, что и на нервной почве, поскольку сомневаюсь, чтобы у него были претензии к изысканной кухне Адоскина. На завтрак подавались омары и сладкий пудинг по-английски.

— Да прекратите вы когда-нибудь икать или нет? — почти закричала Фатима-Зебениссо Рустамовна Кибирова по одному паспорту и Гульназы Хамадова по другому.

— А я виноват? — извинялся страховой агент, и тут же следовало: — Ик! Ик!.. Это же природа. Само пройдет.

— Идиотик… — прошипела женщина с освобожденного Востока, а пенсионерка налила Клязьмину стакан воды.

— Выпей, сердешный! — посоветовала она. — Только запрокинь голову и зажми ноздри. Не наоборот. — Сама же и засмеялась своей шутке. Но это не помогло, икота продолжалась.

— Лучше всего — по спине врезать! — сказал Криволапов и, не дожидаясь ответа, стал дубасить своими чугунными кулаками по вряд ли застрахованному от такой напасти клязьминскому позвоночнику.

Икота все равно не прекращалась, а вот агент едва не завершил свое земное пребывание, упав рябоватым лицом на стол в тарелку с печеньем. Был еще торт, но Фатима не успела или не догадалась пододвинуть его поближе к Клязьмину. Однако и из печенья продолжало с десятисекундной регулярностью раздаваться:

— Ик! Ик!..

Наконец всем это до такой степени надоело, что на страхового агента просто перестали обращать внимание, словно объявив ему бойкот и вычеркнув из списка живых участников шоу. Так, икает тут какой-то манекен, скоро придет дворник и заметет его в угол.

— Значит, тот, которого сегодня ночью прикончили, был следователь? — спросил у пенсионерки боксер. — Терпеть не могу ментов. Туда ему и дорога!

— Да я тоже их не больно жалую, — отозвалась Гусева. — Они не только моего второго, но и первого мужа в кутузке покалечили. Отбили ему яйца, и он больше рожать не смог. Ну, в смысле наоборот, я от него не могла. Пришлось родить от соседа. А он, гнида, ребенка ни в какую признавать не хотел! Я даже ему родимое пятно у младенца показывала — такое же, как и у него, на ляжке. А сосед, упертый такой, мелкий пакостник, взял да и выжег себе свое родимое пятно паяльником. Чтобы в суде было невозможно доказать. Получилось — просто ожог. Говорит, это не пятно, а расплавленная сталь попала, он же при мартене работал. Сталевар, короче. Вся сила — в плавках. А муж первый тоже ребенка за своего считать не хотел: не мой, говорит, приплод, и баста! Как же не твой? — я ему отвечаю. Ведь если ты, скажем, корову на базаре покупаешь, а она отелилась, то и теленок твой, не соседа же?

— Правильно, — согласился Криволапов под громкое икание Клязьмина.

— Но все равно пришлось младенца в роддоме оставить, — вздохнула Дора Пантелеевна. — А куда деть, не на мороз же, не в мусорный бак? А Господь наказал — больше детей у меня не было.

— И с тех пор больше не видели ребеночка-то? — спросил боксер.

Гусева ничего не ответила, лишь опять вздохнула, что было красноречивее всяких слов. А Фатима злорадно усмехнулась.

— Русским надо вообще запретить рожать, — сказала она. — Только нищету плодить, блядей да пьянь всякую. Ничего, скоро вы вообще вымрете, как динозавры. Толку от вас — ноль. Рабы были, рабами и остались.

Зубавин хотел подняться, но я удержал его за руку. Пусть говорят… Собака лает, караван идет. Зато возразил Криволапов:

— А вы только жульничать и умеете. Пачём апылсыны? Да наркотой торговать. Был у меня один знакомый таджик, подрядился провезти в желудке пятьдесят пакетиков с героином, так чего-то у него в прямой кишке заклинило, половина и лопнула. Но самое смешное оказалось в том, что случилось это не на таможне, а когда он уже в сортире сидел, на съемной хате, чтобы товар отдать. Так он не только помер от страха, но еще и обосрался наконец-то как следует. А уж самое-то забавное было в том, что это совсем даже не героин был в пакетиках, а сахарная пудра. Его свои в Пяндже и подставили. А вы мне про русских говорите!

— Любопытно мне, откуда вам про таджика известно, коли он помер в сортире? — задала наводящий вопрос Фатима. — Уж не сам ли ты, голубок, и был в той съемной хате? Да в сортирную дверь стучал, чтобы он побыстрее опорожнялся?

— Тебе дело есть? — огрызнулся боксер. Но на время умолк.

Я шепнул Зубавину:

— Мне вначале казалось, что Палясный собрал по провинциальным театрам заштатных артистов, дал каждому свою роль и заставил кривляться перед камерой, — так обычно и поступают в подобных ток-шоу и развлекаловках типа «Окна», «Про это…» и так далее. На потребу дурака-зрителя. Но тут — иное. Перед нами не голодные актеришки, готовые за лишний доллар по Тверской пройти в чем мать родила, да еще и на руках. Здесь они, судя по всему, действительно начинают «обнажаться», невольно. Уверяю тебя как психолог.

— Мне, в общем-то, плевать, — ответил Мишель. — Актеры они или… монтеры. Вижу только, с какой ненавистью все друг на друга смотрят. А Машенька-то еще и на режиссера косые взгляды кидает.

— Она его поцарапала, — сказал я. — Лез к ней. Но давай послушаем дальше.

— Не пойму я никак, что ты-то за чертополох такой? — говорила Гусева, обращаясь к Фатиме. — Рожемордия мне твоя будто бы знакома. У нас в прошлом годе башкирки по квартирам ходили, долдонили старикам, что меняют старые деньги на новые. А новые эти сами же по ночам и рисовали на бумаге из-под маргарина. Одну «маргариновку», стало быть, на сотенку. Их фотки потом на всех заборах висели. Не из их ли ты команды, дуся?

— Заткни чавкалку, квашня старая, — отозвалась Фатима. — Да даже если и я — у тебя руки коротки меня достать. Грабли-то свои подбери, не то с корнем вырву.

— Да я тебе сейчас в харю плюну! И харком умоешься, воровка!

— Не ссорьтесь, пожалуйста, — слабо пискнула Маша, но этим лишь навлекла гнев обеих баб на себя.

— Ты-то куда лезешь, клюшка? — цыкнула на нее пенсионерка.

— Поговори у меня еще, бил-лят лупоглазая! — прикрикнула Фатима, поддержав Гусеву. А потом совсем уж нелогично добавила: — А чего ты все молчишь да потеешь, а ну говори что-нибудь!

— Чего же мне вам сказать? — ответила, смешавшись, Маша Турусова. И не потела она вовсе, а краснела. Но вдруг, обретя какую-то твердость, будто вспомнив о чем-то очень важном, произнесла четко и жестко: — Мои слова еще не готовы, они своего часа ждут. Так что и вы потерпите. Всё услышите и всё увидите. Обещаю.

— Ик! Ик!.. — откликнулся на это страховой агент. — Я бы тоже вам что-нибудь сказал, да не могу. Ик! Ик!.. А хочется. Потому сегодня у меня… Ик! День рождения. Мне пятьдесят лет… ик!.. исполнилось.

Все они с любопытством посмотрели на Клязьмина, хотя он уже и упоминал об этом событии пару дней назад.

— Врешь ведь! — сказала Фатима. — Хочешь, чтобы тебя подарками забросали. А вот и не выйдет! Ничего я тебе, стрючку гороховому, не дам.

— Ик!.. Не нужны мне ваши подарки. А я правду говорю, можете поглядеть в паспорте. — И Клязьмин вытащил из кармана красную книжицу, помахал ею перед носом Фатимы. Однако в руки документ не дал и добавил: — Убедились?

— У меня таких паспортов дюжина, — проворчала мошенница. — Могу и адресок дать, где их лепят.

А Дора Пантелеевна начала вдруг рыться в карманах, ничего путного не нашла, тогда сняла с шеи какой-то медальон на цепочке и протянула Клязьмину.

— На тебе, сердешный, носи на здоровье. Оно у тебя совсем хилое, авось и поправишься. Мне он, медальончик этот, уже и ни к чему, я точно такой своему ребеночку на шейку повесила, когда в роддоме оставила. Все думала — встречу когда-нибудь! Не судьба. Да бери, бери, не стесняйся!

Она почти с силой всунула медальон в руку страхового агента. Тот взял и даже прослезился. Правда, не прекращая при этом икать.

— Как же вы… ик!.. а если сыночек объявится?

— Не сынок, а дочка, — поправила пенсионерка. — Она у меня была поздним ребенком, единственным… и такая хорошенькая, как ангелочек! — И тут Дора Пантелеевна тоже заплакала, и лицо ее стало похоже на печеное яблоко. Слезы она пускала искренно. Но самое поразительное было то, что и сама она вдруг принялась тихо икать, будто заразившись от Клязьмина.

— Ну что же! — произнес Криволапов. — Раз такое дело… Коли юбилей у тебя, то… На вот на память, — и он снял с руки часы, подзавел их и положил на стол перед страховым агентом, рядом с медальоном, на котором был изображен стрелец. — Носи и не кашляй. То есть не икай больше.

— Спасибо… ик!.. — растроганно проговорил Клязьмин.

Машенька, сидящая рядом с ним, стала с любопытством рассматривать часы и медальон.

— Этот хронометр не простой, — важно добавил боксер. — Я его еще с первенства Европы привез, из Бельгии. Мало того, что будильник, так еще звонит весело. Сам услышишь.

— Да поцелуй его и вся недолга! — улыбнулся Криволапов. — Чего еще может дать хорошенькая девушка?

— Много чего, кроме поцелуя-то, — вставила Фатима. — Еще и передком поработать.

Но ее уже перестали слушать. А Маша действительно повернулась к страховому агенту, обняла его и поцеловала прямо в губы. После чего еще больше покраснела.

— Ик!.. — выдохнул Клязьмин.

— Ик! Ик!.. — повторила Дора Пантелеевна.

— Да уж. Ик, — язвительно произнесла Фатима, оставшись в полном одиночестве. Поэтому она полезла в карман, машинально вытащила из него целлофановый пакет, но тут же спрятала его обратно, словно передумав или чего-то испугавшись. И еще раз сказала: — Вот вам и «ик». Ничего я тебе, язвушка, не подарю. А лучше тоже поцелую. Как и она, хитрая, дешевле станет.

