Алексей Смирнов

Малахитовый бегемот.

Фантастические повести

Малахитовый бегемот

1

Бормочущую тишину, где самое место мухам, расколошматила гневная дробь.

Рука, направленная легким эпилептическим разрядом, заколотила монеткой по блюдечку, куда даже самые просвещенные люди не кладут деньги, а только ложат. Дробь получилась надтреснутая, с раздражающим акустическим изъяном. Лицо мужчины, колотившего в блюдечко, исказилось: он оскалил зубы и сверкал глазами, а голову втягивал в плечи - может быть, инстинктивно прятался от возмездия, а может быть, сворачивался, подобно ядовитой змее.

Очередь всколыхнулась, по ней пробежала тепловатая волна облегчения. Бармашов стоял четвертым, и был благодарен мужчине с монеткой, потому что сам никогда не отваживался постучать в блюдечко, куда ложат, и пригласить продавщицу.

- Будет здесь кто-нибудь или нет? - сказал мужчина гусиным голосом. Он проговорил это в пустоту, немного задрав подбородок, и глаза у него тоже были пустые.

Растревоженное коллективное бессознательное оживилось, и Бармашов начал им напитываться. Ощущение было почти приятное. С недавних пор ему стало ближе к семидесяти, чем к шестидесяти, хотя шестерка продолжала лицемерить и приукрашивать действительность. И вот сейчас он, среди изобилия поотвыкнув от очередей, перелетел в прошлое, посмеялся над семеркой, отпихнул шестерку, а заодно и пятерку. Помолодевший в очереди Бармашов развернул плечи, сгоряча вообразив, что вот возьмет сейчас и купит поллитра водки.

Тут-то и народился Мухомор. Длинный, как оглобля, и седой, как лунь, Мухомор считался окружной достопримечательностью. В талонно-карточные времена он выглядел уже глубоким старцем, успешно спившимся. Невозможно было поверить, что он дотянул до третьего тысячелетия. Но он не только дотянул, но и ничуть не изменился, разве ссутулился чуть больше, да лишился последних зубов, а так норовил втереться не то что в новое столетие, но и в самую эпоху Водолея.

Мухомор слыл неприятным скандалистом. Там, где он появлялся, немедленно начиналась драка. Никто ни разу не видел, чтобы Мухомор стоял в очереди. И также никто не видел, чтобы Мухомор явился куда-нибудь без своей увесистой палки. Палка, отметил Бармашов, тоже была прежняя - длинный, серый, кривой сук, владельцу под стать. Сейчас Мухомор уже стоял возле осиротевшей кассы, разевал рот и победоносно потрясал своей орясиной. Только что его, Мухомора, не было, и вот он вырос или, может быть, мгновенно переместился в пространстве колдовским навыком.

Мухомор ритмично вскидывал и опускал сук. Его пасть дымилась, из нее вываливалось и на лету распадалось что-то невразумительное и непристойное.

Неизвестно, почему из всей очереди он выбрал себе именно Бармашова. Старый негодяй ухватил Бармашова за ворот и выдернул из очереди, как уродливую морковину, а сам занял его место, продолжая невнятные гневные разглагольствования. Еще секунда, и его палка опустилось на плечо мужчины, который стоял первым и колотил монеткой по блюдечку. Мухомор дотянулся до него сзади, отпихнув женщин и детей - номера второй и третий. Мужчина присел и вытаращил глаза, глядя перед собой горчичным лицом. Мухомор тупо смотрел вокруг и сыпал проклятиями.

Он начисто позабыл о Бармашове, только что выдернутом. О нем он вовсе не думал, даже когда выдергивал; он расчищал себе дорогу, словно гулял по тропическому лесу, где самое место орудовать если не мачете, то хотя бы клюкой.

А Бармашов, уменьшившийся в размерах, потерянно уходил прочь и с горечью вспоминал, что не взял бы даже чекушки, не говоря о поллитровке, что он опрометчиво нежился в воспоминаниях, тогда как на деле стоял за диабетическим печеньем, которое по неизвестной причине продавали вместе с солеными сухариками к пиву.

Его затопила нестерпимая обида. Годы не защитили его; дворовые хулиганы как лупили Бармашова в детстве, так и продолжали лупить.

- Гад, гад! - кричали сзади на Мухомора. - Гоните его к дьяволу! О Боге подумать пора - а он посмотрите, что вытворяет!

Бармашову больше не хотелось печенья; он, семеня домой мелкими шажками, с новым наслаждением купался в солоноватом озере расстроенных чувств.

...Он выпил пустого чаю; убитый горем, улегся в постель и заснул. Горечь служила приправой к обыденности; Бармашов сознавал, что завтрашнее утро напомнит ему череду многих и многих пробуждений, бесполезных и завершавшихся неизбежным ночным небытием. Он убивался ради разнообразия.

Не зная того, что лучше бы ему напоследок порадоваться, да поберечь стариковское здоровье, не отягощая его пустыми переживаниями.

2

С некоторых пор Бармашов просматривал сны недоверчиво. Участвовал в них небрежно, со снисходительностью, предпочитая наблюдать с безопасного расстояния, которое каким-то непонятным образом удавалось найти в реальности, свободной от пространственных ограничений. Старики спят недолго, но в эту ночь произошло волшебство: Бармашов основательно провалился в исключительно интересный, красочный сон и так увлекся, что пробудился в необычный для себя час, довольно поздний. Он захотел провести рукой по лицу, как делал всегда, чтобы снять истлевающую сонную паутину, и недовольно поморщился: рука не работала - отлежал. В такие минуты всегда возникает карусельный ужас: мнится, что навсегда, что случилось непоправимое, что скамеечка сорвалась с цепей, и ты летишь себе, летишь, вычерчивая первую и последнюю в твоей жизни параболу, но задним умом тебе известно, что это происходит понарошку, что карусель для того и придумана, чтобы поиграть с несчастьем. И рука у тебя тоже отнялась не навсегда, сейчас она укутается в приятный наждак, а потом шевельнется - нехотя, нехотя, да куда ей деваться, уже и берет она носовой платок на пробу, подносит к лицу.

В руке ничто не кололо и не бегало, она лежала плетью. Бармашов нахмурился и решил, что разумнее сесть и поразминать руку сидя. Он крякнул, попытался подняться, но у него ничего не вышло, потому что ему повезло отлежать не только руку, но и ногу. И крякнул он как-то особенно, так, что неплохо было бы повторить и прислушаться. Он начал откашливаться, изо рта побежала слюна; он выругался, однако уста издали беспомощное мычание. И голова показалась ему несвежей, совершенно не отдохнувшей, набитой прокисшим тестом.

До Бармашова довольно быстро дошло, в чем дело, но дошло не окончательно - на том уровне его существа, где он оставался бестолковым растением и только и знал, что перекачивать разнообразные внутренние соки. Мозговые полушария скрестили перед новым знанием алебарды и не допустили в сознание. Но знание протиснулось бочком, потому что левое полушарие держало алебарду лениво и вообще еле выстаивало на ногах. Оно, обескровленное, медленно разваливалось. Бармашов лежал и не мог отогнать от себя Мухомора, который прыжками настигал его и грозил клюкой. В том, что сегодняшнюю беду подстроил Мухомор, он не сомневался. Мухомор обидел его, он разволновался, расстроился, а этого ему никак нельзя, и вот пожалуйста. Точно такая же незадача стряслась на прошлой неделе с тучным и веселым Титом-Степановичем из соседнего подъезда, и Тит-Степанович целые сутки не имел возможности веселиться и наливаться пивом. Пока не прошло. Возможно, Тит-Степанович ползал по квартире, он не рассказывал - иного выхода для себя Бармашов не видел. Повинуясь отчаянию, но не разуму, он неуклюже перевалился через край кровати и шлепнулся правым боком, почти не почувствовав боли от ушиба.

Надо было поставить чайник.

На середине прихожей, куда Бармашов дошлепал, как подранок-тюлень, ему стало ясно, что сделать этого он не сумеет. И неожиданное превращение чайника в запретный предмет огорчил его намного больше, чем собственно рука, нога и язык; ему сделалось до того себя жалко, что он прекратил движение и расплакался. Носик чайника виднелся, но никак не довлел ему; чайник беспомощно ждал, расположившись на плите, и недоумевал, почему такая задержка. А Бармашов, убиваясь по чайнику, вдруг понял, что не сумел бы его вскипятить, не сообразил бы, как это сделать. Он разучился и разводил про себя руками - там, в воображении, они обе разводились отлично; разнообразные вещи порхали перед ним, как будто ими жонглировали: спички, чайник, ложечка, стакан, блюдце - что со всем этим делать? за что браться сначала, за что хвататься потом?

На глаза Бармашову попалась швабра. Череда действий выстроилась перед ним разнузданным строем; завшивленные солдаты готовились бросить шинели и разойтись по домам. Бармашов напрягся и прокаркал последний приказ; солдаты, повинуясь ему по привычке, которую вот-вот оставят, немного подтянулись и взяли равнение на деревянную ручку. Достать рукой, свалить на пол, схватить левой кистью. Первая шеренга, вольно, разойтись. Шеренга разбежалась врассыпную, обнажив новую, такую же недисциплинированную, на исходе терпения. Доползти до входной двери, поднять швабру, расположить под углом, упереть в язычок замка. Голова Бармашова лопалась от напряжения. Он пополз по коридору, пытаясь отталкиваться шваброй; ручка выскальзывала, и он стал работать локтем. Миновал телефон, сделавшийся бесполезным; оставил позади вешалку с пальто, которое больше не понадобится. На пороге остановился в изнеможении, улегся щекой на коврик. Правый ботинок, оказавшийся в виду, превратился в плавучий бот, медленно уплывавший за темный горизонт, откуда не возвращаются. Отдохнув, Бармашов потянулся шваброй и отворил дверь. Дальше ему стало немного проще: он выгрузился на площадку - медленно, сегментами, как полумертвая гусеница. Он собирался постучать в соседнюю дверь, но небеса смилостивились - а может быть, и нет. Соседка увидела его прежде, чем он устроил себе очередной привал.

- Данилыч! Данилыч...

Она сокрушалась и бестолково металась, и вскоре насторожилась вся лестница, захлопавшая дверьми, словно испуганными глазами.

3

Данила Платонович не однажды видел в кино и не раз читал, как герой, которого поразили пулей или ударили дубиной по голове сразу после выполнения опасного задания, терял сознание и пробуждался под спасительными взглядами докторов.

Он надеялся, что нечто похожее произойдет и с ним. Его скромный лестничный подвиг завершится впечатляющим уколом, после которого он провалится в сон, а после он очнется, и все уже будет замечательно.

Соседи жили такими же представлениями.

- Ему надо успокоиться, - твердили они снисходительному доктору, которого синяя форма делала похожим на аккуратного водопроводчика из дальнего зарубежья. - Посмотрите, он нервничает.

Но доктор сказал, что Бармашова никак нельзя успокаивать дальше, ибо он и без того затормозился до опасной черты.

- Рука не работает, нога не работает, - снисходительно и нетерпеливо объяснил доктор. - И голова тоже. А вы хотите, чтобы я его выключил полностью. Да он не оклемается потом.

Поэтому Бармашов увидел и услышал то, что в романах и кинофильмах обычно остается за кадром. Откровенно говоря, это кино, будь оно снято каким-нибудь авангардным режиссером под музыку Шопена, оказалось бы очень скучным. Потому что на протяжении трех часов - обеих серий - ничего не происходило; Данила Платонович просто лежал на возвышенной каталке, на боку, с подложенным под голову пальто. Вокруг стояла гробовая тишина. Бармашову снова хотелось спать, но сон не шел; ослепительный солнечный свет согревал огромное обнаженное окно. На клеенчатой кушетке всхрапывал страшный человек в черной, некогда меховой, шапке. Рот незнакомца был приоткрыт, и Бармашов видел, что у него выбиты зубы, а на колючей щеке запеклась кровь.

Он не гневался на докторов, которые все не шли; ему было ужасно жалко себя - и чайник, оставшийся в опустевшем доме. Он пытался представить, как оно там сейчас, в доме: тоже светло, потому что занавески тонкие, ветхие; в воздухе лениво плавает пыль. Вещи застыли, как будто вышел завод, и только тикают большие часы в виде медовой бочки, на которую улегся сомлевший медведь. Рядом застыл маленький и серьезный малахитовый бегемот, в молодости купленный в сувенирной лавке. Первоначальное просящее выражение на его слепой морде давно сменилось смиренным разочарованием. Он казался Бармашову талисманом, заколдованной вещью, в которой, как в линзе, соединяются добро и зло, давая на выходе жизнь. Кухонный кран плотно завернут, капля собирается за сутки; водогрей выключен, книги вполголоса обсуждают воцарившееся безмолвие. Постель не убрана, и вмятина от Бармашова еще не выровнялась; выдвинут ящик комода, вывалены документы, в которых судорожно рылись амундсены-соседи, искавшие Полюс. Данила Платонович слабо улыбался: он, конечно, вернется домой, и все обрадуется ему, переведет дух, расправит плечи, и даже медведь на бочке приоткроет сощуренный глаз.

Доктор-коротышка вкатился в смотровой кабинет сердитым жуком, на ходу поздоровался, осведомился о самочувствии Данилы Платоновича, ответа не получил и деловито перевернул Бармашова на спину. Он взялся за каблуки и привычным движением сдернул сразу оба ботинка. Ударная ароматическая волна по-стариковски вздохнула и медленно двинулась огибать земной шар. Доктор страдальчески поморщился, извлек из кармана халата молоточек, провел рукояткой по левой пятке Бармашова. Потом, вероятно, провел по другой, Данила Платонович этого не почувствовал. Покончив с пятками, доктор отвел Бармашову челюсть и положил рукоять молоточка в рот, надавливая на корень языка. Попеременно поднял Даниле Платоновичу руки и ноги; правые плюхнулись. Доктор пошел к столу, писать бумагу. Усевшись, он рассеянно включил радио, и Бармашов стал слушать, как негромко поют ему современные, но незнакомые молодые люди. Неизвестный, новый Максим, не похожий на революционного Максима из юности Данилы Платоновича и потому раздражавший его, иронически заливался о том, что "люди больше не услышат наши юные, смешные голоса" и "никогда не вспомнят наши звонкие, смешные имена". И это звучало настолько печально, не без космической мудрости, что даже приятно было примерять на себя - скорее почувствовал, нежели помыслил Бармашов, с неохотой признавая правоту анархического Максима нового образца. Да! Слушали, а больше не услышите! А что вы думали? Крутится-вертится шар голубой. Не цените, что имеете - плачете, потерявши...

...Но никто не плакал, потерявши. Никто не слушал и не думал, не ценил, не имел.

Зато кто-то вошел, остался позади Бармашова, и вошедшего не было видно; он затеял разговор с самопишущим доктором, и Бармашов понимал обоих отлично, зато участвовать в разговоре разучился. Он уяснил одно, важное: нога у него больше ходить не будет - скорее всего. И рука ничего не сделает, и вряд ли он в обозримом будущем - которое, кстати сказать, для него резко укоротилось - сможет что-нибудь говорить.

Это был неожиданный поворот событий для Данилы Платоновича, доказывавший многообразие мира, но для кого как, кому-то и такие повороты успели до смерти надоесть, и доктору - в первую очередь. Всем вокруг было ужасно скучно.

4

Бармашов лежал неподвижно, и мухи присаживались ему на лицо деликатно, ненадолго, каждая в свою очередь.

Любовь эти насекомые не крутили, а гадко вымалчивали.

Бармашов чувствовал, что где-то за кадром начинается зловещая возня. Он явственно слышал шуршание шариковых авторучек, заменившее перьевой скрип. Вне сферы его внимания и влияния творилась некая дополнительная история его жизни, которой уготовано было в скором времени выйти на главную магистраль взамен истории основной, завершившейся. Найдутся специально обученные люди, которые распечатают его квартиру и заберут нужные документы; никто не станет лечить его в этой больнице вечно. Настанет день, когда его попросят покинуть ее гостеприимные стены и переселиться в другие, не менее хлебосольные. Хорошо, что он не завел никаких животных; с другой стороны, этих питомцев заменяли ему чайник, бегемот, часы с медведем, самодельная ручка на цепочке для слива - все это были живые существа, своим дыханием создававшие неповторимую атмосферу его жилища.

- ГусенИчные пошли... - победоносно промычали за столом, установленным в центре палаты. - ГусенИчные...

Там резались в домино и с огорчительной удалью припечатывали к скатерти, расписанной яблонями и грушами, парные шестерки, которые выздоравливающий рассудок уже понемногу ассоциировал с гусеничной военной техникой. Утраченные связи восстанавливались; таблетированные дворники усердно расчищали некогда проторенные мозговые дорожки.

Бармашов скосил глаза и увидел на соседней койке старика, лежавшего при откинутом одеяле. Тот немедленно зацепил черные сатиновые трусы, отвел штанину и показал колоссальное багровое яйцо.

- Адамыч, - донеслось из-за стола. Говоривший не обернулся и продолжал сидеть к старику спиной. - Заканчивай стриптиз, надоел. Не порти нам новенького.

Бармашов благодарно прикрыл глаза. Яйцо напугало его, хотя и не расстроило; он многое отдал бы за способность выразить признательность словами. Доминошник повернул голову и приветливо посмотрел на него:

- Отдыхай, Данилыч. Через недельку переберешься за стол, мы с тобой сыграем.