— Не надо! — выставил вперед ладони страховой агент. — После вашего поцелуя у меня циан на губах не высохнет.

— Ну, как хочешь! — успокоилась Фатима. — Было бы предложено. Ходи голодным.

И в это время что-то так завизжало, будто резали порося.

— Господи, что это? — испуганно перекрестилась Гусева.

Я почему-то подумал, что в «Гостином Дворе» снова кого-то убивают. Но все оказалось гораздо проще.

— А это хронометр так звонит, — ответил Криволапов. И захохотал во все горло.

И все за столом понемногу тоже расслабились и засмеялись. Даже Фатима. А мы с Мишелем переглянулись, потому что подумали об одном и том же.

6

Когда Палясный по указанию Микитчика объявил перерыв, а оператор выдал свое коронное: «Снято!» — мы с Зубавиным вышли в холл перекурить, выпить по рюмочке и обсудить ситуацию.

— Ты видел? — спросил Мишель. — Голову даю на отсечение — это тот самый целлофановый пакет с семейными драгоценностями банкира, я даже готов поклясться, что видел, как они посверкивают внутри! Она, дура этакая, поздно спохватилась, вытащила — и думала, что никто не заметит.

— Да, дала промашку, — согласился я. — Непроизвольно полезла в карман, засветилась под влиянием общей аффектации. В психиатрии это называется «рефлекс подсознания». Ощущать у себя все время под рукой, в кармане спрятанную от посторонних глаз вещь и постоянно стремиться достать ее, взглянуть, проверить — на месте ли? Сдержаться трудно. А тут еще все стали подарки дарить. Но ведь никто, кроме нас, и не обратил на этот пакет особого внимания.

— Значит, Фатима и есть та самая шантажистка?

— Не сходится. Она вместе с остальными участниками шоу приехала позже того, как Флюгов получил первое послание. А это случилось еще 25 декабря. Думаю, здесь дело в другом. Фатима, если она действительно мошенница и воровка, могла просто украсть этот пакет с драгоценностями. У настоящего шантажиста. Такое бывает сплошь и рядом.

— Вор у вора дубинку украл? Похоже, что так. Эх, жалко с нами нет Волколакского! Что будем делать?

— Может, посоветуемся с Рогальской? Она все-таки из ФСБ.

— А ну ее! — махнул рукой Мишель. — У нее сейчас своих забот по горло. Она не спускает глаз с Шиншиловых и Шавкут-ханов. Будет еще размениваться на такие мелочи, как какие-то банкирские цацки! Давай, пока горячо, сами прижмем Фатиму и вытрясем из нее всю душу? Гарантирую тебе, что я ее расколю, как грецкий орех.

— Ты в этом уверен? — засомневался я, поскольку никогда не был сторонником подобного нахрапа, но Зубавина было уже не остановить.

А к тому же и сама Фатима вдруг вышла из коридора в холл и явно куда-то торопилась. Мишель ринулся ей наперерез.

— Ну что, побежала перепрятывать ворованные драгоценности? — выпалил он в лоб, загораживая дорогу, да еще и схватив за руку.

Иногда внезапная и бешеная атака на противника срабатывает. В этом мне пришлось убедиться собственными глазами. Всегда каменная и неприступная Фатима Рустамовна неожиданно растерялась, лицо ее пошло пятнами, и она ошарашенно пробормотала:

— Каки… драго… я… я их нашла! А откуда вы зна…

Зубавин, развивая успех, нагло залез в карман ее джинсовой куртки и вытащил целлофановый пакет. Кинул мне. Я на лету поймал и заглянул внутрь. Там лежали жемчужные бусы, колье, серьги, кольца, золотой «ролекс» и паркеровская ручка. Именно то, что мы и искали. Да, подумалось мне, быстрота и натиск — залог победы. Низкий поклон Александру Васильевичу Суворову. Русское оружие непобедимо.

— Не мои! — немного оправившись, сказала Фатима. — Валялись за пальмой. Хотела только примерить и отдать владельцу. Это провокация. Вы не имеете права.

— Заткнись, сучка, — грубо отозвался Мишель. И встряхнул ее за плечи. — Говори, у кого сперла?! Иначе сейчас же в милицию сдам!

Фатима попробовала засмеяться. Однако глаза ее пугливо бегали.

— Где ты ментов найдешь? — спросила она. — Под диваном?

И тогда Зубавин нанес еще один психологический удар. Моя школа.

— Нет, не под диваном, — сказал он спокойно. — А в поселке Войгач. Ты, может быть, дура кишмишовая, еще не разглядела, что я — летчик? Сейчас посажу тебя в свой вертолет, вместе и поднимемся в воздух. Еще и Флюговых с собой захватим. Погода летная, метеосводку передавали. Так, Александр?

— Взлет и посадка разрешены, — кивнул я. — Сам слышал.

— А там с тобой по-другому поговорят, — добавил Мишель. — Церемониться не будут. Да ты у них наверняка в розыске! Так что выбирай сама: или чистосердечное признание, или пошли к вертолету. Считаю до одного.

Фатима выглядела сейчас как калькулятор с ушами. Но, похоже, начала окончательно сдаваться.

— Раз! — произнес Зубавин. И потащил ее к выходу.

— Стой, стой ты! — завопила она. — Ну чего сразу к ментам? Ты прямо как мустанг дикий. Нельзя, что ли, договориться? А если я правду скажу — что будет?

— Смотря какая правда, — ответил вместо Зубавина я. — Если она нам понравится — отпустим на все четыре стороны. Уйдете в поселок пешком, когда можно будет. Вас даже Калистрат проводит.

— А то и по санной трассе, с ветерком, — добавил Мишель.

— Ладно! — кивнула она, приняв решение. — Ну, действительно, не хочу я с цветными объясняться, меня и так по всей России ищут. И в ближнем зарубежье. Я потому и на кастинг этот пошла, чтобы куда подальше забиться, в глушь. Но это между нами, девочками, лады?

— Лады, лады, — сказал Зубавин. — По нам, девочкам, твои проблемы не интересны. Ты про драгоценности толкуй. У кого скрасть умудрилась?

— Погоди, жеребчик. Не запрягай сразу. Есть грех, не отказываюсь. А как не спереть, если здесь столько лордов и лордих ходит? Глаза разбегаются. А тут эта и подвернулась.

— Эстер? — напрямую спросил я.

— Она самая, банкирша, — призналась Фатима и даже повеселела. Да и вообще как-то успокоилась. — Одного только не пойму: зачем она все эти драгоценности в своей сумочке держала? А уж как я их оттуда вытащила — это не ваше дело, вам не скажу, этой мой профессиональный секрет. Мастерство с годами приходит.

— Ясно, — произнес Зубавин. — Значит, все-таки Эстер. Так мы с тобой, Александр, и думали.

Я кивнул, поскольку и мне это было уже давно ясно. Никто, кроме Эстер, не мог так жестоко, в наглую и обидно шантажировать Семена Авизеэровича, называя его «жирным боровом». Но в то же время и очень хитроумно, разработав почти идеальный план. Но у нее непременно должен быть помощник. Но не телохранители Флюгова. Кто-то из постояльцев, кого она хорошо знает. Дивов вряд ли на такое решится, трус и мямля. Да Эстер и не станет с ним связываться. Он хорош лишь для постельных утех. Нужен человек деловой и беспринципный. Вполне возможно, что еще какой-нибудь любовник.

— Саша, пошли к Эстер, — решительно произнес Зубавин. Ему не терпелось завершить начатое. Слава Суворова не давала покоя, рвался в Альпы.

— А мне-то что сейчас делать? — спросила Фатима, о которой мы временно забыли.

— Что? Пшла вон, на шоу, — грубо отозвался Мишель. — Там тебя уже заждались.

— Ребята, а может быть, драгоценности-то поделим? — предложила вдруг мошенница. И неожиданно икнула. Подхватила «заразу».

— Да ты, Шахерезада, еще наглее, чем я думал! — сказал Мишель и подтолкнул ее в коридор, откуда неожиданно появился Криволапов. У меня даже сложилось впечатление, что он давно стоял там и подслушивал.

— Перерыв-то закончился, — произнес он. — За вами послали, Фатима Рустамовна.

— Уже иду, — ответила та, еще раз с сожалением взглянув на целлофановый пакет в моих руках. — Ик!.. Ик!.. О Господи…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,

где трагикомические события не могут помешать встрече Нового года

1

Эстер Флюгова на удивление легко, быстро и хладнокровно призналась в том, что сама спланировала и осуществила шантаж мужа и, по существу, кражу собственных драгоценностей, едва лишь мы зашли к ней в люкс и предъявили целлофановый пакет с семейными цацками. Хватило всего нескольких наводящих вопросов. В номере она находилась одна, охорашивалась перед зеркалом. Банкир с телохранителями уже удалились на обед, поскольку несколько минут назад прозвучал гонг. Катя все еще не покидала своей комнаты, запертой на ключ. Еду ей приносили сюда по личному распоряжению Эстер.

— А откуда у вас драгоценности? — без особого любопытства спросила жена банкира. — У меня их на следующий день кто-то вытащил из сумочки. Я и спохватилась-то не сразу. Думала, вообще потеряла. Или Катька слямзила. На нужды своего коммунистического интернационала. Ничего, вернемся в Москву, я из нее всю дурь-то повыбиваю. Выдам замуж за Димочку и отправлю в Шотландию. У нас с Сёмой там свой замок. Маленький такой, залов на тридцать-сорок, со ста гектарами леса и тремя псарнями. Захотите — приезжайте оба. Поохотимся на лис.

— Спасибо, мадам, мы подумаем, — ответил Мишель, кладя пакет с драгоценностями рядом с трюмо. — Пересчитывать будете?

— Ох, я вас умоляю! — улыбнулась в зеркало Эстер. — Тоже мне добро нашли. Да надо будет, я себе и Катьке еще накуплю. Мне по брачному контракту с мужем половина всего имущества принадлежит. А надо будет, захочу, так и все целиком отсужу. Поэтому он меня и боится.

— За что же вы так его ненавидите? — спросил я. Никогда не мог понять «новых русских», а тем более «старых евреев», хоть и психолог. Ведь, следуя той же библейской истине — у гроба карманов нет, чего же терпеть такие страдания из-за лишних денег? Всего должно быть в меру.

— И вас я тоже умоляю! — улыбнулась и мне, будто в кривом зеркале, Эстер. — Я его не люблю и не ненавижу. Мы просто сосуществуем вместе, как один вид млекопитающих в природе. Но собаки ведь тоже между собой иногда грызутся? И спариваются. Тем более, когда так скучно… — Она зевнула и закончила краситься. — А у вас тут, Александр Анатольевич, было довольно тоскливо, пока, конечно, эта дуреха Катька не начала стрелять. Значит, это все-таки она вытащила у меня из сумочки пакет с драгоценностями?

— Нет, другая особа, — ответил Мишель. — Передайте их Семену Авизеэровичу, поскольку мы свою задачу выполнили. А там уж разбирайтесь дальше сами. В Москве ли, в Шотландии, или на обратной стороне Луны во время псовой охоты.

— Но остается еще один вопрос, — сказал я. — Кто был вашим помощником в этом… предприятии? — Вы же не станете отрицать, что действовали в одиночку?

— Нет, не стану, — холодно согласилась она.

— Хотя сам план просто великолепен, — добавил Зубавин. — Выбросить с чердака пакет, набитый рыбной чешуей, за минуту до того, как настоящие драгоценности бросит из форточки сам Флюгов. И этим ввести в заблуждение сидящего в сугробе Волколакского. Затем кто-то спустился с чердака и проскользнул через кухню. Это скорее всего были именно вы.

Эстер снисходительно улыбнулась, поправляя прическу. Продолжил за Мишеля я сам:

— Другой участник прошел с надувной говорящей куклой через темный холл. Усадил ее в кресло, чтобы я думал, что он там и остался. А сам в это время забрал из сугроба настоящий пакет, когда уже прогремел взрыв и пошел дым.

— Нет, это сделала я, — поправила меня Эстер. — Потому что хорошо запомнила сверху — куда упали драгоценности в целлофановом пакете. А он должен был лишь отвлечь вас. Но назад мы вернулись другими маршрутами. Я теперь уже через холл, а он — через кухню.

— И оглушил меня ударом кулака в лоб, — проворчал Зубавин.

— Да и меня вы не пощадили, — добавил я. — Что это было, кастет?

— Извините, — усмехнулась Эстер. — Выбора не было. Мне хотелось довести операцию до конца, чтобы муж дольше мучился, как следует наклал в штаны из-за мифического шантажиста. А вы все могли помешать. Пришлось воспользоваться гантелькой. Надеюсь, вам не было очень больно?

— Терпимо, — ответил я. — Но желательно не только мне, а и всем другим людям держаться от вас подальше. Пожалуй, вы действительно со временем станете руководителем банка и замените на этом посту Семена Авизеэровича.

— Я тоже так думаю, — уверенно сказала Эстер. — А теперь пойдемте обедать.

— Минуточку, — задержал ее я. — Вы еще не назвали имя своего помощника.

— И не назову, — хладнокровно ответила она. — Неужели вы решили, что я так просто сдам преданного мне человека? А может быть, он мне еще пригодится?

Посмотрев в ее красивое и бесстрастное лицо, я понял, что нужного ответа от нее добиться невозможно. Мы вышли в коридор и стали спускаться по лестнице, больше не проронив ни слова. А уже в холле, когда мы остались с Зубавиным наедине, он махнул рукой и произнес:

— Ну и хрен с ним, на кой ляд он нам вообще сдался, этот ее помощник?

— Ты не понимаешь, — ответил я. — Ведь это именно он мог потерять там в снегу брошь с «Глорией», когда выскочил вместе с Эстер из отеля. Царская реликвия была всегда с ним, а заколка, как мы убедились, слабая. Пакет с драгоценностями банкирша схватила, но зато он потерял брошку. Такие вот случаются метаморфозы. Тебе дается одно, но другое отнимается, законы судьбы. Представляю, каким это было для него потом шоком! Поэтому нам просто необходимо вычислить помощника Эстер, хотя к самой «Глории» она не имеет никакого отношения. Так уж тут все переплелось.

— Ну и кто же это может быть? — озадаченно спросил Мишель.

— Я догадываюсь кто, — сказал я. — Но сейчас нам нужно прежде всего кое-кого покормить. Тогда и продолжим расследование.

Зайдя на кухню, где хлебал на табуретке щи с капустой Игорь Смык, причем столь увлеченно, что далее не заметил меня, я налил в термос горячего чаю, соорудил несколько бутербродов с сыром и сервелатом, а затем прихватил еще и несколько яблок. Проходя мимо полу юродивого, я сказал:

— Чеши помельче, пережевывай, не то кость застрянет.

— Бу-бу-бу! — отозвался он с набитым ртом и замахал на меня ложкой. Я понял это как: не мешай, хоть ты и хозяин отеля, а обед — дело святое. И я, пройдя через черный ход, вышел во двор. Там, возле «кормы» моего ковчега, стояли Зубавин и Рогальская. Причем Диана Васильевна всматривалась куда-то в бинокль. В сторону горного озера.

— Чай с лимоном, бутерброды? — предложил я.

— Попозже, — отозвалась подполковница из федеральной службы безопасности. — Они пытаются пробиться к горному озеру. А за полтора часа продвинулись едва ли метров на триста. Хотя и на лыжах.

Я понял, что речь идет о супругах Шиншиловых. Вдали виднелись две темные точки.

— Пастор Шлаг с женой впервые встали на лыжи, — добавил Мишель, откусывая от бутерброда. — Но ничего, до отеля «Савой» два километра, дойдут. Если не заблудятся. Метель-то усиливается.

— Да, они возвращаются, — сказала Рогальская и убрала бинокль в футляр. — Я здесь часов с одиннадцати. Замерзла, как бифштекс в морозилке. Заняла свой пост сразу же, как Шиншиловы покинули «Гостиный Двор». Сначала они пошли пешком, должно быть, просто на разведку. Но утонули в сугробах и вернулись. Затем вышли с рюкзачками за спиной и надели лыжи. Вот тут-то уж я подумала, что они решились на штурм водораздельного озера.

— Что же вы их сразу не остановили? — спросил я.

Подполковница налила себе чаю в пластиковый стаканчик и принялась пить маленькими глотками.

— Я знала, что до озера они все равно не дойдут. Но теперь хоть уверена, что штамм «Мутагента-Ш» с ними, где-нибудь в рюкзачке. А то пришлось бы обыскивать весь номер, а там столько всяких пузырьков и склянок! К тому же «Мутагент» они могли спрятать и где-нибудь вне отеля. В сугробе, например. А сейчас я их возьму тепленькими.

— Если они действительно добредут до «Савоя», то есть «Гостиного Двора», — заметил Зубавин. — Глядите-ка, кажется, уже шатаются, едва не падают.

Рогальская вновь вынула из футляра бинокль, стала сосредоточенно смотреть на две маленькие фигурки. Те вроде бы даже и не приближались, шли на лыжах, как пьяные.

— Возможно, потребуется помощь, — сказала она наконец. — Вы бы приготовили пару лыж. А то загнутся наши нобелевские лауреаты без премии. А было бы жаль терять такие умные головы для нашей оборонной промышленности. Да и «Мутагент» нужен.

Зубавин отправился за лыжами, а Рогальская, попивая чай, продолжила:

— Час с лишним назад отель покинули и Шавкут-ханы. Но отправились они в другую сторону — к острогу Семи Братьев. На лыжах они ходят гораздо лучше, чем Шиншиловы, к тому же под горку.

— Пошли искать клад, сегодня же новолуние?

— Нет, конечно. Я наблюдала за ними до самого конца, пока они не скрылись за развалинами. Думаю, отправились прятать оружие. Я видела за распахнутыми куртками «кедры». И карманы от гранат топорщились.

Она опять приставила к глазам бинокль, но смотрела уже в сторону острога.

— А вот, кстати, они и возвращаются. Пустые, как я и предполагала.

— Зачем им понадобилось прятать стволы и гранаты в развалинах? — спросил я.

— Вы не догадываетесь? Схрон с оружием делают для того, чтобы воспользоваться им в нужное время и в нужном месте. Именно тогда, когда уже будет невозможно пронести сюда всяческие боеприпасы. Обычная тактика боевиков. А в конце января намечается поездка по Уралу нашего президента. Чуете, куда ветер дует? Я почти на сто процентов уверена, что маршрут Путина будет пролегать где-то неподалеку отсюда. А может быть, вообще он захочет остановиться со своей охраной в вашем отеле? И покататься на горных лыжах. Вот тогда-то и пригодится этот схрон. Я не владею всей полнотой информации, а террористы, возможно, владеют, ведь и в правительстве, и в администрации президента у них наверняка свои люди. Так что гадать особенно нечего. Эти Шавкут-ханы скорее всего одна из мобильных групп боевиков, посланных на Урал… Ну, этих-то мы попозже обезвредим. И схрон с оружием запомним. А пока мешать не будем. Пусть возвращаются на Кавказ.

Спокойная уверенность Рогальской передалась и мне. Но тут я вспомнил об еще одном неотложном деле. Забрав полупустой термос и оставшиеся бутерброды, я возвратился через черный ход в отель.

Путь мой лежал мимо продуктового склада, вниз по лестнице и дальше — в подвал. Фонарик я предусмотрительно захватил с собой. Бесцветная нитка, которую я загодя прилепил к задвижке в подвал, была на месте, в том же положении. Стало быть, никто пока в подвал не входил. И… не выходил. Не хотелось бы, чтобы ситуация с «исчезнувшим трупом» четыре года назад повторилась снова. Я очень надеялся, что этого больше не случится. Но когда я вошел внутрь и начал светить фонариком, меня охватило нехорошее предчувствие. У всех сегодня были напряжены нервы, и я был не исключением.

На той доске из прессованной стружки, где должен был покоиться следователь, его не было. Валялось лишь ватное одеяло, в котором мы его принесли.

— Да здесь я, здесь! — раздался позади меня голос Волколакского.

Я вздрогнул и едва не выронил из рук термос, поскольку «труп» подкрался ко мне бесшумно да еще коснулся рукой за спину.

— Ф-фу ты! — выдохнул с облегчением я. — Нельзя же так пугать. Мы тут все на взводе. Будете чай с лимоном?

— Не откажусь. С раннего утра ничего не ел. И даже кровушки не попил, — добавил он с долей черного юмора.