Это был цветущего вида мужчина в спортивном костюме. Огромный краснолицый здоровяк с громовым голосом, повадками опытного гиппопотама и выраженной склонностью к верховодству. Бармашов уже запомнил его фамилию: Яцышев Олег Олегович, староста четвертой палаты. В больнице все звали Яцышева Грушей за то, что он, по его собственному признанию, когда-то работал в ГРУ. Но там не сложилось что-то, и он перешел работать полковником в милицию. Груша ничего не рассказывал об этом эпизоде, хотя всем хотелось узнать, почему его так вот запросто отпустили в милицию, а не сожгли в печке и не расстреляли в подвале. Любой паралитик с навсегда отказавшими мозгами понимал, что если в ГРУ что-то не складывается, то это очень плохо для фигуранта. Прозвище "Груша" Бармашов тоже запомнил, но что-то пока мешало ему разобрать, где имя, а где фамилия, и не отчество ли это.

- Ну да, - поддакнул водопроводного вида мужик, игравший напротив и странно растягивавший слова. - Он еще девятую навестит. Там Галю завтра высаживают в кресло.

- Мы тебя женим, Данилыч. Ты не возражаешь?

Данилу Платоныча - да и не только его - почему-то предпочитали называть Данилычем, повинуясь странному и не такому редкому обычаю вылепливать из имени отчество. Очевидно, причиной тому служило незримое парение либо ангела, либо идеального прообраза, носивших такое же имя: Данила, но больших, чем Данила. Это был, вероятно, гипер-Данила, эфирная квинтэссенция всех Данил, и несовершенная земная тварь могла состоять с этой сущностью лишь в отношении сыновства и отцовства, с уклоном в сыновство.

Данилыч попробовал улыбнуться, и это ему почти удалось - одной половиной лица.

Груша в эту секунду победил: достроил фигуру. Он не обрадовался, потому что иначе и не бывало - просто вздохнул, как если бы справил нужду.

- Скоро обед, - сообщил он в никуда.

Время в палате измерялось приемами пищи.

- Тебе телевизор видно, Данилыч? - осведомился Груша.

- М-м, - сказал Бармашов.

Водопроводный мужик уже поворачивал маленький телевизор, стоявший на тумбочке. По экрану побежала серобуромалиновая рябь, и тот взялся за тараканьи телеусы, напоминая лозоходца, который ищет скрытый источник живительного эфира. Усы нацеливались то в левый угол, то в правый; старый Адамыч радостно отбивал такт. Бармашов протестующе замычал: не стоит трудиться ради него, он хорошо видит кусочек картинки. Но мужик увлекся поиском и уже позабыл, зачем ищет.

- Папонов!

Карликовая и мордастая сестра-хозяйка, лишенная талии, но украшенная высоченным колпаком в половину своего роста, вошла и подняла трость.

- Папонов, ты мне распишешься за нее. Сможешь?

Только теперь Бармашов заметил, что Папонов двигается не совсем обычно: правой ногой загребает, правой рукой не шевелит, прижимает ее к груди.

- Спрашиваешь! - проскандировал тот. - Я тебя всю ночь по сеновалу гонял.

- Ой, да иди ты, - скривилась хранительница трости.

5

Адамыч умер на следующее утро.

Яцышев, сильно расположившийся к Бармашову, шепотом рассказал, что у старика была тяжелая сердечная недостаточность.

- Весь опух, - объяснял Груша. - С головы до ног. И даже не почесался, пока яйцо не сделалось как арбуз. Вот тут он переполошился! Обратил внимание! Главный симптом, есть повод озаботиться... Ну, помянем!

Староста держал палату в отменной строгости. В иных отделениях еще в незапамятные времена, еще даже до постройки больницы началось и не закончилось пиршество, которым компенсировались разнообразные хвори. Этого Груша не допускал, и поминать Адамыча распорядился символически, слабой вишневой наливкой, которую разливал лично и следил, чтобы никто не хлебнул лишнего.

Бармашов лежал и ждал, когда ему передадут пластиковый стаканчик. Он был неприятно ошеломлен скоропалительностью здешних событий. Только что Адамыч показывал яйцо, и вот уже преставился, и не особенно шумно, а вроде как между делом. И вынесли его скоренько, завернув в простыню; ходячие покинули палату, и смотреть остался один Бармашов. Он увидел, что простыни здесь служат еще и саванами, и ему стало неприятно отдыхать и выздоравливать на собственном саване. Существо Бармашова, не спрашивая позволения у развалившегося мозга, выразило протест и помочилось, словно хотело себе доказать, что покойники лишены возможности замарать невеселые белые одежды. За это существо получило ворчливый нагоняй, но только через час, когда его пришли кормить и развлекать судном, подсунутым под одеяло.

- Ты, Данилыч, повремени, - сочувственно сказал Груша, отказывая Бармашову в стаканчике.

Ну, не больно-то и хотелось.

"Данилыч", задетый отказом за живое, лишенный власти даже в такой разливательно-развлекательной мелочи, попробовал пожевать губами и вдруг сложил себе новое слово: Бегемотыч. Ему показалось, что малахитовая статуэтка, покинутая в остывающей квартире и появившаяся перед умственным взором, едва заметно кивнула в ответ. Данила Платонович застыл, ибо понял, что к нему вернулась творческая способность к словообразованию. Оголодавшие и обмороженные мысли-солдаты сумрачно стягивались к полевой кухне, возвращались. Конечно, он не додумался до метафизического гипербегемота, которому малахитовый приходился отпрыском и принимал от имени, суффиксом оскромнившись. Но он бы не додумался до гипербегемота и прежде, когда был здоров, потому что никогда не отличался богатой фантазией.

Тем временем Груша заел наливку конфетой и подмигнул:

- Я ведь тоже диабетик, Данилыч. Не огорчайся, скоро и мой черед настанет...

В коридоре послышались рассерженные шаги, ворвался длинный доктор, очень похожий на молодого Мухомора:

- Яцышев, ети твою мать! Давление двести, а он жрет, ну надо же!

А протобегемот увеличивался, тогда как Бегемотыч не изменялся. Протобегемот вытягивал вместо трав памятное волокно, наворачивал на себя и, постепенно уподобляясь веретену, начинал сочетать в себе ранее не сочетавшееся: современную песню про смешные голоса с именами, которых больше никто не вспомнит и не услышит; одно далекое, фантастическое майское утро, когда "Данилыч" пробудился в поезде и обнаружил, что мимо него проплывает застенчивая вывеска: "Останкино"; яркое цветастое платье и хохочущее лицо, которые он с тех пор не забывал ни на миг, да нынешние события, которые еще не превратились в память, а только укладывались небрежными кольцами - как будто оборвалась веревка, на которой висела вся жизнь Бармашова, и падала с небес, и скоро выгрузится оттуда полностью. И обнаружится кончик, где ни малейшего следа обрыва, а только аккуратный срез, произведенный парками-мойрами, тремя сестрицами, которые прядут под окном.

...Бегемота купили тогда же, гуляя по городу. Бегемот приобрелся сам по себе, не имея смысла; перейдя в собственность Бармашова, он принял на себя смысл, он закутался в смысл. Он съел содержание того дня: вывеску, поезд, платье. Множество предметов, которые окружали влюбленных, готовы были сделать то же самое и наперебой предлагали себя в памятную собственность. Дом не положишь в карман, и небо не положишь, и улицу не засунешь, но бегемот поместился. Потом все растаяло, однако зернышко, сидевшее в глубинах бегемота, оставалось живым.

Бармашов отвлекся от умосозерцаний, поймав на себе пристальный взгляд Яцышева-Груши. Взгляд был настолько серьезен и задумчив, что "Данилычу" сделалось жутко, и он поежился левой половиной туловища.

"Данилыч" закрыл глаза, и платье, надуваемое ветром, вновь устремилось по Цветному Бульвару, прижимаясь к кавалеру; и Бармашов дотронулся до тонкой руки, и к нему повернулось лицо, от которого ничего не осталось, кроме счастливой улыбки, и солнце светило для них, прислушиваясь к обворожительному перестуку острых каблуков.

6

- Послушай, Данилыч, - сказал Груша.

Он выбрал момент, когда Папонова увели на гимнастику, и они остались наедине. Койка Адамыча застряла на стадии промежуточного комплектования: матрас, впитавший тысячу смертей, изнеможенно растянулся над сеткой.

- Я кое-что слышал, Данилыч. Хреновые у тебя дела.

Бармашов теперь не лежал; он сидел, привалившись к жидкой подушке, откуда вот уже два десятилетия валом валили перья.

Он обнадеживался, но не особенно: зашевелилась нога, совсем чуть-чуть. Наметилась речь, которая ограничивалась несколькими словами, самыми корневыми и важными, неистребимыми, обозначавшими суть бытия. Это были матерные слова. Усеченное "бля", созревшее еще в приемном отделении, было первой, с позволения сказать, ласточкой; потом прилетели и остальные птички. Данила Платонович был целомудренный человек, никогда не ругался и в страшном сне не мог предугадать, что настанет час, когда от него сохранится только это - затаившееся, оказывается, краеугольным и философским камнем соблазна и преткновения в фундаменте его рассудка. Во всяком случае, не выше цокольного этажа.

- Так вот, Данилыч, - продолжил Груша. - Я слышал, что тебя оформляют в интернат. Ты ведь один живешь? То-то и оно. Сейчас к тебе потянутся разные доктора, но не лечить, а записи делать...

"Данилыч" молча смотрел на него. Потом выпалил:

- Бля.

Он хотел сказать другое - сообщить, что это несправедливо, что он еще и недели не лежит. Новый язык оказался очень емким, экономным и выразительным. Груша понял его прекрасно.

- Вот именно, - кивнул староста.

Груша побарабанил пальцами по клеенке и вдруг нахмурился: сунул руку за пояс спортивных штанов, вытащил позабытую и расплющенную мокрую ватку с алым пятнышком. Ему только что сделали укол.

- Жаль мне тебя, Данилыч, - Груша потянулся и подоткнул Бармашову одеяло. - Ничего-то у тебя не останется, все отберет заботливое государство. У тебя какая-нибудь родня есть?

Тот мыкнул и помотал головой.

- То-то же. Думаешь, твоего согласия спросят? - Бармашов так не думал, но надеялся. - А как же ты возразишь, коли молчишь? Да хоть бы и разговаривал - за тобой же ухаживать придется всю оставшуюся жизнь. Вон, посмотри на Папонова: он и то еле ходит, а ведь еще молодой.

По щеке Данилы Платоныча поползла одинокая слеза. Правая половина лица значительно разгладилась, и капля беспрепятственно упала на вытянутую майку. Протобегемот беззвучно орал, разевал свою пасть в мире прообразов; его малахитовый дериват возбужденно топтался на месте, догадываясь о близкой несправедливости. Возбуждение бегемота передавалось остальным вещам, и все они в сознании Бармашова пустились в круговорот; завертелись гибельным колесом. Больница была совсем рядом, в паре кварталов от дома, рукой подать, но Бармашов не умел подать рукой. Он видел себя выходящим на улицу, спешащим домой; видел, как прыгающими руками отпирает дверь, вбегает, валится на диван и переводит дыхание, как будто ускользнул из-под сачка опасного сновидения.

- Я вот что решил, Данилыч, - Груша сделался предельно серьезен. - Я к тебе долго присматривался. По-моему, ты человек правильный. Вот я и подумываю тебе пособить. Знаешь ведь, где я работаю? Кивни, если знаешь.

Данила Платонович послушно кивнул.

- Молодец. Хочешь, я и тебя устрою работать в милицию?

Бармашов смотрел на него тупо.

- Ну, понятно, - ласково расцвел Груша. - Думаешь, я потешаюсь над инвалидом. Напрасно! Я не шучу...

Тот пришел в движение и принялся делать непонятные пассы левой рукой. Теперь лицо Бармашова было не тупым, а просто перекошенным. Непосвященный человек мог бы решить, что это от возмущения.

- Я все возьму на себя, - Груша понял его с полужеста. - Ничего не нужно подписывать, никуда не нужно ходить. Будешь сидеть дома. Уход за тобой мы организуем, людей будешь видеть... ну, не самых лучших, - загадочно добавил полковник. - Но ты же понимаешь, Данилыч, с кем нам приходится работать, милиционерам.

В голове Бармашова вертелась тем временем дано его донимавшая, очень разумная мысль: что же делает тут, в этой многопрофильной срани, полковник милиции? Ему что же - негде лечить гипертонический криз? Неужели здесь лучше, чем в больнице МВД или каком-нибудь закрытом госпитале?

- Я и залег-то сюда ради этого, - признался Груша, умевший, очевидно, читать мысли. Благо мысли у его собеседников бывали чаще всего предсказуемые. - Стал бы я валяться среди тараканов с каким-то давлением! Я кадры присматриваю. Вернее, кадра.

- Ебать, - ответил Данила Платонович, что означало согласие.

7

Очень, очень давно Бармашов был интересным мужчиной. Зато теперь он выглядел удивительным хрычом. Огуречная, абсолютно лысая голова; лошадиное лицо; круглые глаза изумленного филина, четыре глубокие горизонтальные морщины на лбу. На лице - выражение идиота, секундой раньше усевшегося на гвоздь и собравшегося намочить штаны.

Груше достаточно было взглянуть на него единожды, чтобы понять: колоритная фигура. Собирательный образ, объединивший лики хрычей, которых опытный Груша когда-либо знал и каких мог вообразить. Символ и знак надвигающегося распада. Такая личность окажется вне подозрений. Нужно быть параноиком, чтобы не поверить этим несчастным толоконным глазам, затянутым пленкой. Нужно быть ангелом, чтобы не соблазниться и не надуть это слабоумное существо, когда оно напрашивается.

При взгляде на самого мордастого Грушу никто бы не заподозрил, что перед ним стоит хитрый и ловкий кадровик, умеющий подбирать себе команду без всяких заграничных советов. Это было у него врожденное, звериное. Никто и никогда вообще не учил Грушу таким вещам, как "команда", "организационный тренинг" и "сетка кадров", он до всего дошел самостоятельно, ведомый инстинктом. И очень удивился бы, узнав, что цивилизованный мир понаписал об этом множество бесполезных книг. Ему было достаточно одного взгляда, чтобы уверенно сказать: вот это - вечный зам, идеальный персонаж второго плана; не лидер, однако незаменимый исполнитель. А это - мозг. А это - руки и ноги. А это - творческое лицо, нуждающееся в известной свободе действий и стало быть, в поблажках, не вполне от мира сего. А это - жертва.

Жертвой был Данила Платонович.

Первоначально Груша наметил себе Папонова, но то был деятельный дурак, да еще и с инициативой, сочетание гибельное. Поэтому полковник погулял по этажам, пристально всматриваясь в лица - искаженные, унылые, придурковатые, потерянные, жалкие, светящиеся дурным оптимизмом, излишне одухотворенные, слишком овечьи, слишком козьи, слишком коровьи... В Бармашове он угадал правильные пропорции. Немного того, немного другого и очень много третьего. Третьим для Груши числилось отчаяние.

Он уже видел, что Бармашов произвел его в божественный чин и преданно ловит каждый звук, идет ли тот из гортани или из живота.

- Ты, Данилыч, сомневаешься, - говорил Груша, возбужденно прохаживаясь по палате и медленно заводясь от перспектив. - Это простительно. Думаешь, что уже ничего не сумеешь. Боишься, что придется бегать и стрелять, а у тебя не получится. Что ты не сможешь даже просиживать штаны в кабинете. Не волнуйся! Стрелять тебе не придется... Ты будешь жить дома, как и жил. Инвалидность, льготы - все это мы тебе оформим в два счета. У тебя будет только одно орудие: коробочка с кнопочкой. Одну-то кнопочку, большую и толстую, ты сможешь нажать?

Данила Платонович согласно кивнул. В белесой щетине на его подбородке подсыхала слюна.

- Вот и покажи, как ты это сделаешь. Представь, что у тебя коробочка с кнопкой. Как ты будешь нажимать?

Бармашов застенчиво улыбнулся. Это было просто даже для него, ему стало неловко. Указательным пальцем левой руки он так надавил на одеяло, что стало больно спрятанной под ним ноге.

- Молоток! - Груша потрепал его по плечу. - Вот и все!

- Мммм, - сказал Бармашов.

- Что дальше? - отозвался полковник. - Дальше к тебе пожалует группа здоровья... Отряд бронированных богатырей, спецназ. Твоя миссия закончится. Но она не такая уж безопасная, Данилыч, - Груша изобразил на лице внезапное беспокойство. - Понадобятся крепкие нервы. Потому что ты будешь работать приманкой. Но лучше же быть подсадной уткой, чем подкладной?

Груша умел плоско пошутить, когда требовалось.

В глазах Данилы Платоновича обозначилось напряженное ожидание. Оказывается, риск все-таки есть, потому что милиция. Без риска никак невозможно, дело ясное. Зато ему усиленно кивает и поддакивает протобегемот, полностью утешенный.

- Д-да, - вдруг вырвалось у Бармашова.

Груша восхищенно всплеснул руками.

- Ну, Данилыч! Мы с тобой еще наделаем дел.

8

Полковник Груша Яцышев оказался могущественной фигурой. Добродушное подобострастие, с которым военные как действующие, так и отставные, относятся к лечащим докторам, слетело с него начисто, едва он заполнил своей тушей добрую половину маленькой каморки заведующего. Обычно такие пациенты, когда их посылают на клизму или в барокамеру - как повезет - отдают честь, или воинское приветствие - как им будет угодно - и отвечают "Слушаюсь!", а потом разворачиваются и полустроевым шагом выходят в коридор.

Идиллия. Беспрекословное повиновение.

Не дай бог только, если что-то пойдет не так.

Если клизмы не окажется под рукой или сломается барокамера.

Но сейчас перед заведующим, который вдруг резко сократился в размерах, стоял не дебил-отставник, а сильно отягощенный полномочиями действующий оперативник. Поэтому всякие "Слушаюсь" остались в прошлом, как и сомнительный криз, не то действительно имевший место в жизни Груши, не то разыгранный по системе Станиславского вплоть до давления-двести.

Заведующий предпочитал не связываться с Грушей.

Был у того гипертонический криз, не был - дело темное. Скорая помощь доставила полковника, когда давление у него уже стало очень хорошим. А уж зачем товарищу полковнику понадобилось оставаться в больнице вместо того, чтобы уехать обратно домой, заведующий выяснять не собирался. Груша был услужлив, громогласен, оптимизировал унылую больничную атмосферу, являл собой положительный пример благополучного выздоровления и вообще казался полезным, равно как и опасным. Заведующий помалкивал и ждал, когда полковник сам заведет разговор о выписке. Он же, как и положено приличному медику, умывал руки.

- Слушай, Семеныч, - добродушно обратился к нему Груша, не здороваясь. - У нас в палате лежит старикан, Бармашов фамилия. Данила Платоныч. Данилыч наш.

- Лежит Данилыч, - осторожно кивнул тот. - Что с ним?

- Пока ничего. Но тут пошел звон, что ты его думаешь в интернат оформить.

Заведующий недоуменно развел руками:

- А куда же я его дену? Еще неделя, и он будет ползать по палате, за стеночку держаться, и это - все. Больше рассчитывать не на что. У него никого нет, он помрет в своей квартире.

- Не дадим, - возразил Груша с обнадеживающей и ясной улыбкой. - Наше ведомство берет его на поруки. Мы его починим, как огурчик, - добавил он, не совсем понимая себя самого.

Заведующий, позорно урезанный до заурядного отчества, откинулся в кресле. Ему вдруг сделалось абсолютно все равно. Он с легким сердцем отправил бы на луну и Грушу, и Данилыча, и всю больницу.

- А и прекрасно, - сказал он гадючьим голосом. - Забирайте его, пожалуйста. Может, еще кого прихватите?

Груша хохотнул:

- Не мельтеши, Семеныч. Может, и прихватим, если развернемся.

Фраза кольнула неприятной двусмысленностью.

- Послушайте, - Семеныч метнулся вперед и улегся грудью на стол, будто качался на качелях. - Как это так "вы берете"? Может быть, вы и бумаги мне подпишете, опекунство оформите?

- Да считай, что уже. Знаешь ведь, что бывает сын полка? А у нас будет отец полка. Ты свои кляузы в дом престарелых порви и выкини, ладно?

Заведующий задумался. Может быть, этот Бармашов - какой-нибудь ветеран МВД. Или, что еще хуже, ГРУ. И возмущенное богатырское братство, поющее в голосе Груши басовой струной, брызнет прямо сейчас.

- Ему осталось лежать две недели, - Семеныч поймал взгляд полковника и поправился: - Ну, три. В общем, сколько понадобится. Напишите заявление на мое имя. Если не заберете и он тут пролежит до второго пришествия, мне придется защищать жопу. Она у меня давно железная и даже ржавая, а все-таки своя.

Только сейчас он заметил в руках у Груши целлофановый пакет. Полковник торжественно поставил сверток на стол, и тот почему-то не упал, а прилично и узнаваемо офигурился.

- Выпьешь, Семеныч, за мое хорошее здоровье. И за Данилыча.

"Земля ему пухом", - едва не сорвалось у заведующего с языка.

9

Данила Платоныч оставался в уме достаточно, чтобы понимать: с ним происходит чудо, здесь и сейчас. Чудеса, вопреки расхожим представлениям, нередко бывают лишены ослепительности. Они маскируются под серую обыденность и остаются незамеченными. И только от лица, очутившегося в эпицентре чуда, зависит, будет ли оно воспринято как таковое или причислится к череде причин и следствий. Чудо, даже спасительное и доброе, не особенно хочется признавать чудом. Потому что если оно истинно, то возникают основания полностью пересмотреть жизненный уклад и вести себя в согласии с вновь открывшимися обстоятельствами. А на такие вещи согласятся немногие. Тем временем чудо бледнеет, как радуга, и отступает за полог естественного течения жизни, и в лучшем случае остается в памяти слегка зудящей прорехой на месте выпавшего логического звена.

Данилу Платоновича, однако, в эту прореху засасывало.

Его жизнь уже изменилась, и преобразование еще не закончилось - наоборот, оно близилось к кульминации.

Груша не обманул Бармашова: никакой стрельбы. Это не означало, что Бармашов не окажется в эпицентре опасных событий - более того, он сам сделается этим эпицентром, уравнявшись в качестве камня соблазна с прилепившимся к нему непристойным словом. Этот тандем в известной мере представился символичным, когда Груша объяснил Даниле Платонычу, как именно тот будет играть роль наживки.

Бармашов лежал на родной, облегченно поскрипывавшей под ним кровати, укрытый родным стеганым одеялом до подбородка. В изголовье, на табуретке, стоял стакан клюквенного морса, который Груша собственноручно принес и поставил. Сам Груша временно поселился в кухоньке, на раскладушке.

- Поживу у тебя, пока не кончится организационный период, - бодро сообщил Груша. - Присмотрю за тобой. Дальше тебе, можно сказать, помогут...

Бармашову не понравился тон, каким было намечено это блаженное дальнейшее. Но чайник деловито посвистывал на старенькой плите, медведь дремал под часовое тиканье, а бегемот стоял с непроницаемым видом и личным примером призывал хозяина к такому же малахитовому спокойствию.

Полковник Яцышев всячески старался напустить на себя приличествующую случаю озабоченность, но это давалось ему с трудом. Очевидно, лечение пошло Груше на пользу, здоровье грозило разорвать его на пышные мясные куски.

- Видишь ли, Данилыч, - Груша смотрел в сторону и без надобности размешивал морс ложечкой. Предварительного согласия Бармашова было недостаточно, старика следовало посвятить в тонкости. - Оперативная обстановка такова, что на рынке жилья царит полный беспредел. Одиноких пенсионеров травят пачками. Гипнотизируют, спаивают, морят голодом. Появилась особая услуга: пожизненный уход в обмен на жилье. Сколько, по-твоему, протянет такой бедолага, если опекуну светит квартира? По моим наблюдениям - не больше полугода. В нашем РУВД создано специальное подразделение для борьбы с такого рода преступностью. Но это очень ловкие и осторожные гады, их трудно поймать с поличным. И мы решили, что нам нужен немощный, безобидный, зато бесстрашный помощник. Тебе, ты сам понимаешь, терять нечего. Если тебя оформят к инвалидам, ты там протянешь ноги через те же полгода. А здесь будешь состоять на казенном довольствии плюс пенсия.

- М-м-м, - произнес Бармашов будто мечтательно. - Блядь, ебать.

- А это наша забота, - отреагировал Груша. - Кнопки отменяются. Обойдемся без кнопок на коробочках, на технику фонды не выделили. И тебе проще. Достаточно постучать в стенку, как только почувствуешь неладное. Ну, я не знаю - у чая привкус какой-то особенный, или водку тебе принесут и будут настойчиво предлагать. Твоих соседей уже выселяют в зону повышенной комфортности. Со следующей недели там будет жить засада. Ты стучишь, и через минуту твоих недоброжелателей уже заковывают в браслеты.

Данила Платоныч пошевелился, запрокинул заросший подбородок, задрал кадык и воззрился на бегемота, спрашивая совета. Ему показалось, что тот на миг приоткрыл и медленно прикрыл глаза. Слепота не мешала скульптуре пребывать с Бармашовым в постоянном мистическом контакте. "А ведь не так уж я стар", - вдруг подумал Данила Платоныч, рассеянно отслеживая смеющееся платье, неизменно служившее фоном его раздумьям. Кто сказал, что он отстрелялся? И что сказала бы она, когда бы узнала, что он, герой ее короткого романа, ответил Груше отказом?

- А пока за тобой буду ходить я, - повторил тот.

Данила Платоныч поморщился, сделал усилие, помощь отверг и кое-как уселся на кровати. Он посмотрел на полковника прямо и смело. Груша немного двоился у него в глазах, но не слишком. Бармашов протянул ему левую руку, имея сказать, что готов заключить сделку. Груша машинально протянул правую, и вышло черт-те что.

10

Время ползло, и быт налаживался соответственно. Груша подарил Бармашову ходунки: нечто вроде тележки с тугими колесиками. Данила Платоныч вставал, брался одной рукой за поручень и осторожно катил-шагал в прихожую, в кухню, где вещи приветствовали его и робко интересовались: не слишком ли велика опасность, на которую согласился домохозяин? Не перейдут ли они в собственность злых людей? Помойка для всей этой утвари была таким же загробным кошмаром, как преисподняя для живых - геенна в обоих случаях.

Груша нисколько не мешал Даниле Платонычу, и тот временами начинал даже недоумевать: и как это вышло, что он не сожительствовал с Грушей всегда? В доме воцарилось общее приподнятое настроение; кипучего оптимизма полковника хватало на всех. Груша мало того, что ходил за Данилой Платонычем, как обещал, но и подкармливал его, развлекал очень смешными историями про аресты, изолятор временного содержания и Владимирский централ, автоматически переходя на песни о последнем. Принес проигрыватель, чтобы смотреть цифровое кино, но оказалось, что телевизор у Бармашова очень старый и не умеет этого делать. Полковник ничуть не расстроился и пересказывал Бармашову кинокартины так живописно, что выходило едва ли не лучше, чем на экране.

Между тем незримые метаморфозы, происходившие за стеной, завершились. Прежде там проживал кто-то, кого Бармашов недолюбливал. Этот невидимка имел обыкновение внезапно взрыкивать и неразборчиво реветь, словно в шутку пугал кого-то маленького. Иногда Бармашову удавалось расслышать испуганный писк. Потом ревун так же внезапно замолкал. Эти всполохи досаждали Бармашову своей беспорядочностью и бессмысленностью. Ничто, бывало, не предвещало грозы, и вдруг бушевало: убывало с работы, какое-то время сидело тихо, чем-то ужинало, а потом приходило в вокальное настроение - и начиналось.

Теперь за стеной воцарилась волнующая тишина.

Лежа без сна, Бармашов старательно прислушивался: не скребется ли что. Ничто не царапалось, в засаде участвовали записные молчуны.

- М-м-м, - промычал однажды Данила Платоныч, показывая рукой на стену и пожимая не то плечами, не то животом.

На это Яцышев ему подмигнул.

- Не веришь? А вот мы посмотрим сейчас.

Он подошел к стене и с размаху ударил в нее кулаком, после чего с видом фокусника сел на кровать.

- Ждем, - сказал Груша.

Ждали недолго. Не прошло и минуты, как входная дверь вместе с косяком вывалилась в прихожую, а из клубов едучей пыли выросли два здоровяка, похожие на роботов из будущего, вооруженные автоматами и ножами.

- Отставить, - Груша щелкнул секундомером, который, оказывается, спрятал в кулаке. Он произнес это вовремя, потому что тревога не была объявлена учебной.

Бармашов сидел в оцепенении и думал о погубленной двери. Он рано успокоился. Он тешил себя иллюзиями на тему замечательности своего будущего с ограниченными возможностями, но в глубине души всегда знал, что прежняя жизнь осталась за чертой. И опасность, грозившая чайнику, часам и бегемоту, никуда не исчезла. Она лишь отступила под предлогом маневра и теперь нащупывала бреши в обороне.

11

Груша натаскивал Данилу Платоныча ежедневно.

Полковник съехал с квартиры, ныне оперативной, но продолжал регулярно навещать Бармашова. Когда съезжал, закатил отвальную: из-за стенки пришли вооруженные соседи, которых он пригласил, и в под торжественные тосты состоялась не менее торжественная передача Данилы Платоныча с рук на руки. Закусив огурчиком собственноручного посола, Груша наказал бойцам являться по первому требованию живца. Один удар в стенку должен был означать бытовую надобность, два - боевую.

- Один и два, - втолковывал раскрасневшийся Груша Бармашову. - Усваиваешь? Иначе так и будем двери чинить.

Данила Платонович уже восстановил пошатнувшуюся было способность считать до десяти, но все равно взволнованно мычал и отплевывался, когда с языка его слетало опротивевшее бранное слово. Он хотел показать, что ему неловко беспокоить воинов по пустякам: заварить чаю, поднять с пола размотавшийся туалетный рулон, заправить в пододеяльник одеяло, погасить свет.

- Не комплексуй, Данилыч, - Груша пренебрежительно махал рукой. - Они на то и приставлены. Если понадобится - и колыбельную споют. Это же ненадолго, скоро у тебя появятся профессиональные опекуны...

И все зловеще заусмехались, и начали перемигиваться, а Бармашов ощутил, как его желудок сдавила чья-то ледяная горсть. Там, внутри него, тоже кто-то тренировался, восстанавливался после тяжелой болезни, разминал ему желудок, как маленький мячик для лечебных физкультурных упражнений.

- А... ну, это... - стараясь говорить, Бармашов боднул воздух. Не во что упереться рогом, никакого сопротивления, всюду провал. - Блядь, блядь, блядь...

- Боится, что не успеет постучать, - объяснил Груша оперативникам. И вытянул губы трубочкой, раздумывая над ответом. - Ничего не поделаешь, - ответ был один, неутешительный. - Нельзя, Данилыч, подстраховаться на все случаи жизни. Надо оставить лазейку и для судьбы. А кто тебе обещал, что риска не будет вовсе? Милиция есть милиция, со всеми вытекающими...

- Мозгами, - весело договорил один оперативник и сразу смолк, напоровшись на пасмурный взгляд руководителя отряда. Груша имел право шутить, а вот остальные - нет.

- Тренируйся! - полковник дружески хлопнул Бармашова по опущенному плечу. - Анекдот помнишь? То-то. Чтобы выиграть в лотерею, надо хотя бы купить билетик.

И они ушли, хорошенько прибрав за собой, тщательно вымыв посуду и вернув стаканы на прежнее место, в буфет.

Когда квартира опустела, Данила Платонович, держась за стенку, доковылял до разоренной постели, сел и принялся сверлить взглядом бегемота. Он бы охотно подержал в его руке, но для этого приходилось пересечь комнату, а Бармашов уже смертельно устал. Бегемот стоял, слегка пригнув голову.

Данила Платоныч рассматривал его и не без удивления отмечал, что пропитывается совершенно иными чувствами, не похожими на любовные и нисколько не ностальгическими. В нем расцветала мстительная ярость, разгорался ледяной огонь. Если кто-то вычеркнул Бармашова из списка живых и деятельных, то допустил непоправимую ошибку. Данила Платонович в полной мере воспользуется выпавшей ему возможностью и, несомненно, победит других людей, вдруг ставших сильнее Бармашова.

Возбужденные мысли завели его в дебри, где жили одни восклицательные знаки и многоточия. Увидев, что делать им в этой глуши нечего, мысли разбрелись кто куда, и осталась одна взбесившаяся пунктуация. Вместе с нею, молодцом среди овец, отплясывало то самое непобедимое слово.

12

Объявление заработало очень быстро.

Газета еще куталась в пачки, нераспакованная, и киоскеры только прицеливались ножницами, чтобы разрезать шпагат, а телефон уже бился в истерике.

Груша снова сидел рядом с Бармашовым, восторженно улыбался и отвечал на звонки. Он представлялся племянником из Иванова, который счастлив посидеть с дядей, и жить с ним вечно, и даже умереть с ним в один день, но дела вынуждают его вернуться домой.

Телефонная трубка щебетала, каркала и квакала. Данила Платоныч вытягивал шею, прислушивался, и Груша легонько толкал его в любопытствующий подбородок, чтобы не сопел.

Кандидаты не устраивали Грушу. Уже позвонили десять человек, и всем было отказано.

- Рыба играет, ходит кругами, - объяснил полковник. - Я говорю про крупную рыбу. Всякая сердобольная мелочь лезет, хотя такая же хищная, только о метрах мечтает. У меня, дорогой мой товарищ, профессиональный нюх. Я щуку чувствую. Але! Да! Точно так! У вас что, насморк? Нет, будьте здоровы... Я в смысле - прощайте. Ваш голос не вызывает у нас доверия...

Слушая его, Данила Платонович понемногу завелся. Охваченный азартом, он сидел вплотную к полковнику и почесывал себе череп здоровой рукой. Люди, которых Груша отбраковывал, начинали его раздражать. Куда они лезут? Он уже не довольствовался образом неопрятной, хищной и хамоватой охотницы за квартирой. Воображение распоясалось. Ему хотелось увидеть откровенного разбойника: волосатого, свирепого, с кривыми ножами в обеих руках. А если это будет женщина, то пускай демоническая: в красной косынке, с полуперекушенной папиросой в золотых зубах.

Двенадцатый звонок заставил Грушу прислушаться внимательнее. Он не перебивал, а только хрюкал с некоторым сомнением. В трубке удвоили напор, и Бармашову казалось, что там спрятался влюбленный кузнечик: стрекотание невидимой собеседницы слилось в длинную неразборчивую трель.

Грушино хрюканье прекратилось, и Груша сдался, замурлыкал.

- Хорошо, Полина Львовна. Мы очень рады с вами познакомиться. Запишите адресочек и приезжайте...

Бармашов замер. Скоро он увидит настоящую преступницу. Мало того - останется с ней наедине, нос к носу. Обманчиво и соблазнительно слабый. Половина рта у Данилы Платоныча сложилась в коварную улыбку. Груша положил трубку, встал, широко потянулся. Для убедительности он подразделся: не особенно свежая майка, вытянутые на коленях тренировочные штаны, огромные китайские - контрабандные-конфискованные - тапки в виде собак, выглядывающих из почтовых конвертов.

- Опытная няня, - объявил он. - Полина Львовна - медсестра с тридцатилетним стажем. Сильно верующая дама, и ее глубоко взволновал наш призыв. Но только жить ей почему-то негде.

- М-м-м, блядь, - задумался Бармашов.

- И не говори, Данилыч. Вот не везет хорошим людям - и точка! Ну, теперь у нее все наладится... Она так считает.