Волколакский набросился на бутерброды и чай. Для покойника он выглядел вполне сносно, да и аппетит был в норме.

— Чтобы не замерзнуть, пришлось постоянно прыгать и бегать, — сказал он. — А лишний шум мне совершенно ни к чему. Он мог заявиться в любое время. Поскольку уверен, что «Глория» при мне.

— Да, рассчитали-то мы все верно, — кивнул я. — Но вдруг так и не придет? Если что-то помешает? Не станете же вы здесь торчать еще целые сутки? Окончательно околеете.

— Придет, — уверенно сказал следователь. — Еще до ужина, помяните мое слово. Ваш план сработает. Здесь-то мы его и возьмем. А что происходит в отеле, какие новости?

Я рассказал ему про Фатиму, Эстер, Шиншиловых и Шавкут-ханов.

— Так. Все ясно, все сходится, — произнес он, закуривая свою длинную и толстую сигару. — Я тоже был уверен, что кавказцы ничего наподобие захвата заложников в отеле производить не станут. Мелковата цель после Беслана и попытки взорвать ядерный реактор в Обнинске. А вот соорудить где-нибудь неподалеку схрон с оружием — другое дело. Тем более в преддверии приезда на Урал Путина. Но это по части Рогальской. С Шиншиловыми она тоже разберется.

— Если они вообще добредут до отеля, — заметил я. — Правда, там на подхвате Зубавин. Дотащит в случае чего.

— Теперь надо бы выяснить, кто помощник Эстер. Вы, кажется, абсолютно правы насчет того, что он же является и курьером, привезшим сюда «Глорию». А в игры с шантажом включился попутно. Идя навстречу пожеланию своей дамы.

— Кроме Ди-Ди у Эстер есть здесь еще один любовник, — сказал я. — Вполне возможно, что они были знакомы и в Москве. Это еще тот бабник и авантюрист. И есть еще две причины, указывающие на него. Первая из них — он пустил нас по ложному следу, сказав, что подслушал разговор кавказцев, а те якобы обсуждали за столом похищенную брошь и намеревались вернуть ее любой ценой, помните?

— Конечно, — кивнул следователь. — А вторая?

— Вторая, это когда мы пришли ранним утром к контр-адмиралу с «Глорией». И он же тогда обронил ничего не значащую фразу, что драгоценности здесь валяются возле отеля прямо в снегу, стоит лишь копнуть. Я запомнил. А откуда ему было известно, что брошь мы нашли именно в сугробе? И что туда же был брошен пакет с банкирскими цацками? Как психолог я утверждаю, что контролировать свои мысли полностью невозможно. Всегда рано или поздно проговоришься. Особенно когда перед тобой выкладывают брошь, которую ты сам же и потерял несколько часов назад. О ч-черт!.. — я быстро погасил фонарик, и мы остались в полной темноте. Лишь красным кошачьим глазом горел кончик сигары Волколакского.

— Сигару затушите! — прошептал я, а дверь в подвал уже стала скрипеть и открываться. Следователь нырнул под одеяло и вытянул ноги, я спрятался за ящики с пустыми бутылками. Сейчас я больше всего опасался, что этот человек учует запах табака в воздухе, и уйдет. Но неизвестный (хотя мы уже знали, кто это) спустился в подвал и стал светить по стенам и полу фонариком. Потом осторожно двинулся дальше. Шаги были довольно грузные. «Термос!» — подумал я. Сейчас он его увидит возле «трупа» и все поймет. Покойники не пьют чай с лимоном, чтобы согреться! Но человек либо не увидел термоса, либо был сильно озабочен другим. Он наклонился над одеялом…

В ту же секунду Волколакский выбросил вперед обе руки и цепко схватил его за горло. Я представляю, что может ощущать человек, когда на него внезапно набрасывается мертвец. Да еще с дымящейся сигарой во рту! Мой фонарик выхватил на полу два тела. Одно, маленькое, похожее на взъерошенную рысь, сидело верхом на втором. И продолжало курить. Другое тело, гораздо больших размеров, лежало без чувств. И принадлежало оно Антону Громыхайлову. Волколакский хладнокровно вытащил из кармана наручники и защелкнул браслеты на запястьях моего старого приятеля.

— Эта операция войдет в учебники криминалистики, — очень довольно произнес следователь. — Как и все прочее, что тут произошло.

Прошло минут десять, прежде чем я смог привести Антона в чувство, и он наконец открыл глаза. А увидев лицо следователя, да еще подсвеченное снизу фонариком, вновь их зажмурил и попытался что-то сказать. Но язык еле ворочался во рту. Говорить он пока ничего не мог, зрачки реагировали на свет плохо, пульс — нитевидный, мышцы руки вялые. На мой взгляд, он не просто находился в шоке от дружеских объятий покойника, но и был частично парализован.

— Надо было бы ему в кадык пальцем ткнуть, что ли? А не хватать за горло, — проворчал Волколакский. — Перестарался. Такой здоровый лось, а отключился, как баба. И что же с ним теперь прикажете делать? Когда он сможет дать показания?

— Ну об этом пока что не может быть и речи, — ответил я. — А сейчас нужно перенести его наверх. И снимите наручники, он уже безопасен.

Я сходил за Калистратом и Параджиевой, и мы вчетвером, уложив Антона на ватное одеяло, потащили его по лестнице. Адоскин, всецело занятый приготовлением праздничного ужина, когда мы проходили через кухню, не обратил на нашу процессию никакого внимания. Гусь и индейка в черносливе гораздо важнее каких-то очередных покойников, даже если один из них воскрес и передвигается на своих ногах. А вот сидящие в холле за стойкой бара контр-адмирал Вахрушев, Гибралтаров и мадам Ле Чанг встретили нас удивленными и радостными возгласами.

— Ба! Да вы никак опять живее всех живых? — спросил мнимый моряк, пожимая Волколакскому руку. — Как там, на том свете? Есть изменения к лучшему? С кем удалось побеседовать?

— Все по-прежнему, — отозвался следователь.

— Подумаешь! — произнес чернокнижник. — В бытность моей работы в шапито я также оживлял мертвецов, которых приносили на представление из соседнего морга. Успех был колоссальный. Некоторые из покойников потом даже не хотели возвращаться обратно, сами аплодировали стоя.

— А с этим-то что? — поинтересовалась мадам Ле Чанг.

— Неудачно навернулся с лестницы, — ответил Волколакский.

— Беспокоить нельзя, — добавил я.

Мы заранее договорились со следователем о том, что нужно оградить Антона от всех контактов с посторонними. Если Громыхайлов — курьер, то заказчик похищения «Глории» будет искать любую возможность встретиться и переговорить с ним. А скорее всего ликвидировать его как уже ненужного свидетеля. Точно так же, как поступили с вором-официантом, умыкнувшим брошь с платья супруги премьер-министра. Поэтому, перенеся Антона в его номер и уложив на кровать, мы установили тут постоянный пост в лице моей незаменимой Параджиевой, женщины с железными мускулами и суровым взглядом Немезиды. К тому же я снабдил ее и пистолетом Громыхайлова, а следователь против этого не возражал.

Весть о чудесном воскрешении Волколакского разнеслась по «Гостиному Двору» очень быстро. Как и о несчастном случае с Антоном. А тут прибавились еще и новые больные и пострадавшие… Исключительно по своей вине. Один из Шавкут-ханов, племянник, при возвращении в отель сорвался со склона и сломал ногу в голеностопе. Старший кавказец, его дядя, приволок его на своих плечах в наш затерянный в горах приют. Пуштун Мезари и я наложили шину с гипсовой лангеткой. Больше ничего сделать не могли. Хирург велел племяннику лежать и не двигаться, а дядя, поблагодарив нас на ломаном русском, заперся в своем номере. Без оружия они уже были безопасны. Хотя бы на время, и то хорошо.

А вскоре Зубавин и Рогальская дотащили до отеля вконец обессиленных супругов Шиншиловых. Говорить они тоже особенно не могли, сказали лишь, что пошли на прогулку и заблудились. Но нам-то ясно было — куда и зачем они направлялись! У них были отморожены пальцы рук и ног. Носы и уши тоже. Настя и я растерли Шиншиловых спиртом, а потом они выпили крепкого чая. Куда я предварительно сыпанул добрую дозу снотворного. Когда они тихо уснули, Рогальская обыскала рюкзачки и нашла металлический цилиндрик, внутри которого лежала закупоренная пробирка с бесцветной жидкостью.

— Тот самый «Мутагент-Ш», — сказала Диана Васильевна, пряча цилиндрик в карман. — Надо бы проколоть еще одну дырку на погонах.

Но я как-то не мог представить себе ее в форме. Теперь мой «Гостиный Двор» напоминал настоящий лазарет. Братья Гоголевы, Дима Дивов с отстрелянной мочкой, Антон Громыхайлов, племянник Шавкут-хана, Шиншиловы… Бее они лежали по своим номерам и вряд ли могли принять участие во встрече Нового года. А до него оставалось всего семь с половиной часов. И нам нужно было еще выявить заказчика похищения «Глории», а также покончить наконец с той историей четырехлетней давности, когда в отеле был убит коллекционер картин. И — это уже касалось меня и Анастасии — самим избежать трагического предсказания старого Смыка.

Пока же еще было в запасе время, и мы трое — я, Волколакский и Зубавин — отправились на заключительную серию «Здравствуй, я твоя Смерть!». У меня было предчувствие, что нас ждут сюрпризы. И я не ошибся.

5

В домашнем ресторане, кроме участников шоу, находились еще и наши женщины — Алиса и Анастасия, они завершали украшение помещения гирляндами бумажных цветов, прочей блестящей мишурой и серпантином. Мне даже было выгодно, что жена перед глазами, не хотелось оставлять ее одну. А за сдвинутыми столами разыгрывалась драматическая история. И в эпицентре ее на сей раз оказалась Маша Турусова. Никто теперь, слава Богу, не икал, особенно не бранился и не бросал косых взглядов, но чувствовалось напряжение среди присутствующих.

— Когда я увидела ваш медальон, тот, что вы подарили господину Клязьмину, у меня зашлось сердце, — негромко говорила лимитчица из Иванова. — Будто что-то кольнуло в него и не отпускало. Это не передать. И знаете почему?

— Почему же? — спросила Дора Пантелеевна Гусева. Она еще не понимала, но другие уже стали догадываться.