Груша ходил по комнате, похохатывал и время от времени дергал головой, будто в недобром изумлении, и малиновые щеки мотались туда-сюда. Он превратился в пружину затвора. Создавалось впечатление, что он лопнет, не дождавшись няни.

Телефон зазвонил в тринадцатый раз, и Груша снял трубку, придавил рычажки, а трубку оставил лежать.

- Кто рано встает, тому Бог подает. Вакансия занята, - сказал он весело телефону, который притих в ужасе. Операция, назначенная к началу вот-вот, постепенно раскрылась и стала понятна всем предметам домашнего обихода. До сих пор звучали сплошные разговоры - тревожные, безусловно, но страшное выжидало в неопределенности. Его не было видно. Обозначалась идея страшного, Протострашное, над которым раздумывал протобегемот, но мир материальных вещей сохранял известную беспечность. Теперь в комнате потемнело. Темный ангел медленно проплыл за окном, и крылья его, простершись, ненадолго застыли; повеяло смертью не понарошку, а по-настоящему.

Данила Платоныч сидел на кровати бесстрастно, подобный статуе. Груша умышленно не побрил его, не подмыл, не вычистил зубы и даже покормил не особенно щедро, чтобы в глазах поселился голодный блеск. Страдание Данилы Платоныча обогатилось дополнительной достоверностью. В зрительном зале погасили свет, умолкли подготовительные брюшные вздохи из оркестровой ямы. Дирижер, объявившийся в световом пятне, поклонился, вскинул руки и замер.

13

Полина Львовна, медсестра со стажем, мгновенно заполнила собой квартирку Бармашова, да так, что даже могучему Груше пришлось подвинуться.

Это был сгусток энергии, божество нескончаемой бодрости, генератор болтливого оптимизма. Среднего роста, кубических очертаний, в заломленном зеленом берете она, не раздеваясь, волчком понеслась по жилым квадратным и кубическим метрам. Атмосфера задрожала от восхищенных рукоплесканий, Полину Львовну радовало все - даже веник, которым особо пользовались, когда отключали воду и унитазный бачок иссыхал; даже самый паралич Данилы Платоныча.

- Какие мы молодцы! - нахваливала она беспомощную руку, поглаживала дрожащую ногу. - Давно я не видела таких молодцов! Мы с вами славно заживем! У нас дело быстренько пойдет на лад!

Полина Львовна деловито повернулась к полковнику, который следовал за нею хвостом, не поспевал и находился в состоянии почтительной оторопи.

- Он ведь соображает? - осведомилась она деловито. - Юрист не откажется бумагу составлять? Впрочем, у меня есть надежный человечек, и если нужно...

- Нужно! - воскликнул Груша. - Обязательно, обязательно пригласите вашего человечка, - и он сглотнул слюну. - Мы заплатим. Не хочется, знаете ли, мороки, а то ведь начнется кошмар с этими юристами. Я их с детства ненавижу.

- Дедушка! - окликнула Бармашова Полина Львовна. - А ну-ка, давайте деятельно участвовать! Вашу квартирочку обсуждаем, не чью-нибудь. Будем составлять бумагу. Завещание. Вы не против?

- Блядь, - сказал Бармашов.

Полина Львовна шутливо погрозила ему пальцем.

- Я помогу, - суетливо вмешался Груша. - У меня доверенность есть. Я все документы достану, какие нужно, вы только назовите.

Он очень похоже изображал родственника, бесконечно довольного перспективой скорого избавления от обузы, но вместе с тем сострадательного. Полина Львовна, печатая шаг, вступила в кухню.

- Это таблеточки? - прищурилась она на разноцветные пузырьки. - Что же мы тут кушаем, какие лекарства? - Обнаруживая высокий профессионализм, она принялась снимать пузырьки со стола один за другим, подносить к глазам, а маленькие круглые очки уже взлетели на лоб. - От сердца. От диабета - у нас диабет, вот оно как. От головы. От давления. Для давления... Ну, ничего, - она облегченно вздохнула. - Все это мне прекрасно знакомо, все я знаю, во всем разберусь. А что же вы сами не поучаствуете, за квартирку-то? - неожиданно спросила Полина Львовна у Груши.

Тот вытянулся во фрунт и радостно гаркнул:

- Рад бы стараться, но не имею возможности! Отягощен семейством. В Иванове, городе невест. Видит око, да зуб неймет. Не могу отсутствовать. Жильем обеспечен.

Полина Львовна смотрела на него подозрительно. Но в итоге что-то про себя решила и отказалась вдаваться в детали.

- Мы это оговорим на бумаге, конечно, - заметила она. - Поймите меня правильно, люди бывают разные. Потом начнутся претензии, притязания...

- Блядь, - снова вырвалось у Бармашова при слове "потом".

- Клянусь, - Груша сделался очень серьезным. - Клянусь не притязать. Претензий не будет. Мы все оговорим непременно, меня нет, меня никогда и не существовало.

Он отвел Полину Львовну в угол и там зашептал:

- Не по-божески это, ужасно стыдно, и мне себя загрызть хочется, честное слово, но знали бы вы, как он мне надоел! - Груша закатил глаза. - Не представляю, как вы с ним поладите. Капризный, сволочной, вредный... возьмет и нагадит нарочно, если что ему не по нраву.

Бармашов не был ни капризным, ни сволочным, но полковник наказал ему таковым стать. Чтобы не затягивать операцию и побыстрее спровоцировать финал.

- Ничего страшного! - вскричала Полина Львовна и легонько ударила Грушу в грудь. - У меня нервы крепкие. У меня не похулиганит. У меня все, которые безобразничают, через пять минут становятся шелковые.

Груша немного присел, нырнул под ее толстую руку и гусиным шагом прошел на свободу. Он выпрямился и начал смущенно переминаться с ноги на ногу.

- Тогда... Вы позволите удалиться? Я ненадолго, пока вы тут устраиваться будете, то да се. Душа истомилась, - признался он, снова шепотом. И нанес себе по горлу щелчок.

Желание заботливого брата не вызвало в Полине Львовне никакого отторжения.

- Конечно. Идите. Это тоже нужно, - она заговорила отрывисто, одобрительно-агрессивно, как будто вела с кем-то спор. - А как же иначе? Мы разве не люди? Все люди.

Она возвратилась в состояние неистового волчка, и у Данилы Платоныча потемнело в глазах. Но верный Груша, прятавшийся за ее спиной, корчил рожи, и Бармашову полегчало. Груша обеими руками зажимал себе рот и уморительно давился хохотом. Вся его туша сочилась восторгом, на лбу выступила роса. Полковник побежал одеваться, и Бармашов подумал, что на сей раз тот сказал Полине Львовне чистую правду. Операция началась блестяще, и Груша намеревается навестить соседей, чтобы выпить у них за успех и обсудить виды на будущее. Несомый невидимыми крылами, он выпорхнул из квартиры, не попрощавшись.

Полина Львовна резко остановилась перед Бармашовым и уставилась на него, уперев руки в бока. Слабое тиканье часов превратилось в оглушительный перестук часового механизма, присобаченного к бомбе.

14

Данила Платонович не находил в себе способности думать о чем-то другом, кроме как о способе, которым его начнут убивать. Больше всего на свете он теперь боялся подушки. Он догадывался, что Полина Львовна, договоренность с которой была подписана головокружительно быстро, не станет в него стрелять или выбрасывать из окна, не будет и резать. Насчет окна он, правда, не был вполне уверен: подоконники низковаты. Старичок может высунуться, чтобы подышать воздухом, и вывалиться. Но задушить его подушкой намного удобнее, и Бармашов, будь его сила и воля, спрятал бы все подушки, включая ту, на которой спал сам. Особенно беспокоила его маленькая думочка, черная, атласная, доставшаяся от мамы, с вышитой малиновой розой. Если накрыть Бармашова этой думочкой, то он не успеет ударить в стенку.

Не спрятать ли под матрацем нож? Груша строго-настрого запретил ему самовольничать, это во-первых. Во-вторых, Полина Львовна уверенно вела хозяйство и рано или поздно заглянула бы под матрац. По правде сказать, с Данилой Платонычем почти еженощно происходили урологические казусы, и матрац теребили постоянно, перестилали, воркующим голосом укоряли Данилу Платоныча и сразу же намекали, что ему не следует огорчаться из-за таких пустяков. Скоро все кончится. Полина Львовна была уверена, что Бармашов понимает этот обещанный конец как неизбежное выздоровление, но тот делал иные выводы и приходил в уныние.

Через несколько дней после вселения Полины Львовны выяснилось, что новое место жительства ей все больше и больше нравится. Данила Платоныч содрогался, видя, как эта коварная женщина заводит часы с медведем и обрабатывает бегемота влажной тряпкой. То, что эти предметы не выскальзывали у нее из рук и терпели лживую ласку, Бармашов расценивал как измену.

В своем общении с квартировладельцем, которому не так уж долго осталось владеть квартирой, но все-таки - неопределенно долго, и потому утомительно долго, Полина Львовна избрала традиционный стиль: бодрое ворчание-воркование, уместное как в доме для престарелых, так и в яслях. Она исправно ухаживала за бестолковым Бармашовым, играла с ним в развивающие, по ее мнению, игры, варила отвратительные супы, которые он поедал через силу, с ложечки, умышленно кивая на левую руку - якобы он не умеет держать ею ложку, но это была неправда. Еще Полина Львовна регулярно звонила Груше, и тот многочисленными техническими средствами добивался иллюзии междугородного звонка, тогда как на деле частенько сиживал за стенкой, сосредоточенно кивал в ответ на доклады Полины Львовны и потихоньку прыскал в огромный убийственный кулак.

Данила Платонович постепенно разочаровывался. Он видел себя важнейшей деталью сложного капкана; он, в конце концов, был залегендированным агентом. Он даже сумел убедить себя в предпочтительности своего нынешнего состояния. Он хотел сгореть, как свеча. И в то же время не хотел. Временами ему гораздо сильнее хотелось сидеть по-паучьи, на окраине паутины, и злорадно посмеиваться над идиотскими мухами. Все чаще говорил он себе, что силен. О том, что он всемогущ, Данила Платоныч пока еще не говорил. Но неуклонно приближался к этому выводу. Таких агентов не было нигде и никогда, он первый. Он уникален, и его имя войдет в милицейские учебники. Его будут называть в одном ряду с Матой Хари и Кимом Филби, через запятую; о нем снимут многосерийное кино.

Но вот входила Полина Львовна с тарелкой борща - жуткого, багрового клейстера, и начинала набивать Бармашова этим рискованным блюдом. Миражи рассеивались, и Данила Платоныч ударялся в бесславную физиологию.

Поэтому он замер от восторга, когда краем глаза - тем, с которого сохранилось зрение - усмотрел, как Полина Львовна, воровато оглядываясь, меняла таблетки в баночках. Пилюли были похожи между собой, и подмена осталась бы незамеченной.

Задыхаясь от возбуждения, Бармашов дважды постучал в стенку. Неслышно заревел бегемот, заурчал медведь, свистнул чайник, шлепнулся веник. Милицейский отряд ворвался в квартиру, когда Полина Львовна несла Даниле Платонычу таблетку в одной руке и воду - в другой. Полину Львовну сбили с ног, уложили ничком и заковали в наручники. Она только кричала, как это свойственно злым и разоблаченным людям: "Ненавижу, ненавижу!" И билась, подобно змее, что казалось удивительным при ее контурах, но фальшивая шкура сползла с нее, как с той же змеи, а под шкурой обнаружился клокочущий черный ад.

15

Многие люди с колыбели убеждены в своем могуществе, но эта убежденность таится, не доходя до ума, разуверенная и запуганная мировыми явлениями, которые совершенно с нею не согласуются. Нужен толчок. Нужна, если угодно, инициация в той или иной форме, и это хорошо понимают даже отсталые дикари. В конце концов, употребление в пищу райского яблока тоже было инициацией, за которой потянулись все остальные посвящения с озарениями.

Еще накануне Данила Платонович просыпался и приходил в ужас от того, что проснулся.

Теперь он ликовал, как дитя. Всходившее солнце, напоминавшее макушку великана, который медленно поднимается с корточек, сулило ему приятные сюрпризы, предупреждало о новых победах. Бармашов окончательно поверил, что в немощи он обрел силу, о какой не мог и мечтать, когда пребывал в добром здравии.

Груша объявил ему благодарность перед строем. Все было очень серьезно. Пришли вооруженные соседи, выстроились перед постелью Данилы Платоновича, вытянулись в струну. Груша вышел на середину комнаты, раскрыл адрес, прочел скупые казенные слова. Тем важнее они прозвучали для Бармашова: он сумел впечатлить даже Канцелярию, собирательный образ. И Канцелярия признала его заслуги, и коротко, отрывисто поклонилась ему.

- Вы задержали опытную преступницу, товарищ Бармашов, - Груша говорил официально, да только из глаз его струился добрый свет, и Бармашов понимал, что даже официальность призвана доставить ему удовольствие. - Вы действовали оперативно. В подъезде уже дожидались сигнала сообщники злоумышленницы. С большими чемоданами, - многозначительно пояснил Груша. - В общем, благодарю вас за службу, Данила Платонович.

Полковник протянул ему правую руку для взаимопожатия. Бармашов снова неловко вцепился в нее своей рабочей левой.

Он захотел ответить: "Служу Советскому Союзу", но вспомнил, когда слова уже готовы были сорваться с его обложенного налетом языка, что полагается говорить "Служу России", и переделывать пришлось уже на ходу, а речь не поспевала за мыслями, и все закончилось "ебаной блядью".

- Теперь, - сказал Груша, - мы с вами можем выпить наливочки, товарищ Бармашов.

Данила Платонович уже сообразил, что наливочка эквивалентна повышению в звании. В его голове сверкнула отчаянная мысль. Он поднял руку и медленно погладил себя сперва по одному плечу, потом по другому. Надежды на том, что полковник его поймет, было мало. Но Груша понял. У человека не так много потребностей, чтобы полковник ГРУ, пусть и бывший, не сумел в них разобраться.

Он погрозил Бармашову:

- Ты, Данилыч, непростой старик! Но и я не пальцами изготовлен...

Груша перевернул лист, взял новый, поднес к лицу Бармашова.

- Сможешь прочесть?

Тот виновато замычал: нет, не сможет.

- Так я и думал, - вздохнул Груша. - Это, Данилыч, еще один приказ. Ты ведь у нас ефрейтор запаса, верно? Данным приказом ты производишься в лейтенанты. Автоматически, минуя всякую промежуточную шелупонь.

Бармашов впился глазами в китайскую грамоту. Может быть, оно и правда, а может быть, и нет. Кто его знает, что там написано. Может быть, это вообще бухгалтерская ведомость на аванс. Но подобные мысли приходят в здоровую голову, а здоровая голова не пойдет на такие изощренные и опасные операции с недвижимостью. Груша попросту отказал бы здоровой голове. Зато больная голова запросто может обойти прапорщика и сделать головокружительную карьеру, всего-навсего постучав кулаком по стене. Бармашов перевел взгляд на бегемота и мысленно произвел его в сержанты; потом присвоил звание капитана часам и медведю, одно на двоих; очередность воинских званий перепуталась, как перепутался алфавит и нарушился счет; Данила Платонович плохо помнил, кто за кем следует, и понимал только, что не властен над высшим офицерским составом, да и его перепутал со старшим.

Чтобы не мучиться, он, человек сугубо штатский и вдруг, как это часто случается в преклонные годы, воспылавший страстью к солдатчине, призвал на военную службу все, что находилось в доме, единым списком. Бегемота он поставил полковником, которому подчинялись все, даже веник-генералиссимус, и выше которого был только сам лейтенант Бармашов. Предчувствия, окрашенные торжеством, имевшие одуряющий привкус наливки, возбудили Данилу Платоновича, и ему пришлось лечь полежать. Квартира ожила; судебно-карательные идеи, отяжелевшие от праведного и мстительного коварства, готовы были овеществиться и расползтись по углам, их следовало немедленно поставить под ружье. Бармашов понял, что сделался хозяином положения, грозой лиходеев, фигурой незаменимой. В известном смысле - монополистом. Пожалуй, он мог бы даже продиктовать кое-какие условия, но ему больше ничего не было нужно. Мухомор, потрясавший палкой, продолжал пританцовывать среди разорванных мыслей, но давно уже слился с гудящим фоном, и Бармашов его не выделял. Он не терял надежды со временем дотянуться и до Мухомора.

16

Галина Тихоновна и Полина Львовна были похожи как две капли спитого чая. Данила Платонович подумал сперва, что началось наваждение и виновата болезнь. Правда, Галина Тихоновна не была медсестрой, зато она дослужилась до старшего бухгалтера. К пузырькам и таблеточкам она пошла сразу с порога, даже не раздеваясь. Остановилась над ними в кухне и постояла, будто очарованная. Данила Платоныч караулил ее, осторожно выглядывая из дверного проема. Он воображал себя опытным разведчиком и следил, как полагается. Но видел большей частью Грушу, которого новая хищница еще не успела оттеснить человеколюбивым энтузиазмом на вторые роли. Груша художественно ныл, стараясь говорить вполголоса - чтобы, дескать, не услышал Бармашов. Галина Тихоновна отрывисто взлаивала: да, да. Потом по квартире прокатилась тугая волна: Галина Тихоновна вздохнула. Ей все было ясно, и ее все устраивало. Она обернулась и восхитилась, увидев, что Бармашов самостоятельно стоит и смотрит.

- Какие мы молодцы! - взревела она.

Данила Платоныч едва не прыснул. Страха не было, он сменился сладостным предвкушением. Данила Платоныч жалел об одном - что он не в состоянии потереть руки. В душе его запела диковинная птица; песня была без музыки, но со словами: "Погоди у меня, гадина". Других слов не было, и эти четыре повторялись, как если бы из болота бодро вытягивали протобегемота, с обнадеживающим вдохом на запятой.