— Потому что, когда меня бросили в роддоме, мне тоже оставили на шее медальон. — Маша застенчиво улыбнулась. — А я всю свою короткую жизнь искала родителей. И что удивительно — у меня тоже есть родимое пятнышко. Вы говорили, оно у вашего мужа было на… бедре?

— На ляжке, — вставила вместо Гусевой Фатима. — И не у мужа, а у соседа. Что, впрочем, одно и то же.

А губы пенсионерки вдруг стали дрожать. Она торопливо вытащила из кармана платок и поднесла к глазам. Ну, подумалось мне, начинается мексиканский сериал. А я-то был уверен, что Палясный подобрал не заштатных актеров, а живых людей. Однако выводы мои были преждевременны.

— А у меня эта родимая отметинка… чуть пониже спины, — сказала Маша и покраснела.

— Как в сказке! — с восторгом воскликнул страховой агент. И тоже вытянул носовой платок не первой свежести. Что же касается Доры Пантелеевны, то она стала грузно подниматься со стула и распростерла объятия.

— До… до… доченька! — выговорила она, пуская несколько крупных, как молдавский виноград, слез.

— Погодите, — отозвалась немного пугливо Маша. — Родимое пятно — да, хотя и в ином месте. А вот медальон, к сожалению, совсем другой. У вас — Стрелец, а у меня — Телец.

И она сняла с шеи цепочку с изображением знака Зодиака, показала всем. При этом тяжело вздохнула.

— Ошибки быть не может? — деловито спросил боксер. — Может, в роддоме медальон перепутали? Или вас с кем-то, без медальона?

— Увы! — снова вздохнула Машенька, поглядев на застывшую с распростертыми объятиями Дору Пантелеевну. — И я как-то не ощущаю к вам родственной тяги. Что поделаешь, жаль.

Пенсионерка сникла, опустилась на стул. Но через несколько секунд снова повеселела.

— А, ладно! — махнула она рукой. — И все равно я стану называть тебя дочкой, если не возражаешь.

— Как угодно, мне будет приятно, — ответила Турусова. Но думала она сейчас явно о чем-то постороннем. И продолжала: — Еще я очень хотела найти другого человека. Он также причинил мне громадную боль, но не душевную, а физическую. Помните, я рассказывала вам историю про интернат?

— А как же! — хмыкнула Фатима. — Про то, как тебя снимали в детском порно?

— Не только снимали, но при этом еще и изнасиловали. Трое взрослых мужчин. Одного из них я запомнила особенно ясно. Потому что он над всеми верховодил. И был первым. Я так хорошо его запомнила, что потом всю жизнь хотела с ним встретиться вновь.

— Понравилось, что ли? — не удержалась Фатима от язвительной колкости, но боксер так цыкнул на нее, что она поспешно умолкла.

— Я мечтала его убить, — призналась Маша Турусова. — Отомстить за то, что он сделал со мной и с другими девочками из интерната. Ведь не может же все так просто сойти ему с рук? Как вы думаете?

— Конечно! — вместе ответили и страховой агент, и пенсионерка. А Криволапов добавил:

— Да я бы его порвал, как шапку!

— Я и в Москву-то приехала, чтобы его найти, — сказала Маша и поднялась со своего стула. — Потому что знала, что он в столице. И на кастинг для этого шоу пришла специально. И меня неожиданно выбрали для съемок. Бог есть, теперь я это знаю точно. Поскольку этот человек тоже здесь. Но меня-то он, конечно, не вспомнил, я была тогда слишком маленькой.

Маша обошла стол и остановилась перед Палясиым и Микитчиком. Руку она держала в кармане. А я вдруг вспомнил о том охотничьем ноже, который мы нашли среди ее вещей в номере. И толкнул в бок Зубавина, но он уже сам обо всем догадался. Как и Волколакский. Тут маленький следователь опередил Мишеля, вскочив первым. Но Маша, однако, успела еще раньше, выкрикнув:

— Вот он! — и выбросила руку с ножом, метя в сердце Микитчика.

Все это произошло мгновенно. Не знаю, каким чудом, но режиссер как-то извернулся ужом, откинулся назад и упал на пол. Острие ножа все-таки воткнулось в него, но попало в плечо. Он тотчас вскочил и с заячьей прытью помчался к двери. Но убежать и скрыться ему не удалось. На его пути возник Криволапов и нанес ему точный боксерский удар в челюсть. Микитчик растянулся на полу, как подкошенный.

— Нокаут! — зафиксировал Зубавин и похлопал в ладоши. — Вырублен мастерски.

А оператор по инерции добавил:

— Снято.

«В съемках ни одно животное не пострадало», — иной раз пишут в титрах в конце фильма. Наше «кино» в отеле также подходило к финалу, а пострадавших было уже предостаточно. Особенно такое крупное «животное», как режиссер Микитчик. Мало того, что Турусова продырявила его дубленую шкурку, так еще и Криволапов сломал челюсть. Говорить он, разумеется, не мог, есть тоже, теперь лишь тихо скулил и постоянно боязливо озирался, словно продолжал бояться возмездия. Его отвели в номер Палясный и оператор Беленький, а я с Мезари Захиром, как полевые врачи во время сражения, продезинфицировали и заштопали рану. Хотя он этого вовсе не заслуживал. Но для нас с пуштуном лечение раненых в отеле становилось нехорошей традицией. Полку больных в лазарете прибавилось.

Шоу «Здравствуй, я твоя Смерть, я пришла за тобой!», таким образом, завершилось. Хотя и не совсем по предполагаемому сценарию Палясного. Смерть ни за кем так и не явилась, но виртуальное ее присутствие ощущалось в «Гостином Дворе» все равно. И, может быть, даже хорошо, что настоящий оскал этой старухи остался за кадром и что ее пока не удалось вызвать или приманить в отель. Но, впрочем, до Нового года еще оставалось время. Целых пять часов.

Ужин сегодня было решено начать позднее. А затем он должен был плавно перейти в праздничное застолье. Странно, но несмотря на многие драматические события в эти дни и часы, настроение у многих моих постояльцев ничуть не испортилось. Если не считать, конечно, пострадавших. Так уж устроен человеческий механизм, что чужие боль и страдания (а тем более если они ниспосланы по заслугам!) подобны машинному маслу в плохо вращающихся колесиках и заставляют их крутиться еще быстрее и радостнее. Нельзя сказать, чтобы все так уж веселились, но и особых поводов для огорчения почти ни у кого не было. А Машу Турусову так даже просто поздравляли как героиню Каннского фестиваля. И было за что. Никто ее не упрекал и не осуждал. Возможно лишь, что она сама — себя, потому что после сцены в столовой с ней приключилась небольшая истерика, и сердобольная Гусева с Алисой увели «названную дочку» пенсионерки в ее номер.

Микитчик же, когда мы его покинули, заперся в свом люксе и больше оттуда не выходил. Я вернулся в наш домашний ресторан, где Настя и Калистрат меняли на столах скатерти, расставляли вазочки с живыми гвоздиками и тюльпанами (для этого случая они специально хранились в морозильной камере), занимались прочими мелкими предпраздничными хлопотами. Из кухни тянуло невыносимо вкусными ароматами. Иоганн Яковлевич грозил превзойти самого себя. Игорь Смык куда-то запропастился, что меня несколько тревожило. В баре угощались аперитивом контр-адмирал, Гибралтаров, Зубавин, Волколакский, Криволапов и Клязьмин. В отличие от мужчин, занятых этим серьезным делом, дамы наряжались в своих номерах перед зеркалами.

Я не рассчитывал, что к ужину соберутся все постояльцы. Вряд ли высунет нос из своего люкса режиссер Микитчик. Из солидарности с ним может не прийти и Палясный. Конечно же, никуда не двинется племянник Шавкут-хана, а также Потап Гоголев. Возможно, и его братец тоже. Все еще лежал без движения Антон Громыхайлов под надзором Параджиевой. Или притворялся? Не решится показать публике свою отстреленную мочку уха Дима Дивов. Едва ли выпустит из-под домашнего ареста свою дочь Эстер. Шиншиловы еще слишком слабы и обморожены, чтобы покинуть номер. Но праздничный ужин состоится в любом случае. И желающих как следует повеселиться и встретить Новый год достаточно.

Мне удалось проворно ускользнуть и скрыться в своем рабочем кабинете от Евлампии Мнишек, которая всюду искала меня с ворохом исписанных листков бумаги. Там я сделал последнюю в этом году запись в дневнике. Она была краткой: «Не будите спящую собаку в темной комнате, особенно когда вы ищете там кошку, которой нет». Не знаю, почему я это написал. Может быть, потому, что мы всегда пытаемся найти одно, а натыкаемся на другое. Лучше оно или хуже, то, что нам требуется или нет, — это другой вопрос, но стремление к поиску, к раскрытию каких-то загадок и тайн у нас всегда, пожалуй что с самых младенческих лет, а вполне возможно, что еще и в утробе матери. И это прекрасно. Иначе было бы слишком скучно жить на этом свете.

Я хотел записать еще одну здравую мысль, что от нашего физического рождения до исхода — всего лишь время, а от небытия до зачатия — вечность, но вовремя вспомнил, что она принадлежит Толстому. Упредил Лев Николаевич. Но ничего. На наш век умных и трезвых мыслей хватит. И не только сама вечность, но и обычное время полно этих самых неизъяснимых тайн, для которых сотворены не мы, а они — для нас. Понять бы хоть малую долю их! И еще я подумал о том, что в этом похожем на балаган шоу, который называется «жизнь», далее за последней чертой открывается именно та вечность, объявшая нас в небытие до рождения, великая и непознанная. И когда к тебе постучится смерть и скажет: «Здравствуй, это я, я за тобой!» — то открой дверь без всякого сожаления и испуга — она поведет тебя не в смрадную яму, а в ту самую вечную вечность. Если ты, конечно, этого заслужил…

Достав из шкафа свой парадный белоснежный капитанский китель с позолоченными пуговицами и позументами, я переоделся. Но фуражку надевать не стал — всему своя мера. Однако и отказывать себе в праздничном и несколько карнавальном одеянии я не мог. Все-таки я являюсь капитаном этого корабля, этого нового Ковчега, плывущего по горным сопкам Урала. К сожалению, он не может принять на свою палубу всю трагически исчезающую Россию. Но может быть, спасется хоть часть ее? И тогда возродится снова. Оставалось лишь верить в это.