Галина Тихоновна сообразила снять пальто. Она прибыла уже с чемоданами.

Закружился смерч, имевший в середке очередное деятельное кубическое-кубышечное существо, а Бармашов проковылял к окошку и отвел занавеску. Во дворе на скамейке расположились незнакомые мрачные личности. Молодые люди со злыми лицами курили, плевали, быстро и мелко пили пиво и бросали ответные взгляды на окно Данилы Платоныча. Тот загорелся желанием спуститься и всех перебить или арестовать: он начнет, махнет красным платком, а люди Груши - поддержат.

В Бармашове зашевелилась инициатива. К чему затягивать разоблачение? Можно приблизить финал. Достаточно сделать так, чтобы Галина Тихоновна потеряла терпение. Где-то в отдалении, за домами, прогромыхал чудовищный грузовик, и здание задрожало вместе с квартирой, и дрогнул, затрясся малахитовый бегемот. Бармашову пришла в голову странная мысль: бегемот умышленно притянул машину, чтобы дрожью своей показать солидарность и согласие. Держась за стенку, Данила Платоныч приблизился к бегемоту и впился в него взглядом. Веки у бегемота были устроены так, что ему принципиально не удавалось посмотреть в ответ. Напруженный и озабоченный, бегемот собирался с силами, готовясь направить в подарок Даниле Платонычу новое телепатическое послание.

Бармашов намочил постель. Галина Тихоновна стоически переменила белье и бросила ему веселый упрек. Данила Платоныч отозвался широкой улыбкой и расплакался. Груша смотрел на него восторженно: он обо всем догадался. Бармашов играл превосходно, и никакой Станиславский не отказался бы поверить его игре. Потому что верь или не верь, а простыня была мокрая. Получив новую, Данила Платоныч немедленно испортил и ее тоже. Галина Тихоновна поджала губы и обошлась без упреков; она изображала непринужденность, но лицо ее превратилось в маску. Груша, хоронясь за няниной спиной, показывал знаками, что нужно продолжить это занятие, и даже вносил собственные предложения. Когда Галина Тихоновна принесла Бармашову воды, тот выбил стакан и с удовольствием назвал ее блядью.

- Вы его простите, - виновато попросил Груша.

- Ах, что вы, - отозвалась Галина Тихоновна. - Я трех мужей похоронила, и все они были вот такие, как он.

Данила Платонович и полковник обменялись многозначительными взглядами.

17

Прошло две недели, и Бармашову показалось, что в супе что-то плавает.

Тот подернулся радужной пленкой, какая бывает в луже после бензина или мазута, Данила Платоныч не особенно хорошо разбирался в технических жидкостях. У него никогда не было автомобиля, и он побаивался техники.

Подумав немного, он решил, что кашу маслом не испортишь, и перевернул тарелку. Застыв самодовольным изваянием, он высокомерно наблюдал, как Галина Тихоновна вытирает пол и собирает осколки.

- Падла такая, - бормотала Галина Тихоновна. - Я тебя, суку, покормлю из лохани.

Она отвесила Бармашову затрещину, отошла на несколько шагов и радостно засмеялась.

Данила Платоныч искусно разыграл смертельную обиду. Ему не было больно, и он тоже засмеялся, но смех маскировался универсальным плачем, который все чаще открывался по любому поводу. Галина Тихоновна не понимала, что квартировладелец веселится. Она показала ему кулак:

- Вот где ты у меня будешь! Поганка старая... Вот гад!

Стоило ей удалиться в кухню, как Данила Платонович потянулся вперед, до предела вытянул шею и увидел все, что хотел: Галина Тихоновна меняла таблетки в пузырьках. В отличие от Полины Львовны, она не ограничилась подменой и накапала какую-то прозрачную жидкость в металлическую миску. Бармашов никогда не ел из этой посудины, он хранил в ней объедки для дворовых кошек. Но теперь туда повторно наливали суп.

Облегченно вздохнув, Данила Платоныч дважды треснул кулаком по стене. Галина Тихоновна не успела ничего сделать. Она отрезала кусок хлеба для Бармашова, горбушку - нарочно ее, конечно, чтобы ему было нелегко грызть. Она стояла, вооруженная ножом, когда люди Груши громовыми голосами приказали ей ложиться на пол. Вошел сам Груша, чтобы лично произвести арест.

Галина Тихоновна метнулась к окну, чтобы выброситься оттуда, но ее уловили специальной сетью.

Бармашов остановился на пороге кухни. Он опирался на палку, благодаря чему воображал себя сверхчеловеком, то есть Мухомором. Подражая Мухомору, Бармашов поднял палку, чтобы ударить бившуюся в сети и визжавшую Галину Тихоновну в отместку за суп, но упал, лишившись опоры.

- Силовые захваты - это потом, потом, - приговаривал полковник Яцышев, оттаскивая Данилу Платоныча обратно в комнату, держа его под мышки.

Он уложил Бармашова на кровать и недоверчиво предложил вертеть для ордена дырочку, чем тот и занялся. Занятие оказалось не из легких; уставшие от окопного существования мысли-солдаты взбунтовались и вовсю братались с идиотизмом. Поэтому Данила Платонович лежал, сосредоточенно ковырял себя пальцем в районе пупа и одновременно прислушивался к зычным взрыкиваниям, полетевшим из кухни: там началось предварительное дознание с элементами следствия, суда и неминуемой кары.

- Во дворе! - причитала Галина Тихоновна. - Во дворе они ждут!

- Сигнал! - ревел Груша. - О каком сигнале вы уговорились?

- Платочком! Платочком махну из окна!

- Иди и махни!

Плачущая Галина Тихоновна, которую временно освободили из сети, прошла мимо Бармашова, на ходу приговаривая: "Хороший, хороший мой, прости меня глупую дуру, меня попутал бес". Она остановилась возле окна, отвела занавеску и несколько раз махнула засморканным платочком.

Минутой позднее с лестницы донеслись уверенные шаги. Как потом узнал Бармашов, вошли злые молодые люди с отравленной водкой, паяльником и молотком; с ними был нотариус - без оружия, но с портфелем.

В прихожей началась свалка, взорвалась светошумовая граната. Данила Платоныч закрыл глаза, подобрал палку, заботливо уложенную Грушей рядышком, и начал наносить неотразимые удары. Он вступил в воображаемую ролевую игру. Осатанелые призраки носились над ним, а он их гонял.

18

Прошло время, и по малинам и притонам поползли нехорошие слухи. Говорили, что в городе завелся страшный человек, от которого не возвращаются. Он рядится под обычного фраера и придает своему жуткому логову вид соблазнительной квартиры. Никто не знает, как он выглядит, потому что братва исчезает бесследно. Уже четыре банды, на счету которых был не один десяток домов и квартир, ушли на дело и канули в неизвестность. Никто не чирикнул, никто не прислал маляву. И привлекательность недвижимости пошла в уголовной среде на спад.

Странно, но эта потревоженная действительность совпала с воображаемым миром, который выстроил себе Данила Платоныч. Конечно, лишь в самых общих чертах. В обоих мирах Данила Платоныч был грозен. На этом сходство заканчивалось, ибо разрозненным фантастическим эпизодам всемогущества не удавалось выстоять против густой паутины причин и следствий, опутавшей настоящую жизнь. Так соприкасаются две окружности. Слияние ограничивается точкой, но в эту точку могла уместиться скромная биография. И еще оставалось место для нескромной.

После Галины Тихоновны к Бармашову явились и у него поселились Вера Васильевна, Анастасия Петровна, еще одна Полина Львовна и Федор Николаевич. Федор Николаевич - пожилой негодяй, прямо-таки силком внушавший доверие - был все же мужчиной и оказал серьезное сопротивление при задержании, а потому непоправимо пострадал.

Теперь Данила Платонович установил капкан на Марию Михайловну. Драматургия достигла высокого профессионализма, все действия Бармашова стали отточенными. Мария Михайловна уверенно приближалась к краю пропасти.

В последний день ее опрометчивого проживания при своей особе Данила Платонович по уже установившейся привычке выглянул из окна, увидел злых молодых людей, томившихся на лавочке. Один был пониже, другой был амбал, откровенный дегенерат; оба пили пиво и посматривали на окно Бармашова. Тот сделал вид, будто выглянул просто так, побужденный старческим слабоумием. Оглянулся: все шло по плану, Мария Михайловна возилась с лекарственными пузырьками, меняла таблеточки. Она заметила, что Бармашов смотрит и понимает. Плоский северный блин, служивший Марии Михайловне лицом, разломился тонкой улыбкой.

- Ыыыы, ыыыы, - закричал Данила Платонович, разыгрывая беспомощность. Он навалился на палку всем телом, сдвинул брови, дрожал весь целиком.

- Вот так, мой милый, вот так, - говорила няня. - Сейчас полежишь, а потом мальчики придут.

Затягивать постановку не имело смысла. Бармашов победно каркнул и дважды ударил в стенку. Мария Михайловна уставилась на него в тревожном недоумении. Не успела она по-настоящему испугаться, как ее уложили на пол, и вошел Груша, державший перед собой амбала, который был согнут под углом о девяноста градусах и мелко семенил. Руки амбала были заведены назад и закованы в наручники, лицо превратилось в раздавленную гроздь черного винограда. Напарник амбала был без сознания, его волокли волоком.

- Бежать хотел! - громыхнул Груша, и бойцы вторили ему раскатистым хохотом.

Тут послышался конно-кавалерийский топот каких-то посторонних сапог. Груша громыхнул еще что-то, на сей раз обеспокоенно, однако не успел ничего сделать. В квартиру-западню повалили незнакомые люди, одетые в камуфляж, броню, резаные чулки и каски. Грушу уложили на пол рядом с амбалом, и то же самое проделали над его отрядом - который оказался ни в чем не повинным и был оправдан уже на следующий день.

Полковник Яцышев пытался оказать сопротивление, но ударный сапог надавил ему на голову, и Груша замолчал.

Вошел поджарый незнакомец в дешевеньком костюме; от незнакомца пахло простым табаком и носками. Под мышкой у него была кожаная папка. Он был похож на утомленного волка в исполнении художника из "Мурзилки".

- Вы арестованы, полковник Яцышев, - объявил незнакомец. - И вся ваша банда - тоже.

- Ыыыы, блядь, - кричал Бармашов, совершенно растерянный.

Незнакомец оценивающе поглядел на него.

- Наслышаны о вас. Вы молодец, товарищ Бармашов, вы в рубашке родились. Как, по-вашему, поступали эти мерзавцы с вашими сиделками? И с их подручными? Они брали с них колоссальные деньги, обещали отпустить. Вот оно как. Заманивали, арестовывали, вымогали суммы. И убивали. Денег у тех было много, недвижимость - доходное дело. Разве не так, полковник Груша?

Груша смирно лежал на полу, надутый и обиженный.

И тут у Данилы Платоновича от волнения прорезался сравнительно членораздельный вопрос:

- Как... как... со мной?

Волкообразный пленитель Груши поднял брови.

- Что будет с вами? А ничего. Все останется по-прежнему. Подчиняться вы отныне будете мне, меня зовут майор Запорожников. За стенкой теперь ведомственная квартира. Вы зачислены в штат внештатным сотрудником, будете приманивать злодеев дальше...

Он наконец обратил внимание на Марию Михайловну, присел возле нее. В лице майора вдруг обозначились эмоции.

- Что, не вышло? Спасибо сказать не хотите? Еще немного - и оборотни в погонах закатали бы вас под асфальт.

- Благодарствую, начальник, - прохрипела Мария Михайловна. Ее культурные интонации сделались откровенно блатными.

Амбал подхватил, уже без приглашения:

- Благодарствуем, начальник.

Запорожников удовлетворенно хмыкнул. Он расстегнул папку, выложил на стол бумаги и начал писать.

19

Наукой установлено, что генетическое строение людей почти не отличается от строения обезьян. Девяносто шесть процентов генов у них одинаковы, и только четыре процента - разные. Когда за человеческий геном взялись всерьез, выяснились удивительные вещи. Те самые девяносто шесть процентов оказались откровенным мусором. Эти нуклеотиды, которых подавляющее большинство, ничего не кодируют, не несут никакой информации и не проявляются никакими признаками. Наверняка это не так - тем более, что в мусоре уже обнаружены определенные закономерности. Но в чем их назначение - не знает никто.

Между тем сама человеческая жизнь подсказывает ответ - скорее всего, ошибочный и даже несуразный, но как знать? Кто сказал, что не абсурдна сама истина - хотя бы тем, что постоянно меняется? Во всяком случае, так кажется марксистам, которые абсурда, однако, не признают и моментально оказываются в собственноручно вырытой яме.

Жизнь, как и геном человека, на девяносто шесть процентов состоит из унылой мусорной рутины. Конечно, в данном случае процент этот снят с потолка и употреблен, скорее, метафорически. Но рутины и в самом деле много больше, чем необычного и удивительного. Человек долгие годы, изо дня в день, занимается одним и тем же: выполняет обыденный ритуал - ест, пьет и одевается; читает ненужные книги, смотрит необязательные спектакли, посещает незапоминающиеся места, поддерживает ненужные знакомства. Не отвечают ли за эту рутину те самые девяносто шесть процентов бессмысленных нуклеотидов? И что произойдет, если их каким-то образом изъять и оставить четыре процента нестандарта?

Такой человек, едва родившись на свет, немедленно исполнял бы свое предназначение. Оно есть у каждого. Оно-то и составляет то необычное, что присутствует даже в самой заурядной жизни. Возможно, такой человек родился бы уже глубоким старцем. А может быть, и нет. Но в любом случае он жил бы недолго. Он мог бы родиться лишь для того, чтобы исполнить скрипичный концерт, написать стихотворение, спасти тонущего рыбака, проломить товарищу череп или выпить литр стеклоочистителя. После этого он сразу бы умер. Дело, ради которого он явился на свет, было бы сделано.

Данила Платонович, не имея понятия о генетическом устройстве людей, не мог и помыслить себе подобных вещей. Но интуитивно он подозревал, что тоскливые девяносто шесть процентов нуклеотидов и самой жизни уже отработаны. Осталось невероятное, и он знал, что именно в эти скорбные, омраченные инвалидностью дни свершается его миссия. Эта миссия - подвиг, и вот он его совершает. Судьбой назначено ему сверкнуть на прощание ослепительной вспышкой. Ради этого он дотянул до глубокой пенсии, ради этого Мухомор бродил по городу с палкой.

Подвиг его незаметен и скромен, и Данила Платоныч летит, рассекая стратосферу падающей звездой.

И очень приятно, когда смысл жизни приоткрывается хотя бы к ее закату, потому что от некоторых он ускользает вообще.

Дни потянулись снова, но это была славная вереница дней. Запорожников был строгий аккуратист и не любил панибратства. Не без простительной брезгливости он положился на Бармашова, доверился ему вполне, предоставил действовать на свое усмотрение. Ему тоже приходилось изображать дальнего родственника, которому не терпится уехать в Кемерово или на Таймыр, и родственник в его исполнении представал таким черствым и недружелюбным, что даже охотники за наследством испытывали сочувствие к одинокому Даниле Платонычу. И позволяли ему прожить неделей дольше, так что Бармашов немного привязывался к очередной сиделке и не без ответного сострадания сдавал ее соседям.

В милиции пришлось завести отдельную статью расходов: лекарства для Данилы Платоныча. Поначалу криминалисты пытались отделить зерна от плевел, рассортировать перепутанные таблетки, но после решили, что проще будет обновлять весь набор. Здоровье Данилы Платоновича топталось на месте, и он поглядывал на бегемота, который, как мерещилось Бармашову, тоже топтался, в унисон, словно хотел произнести: раз-два-взяли-побежали. Бармашов не мог ни взять, ни побежать. Правая рука костенела и сохла, нога не сгибалась. Словарный запас восстанавливался, да только наружу не торопился. Данила Платонович много думал, прибегая ко все более пышным умопостроениям, но собеседники этого не замечали. Они слышали то же, что и прежде.

Соседи приладили к постели Бармашова металлический брус, за который можно было схватиться и сесть. Так было удобнее.

Они же прикатили коляску с моторчиком, подарок от ГУВД. Ездить было некуда, и Бармашов катался из комнаты в кухню и обратно; по пути он заворачивал в прихожую, знакомился с ней, осматривал, прощался, перебирался на кровать.

Сиделки рукоплескали ему, откровенно глумясь. Данила Платонович помалкивал таинственно и кротко. Все вошло в удобную колею: многоликая Полина Львовна колдовала над пузырьками, преступного вида молодые люди решительно снимались с дворовой скамейки.

Данила Платоныч прятался за шкаф. Теперь, сидя в моторизованном кресле, он позволял себе громко хихикать, когда для преступников наступало время платить по счетам. Хихиканье вырывалось из его горла, как уханье филина. По лицу катились слезы, и оперативники думали, что он плачет. Им становилось совестно, и они, не понимая происходящего, начинали обращаться с задержанными бережно. Тогда Бармашов действительно принимался плакать от возмущения и досады, но разницы никто не видел.

20

Однажды Запорожников сказал:

- Послушайте, товарищ Бармашов. Я предлагаю упорядочить систему нашей коммуникации. Омоновцы врываются, калечат подозреваемых. Они ребята горячие, они солдаты, и спрашивать с них нельзя. Потом начинаются жалобы, встречные иски, освидетельствования, экспертизы. Адвокаты мешают жить и работать, прокуратура устраивает проверки. Давайте договоримся: два удара - прийти и тихо арестовать. Три удара - бежать бегом и действовать по обстановке. четыре - примчаться и стрелять на поражение. Договорились?

- Блядь, блядь, - озабоченно забормотал Данила Платонович.

Запорожников схватывал на лету.

- Правильно, - согласился он. - Об этом я не подумал. Вы можете не успеть ударить четыре раза, если запахнет жареным. Тогда давайте наоборот. Четыре раза - задержать спокойно и вежливо, два удара - пробить с ноги, а потом застрелить.

- Ебать, - удовлетворенно кивнул Бармашов.

- Пять ударов, - подхватил майор и слабо улыбнулся: впервые за время знакомства.

...Наступил день, когда ухаживать за Данилой Платонычем явилась вещая дама Соломенида.

Запорожников предпочел ее прочим, соблазнившись баюкающим гипнотическим басом. Телефон, когда майор беседовал с дамой Соломенидой, вдруг превратился в аппарат для общего наркоза. Превозмогая себя, Запорожников приглашал посторонние образы и видел обезьянник с решеткой, ответственного дежурного по городу и настоящие сибирские пельмени. Эти картины помогли ему отчасти сохранить ясность ума, не до конца поддаться гипнозу и осознать, что клюнула настоящая акула.

Она действительно напоминала здоровенную рыбу, эта дама. Очень высокая, с одутловатым лицом и глазами навыкате, с маленьким подбородком, плавно переходившим в дрябловатую шею и далее - в стоячую грудь. Шуба на даме Соломениде была расстегнута и вся казалась разрозненной, наскоро собранной из отдельных частей соболей, бобров, нутрий, норок, белок и чернобурок. Каракулевая шапочка сидела чуть набекрень, теснимая тугим волосяным узлом. Накладные ногти цвета зрелого гонобобеля топорщились, будто колесные спицы. Прихожая наполнилась терпкими парфюмерными запахами, у Бармашова закружилась голова, а во рту появился сложный и не особенно приятный привкус.

В руках у Соломениды были верительные грамоты.

Телефонный дурман получил объяснение: грамоты оказались дипломами и афишами. Афиши оповещали о бесплатных сеансах тотального оздоровления с продажей амулетов и талисманов на вес. Дипломов было семь, все выданные разными академиями эзотерического мастерства. Последний датировался текущим месяцем; в нем говорилось, что Соломенида достигла в своем мастерстве девятой ступени, причислена к авгурам и архонтам, с чем ее и поздравляет экзаменационная комиссия.

Соломениде было достаточно один раз взглянуть на Данилу Платоныча, чтобы воздержаться от реплики "какие мы молодцы". По ее мнению, это было бы безответственным шапкозакидательством. Она поступила наоборот: приблизилась к охолодевшему Даниле Платонычу вплотную, скрестила на груди руки и поджала губы.

- Плохи дела, - сообщила Соломенида голосом доктора, который видит, как его пациент с токсическим гепатитом приканчивает припрятанную посудину с антифризом. - Отягощение кармы в предыдущих воплощениях.

- Вот как? - Запорожников иронически поднял брови.

- Именно так. Но ничего. Я работала с такими случаями. Мы вычистим чакры, откроем их и внесем изменения в единое информационное поле.

- И что тогда?

- Тогда наш многогрешный хозяин поправится, - Соломенида говорила легко и уверенно, ничуть не смущаясь тем обстоятельством, что выздоровление хозяина никак не совпадало с ее интересами. Запорожников осторожно напомнил ей об этом. Он постарался выразиться деликатно. Дама Соломенида презрительно покосилась на бумаги, которые он ей совал. - Что это? Договор? Насчет жилплощади? Я не нуждаюсь в жилплощади. Мне не нужны завещания. Вы меня с кем-то перепутали, я помогаю людям, я вывожу их на новые уровни бытия. Не безвозмездно, но в пределах разумного. Я буду лечить Данилу Платоныча. Я же вижу вас насквозь: вы боитесь, что я его отравлю. Но этого не будет. Мне это не выгодно. Мы заключим с Данилой Платонычем взаимовыгодный союз.

Она сжигала Запорожникова победоносным взглядом, и майор растерялся. Бармашов видел, что он лихорадочно пытается сообразить, что делать дальше.

Даниле Платоновичу захотелось опуститься на колени перед бегемотом и помолиться ему. Сейчас майор откажет даме Соломениде. И укажет на дверь. И непонятное - а потому страшное - закончится, не начавшись.

Но Запорожников решил иначе. Очевидно, он подцепил в едином информационном поле какую-то заразу. Губы майора искривились в улыбке, которая произвела на Бармашова неприятное впечатление.

- Данила Платоныч, посидите в комнате, - обратился майор к Даниле Платонычу. - А мы побудем на кухне. Нам надо кое-что обсудить.

Они заперлись и завели напряженный разговор. Говорили тихо. Бармашов, страдавший тугоухостью, не мог разобрать ни слова, зато понимал главное: договорятся.

21

Когда Запорожников покинул кухню, это был другой человек. От прежней строгости не осталось следа; в повадках обозначилась вороватость. Отводя глаза, он лаконично уведомил Данилу Платоныча в том, что план операции тоже меняется. Дама Соломенида обоснуется в доме основательно и надолго.

Он неубедительно бубнил:

- Видите ли, нам нужно подогнать мошенничество под особо крупные размеры. Вашей жизни ничто не угрожает. Наоборот - может быть, вещая дама Соломенида не во всем врет. Может быть, она что-то умеет. И вам станет полегче. А вдруг? Чем черт не шутит?

Данила Платонович молчал. Черт и в самом деле не брезговал пошутить первым, что подворачивалось ему под когтистую лапу, в том числе неподкупным службистом Запорожниковым. Бармашов понял все: Соломенида либо подкупила майора, либо околдовала его. В скором времени он увидел, что ей было по плечу и первое, и второе.

Майор ушел, уверив себя в согласии Данилы Платоныча на Соломениду, и дама засучила рукава. Она вошла в комнату, где тот сидел на постели, остановилась и молча смотрела на него. Все стихло как бы на полчаса, в согласии с Апокалипсисом. Соломенида склонила голову набок. Потом увидела бегемота.

Она всплеснула руками и на цыпочках подошла к застекленному шкафу. Бегемот втянул голову в плечи, попятился, но эти действия остались незаметными в мире явлений. Дверца распахнулась, бегемот переселился в бесцеремонную горсть.

Бармашов пришел в неистовство.

Он замычал, замахал рукой, топнул ногой. Его предали, ему изменили даже речевые эмболы, с которыми он думал, что сроднился навек.

Соломенида, не в силах оторваться от бегемота, резко обернулась.

- Откуда у тебя эта вещь? - Ответа не приходилось ждать, и она, читая в лице Бармашова, как в детской книге, кивнула: - Да, я вижу, что тебе дорог этот предмет. Не удивительно, старый ты хрыч. Он током бьет, гляди-ка!

Удивленная, она прохаживалась по комнате и поглаживала бегемота, высасывая из него электричество.

- Колоссальная энергия, - бормотала она. - Бездонный источник.

- П-поставь, - вдруг вылетело из Бармашова.

Соломенида усмехнулась.

- Я же предупредила - пойдешь на поправку... Будешь участвовать в ритуале. Ко мне ходит много людей, и тебе придется хорошенько потрудиться. Хочешь, наверное, узнать - почему? А потому. Никто не заставлял тебя передавать свою силу каменной статуэтке. Ты передал ему все - молодость, здоровье, вся твоя жизнь переселилась ему в брюхо. Будешь озорничать - выброшу в форточку. Тебе понятно?

Угнетенный проницательностью Соломениды, Бармашов кивнул. Она раскусила его легко, мимоходом. Единственной небрежно брошенной фразой она выразила очень сложные вещи. Бармашов догадывался, что и сам давно все это хорошо понимал, да только ходил кругами, не решаясь доверить словам горькую мысль. Он лишил себя будущего давным-давно, он поклонялся окаменелому прошлому. Молился ему, смахивал пыль, потому что зернышко майского дня оставалось живым. Все представлялось запутанным, ибо если нечто живет до сих пор, то не след говорить про окаменелость, а это значило, что все-таки Данила Платонович плетется вперед, имея в руках светильник. Но голова его повернута, он не хозяин своим шагам. Недавние грезы о подвиге и предназначении показались нелепыми.

Соломенида подбоченилась.

- Между прочим, супчиков не будет, - объявила она безжалостным тоном. - И макарончиков по-флотски не будет. Я тебе не нянька и не мамка. Я - Магистр Черной Звезды. Покушаешь хлебушка - и хорошо. А если наделаешь в постель, я стану сосать бегемота. Посасывать его вот так - и вот так. И тогда ему будет плохо, он начнет умирать.

Данила Платонович очутился в капкане. Кто разбрасывает сеть, тот сам будет уловлен сетью; теперь он не мог обратиться к соседям. Он еще не знал, о каких ритуалах говорит Соломенида, но ему хватило ума смекнуть, что мероприятие будет коммерческим, и Запорожников приобретет в нем пай.

Соломенида, покуда Бармашов предавался неприятным мыслям, развешивала плакаты и афиши. Волшебница оказалась повсюду: в головном уборе, похожем не то на чалму, не то на простое банное полотенце. Многочисленные взгляды пронизали помещение подобно лазерным лучам, которые хитроумно пересекаются на подступах к музейному экспонату. На всех изображениях в руках у волшебницы был сверкающий кристалл, и она строго смотрела поверх кристалла. Тайное знание наполняло ее суровостью.

Поглядывая на статуэтку, Соломенида бормотала что-то грозное о Левиафане, Бегемоте и Асмодее.

22

Через несколько суток Данила Платонович узнал, насколько гнетущим бывает тайное знание, которым волшебница охотно с ним поделилась.

Собственно говоря, никакого знания не было, и тем труднее было подделывать осведомленность. Соломенида потребовала от Бармашова молчания и внутреннего огня. По ее распоряжению Запорожников лично вынул из кресла-коляски моторчик и доставил клетчатый плед. Сценарий требовал, чтобы Данилу Платоныча - отныне медиума - выкатывали в кульминационный момент пророчества. Выкатывали из-за кулисы, которой стала специальная черная простыня с луной и золотыми звездами, Соломенида доставила ее в багаже. Кулисой перегородили комнату, переставили кровать, и жилая площадь для Бармашова значительно ограничилась. Его наружность побудила волшебницу глумиться, ее колкие замечания наносили сердцу быстрые точечные удары, не оставляя рубцов. Для достоверности его обрили налысо, ибо дело шло о потустороннем мире, и голый череп отлично напоминал о скором и страшном переселении.

Простыню натянули туго так, что она представлялась стеной. Соломенида наполнила дом вонючими свечами, черными и красными. Телевизор перенесли в комнату, где она поселилась и куда запретила входить; взамен Данилу Платоныча одарили маленьким магнитофоном, умевшим играть мистическую музыку. Прибор замаскировали, надевши сверху роскошную румяную бабу из тех, что согревают чайники. Рязанская внешность бабы не сочеталась со звездами, луной и кристаллом, но этот дикий диссонанс оказывал именно то действие, какого ждали: приводил в замешательство, притягивал и одновременно отталкивал.

Бармашов очень надеялся, что дама Соломенида проколется на пузырьках. Но пузырьки вызвали у нее смех.

- Разве это поможет? - высокомерно спросила она у Данилы Платоныча, который подглядывал за ней из комнаты. Она встряхнула баночку, поставила на стол. - А вот это - поможет!

Соломенида сдвинула брови, загудела, заработала руками, как будто гладила невидимого бегемота, проглотившего пузырьки. Бармашов не знал, верить ли ее колдовству. Он склонялся к неверию, но сомнения в таких случаях всегда остаются. Хуже всего было то, что энергию, которой Соломенида зарядила лекарства, не получалось пришить к уголовному делу.

Волшебница сочла нужным посвятить Данилу Платоныча в некоторые детали.

По ее словам, он принадлежал к древнему роду, происходил от волхва из окружения Рюрика. Сам же волхв происходил непосредственно от атлантов. По этой причине у Данилы Платоныча существовал незакрывающийся третий глаз. В настоящее время Данила Платоныч пребывал в состоянии добровольного стасиса, осаны и нирваны, благодаря чему оказался отличным проводником космической информации. Бармашов не поспорил бы с этим, даже если бы мог, его занимало одно - сколь долго он будет востребован в качестве потомственного атланта. Он знал, что Соломенида лишь приспособила к своему делу подвернувшийся материал, не особенно нужный. И если атлант посчитает правильным переместиться в иные сферы действительности, то будет больше кислорода.

От Бармашова требовалось одно: торжественно сидеть и молчать.

- Ты не припадочный? - Соломенида останавливалась над ним в задумчивости. - Это было бы очень кстати.

Квартира сделалась капищем, и непонятно - чьим. Соломенида легко обходилась без поименного перечисления демонов и богов. Из ее скупых объяснений вытекало, что это был переменный состав.

Во избежание мятежа и самодеятельности Данилу Платоныча систематически шантажировали и запугивали судьбой бегемота. Соломенида указывала, что жизнь Бармашова заточена внутри бегемота, как иголка в кащеевом яйце. Ясновидческие способности колдуньи подтверждались, Бармашов был испуган по-настоящему. Он никогда не признавался себе в этом интимном назначении бегемота, но его секрет разоблачили и растолковали так легко, так небрежно, что магические пассы над пузырьками уже не виделись безобидными.

23

Данила Платонович предполагал, что теперь-то, хотя бы и против желания, он увидит мошенничество в зените, квадрате, кубе. Шутки кончились. Творилась коррупция в эшелонах власти. Майор не скрывал намерения брать с волшебницы солидный процент и обсуждал эти материи в присутствии Бармашова, не смущаясь нисколько. Но все обернулось гнетущим убожеством.

Соломенида колдовала равнодушно. Горели свечи, звучала космическая музыка - впустую. Глупость посетителей обескураживала, и Даниле Платоновичу было ужасно совестно выезжать на колесиках из-за простыни, изображавшей достойное удивление звездное небо, и выдавать себя за бесстрастного посредника.

- Приготовьтесь, - обращалась Соломенида к очередной гостье: приходили все больше женщины, мужчины почти не шли, а если и проявлялись, то с убедительными печатями вырождения: без кадыков, заики, с ушитыми заячьими губами. - В присутствии медиума вы должны вести себя тихо. Он может очнуться, и случится горе.

В голосе Соломениды не было завываний, она не выпучивала глаза. Речь ее становилась вкрадчивой, быстрой; на первых порах это можно было ошибочно принять за профессиональное усердие - хоть что-то, думал Бармашов, но нет, никакого усердия, просто выработанный за годы автоматизм. Иногда голос вещей дамы срывался, обнажая нетерпеливую алчность; тогда Соломенида начинала кашлять, застенчиво опускала очи, катала магические шары, оглаживала колючий кристалл. Данила Платонович беспомощно дожидался своего выхода за простыней. И вот изнанка Вселенной раскрывала свою великую тайну: Соломенида вставала, медленно шла за кулису и торжественно выкатывала Данилу Платоновича.

Посетители, не готовые к появлению надменного инвалида, хватались за сердце. На пятом сеансе Бармашов сообразил: Соломениде и ни к чему стараться, потому что он выполнял основную работу. Он был ужасен и гадок, и неожиданное возникновение гадкого, его внезапное соседство с прекрасным и звездным, еще недавно самодостаточным, производило шок. Жалкая броня, еще остававшаяся при госте, не выдерживала и лопалась вдоль; панцирь разваливался надвое, его беззащитное содержимое было готово выложить деньги и удалиться, если прикажут, не получив даже совета, за которым явилось.

Соломенида, празднуя победу, пружинистыми жестами выкладывала карты. В зависимости от расклада она дозировала магическое воздействие Данилы Платоновича. Диапазон был невелик: от одной минуты до четырех. Гостю следовало закрыть рот и пристально рассматривать угрюмого Бармашова, и то же самое делала дама Соломенида. Гость сосредотачивался на вопросе, и вопрос телепатически перетекал в Данилу Платоныча. Данила Платонович, как положено медиуму, подключался к единому информационному полю и обращался непосредственно к универсальному разуму - без фамильярности, но с достоинством. Потом отфутболивал ответ Соломениде - разумеется, тоже беззвучно. Волшебница вздыхала, потому что ответы отличались расплывчатостью и оказывались неутешительными. Возникала необходимость в повторных визитах и сеансах.

Соломенида не забывала и про свое обещание лечить Данилу Платоновича.

- Энергия! - объясняла она ему, когда пребывала в добром расположении духа. - Ты, дорогой мой помощничек, получаешь энергию. Ты питаешься ею, высасываешь ее из их глаз. Они мысленно обращаются к тебе, и получается мостик. Между вами. И очень скоро тебе станет хорошо.

В отчаявшемся человеке живет не просто надежда на чудо, но готовность уверовать в любую нелепицу. Как знать? Что-то же ведь происходит, когда посетители созерцают Данилу Платоныча, а он созерцает их. К тому же у Соломениды есть диплом. Может быть, он поддельный, но ведь и фальшивые деньги суть копии настоящих. А потому возможно, что где-то существует университет, выдающий такие же дипломы, но настоящие, ибо не бывает дыма без огня. И так далее, с очевидными выводами.

Бармашов почти не верил Соломениде, но не решался бунтовать. Да и не мог. Никто его не травил, и рядовые члены очередной банды не караулили во дворе. Запорожников, жиревший на глазах от подношений, хранил волшебницу надежнее, чем многочисленные бесплотные слуги, на которых она туманно ссылалась.

24

Беды, гнавшие клиентуру к даме Соломениде, были удручающе однообразны.

Как правило, они сводились к бытовым козням, коммунальному неудовольствию, кухонно-прачечной досаде. А многие беды оказывались любовными драмами.

К моменту прихода за помощью драмы обычно переставали быть любовными и становились просто драмами. Чувство, за которое цеплялись несчастные, уже успевало покинуть их навсегда. Оно удалялось в брезгливой досаде, а те не замечали удаления и валили гуртом, требуя вернуть, приворожить, околдовать и скрепить астральными узами.