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ,

которая завершается также и эпилогом

Мне оставалось лишь покинуть кабинет, но когда я открыл дверь, то увидел на пороге улыбающегося Гурия Гибралтарова. Будто он все время торчал тут и «подслушивал» мои мысли. Выглядел маг весьма торжественно и импозантно — черный фрак, белая манишка, на шее — бабочка, а в петлице — красная гвоздичка. И в руках какая-то коробка.

— А я ведь, дорогой Александр Анатольевич, к вам, — произнес он как ни в чем не бывало.

— Вижу, — ответил я. Стало ясно, что решающего разговора не избежать. Но я надеялся, что это произойдет где-то после ужина. — Проходите.

Пропустив чернокнижника в кабинет, я закрыл дверь. Гибралтаров сел и поставил коробку «из-под ботинок» на колени. Я узнал ее. Мы уже видели ее в номере колдуна и фокусника.

— Мне следовало догадаться, что вы найдете регистрационную книгу за 2001 год, — промолвил он. — Надо было уничтожить ее еще раньше. Как-то, знаете, не додумался, до всего руки не доходят, слишком много разных забот.

— Да, надо бы, — согласился я. — Тут вы оплошали. Что ж так?

— Александр Анатольевич, у нас не так уж и много времени. Верните картины.

Слова его прозвучали холодно и жестко. Смотрел он на меня не мигая.

— Вам они не принадлежат, — добавил Гибралтаров.

— Но ведь и вам — тоже? — отозвался я, и уселся напротив него. Он — в черном концертном фраке, я — в белом капитанском кителе. Наверное, здорово смотрелись со стороны. Сюда бы оператора Беленького с его камерой! — Знаете, что я сделаю? Пожалуй, верну «малых голландцев» родственникам коллекционера, которого вы убили.

— У него не было родственников, — усмехнулся гипнотизер, продолжая буравить меня взглядом. Но на меня его штучки не действовали: я не подвержен суггестии, которой и сам владею и знаю методы блокировки. — Он был одиноким да к тому же и довольно подлым и мерзким человечком, коллекцию свою составил во время блокады в Ленинграде. Работал на продуктовой базе и обменивал пайку хлеба на картины. Ему было почти восемьдесят лет и давно пришла пора умирать. А, кроме того, и убивал не я. Я не убийца… но если меня вынудят…

— Вы мне угрожаете? — спросил я и взглянул на коробку.

— Выхода нет. Я знаю, что картины в сейфе. Откройте его. Регистрационная книга тоже там?

Я не ответил. Гибралтаров был крепким и жилистым человеком. Наверняка владеет всякими приемами. К тому же эта коробка на коленях… Я догадывался — что в ней. Надо было хотя бы потянуть время.

— Как вы смогли заставить Игоря Смыка затянуть пеньковый галстук на шее коллекционера? — спросил я. — Трос, кстати, тоже он подпилил?

— Ну, трос! — Гибралтаров усмехнулся. — Это уж его собственная инициатива. Поверьте, я тут ни при чем. Он ведь межеумок, порой выходит из-под контроля.

— Вы его зазомбировали, что ли?

— Можно считать и так. Вы же психиатр, сами понимаете, что некоторые человеческие особи чрезвычайно внушаемы. Особенно те, у которых вместо мозгов каша. А он еще и помешан на предсказаниях нашего предка, давнего владельца этого дома.

— Вашего предка?

— Ну да. Игоря Пантелеевича Смыка. Купца. Первого, кто совершил здесь убийство, и покончил сам с собой. Поэтому и неудивительно, что тут постоянно кого-то убивают или стреляются. Аномальная зона, сосредоточие внематериальных, антидуховных сил. Да еще Семь Повешенных Братьев!

— Вы разве тоже Смык?

— Гибралтаров — мой сценический псевдоним, хотя я уже записал ее и как фамилию в паспорт. Привык, сросся. А нынешний Игорек Смык мой племянник. Мое детство ведь тоже прошло здесь, в поселке Войгач. Я из местных. Только рано перебрался в город. И сделал сам себя, как любят говорить наши друзья-американцы.

— А Глоткин?

— И Глоткин отсюда. Мы с ним были приятели. И он тоже по дальней ветви имеет отношение к Смыкам. Только вы его можете не искать. Он уже два года как составляет компанию лягушкам и пиявкам в болоте. Не хотел признаться — куда спрятал «малых голландцев». А может, и не знал сам. Потому что теперь-то я уверен, что картины схоронил где-то сам коллекционер.

— И все эти два года их искал Игорь Смык? Сами вы здесь появляться боялись?

— Нужды не было. Я ведь знал, что рано или поздно он их найдет и сообщит мне. Тогда и приеду. Но он за это время вышел из-под гипнабельного контроля. Пришлось снова зомбировать. Не хотел сразу возвращать мне картины. Желал, видите ли, в Париж! И отчего это все наши отечественные Смердяковы так в город Париж рвутся? А, Александр Анатольевич, вы не знаете? Шлюх теперь и тут много.

— В Париже у них специально там медом намазано, — ответил я. — А Смердяковы сладкое любят. Значит, вы говорите, что он задвинут на предсказаниях предка?

Гибралтаров кивнул, лукаво улыбаясь.

— А я догадываюсь, что вы сами и изготовили его завещание-пророчество, так?

Тут чернокнижник даже засмеялся.

— Конечно! — весело откликнулся он. — Экий вы проницательный. Приятно даже иметь с вами дело. Бумагу «состарить» нетрудно, а уж текст состряпать — тьфу! Пришла мне такая идея еще давно. Историю этого дома я изучил. Когда кого убили, когда пожар был, когда лавина. А уж «предсказать» прошлое — самое милое дело. Одну копию завещания я запустил в поселок, там теперь легенды бродят про этого уральского пророка. Вторую — подсунул Игорьку. Он теперь на своего предка молится. Считает, что его дух перешел в него. Ну а еще всякими байками про вампиров ему мозги задурил. До кучи, так сказать.

— Зачем вы написали в этом «завещании», что в эту новогоднюю ночь погибнут хозяева отеля? — задал вопрос я.

— А так просто! — усмехнулся он. Но тут же стал серьезным. — Понимаете, Игорь Смык непременно сам выполнит предсказание предка. Поскольку теперь он един с ним. Одно тело, один дух. И вы с Анастасией в принципе обречены. Он вас зарежет, поверьте. Вы даже не сможете за ним уследить, хоть окружите себя всеми Зубавиными и Волколакскими. Такие фанатики-шизофреники необычайно хитры и изворотливы, придумывают просто гениальные ходы. Я, — кажется, написал там, что он вас прежде чем убить, еще и умучит? Извините, погорячился.

— Да уж! — криво усмехнулся и я. — Могли бы выбрать для нас смерть и полегче.

— Еще раз прошу прощения. Но мне это даже на руку. Я имею в виду не то, что вы умрете, — я вовсе этого не хочу, — а то, что теперь только я один могу остановить Смыка. Раззомбировать его. Но лишь в том случае, если вы вернете мне картины.

— А если я этого не сделаю?

— Тогда… у меня есть другой способ. — Гибралтаров погладил рукой коробку. — Вы, дорогой Александр Анатольевич, умрете сейчас. От укуса эфы. Безболезненно. Зато Анастасия будет долго страдать и мучиться в руках Смыка. Пока он не перережет ей горло. А картины все равно достанутся мне. Так что на вашем месте я бы не тянул с выбором. Нам ведь скоро и на ужин пора, не так ли?

Поскольку я медлил с ответом, он начал открывать коробку.

2

Но в этот же момент отворилась и дверь в мой кабинет. На пороге стояла мадам Ле Чанг и также улыбалась, как полчаса назад Гибралтаров. А в руке у нее тоже был любопытный предмет, но не коробка «из-под ботинок», а более изящный, поблескивающий вороной сталью пистолет «Макаров». Кажется, тот самый, который я вручил Параджиевой, чтобы она охраняла Антона Громыхайлова. Недостающее звено в цепочке само явилось ко мне в гости.

— Я все слышала, — произнесла мадам Ле Чанг. — Ай-яй-яй. Как нехорошо, месье Гибралтаров. Даже у нас в Гонконге не используют животных для убийств. Этому противится лига защиты ядовитых змей. А вы, кроме эфы, хотите использовать еще и другое неразумное существо — этого паренька с кухни. Он ведь тоже, по существу, животное, разве что говорить умеет. Нехорошо, товарищ колдун, очень нехорошо.

— Тебе что надо, карга старая? — грубо спросил Гибралтаров, сразу утратив свой лоск.

— За каргу — ответишь, — спокойно отозвалась мадам. — У нас, в триаде, этого не любят. Вот супруг мой, Чжан, стал меня оскорблять и получил автоматную очередь. Правда, он мне уже давно мешал управлять делами. Ну да Бог с ним, вернее, Конфуций! А я ведь, Александр Анатольевич, пришла вас выручать.

Она направила пистолет на Гибралтарова, который стал открывать коробку.

— Сидеть! — предупредила старушка. — Не дергайся. А вы, господин Тропенин, спокойно откройте сейф, наберите шифр кодового замка и верните мне брошь с «Глорией», которую этот дурак Антон потерял в сугробе. А вы молодец! — похвалила она меня. — Придумать такую хитрую комбинацию с мнимым покойником. Как же я сразу не догадалась? Видно, долго не была в России. Люди здесь тоже немного поумнели.

— Что с Антоном? — спросил я. — И с Параджиевой?

— Глухонемая ваша лежит без чувств, не волнуйтесь, — ответила мадам Ле Чанг. — Есть, знаете ли, некоторые точки на теле, которые отключают мгновенно, не зря я почти пятьдесят лет прожила в Гонконге, даже с самим Брюсом Ли чай попивала. А Антошка, кого я, собственно, и в люди вывела, тоже сейчас чаек пьет, но с моим покойным мужем, которого, между прочим, на тот свет и отправил. Встретились два одиночества, как поет ваш Буба.

Я молчал, поскольку не знал пока — что предпринять. Ле Чанг держала под прицелом Гибралтарова, а тот не отрывал рук от коробки, готовый в любую секунду достать эфу.

— А если я не открою сейф? — спросил я. — Код забыл.

— Тогда ваша жена вспомнит, — хладнокровно отозвалась вредная старушенция. — Но это будет более мучительно и болезненно для нее. Мы, в Гонконге, умеем развязывать языки.