Выкачивать из этой публики было нечего, разве деньги. Их энергетика была такова, что даже профессиональный вампир поостерегся бы ее сосать. Молчаливые взаимные созерцания плохо сказывались на Бармашове. Сил, вопреки прогнозам волшебницы, не прибавлялось. Он похудел и все реже пускался в самостоятельные квартирные экспедиции. Ему не удавалось даже тихо полежать и побеседовать с бегемотом, потому что сеансы отнимали много времени. Да и бегемот отдалился, осквернился: когда приходили просители, Соломенида держала его при себе, на почетном месте, рядом с кристаллом, и заставляла участвовать в кощунственном таинстве. Данила Платонович с удивлением отмечал, что она и вправду побаивается бегемота, относится к нему почтительно и видит в нем многое. Бармашов обливался холодным потом, а в животе у него пустота распахивала голодный рот, когда он воображал, что Соломенида может увидеть прошлое - платье, улыбку, проплывающую платформу "Останкино" и майский день. Далекое солнце былого ежилось, уклоняясь от распростертых черных крыльев.

- Прошу настроиться на серьезный лад. Избавьтесь от черных мыслей, - этим распоряжением Соломенида повторяла старый, как мир, фокус с обезьяной, про которую запрещено думать. - Вы должны соблюдать тишину в присутствии медиума. Утрите слезы. Высморкайте нос. Что вы там такое жуете - проглотите...

По пути к ширме колдунья еле заметным жестом поворачивала регулятор громкости. Космическая музыка в полную силу повествовала о кольцах Сатурна, кометах и других небесных телах, какие посчастливилось повстречать звуковым волнам, покуда они летели себе беззаботно, но были уловлены чуткими микрофонами космической станции. Уловлены, записаны и стреножены, упрятаны в маленькую кассету, откуда они и рвутся сейчас, предвосхищая свидание с медиумом, в присутствии которого никакие небесные тела с кольцами не выдерживают сравнения.

Музыка, набравшаяся в космосе странного бульканья и цоканья, с почтением отступала перед скрипом колесиков кресла.

Череп Данилы Платоновича, выскобленный и напомаженный волшебной мазью, светился в полумраке, как новая, только что открытая и самая главная планета. Упорное молчание медиума толковалось произвольно, а потому объясняло мнимые несовершенства - перекошенное лицо, скрюченную руку, сбившийся плед. Все это представлялось отзвуком героических астральных битв. Медиум высился среди льдов, размахивая фиолетовым мечом. Он ежился под уколами далеких звезд, но не сдавался и только казался одиноким посреди ледяной пустыни. На самом деле его осаждали невидимые существа, и медиум последовательно обезглавливал этих существ. Ему и самому доставалось, но он не сдвигался ни на миллиметр.

Он и сейчас находился там - духовно. Стоял и сражался, оставив миру вещей материальную оболочку - вот она, покоится в кресле и проводит электричество, творит добрые дела, помогает отчаявшимся.

Дама Соломенида описывала эти волшебные события иными словами, но в конспективном изложении содержание всегда оставалось одним и тем же.

Бармашов научился отрешаться от происходящего. Он рассматривал бегемота в тени магического кристалла и уносился в прошлое. Сбросить бы годков! Начать сначала. Все бы, ясное дело, повторилось, но вдумчивее, вдумчивее...

Иногда он засыпал и не замечал, как Соломенида увозила его за космический полог. Она изображала беспокойство и объясняла клиенту, что медиум перешел в медитативное состояние сатори. Звездная битва переместилась на следующий энергетический уровень, что требовало от богатыря предельной сосредоточенности.

25

В мозговом веществе Данилы Платоновича сформировался рубец. Этот рубец вел себя своенравно, особенно когда волновался совокупный организм, где он паразитировал. Малые эпилептические разряды заставляли подергиваться парализованную руку, но волшебница не преминула поставить этот подозрительный сдвиг себе в заслугу.

- Шевелится! - вскричала она победно, когда увидела подергивание. - Как и было предсказано. Я свое слово держу! С энергетикой, дружок, шутки плохи. Зато если ты с ней по-хорошему, то и она с тобой по-хорошему... Скоро, скоро ручка заработает; начнет грести, скрести, царапать...

Мысли в голове Бармашова окончательно спутались. О рубце он, понятно, не подозревал, как не знала о нем и сама дама Соломенида. Оба они были искренни в истолковании случившегося: дела, по их мнению, каким-то чудесным образом пошли на поправку. Волшебница не знала, что и думать, и даже запаниковала, умело симулируя радость. Выздоровление медиума не входило в ее планы. А Данила Платонович позволил себе усомниться в мошенничестве и теперь смотрел на кристалл и черную простыню обновленным взглядом. Он склонялся к переоценке положения. Непроницаемый бегемот безмолвно соглашался: не все так просто. И в голову Данилы Платоновича впервые закралось сладкое и тревожное подозрение: неужто еще не кончилось? Неужто еще что-то есть впереди? И бегемот никакой не итог, не вместилище минувшего, а промежуточный этап, а то и начало?

Соломенида ужасала и отвращала, но подрагивавшая рука побивала всякую неприязнь. Целительные способности волшебницы были доказаны самым наглядным образом. Бармашов до того возбудился, что не заметил, как утратил еще один навык: он разучился выражать согласие и несогласие кивками и поворотами головы. Он запутался. Он не понимал, когда что делать, и мотал башкой, когда соглашался, а кивал - когда имел возражения; так заведено у некоторых народов. Иногда он позволял себе правильный жест, угадывал, но это превратилось в чистую случайность.

Запорожников, когда Соломенида яростным шепотом сообщила ему о странном прогрессе, помрачнел. Он бродил по кухне, что-то бормотал, брался за пузырьки с лекарствами и рассеянно ими играл. Данила Платонович сидел за пологом тихо, как мышь.

Банда не пришла к единому мнению насчет дальнейшего. Майор ушел, прихватив отступные, а дама Соломенида стала готовиться к вечернему сеансу. Ожидался наплыв гостей. И первая же посетительница пробудила в сердце медиума странное чувство. Пухлая пожилая женщина, усевшаяся напротив Соломениды, поселила в душе Бармашова смутное беспокойство. Что-то в ней было не так. Происходило невозможное, настолько невероятное, что Данила Платонович даже не смел заподозрить невероятность, ограничиваясь расплывчатой тревогой.

Женщина, украшенная кольцами, серьгами и бусами, мяла в руках миниатюрный носовой платок. Весь вид ее выражал недоверие к волшебнице вкупе с острым желанием поверить. Она сообщила, что отвратительно себя чувствует. Посетительница пожаловалась на скверный сон, ломоту в костях, безрадостные мысли, колотье в боку и паровозные шумы в правом ухе. Выказывая здравость рассудка, она признала, что по отдельности эти жалобы кажутся пустяками, но вместе делают ее жизнь совершенно нестерпимой.

И вдруг ее глаза, удивительно живые и жгучие для преклонного возраста, натолкнулись на бегемота.

Данила Платонович все это видел через маленькую дырочку, которую он провертел в Сатурне. Но он недолго соглядатайствовал из своего чулана. Дама Соломенида, не заметившая странной перемены в посетительнице, прошла за полог и выкатила Бармашова. Рука у того мелко дрожала, губы подпрыгивали. Он верил и не верил, и он ужасно боялся. Женщина встала.

- Данилка, - сказала она голосом, который за сорок лет не изменился ни на йоту.

Грузная особа, заламывавшая перед Данилой Платонычем руки, приобрела мистическую прозрачность. Внутри кружилась точеная фигурка, и яркое платье развевалось, образуя колокол. Та, которая не изменилась ничуть, смеялась и дразнила своего Данилку, посматривая из-за плеча.

В горле Данилы Платоновича забил гейзер.

- Ка-тя, - сказал он хрипло.

Бегемот скромно торжествовал. Тайны обнажились, карты раскинулись полукругом и распахнули рубашки. Даниле Платонычу не был назначен боевой подвиг, и героическое служение правопорядку тоже сделалось не при чем. Вереница событий привела его к совершенно иному финишу. Подвиг оказался другого свойства: отвоевать у времени улыбку, оживить мертвое, отомкнуть бегемота ключиком и достать из него свернувшееся клубком прошлое - достать, расправить, повесить на бельевую веревку, проветрить и примерить на себя. Нужно было просто дожить, вот и весь подвиг.

26

Волшебница почуяла неладное.

Она быстро схватилась за спинку кресла.

- Медиуму нехорошо, - объявила она. - У вас опасная аура. За вами тянется кармический шлейф...

- Да это же мой Данилка, - улыбнулась пожилая Катя, не слушая даму, и Бармашов испытал второе потрясение. Не только голос, но и чувства Кати остались прежними. И данилкина немощь только усиливала их.

- Что ты здесь делаешь? - Катя спросила требовательно, с искренним беспокойством. - Ты болен? Кто эта женщина?

Данила Платонович длинно завыл и начал качаться взад и вперед, колебля кресло.

- Я перееду к тебе, - решительно объявила Катя. Все хвори сняло с нее, как рукой. - Муженек мой преставился, дети выросли, я одна. Самое время заняться тобой всерьез.

Этого дама Соломенида стерпеть не могла. Она выхватила бумагу-договор и потрясла перед вероломной клиенткой:

- Не выйдет, гражданочка! - Она зловеще погрозила пальцем. Мистический аристократизм сполз с нее, как фальшивая позолота. Волшебница растаяла без следа, на ее месте осталась рассвирепевшая базарная баба. - Бумаги подписаны! Бумаги! - Она надвигалась на Катю, которая отступала с великим достоинством, по причине обычного нежелания замараться. Но рассердилась и Катя - отчасти на саму себя, потому что еще десять минут назад надеялась получить от этой фурии медицинскую помощь. - Знаем мы таких охотниц! - кричала Соломенида. - Не трудитесь, голубушка...

Катя проворно поворотилась вокруг оси, волшебница поймала пустоту.

- Мы поженимся, - Катя холодно улыбнулась и подмигнула Бармашову. - Вам и это не по душе? Может быть, вы нам запретите?

За годы разлуки в Кате выработалась железная хватка. Она стремительно оценила обстановку и действовала без промедления.

Она схватила бегемота и прижала к груди.

- Не трогайте здесь ничего...

Колдунья растерялась. Она обернулась к Бармашову, чтобы прочесть на его лице готовность или неготовность жениться. Бармашов сиял от счастья. Целительные достижения Соломениды были мгновенно забыты.

- Я перееду сегодня же, - пообещала Катя, беря свою внушительную сумку, откуда выглядывали хозяйственные и продовольственные товары. - Договор мы расторгнем и заключим новый, если Данилка захочет...

...Через полчаса после ее ухода в квартире Бармашова состоялся военный совет. Данилу Платоновича заперли в комнате; Соломенида и Запорожников возбужденно беседовали в кухне. Бармашов лежал на кровати, прислушиваясь к оборванным словам.

Потом Запорожников вошел к нему, взял маленькую подушку с вышитой розой и остановился у Данилы Платоновича в ногах.

К майору присоединилась волшебница, она остановилась позади него и выглядывала из-за плеча.

Запорожников давил Бармашова взглядом, потом стал давить подушкой. Он положил ее медиуму на лицо, навалился сверху, оскалил рот. Соломенида взволнованно меряла комнату шагами, то и дело посматривая на Данилу Платоновича, извивавшегося под майором. Тут в прихожей раздался грохот, входная дверь улеглась на покореженный паркет, загремели высокие омоновские ботинки. Соломенида вскинула руки, ахнула и была повержена на пол; рычащего Запорожникова отодрали от Бармашова вместе с подушкой и поволокли на лестничную площадку, откуда донеслись сокрушительные удары.

Данила Платонович тяжело и хрипло дышал, глядя в потолок.

Вошел сияющий коротышка, одетый подполковником милиции.

- Мы давно следили за гражданином Запорожниковым, - объявил он без предисловий. - Он оборотень. Мы вшили ему микрофон. Теперь, товарищ Бармашов, вы будете подчиняться мне. Все остается по-прежнему - газетные объявления, два удара в стенку - на поражение... или четыре, когда по-тихому. - Он засмеялся: - Или пять!

Бармашов замычал, вскидывая брови.

- Как меня зовут? - догадался милиционер. - А, неважно...

27

- Что там за история с женитьбой? - рассеянно спросил подполковник, рассматривая звездный полог, кристалл, бегемота и свечи. - Вы это бросьте! - он шутливо погрозил Бармашову. - Ладно, разберемся...

- Ыыы, - замычал Данила Платонович, но подполковник вышел из комнаты и больше не вернулся. Бойцы, последовавшие за ним, на миг задержались и одобрительно подмигнули хозяину, а один показал ему большой палец. Бойцы были те же самые, постоянный состав, реабилитированный вскоре после ареста Груши. Они участвовали в самом первом задержании и почти во всех последующих, они прониклись к Бармашову неподдельным уважением, стояли за него горой и между собой давно называли Батей.

Данила Платонович пронзительно замычал, умоляя милиционеров подождать, не уходить, потому что скоро вернется Катя, и у нее нет ключа. Омоновцы сочли его зык благодарностью за своевременное вмешательство и ответили через плечо, что не стоит благодарить, работа у них такая. Бармашов, отчаявшись, опрокинулся на подушку, еще не просохшую от предсмертной слюны. Но его тревоги были беспочвенны: Катя успела, милицейский отряд соприкоснулся с нею в дверях, когда выходил. Отряд посторонился и учтиво пропустил Катю, нагруженную наспех собранными пожитками; милиционеры проводили новую Батину сожительницу любопытными взглядами. Перед уходом они наскоро приладили дверь: приставили ее к косяку, пообещав прислать слесаря. Данила Платонович напрасно беспокоился о ключе.

Катя жила неподалеку.

Она уже двадцать лет как переехала в город Данилы Платоновича.

Они жили рядом, ходили по одним улицам, посещали одни магазины.

Данила Платонович заплакал.

Катя, сидевшая в изголовье, вытирала ему слезы своим маленьким носовым платком, источавшим головокружительный аромат восточных духов.

Она говорила, что и к волшебнице обратилась лишь потому, что та обнаружилась по соседству. У Кати болели ноги, болела спина; врачи грубили ей, отказывались лечить, и она положилась на чудо, благо идти было недалеко.

Она не верила, но решила попробовать.

Виной тому был бегемот. Она помнила бегемота и не могла позабыть странного чувства, что в эту игрушку перетекла какая-то часть ее существа и существа Данилы Платоновича. В этом угадывалась мистика, и Катя с тех пор допускала существование мистических явлений. Или явление мистических сущностей, она никогда не была сильна в философии, и в равной степени не знала ни схоластики, ни прочего богословия. Если возможно волшебство, то возможны и люди, сумевшие его приручить. Изнемогая от ноющей тяжести в пояснице, она пошла к Соломениде и убедилась воочию, что чудо возможно, хотя сама волшебница не имела к нему никакого отношения.

- Теперь мы всегда будем вместе, - приговаривала она, прижимая к груди лысую голову Бармашова.

- Иначе и быть не могло, - добавляла она.

И доканчивала:

- Я всегда знала, что так и будет.

Данила Платонович бессмысленно лежал и ни о чем не думал.

Катя покинула комнату, и Бармашов прислушивался к звукам, доносившимся из кухни. Катя гремела посудой: она собиралась его покормить. Он лениво подумал о пузырьках: может быть, Катя тоже польстилась на квадратные метры и потихоньку меняет местами таблетки для сердца с таблетками от мозгов? Ему было все равно. Но он не верил в такой исход: слишком безвкусно, слишком неэстетично, чтобы оказаться правдой. Зашумела вода: Катя нашла кастрюлю и набирала воду, чтобы сварить бульон.

Данила Платонович думал о знаках, искал намеки. Рука, колотившая монетой в блюдечко возле прилавка - что она значила, на что намекала? Или намека не было, и все происходило просто так? Но ничего не случается просто так, события неразделимы, одно всегда намекает на другое. Что означал Мухомор, когда размахивал клюкой и без разбора лупил окружающих?

Семена будущего скрываются в прошлом. Время - это и есть все, что бывает на свете, оно же называется памятью. Телесное отмирает и обновляется каждые семь лет, а память длится себе как последовательность событий, и ей сопутствует музыка, имеющая ту же природу.

Бармашов задремал. Катя хлопотала: кастрюля уже стояла на плите.

Прошлое - главное, помимо прошлого не существует ничего. Вся человеческая жизнь напоминает муху-соринку, застывшую в янтаре состоявшегося времени.

Околдованный памятью, Данила Платонович вскорости убедился, что жизненный итог определяется не прошлым, а будущим. Он парил между явью и сном, он засыпал. Зато рубец не дремал. Рука непроизвольно дернулась и дважды ударила в стену.

ноябрь - декабрь 2006

Допрос Бенкендорфа

"Вольются в Дерево Цвет" - никем не обещано.

Они стоят у подножия; пролетает мгновение - они уже осваивают ярус, сразу четвертый, минуя восьмой и нулевой; мгновение - условность для большей доходчивости. Картины меняются, последовательность сохранена. Пространство упразднено, и до всего, что образуется, бывает подать рукой. Воображенное возникает с половинными шансами. Повсюду им жутко и мерзко, невыносимо желанно, все может оборваться.

Они вливаются, не иначе. Вполне вероятно.

1

Первое представление о волне Брованов получил, когда покинул кинотеатр минут на пять - перекурить и оглядеться. Олтын-Айгуль осталась в зале. У нее было еще одно какое-то имя, намного проще.

Кинотеатр представлял собой внушительный развлекательный комплекс, храм удовольствия. Стальной и стеклянный, изъеденный эскалаторами, изобилующий полумрачными харчевнями с алой мебелью, торгующий мишурой. Наполненный посетителями, не знающими, чем заняться, равнодушными к волне и песьеголовому серийному убийце, бродящему в переходах и отрывающему бошки. Он появлялся на миг, истреблял одного или двоих, реже - троих; затем растворялся. О нем вспоминали на миг же, обмирали от холода, моментально забывали, продолжали ходить.