«Да что ж они все о пытках и о пытках? Совсем сдурели», — подумал я. Пока в разговоре со мной мадам Ле Чанг отвлеклась, Гибралтаров мгновенно сунул руку в коробку и вытащил маленькую извивающуюся змейку, держа ее за голову. Пасть ее была разинута, язычок высунут, ядовитые зубки поблескивали.

— Сейчас вот брошу тебе в рожу, — сказал фокусник-циркач. — И в один миг околеешь, ведьма китайская.

— Сам колдун! — отрезала мадам, целя из пистолета в лоб Гибралтарова. — Попробуй и получишь дырку в черепе. — Затем добавила: — А чего это нам ссориться? Вы забирайте свои картины, а я — «Глорию». И разойдемся по-хорошему.

— А стоит ли ей верить, подумайте? — вмешался я. — Антона Громыхайлова она уже убила. Теперь очередь за нами. Будет ли она оставлять свидетелей? Одного не пойму: как вы собираетесь отсюда улизнуть?

Мадам Ле Чанг тихо засмеялась. Перевела ствол на меня.

— Буран кончился, — сказала она. — Погода наладилась. А вертолет на что? Я ведь, к вашему сведению, управляю всеми видами транспорта. Сначала спокойно поужинаю, встречу со всеми Новый год, а под утро, когда все уже перепьются, по русской-то традиции, и улечу.

— А мы, выходит, останемся тут коченеть, — добавил я. — Это, господин чернокнижник, и к вам относится.

— Хватит болтать! — заволновался тот, начиная терять самообладание. Да и эфа в его руке извивалась, как пружинка. — Мы еще поглядим, кто тут окоченеет. Открывай сейф и поживее.

— Ну ладно. Как хотите! — решился я. И одернул на себе китель. Все-таки он был мне очень к лицу, жаль зеркала в кабинете нет.

Открыв шкаф, я начал набирать шифр кода в сейфовом замке. За моей спиной, метрах в трех от меня, стояли мадам Ле Чанг и Гибралтаров, настороженно следя друг за другом. Готовые ужалить и выстрелить. Потянув за дверцу сейфа, я просунул внутрь руку и коснулся пальцами холодного цевья «Сайгака». И тут прозвучал гонг к ужину. В те же секунды (а Калистрат стал бить своей колотушкой много раз, видно, на радостях от приближающегося Нового года), я резко развернулся и вскинул карабин. Он у меня всегда заряжен.

Но от ударов гонга оба они вздрогнули, а поскольку нервы были напряжены, то колдун тотчас же бросил змею в лицо мадам Ле Чанг, а бойкая старушка выстрелила ему в лоб. Гибралтаров свалился на пол первым замертво. Китайская охотница за царским бриллиантом немного помедлила: эфа укусила ее прямо в глаз. Она схватилась за голову, выронив пистолет. Успела еще что-то промяукать и даже добавить по-русски немного матюга. А затем и сама рухнула, прямо на чернокнижника.

— Шекспира бы сюда, — пробормотал я, опуская «Сайгак». — Вот уж порадовался бы!

Потом я спрятал карабин обратно в сейф, вновь одернул на себе белоснежный китель, перешагнул через бездыханные тела и вышел из кабинета, заперев за собой дверь. Негоже опаздывать на праздничный ужин.

3

Столы в нашем домашнем ресторане были сдвинуты буквой «П» и покрыты широкими скатертями с бахромой, до пола. Все люстры зажжены, а нарядная елка весело подмигивала разноцветными фонариками и лампочками. Играла торжественная музыка, в мажоре. Хотя я бы сейчас не возражал и против попсы. На душе у меня немного полегчало (хотя, может быть, это и не совсем в христианских традициях, все-таки в кабинете лежали два трупа, а еще один — в номере на втором этаже; я успел заглянуть к Громыхайлову и убедился, что тот тоже мертв, с дыркой во лбу; что же касается Параджиевой, то я привел ее в чувство и она спустилась следом за мной). Но оставался еще один нерешенный вопрос.

— Где Игорь Смык? — спросил я Настю.

— Сама хотела бы знать, — ответила она. — Нам надо было помочь на кухне и в зале, еле управились.

— Не отходи от меня ни на шаг, — сказал я. — Это очень важно.

Калистрат сегодня был распорядителем вечера и тамадой. Он суетился, рассаживал всех по местам за столиками. На подиуме балагурили и веселили публику Дед Мороз, с трубкой во рту, в линялом, найденном среди барахла зипуне, — контр-адмирал Вахрушев, а также его Снегурочка — очаровательная и белокурая Алиса в беличьей шубке.

Волколакский, очутившийся около меня, настороженно спросил:

— Мне послышалось, что кто-то стрелял. Что еще случилось?

— Лопнула склянка с эфиром, — ответил я словами одного из персонажей Чехова. — Сейчас не время объяснять, но главное — все закончилось. И заказчик тоже.

— Ладно, — поняв меня, сказал следователь и перекрестился. — Потом расскажете. Я, честно говоря, смертельно устал от всего этого. Хочется просто выпить и отдохнуть.

— И выпьем! — вмешался Мишель, подходя поближе. — Садись, Олесь, рядом со мной. Накушаемся так, что нас унесут отсюда на руках, как Бэкхема и Зидана. А может быть, я еще смогу сесть за штурвал вертолета и мы даже полетаем.

— Нет уж! — возразил Волколакский. — У тебя скоро свадьба, я не могу рисковать будущими зубавенятами.

— Ах да! — хлопнул себя по лбу Мишель. — Александр, ты еще не в курсе: мы решили с Алисой пожениться. Как тебе эта конструкция?

— Я не возражаю, — улыбнулся я. — Конструкция ажурная и красивая, как Эйфелева башня. Главное, чтобы не слишком быстро развалилась.

— Кто тут моего жениха любимого хочет развалить алкоголем? — спросила Снегурочка, уже спустившись с подиума вместе с Дедом Морозом. — Я вам не позволю! Мое — это мое, а твое — тоже мое. Словом, ты, Саша, и Настя, будете свидетелями на нашей свадьбе. Уже в Москве. Кстати, я вернула амулет с перстнем Мезаривчику, как обещала. Теперь может спать спокойно.

— Попробовала бы не вернуть! — погрозил ей пальцем Мишель. — Пуштун тоже к нам на свадьбу придет, я договорился.

— Тогда уж и Ди-Ди, — ответила Алиса. — Жаль, Гиви утонул, я бы и его позвала.

— А Гибралтаров на что? Он покойников оживлять умеет, — пошутил Волколакский.

— Ему бы сейчас себя самого оживить, — мрачновато отозвался я, но мой голос затерялся в шуме и грохоте хлопушек, которые начали взрывать Калистрат с Настей.

— А мою-то невесту никто не видел? — озабоченно поинтересовался контр-адмирал.

— Она не придет, — коротко ответил я. — И просила больше ее не беспокоить.

— Как же это? — Вахрушев растерянно поморгал ресницами. — А ведь мы… Ну вот, всегда так! Только размечтаешься — и на тебе! Ничего-то у меня в жизни не выходит… Снова, значит, обманулся.

— Не огорчайтесь, — произнес я. — Она, можно сказать, опять вернулась в Гонконг. А если вы не возражаете, примите от меня на память один подарок. Мы ведь с вами почти одной комплекции.

Я снял свой капитанский китель и протянул ему.

— Вам он больше подходит. И по праву. Потому что главное все же, когда у человека есть мечта, а уж корабль-то — тьфу! — всегда найдется.

Растроганный Вахрушев тотчас сбросил ветхий зипун, принял из моих рук белоснежный китель и натянул его на свои плечи. Немного маловат оказался, но по швам не лопнул. Мы все рядом не удержались и зааплодировали.

— Ну вот… — смущенно забормотал он. — Вот… спасибо… Как по мне сшит (хотя это и было неправдой; но где в Новый год правда, а где — ложь?)… Буду в нем щеголять по проспектам, а там, глядишь, и скоплю когда-нибудь деньжат на моторную лодку!

Я все время искал глазами Игоря Смыка, но его нигде не было. Хотя в ресторане сейчас находились почти все. За исключением режиссера Микитчика, которого никто и не хотел бы видеть рядом с собой за столом; Шавкут-ханов, не пожелавших, видимо, праздновать вместе с гяурами; да братьев Гоголевых, раненных революционеров-террористов. Зато пришли даже обмороженные супруги Шиншиловы и Дима Дивов с перевязанным ухом. Выпустили из-под домашнего ареста и Катю Флюгову, она, потупившись, сидела между Эстер и Семеном Авизеэровичем, а за спиной у нее торчали Кука и Кока — телохранители, зыркая по сторонам.

Центральное место должны были занимать я и Анастасия; она уже усаживалась за стол. А я все медлил. Где же Смык? Но не искать же его сейчас по всему «Гостиному Двору»? Я в который раз окидывал взглядом наш домашний ресторан. По левую руку от Насти сидели Алиса и Мишель. Затем Волколакский и подполковница из ФСБ Рогальская-Скоромордова. Далее располагались Евлампия Мнишек (с ручкой и блокнотом, но без «пулемета»), пуштун Мезари Захир, контр-адмирал Вахрушев в белоснежном кителе, чета Шиншиловых, Палясный и оператор Беленький. Правда, он постоянно вскакивал, перебегал с одного места на другое и снимал все на камеру.

Справа от моего стула восседали Флюговы и Димон с болезным ушком, потом все пятеро участников шоу — Криволапов, Фатима, Машенька Турусова, страховой агент Клязьмин и пенсионерка Гусева сразу на двух стульях из-за своей обширной комплекции. Последние три места были «забронированы» за Параджиевой, Калистратом и Адоскиным. Они еще продолжали некоторое время суетиться, но наконец-то тоже уселись за праздничный стол. Лишь тогда и я двинулся к своему месту, еще раз оглядев зал. Но успел сделать всего несколько шагов…

4

Откуда он вдруг выскочил, как бес мелкий из табакерки, такой же взъерошенный и с кухонным тесаком в руке? Потом только я догадался — из-под стола, скатерти с которого свисали до самого пола. Там, видно, и прятался все это время, под ногами у постояльцев, как пес смердящий, не решаясь высунуть на свет свою собачью морду. Но даже мои вальдхунды, Микки и Маус, и то не позволяли себе ползать на брюхе в пыли и среди объедков, которые уже бросали некоторые гости.

Смык схватил Анастасию одной рукой за шею и потащил к окну, размахивая тесаком для рубки мяса, на пропажу которого недавно жаловался Иоганн Яковлевич.

— О, майн готт! — первым же и закричал Адоскин. То ли от испуга, то ли от того, что любимый тесак наконец-то нашелся.

А потом заголосили и все остальные гости. В памяти еще были свежи недавние события, когда Катя Флюгова стреляла в своего отца. Да и дневной инцидент с Машенькой Турусовой и режиссером не мог быстро забыться. И вот — история опять повторялась, в третий раз. И снова в нашем милом и уютном домашнем ресторане. Нет, отель надо немедленно продавать — решил я, но позже; сейчас же, в отличие от всех, я молчал.

В таких случаях никогда не надо орать, этим вы только провоцируете психически неадекватных больных или маньяков. Нужно постараться сделать все, чтобы он сам не испугался и не натворил еще больших бед. Я поднял руки вверх, призывая всех успокоиться и сохранять спокойствие. Потом нажал на кнопку магнитофона, выключая музыку.

— Тишина, тишина! — проговорил Зубавин, поняв мою тактику.

— Садитесь! — добавил и Калистрат.

А Смык стоял возле окна, закрываясь Анастасией. И держал тесак у ее головы. Глазами он вращал так, словно они были у него на шарнирах. Лоб блестел от пота, а подтеки грязи и пыли делали лицо черным. Как будто это был мавр. Сама Настя была бледна, но сохраняла хладнокровие. Взглядом я дал ей понять, чтобы она не предпринимала никаких действий. Но и я тоже сейчас не знал — как поступить дальше. Приблизиться к Игорю было делом нереальным. Оставалось лишь попробовать поговорить на расстоянии. И как-то убедить его опустить тесак.

Но он начал разговор первым.

— Сначала я отрублю ей руку, — произнес он, обращаясь именно ко мне. — Потом изуродую лицо. Затем перережу горло. Так и будет. Это годится?

— Нет, не годится, — сказал я. — Зачем это тебе нужно? Она ничего плохого тебе не сделала. Напротив, все время относилась к тебе хорошо и ласково. Никогда не обижала. Вспомни, Игорь.

— Ну и что? — буркнул Смык. — Это не имеет значения. Выбор сделан не мной. Потом я и за тебя примусь, хозяин.

— А кто тебе «подсказал» этот выбор? Гибралтаров? Так его больше нет. Можешь сам в этом убедиться. Загляни в мой кабинет. Но отпусти Настю.

Я сделал шаг вперед, а Смык угрожающе взмахнул тесаком. Тогда я остановился. Краем глаза заметил, что Волколакский вытаскивает свой пистолет. Но я покачал головой, и следователь спрятал оружие обратно.

— Не отпущу, — сказал Игорь. — И Гурий здесь ни при чем. Хоть живой, хоть мертвый. Мертвый даже лучше. Мы все скоро умрем. Смерть стоит здесь, рядом. Я ее вижу. Она за твоей спиной, хозяин. Оглянись.

Я знал, что сумасшедшие очень впечатлительны, склонны к галлюцинациям и часто видят то, что недоступно нормальным людям. Но кто из нас может похвастаться своей «нормальностью»? Мы тоже порой прозреваем среди простых и обыденных вещей, но не все в это время хватаются за тесак. Оглядываться я не стал. Напротив, я пытался подавить его волю своим взглядом. Но в нем теперь таилась какая-то нечеловеческая сила и энергия. Будто он подпитался от аномальной зоны, которая сама дала мощный всплеск недобрых излучений за эти дни.

— Ответь, зачем ты хочешь нас убить? — спросил я.

— Он так сказал, — произнес Смык и как-то закатил глаза.

— «Он», это кто?

— Он — это он. Тот, кто оставил завещание. Мой предок. Мой дух. Я его глаза и уши, его ноги и руки. Он — это я. А я — это он.

— Понятно, — спокойно сказал я. — И что же он тебе велел?

— Убить вас, хозяев. — Игорь пожал плечами, словно все это было так просто и ясно. Потом добавил: — Об этом написано в его пророчествах. В ночь с 31 декабря на 1 января 2006 года муж и жена, хозяева этого дома, будут зарезаны… Я хотел вас шнурком, как того… Но надо в точности следовать тому, что им начертано. Потому что он все видел и все знал!

Ну как ему было сейчас объяснить, что все это придумано и написано Гибралтаровым? Невозможно. Все равно что доказывать теорему Пифагора лемуру. Но у меня вдруг при упоминании Смыком точной даты начала зреть одна мысль. Причем она могла прийти в голову только русскому человеку, выросшему в современной России. Потому что нигде в мире подобный день не отмечают.

— Игорь, послушай меня внимательно, — произнес я. — Ты должен нас убить — и убьешь, не сомневайся. Я даже соглашусь с этим, поскольку ты прав. Но если ты зарежешь нас именно сейчас, то ты совершишь большую ошибку. Ты нарушишь волю своего предка. И он покарает тебя.

— Как это — нарушу? — удивился Игорь. — Наоборот. Выполню.

В зале стояла тишина, все хранили молчание и даже не перешептывались. Лишь не спускали глаз с меня и Смыка.

— Нет, нарушишь, — повторил я. — Вспомни, когда было написано это пророческое завещание?

— Э-э… ну… В прошлом веке, — отозвался он.

— В позапрошлом, — уточнил я. — Приблизительно в 1850-х годах. Это тебе о чем-нибудь говорит?

Смык не ответил, но почесал тесаком лоб. А я продолжил:

— Тогда, Игорь, был совсем другой календарь. А после 1917 года приняли иное летоисчисление. Григорианское. Время сместили на две недели. Ты же об этом прекрасно знаешь! Поэтому если по-настоящему, то Новый год наступит лишь в ночь с 13 на 14 января. И ты, Игорь, никак не можешь нас убить сейчас. Этим ты просто прогневаешь с воего предка.

— Да, да, — неожиданно поддержал меня Калистрат. — Это ведь и ежу понятно.

— Сегодня никак нельзя, — добавил Мишель. — Придется подождать.

Чтобы они не испортили своей болтовней все дело, я вновь взял управление событиями на себя. Впрочем, Игорь Смык уже вовсю чесал свой затылок острым тесаком. Он сомневался.

— Через две недели мы сами, добровольно придем к тебе и положим головы под нож, — сказал я. — И воля твоего предка будет выполнена по всем законам судьбы.

— A-а… обещаете? — растерянно спросил Смык. — Не обманете?

— Слово тамплиера, — зачем-то сказал я. — Можешь мне верить.

Все присутствующие в зале, буквально все гости с напряжением ожидали окончательного решения Игоря Смыка, маленького несчастного уродца. Это, очевидно, ему вконец польстило.

— Хорошо, — важно изрек он. — Я согласен немного подождать.

И бросил тесак на пол, вонзив его острием в паркет. Затем отпустил Настю. Она подошла ко мне, и я обнял ее. Мы поцеловались. Краем глаза я видел, что Игорь тоже пошел к столам, но по пути Рогальская-Скоромордова прыснула ему в лицо из своего аэрозольного пистолета олеорезином капсикумом. Смык опустился на пол и остался недвижим. Волколакский вытащил из кармана наручники. А Иоганн Яковлевич бросился к своему любимому тесаку. «Что немцу хорошо, для русского — смерть», — подумалось мне. Однако на этот раз пословица не сработала.

5

Не представляю, сколько мы еще проживем на этом свете, каждый в отдельности и все вместе, все человечество, столь похожее на большой муравейник или пчелиный улей? Да и знать особенно не хочется. Меньше ведаешь мирских и людских тайн — крепче погружен в долгий и пленительный сон, когда плывешь в ином времени и пространстве. А большинство людей продолжают спать и наяву. Но не так уж был плох и этот мир, и судьба каждого отдельного человека, если, конечно, он не закоренелый преступник или слуга дьявола. А таких все же значительно меньше на Земле, чем простых и нормальных. Они-то и являются ее солью, и слава Богу, и пусть будет так всегда. По крайней мере, как можно дольше.

Я думал об этом, когда все завершилось. Когда с каждой минутой приближался Новый год. Год новых надежд и волнений. А как может быть иначе? Нельзя оставаться ни в прошлом, ни в настоящем, их попросту уже больше не существует, важно лишь помнить то, что с нами когда-то происходило. Без этих воспоминаний, приятны ли они или горьки, не может быть и грядущего. А тайн и загадок на наш век всегда хватит. Надо лишь уметь разглядеть их за обычной историей.

Мы сидели за сдвинутыми столами, разговаривали, шутили, смеялись. Кто-то украдкой грустил, а кто-то наигранно хохотал во все горло. Так бывает всегда, когда слишком много народу и не все ладят друг с другом. Кто-то всегда останется одиноким в толпе. Молчаливым и задумчивым на празднике. Наверное, таким человеком сейчас был я. Но рядом со мной все-таки были мои друзья. И Анастасия. И когда она тронула меня за руку и посмотрела в глаза, я вновь ожил. И улыбнулся в ответ. Потому что жизнь наша продолжалась…

2004–2005 гг.

Content

Александр Трапезников
ОТЕЛЬ ПРИЗРАК

ГЛАВА ПЕРВАЯ, которая приоткрывает шторы за ночными окнами отеля

ГЛАВА ВТОРАЯ, переходящая от света к тьме

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, не дающая скучать от приезда новых постояльцев

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ, касающаяся истории «Гостиного Двора»

ГЛАВА ПЯТАЯ, с сеансом черной магии, пророчествами и вызыванием духов

ГЛАВА ШЕСТАЯ, в которой начинается шоу «Здравствуй, я твоя Смерть…»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ, повествующая об одном странном дне в отеле «Гостиный Двор»

ГЛАВА ВОСЬМАЯ, в которой одни драгоценности теряются, а другие находятся

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, о топорах, пришельцах, моргах, порно и каннибалах

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ об играх с дьяволом, к чему они ведут и куда приводят

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ, где начинают немного постреливать и рассуждать о всемирном потопе

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ, с некоторыми неожиданными явлениями, в том числе и Семи Братьев

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ, в которой есть место покойнику, но нет времени для рассуждений

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ, где трагикомические события не могут помешать встрече Нового года

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ, которая завершается также и эпилогом