Олтын-Айгуль стояла у окна во всю стену - собственно, и бывшего стеной. Опираясь на поручень, сверкавший сталью брус, она изучала крыши домов - вишневые, малиновые, бурые, седлающие желтые стены, присевшие в ожидании волны, покуда день перетекал в лихорадочные сумерки. Лиловые облака, собравшиеся на горизонте, раздавили солнечный свет в лепешку, заостренную по краям. Брованову покамест не было дела до Олтын-Айгуль, хотя они прибыли, как он смутно припоминал, вдвоем; он, стоя снаружи и отбрасывая длинную тень, пробовал прикурить и одновременно взирал исподлобья на человека, облепленного голубями.

Человек торчал изваянием, как будто заранее подставился. Голуби разом слились и облепили его с головы до ног, уподобляясь поползням. Они застыли, через минуту дружно отвалились, попадали замертво на теплый асфальт. Мужчина, испещренный точечными багровыми отверстиями, лишенный всей крови до капли, еще немного постоял и тоже повалился. Все это произошло в совершенной тишине. Брованов бросил окурок и поспешил вернуться в кинотеатр. Зрительный зал, нисколько не затемненный, был полон наполовину; многие сидели, другие бродили с коктейлями между рядами, перетаптывались в проходах. Мелькнул маньяк, возвышавшийся над людьми на добрую голову - песью, да; кого-то рванул, кто-то ахнул, удивленно обернулся.

- Вон он пошел, - сказал кто-то.

Брованов успел заметить мохнатый загривок, мелькнувший в толпе; возобновилось ровное гудение, состоявшее из голосов, шарканья, кашля и шума вентиляторов. Там, где недавно сидела жертва, образовалась зона отчуждения - мелкие брызги крови, и больше ничего.

В зрительном зале не было экрана.

Фильмов тоже не показывали.

Где-то разбился стакан, где-то сбилась ковровая дорожка. Город за окнами выглядел вымершим, и только воздух подрагивал, да прочерчивал след невидимый самолет.

- Сейчас придет волна, - сообщила Олтын-Айгуль, переместившаяся стремительно, незаметно для глаза. Она взяла Брованова под руку, притиснулась, передумала; разогнула калач, образованный локтем, положила ладонь Брованова себе на бедро. Тому стало так сладко, что он едва не сошел с ума. - Вон она, - продолжила Олтын-Айгуль.

- Вообще, мы где с тобой? - осведомился Брованов.

Наверное, он был восхитителен - судя по выражению ее лица. Лица у нее не было, одно выражение.

- Так уже всё, - ответила Олтын-Айгуль, похожая сразу на всех, кого он знал, и Брованов различил тончайший колокольный звон, похожий на комариный писк. В зале вздохнули, бросились к окнам; горизонт ненадолго заволокло бесшумным дымом - разовый выброс чего-то откуда-то; когда дым рассеялся, вдалеке замелькала высоковольтная вышка - растопыренная, неловкая, грубо шагавшая и наступавшая туда и сюда, плясавшая и погружавшаяся в непристойные безумства. Очевидно, она сокрушала, где шла, все подряд. Ее дикие метания наводили на зрителей паралич.

- Волна прокатилась, - Олтын-Айгуль произнесла это с необоснованно вопросительной интонацией, ибо не рассчитывала на ответ.

2

Пандус по случаю февраля покрылся наледью; шипованые колеса проворачивались опасливо, словно примеривались. Автомобиль неторопливо вползал на полупустую стоянку перед центральным входом в Институт Нейрохирургических Инноваций. Он еще ехал последние метры, когда распахнулась дверца, как будто выпустившая нетерпеливый пар: наружу вывалился крупный мужчина в расстегнутом пальто. Не толстяк, но весьма упитанный - таких называют сытыми; в широких, чуть полосатых, брюках; в проеме пальто виднелся толстый галстук и двубортный пиджак, застегнутый, как положено, на одну пуговицу. Большие щеки, губы, нос; бесчувственные глаза, аккуратно зачесанные редеющие волосы, полуторный подбородок и пухлые кисти. Водитель остался в салоне, намеченный небрежным штрихом.

Крупный и сытый поскользнулся на ровном месте, коротко выругался и поспешил в здание; лицо, на миг исказившееся досадой и злобой, медленно восстанавливало обычное равнодушное выражение. Так ведет себя упругий диван, когда приходит в себя от вмятины. Мужчина полез за пазуху и встретил взметнувшегося привратника уже в полной готовности: сунул под нос вишневого цвета корочки. Вкупе с общей целеустремленностью обладателя их вид побудил стража захлопнуть рот и воздержаться от разглагольствований насчет бахил. Но мужчина вдруг остановился, резко затормозив, и поднял ногу.

- Ботинки чистые, проверяйте!

Охраннику не оставалось иного, как тупо уставиться на внушительного размера ботинок, которым посетитель поигрывал довольно ловко, вращая голеностоп.

В правой руке мужчина держал черную папку.

Позади присутствовал Брованов. Сливаясь с воздухом, он парил за спиной мужчины и холодно наблюдал за его перемещением.

Гость отвернулся и пошел прочь, к лифтам. Он держался хозяином. Охранник видел его впервые и немного расстроился, ощущая обидную невостребованность. Ориентирование в проходах и переходах было его прерогативой, на которую никто никогда не покушался.

Сытый мужчина пригласил не один лифт, а сразу все. Четыре кабины примчались с секундной разницей, посетитель шагнул во вторую. Взлетел на шестой этаж и вскоре уже вышагивал по линолеуму, безошибочно угадав кабинет заведующего в конце коридора. Мимо прошел человек в спортивном костюме, с перебинтованной головой; проковыляла санитарка. Справа мелькнула палата, зиявшая проемом, где замерла, готовая тронуться в путь, скрюченная бабушка в самоходном кресле.

Все это не возбудило в посетителе ни мгновения любопытства.

Он вошел в кабинет, предварив свое появление отрывистым уведомляющим стуком.

Заведующий поднял подслеповатые глаза и встал, угадав серьезного человека. Заведующий курил; его ладонь автоматически сложилась в ладью, куда он сразу же и свалил пепельный столбик.

- Добрый день, моя фамилия Бороздыня, - скороговоркой проговорил вошедший.

- Греммо Иван Миронович, - ладья расправилась, нацелилась в Бороздыню, но сникла на полпути. Греммо был левшой, ладья была правая, пришлось вынимать платок и протирать.

Наконец, рукопожатие состоялось. Для Бороздыни эта пауза оказалась уместной, он не привык здороваться за руку с людьми, которых по роду своей деятельности навещал, посещал и неизбежно обременял. Греммо уже знал, о чем пойдет речь. История болезни, заранее отложенная, торчала углом из вороха медицинских бумаг. Иван Миронович положил сигарету в мутную пепельницу, выполненную в виде гроба. Пепельница, разделенная на два неравных отделения, одновременно служила сигаретницей. В отделении побольше под крышкой, призванной скрывать туловище и ноги покойника, хранились сигареты. В том, что поменьше, предназначенном для головы, была устроена собственно пепельница. Мраморные подушки покрылись сажей. Зажигалка располагалась в ногах, и в пламени, по желанию созерцателя, усматривалась либо свеча, либо вечный огонь, либо просто событие кремации.

Греммо вытянул историю из стопки.

- Присаживайтесь... Собственно, вот...

- Дайте сюда, - Бороздыня подался вперед, отобрал историю, поискал кресло. - Как-то неудобно мебель у вас стоит, Иван Миронович. Приходится сбоку сидеть, несподручно, - Бороздыня сел и разорвал историю надвое. - Не возражаете, если я развернусь?

- О чем разговор - обождите минуточку, я сам поставлю...

Щуплый Греммо, косматый височными вихрами и бледный тонзурой, вцепился в соседнее кресло. Брованов скосил глаза, сидевшие глубоко в параллельной вселенной, и эта легчайшая работа глазных яблок перевела его в состояние бодрствования. Бороздыню он уже и так потерял, а Греммо беззвучно растаял вместе с креслом и кабинетом.

Брованов провел рукой по лицу, поморщился, попробовал сесть, что удалось ему со второй попытки. Его шатало, голова кружилась, и где-то очень далеко тонули, поглощаясь серым эфиром, Олтын-Айгуль, Бороздыня, Греммо и весь остальной мир, преобразованный волной. Кем была Олтын-Айгуль, Брованов так и не сообразил, зато названные мужчины держались куда прочнее, имея поддержку в действительности.

Штатив с капельницей исчез. Брованов поднял руку, приспустил рукав. Локтевой сгиб перекрещивался полосками пластыря, державшего марлевый валик. Он огляделся и увидел решетку - толстую, с мелкими клетками, встроенную в небольшое окно. Клочок неба мутился, и Брованов решил, что снаружи наступила оттепель.

Он кое-как встал. Его моментально швырнуло в сторону, он рухнул на колени, но не ушибся, благо стены и пол были обиты пухлым. Позади была койка, присобаченная к стене, как будто в спальном вагоне. И больше ничего - ни умывальника, ни стола, ни вообще мебели, за исключением пластикового судна и пачки бумаги с огрызком тупого карандаша. Проглотить?

Обманчиво мягкая дверь таращилась бронированным глазком. И, разумеется, оставалась наглухо запертой.

3

Бороздыня и Греммо существовали.

Более того: разворачиваясь перед Бровановым в сновидении - весьма убедительном и проработанном благодаря капельнице, - они в ту самую минуту и вправду беседовали, причем не где-нибудь, а в кабинете Греммо, в четырех помещениях от Брованова, если следовать по коридору направо, в том же этаже.

И выглядели они точно такими же, какими предстали ему, и держались похоже. И пепельница стояла такая же.

Однако дальше начинались расхождения.

Для Бороздыни не было никакой надобности представляться Греммо, они знали друг друга давно. Ни о каких охранниках, не знакомых якобы с Бороздыней, не могло быть и речи. Все незнакомцы отсекались на подступах, и в полукилометровом радиусе не могло находиться ничего постороннего. За этим следили особые механизмы, обученные не только электронному наблюдению, но и блокированию территории при помощи дверей, ворот, электрического тока, лазерной паутины, колючих сетей и ежей. А если все перечисленное не помогало - стрелявшие на поражение.

Не могло быть в кабинете заведующего и никаких историй болезни, могущих быть разорванными надвое. Стол Греммо вообще стоял девственно чистым, если не считать пепельницы. Иван Миронович - сморщенный, сгорбленный, табачного цвета и содержания - стоял посреди кабинета и курил в ладошку, а Бороздыня расположился в кресле по-свойски, без церемоний, привычный к обстановке.

- Я боюсь, он сожрет карандаш, - признался Бороздыня.

- Вынем, - рассеянно отозвался Греммо.

- Иван Миронович! Посерьезнее! Как вы собираетесь его вынимать? Он, может, не перенесет наркоз.

Заведующий встряхнул головой, собрался, уставился в Бороздыню.

- Егорушка! Это же наши карандаши, они съедобные. Ты что? И он не замечен в суицидных настроениях. Он больше одержим каким-то Деревом-Цветом...

- Ну, покажите.

Греммо обогнул стол. Ящик отпирался электронным ключом, подобно автомобилю. Иван Миронович прицелился, стол угодливо пискнул. Заведующий запустил руку внутрь, вынул листы: одни были косо исписаны, другие - криво изрисованы.

Иван Миронович вздохнул:

- Я сомневаюсь, что это осмысленное послание - скорее, побочный продукт нездоровья.

Бороздыня рассматривал хитросплетение линий, напоминавших в совокупности перекати-поле.

- Вы его, часом, транквилизаторами не накачиваете?

- Минимально. Чтобы поспал.

- Лучше совсем отменить, они мешают экспрессии.

- Егорушка, позволь мне самому решить, - визгливо окрысился Иван Миронович. - Не суйся не в свое дело. Ты сыщик, а я узкий специалист. Не мешай готовить пространство.

- Саперная работа, Иван Миронович.

Греммо презрительно покосился:

- Это ты мне говоришь? Нейрохирургу?

- Вы пока не в курсе...

- Я не в курсе? - Греммо раздраженно вернулся к столу, порылся в ящике, выдернул снимки, свернутые в рулон. Содрал резинку, развернул. - Ты прав, Егорушка, пора посвятить меня в подробности обстоятельств. Объясни мне, будь ласков, что это такое.

Палец Ивана Мироновича уперся в светлое пятно, засевшее в сокровеннейшей глубине исследуемого черепа.

- Никогда не встречал такого очага, - продолжил Греммо. - Тебе он ничего не напоминает? Похож на фигуру! На человека. Сидящего. И сидящего весьма вольготно! Я никогда не встречал таких паразитов!

Бороздыня мрачно рассматривал снимок. Заведующий, не дожидаясь разъяснений, начал читать:

- Т1-взвешенное изображение, аксиальная проекция... с подавлением сигнала от жировой ткани, после введения контраста... В области правого внутреннего слухового прохода отмечается усиление слегка гетерогенного образования неправильной формы... Посмотри, Егорушка. Вот вроде как голова, а это ноги. На голове как будто цилиндр, Егорушка! А это что такое? Нацеленное в сосцевидный отросток? Похоже на трость!

- Цилиндр и есть, - сквозь зубы пробормотал Бороздыня. - Сукин сын.

4

Брованов стоял на задворках старой клиники. Ее строения напоминали октябрьские поганые грибы, угодившие в развернутый март. Приземистые, местами состарившиеся до сиреневой синевы, местами - непоправимо желтые, они были разбросаны в радиусе полукилометра. Территория вымерла, наступили сумерки. Ноздреватые сугробы разваливались, проседали; обнаруживались их внутренние скелеты - перепрелые доски, ржавый лом, ошметья войлока и пакли.

Брованов переминался у входа в подвал, всматривался в проем. Железные ворота были распахнуты настежь. Кто-то шевелился в темноте, переворачивался на подстилке; мутный фонарь, упакованный в проволочный кокон, освещал свалявшуюся шерсть.

Брованову было известно, что в подвале ютятся прокаженные с ускоренным обновлением тканей. Годы, которые уходят на это у здоровых людей, сокращались до нескольких недель. Брованов сравнивал естественное обновление с машинописью в десяток копий. Единая генетическая программа пропечатывалась тем бледнее, чем толще была стопка бумаги. Чем старше, тем хуже кости и кровь; высокий внечеловеческий замысел в условиях материи вырождается с каждой новой копией. В подвале происходило иное: обновление сопровождалось замещением; что-то отваливалось навсегда, что-то преобразовывалось в животное. Со временем местная публика превращалась в беспородных собак. Брованова ждала та же участь, но он пока не чувствовал в себе ничего страшного и воображал себя единственным нормальным среди дегенератов. Ему казалось, что он затесался в их компанию по роковой случайности. Что-то держало его на территории; уйти он не мог. Он тоскливо наблюдал за преобразованием.

Он не понимал, с чего началось, но откуда-то знал, что первой нарушается речь. И еще он заметил, что превращения происходят не плавно, а рывками. Только что плавали руки, ходили ноги, и вот уже экземпляр лежит на подстилке, лишенный тех и других; взамен из туловища вырастают, подергиваются короткие кротовые лапки. Все это совершалось в мертвом молчании.

Олтын-Айгуль уже превратилась. Связь с ней оборвалась.

Брованов увидел ее в круге света, когда она куда-то шла по подвалу. Олтын-Айгуль передвигалась на четырех конечностях; это еще не были лапы - прежние руки и ноги, но только выпрямленные, как лыжные палки, без прогиба в суставах. Лицо Олтын-Айгуль, повернутое в фас и так зафиксированное, серьезное на грани улыбки, довольное, напоминало выражением строгую учительницу, наведшую порядок. Сверкнули очки, проплыли поджатые губы. Нет, конечности выглядели не совсем обычно: они продолжались в остроконечные копытца, но не раздваивались. Олтын-Айгуль, отвратительно голая и сытая, процокала по каменному полу и скрылась в катакомбах.

Она, конечно, не сознавала себя. Теперь ей недоставало хвоста. Его отсутствие воспринималось как уродливый недостаток.

Брованов скосил глаза: он не заметил, как две почти законченные собаки подобрались к нему и вот уже некоторое время как вгрызались в его стопу. Он ничего не почувствовал, кроме гадливости; отпрянул, выдернул ногу. Собаки отшатнулись, у одной свисал из пасти черный слоистый лоскут, образованный язычком ботинка и бурой кожей. В стопе осталась прореха, черневшая мертвыми мышцами. Недособака села. Давясь и не спуская с Брованова круглых глаз, она стала быстро заглатывать лоскут. Тот втягивался в горло бесшумными рывками. В собачьей морде сохранялись человеческие черты - надбровья, мочки ушей, губы. Брованов отвел ногу и врезал собаке по черепу. Нога бесшумно провалилась; разломанные кости переставились, как в анимации, срослись, покрылись рыжей шкурой; по морде собаки пробежала мгновенная рябь, и вот превращение завершилось. Собака пошла прочь, остаток добычи торчал из пасти подобно сигаре. Второе существо, когда Брованов о нем вспомнил, успело скрыться. Брованов пригнулся, вступил в подвал, пошел на свет и попал в помещение, богатое трубами и окаменевшими вентилями. На полу валялся тощий матрас, Олтын-Айгуль угадывалась где-то поблизости. Она была отвратительна Брованову, но он хорошо помнил, что никогда не сможет от нее избавиться.

Из темного угла выдвинулось сосредоточенное очкастое лицо - на уровне колена Брованова. Волосы Олтын-Айгуль были туго зачесаны и стянуты ремешком в колючий пучок. Она выжидающе таращилась на Брованова. Он беспомощно оглянулся в сыром и холодном подземелье, не зная, куда податься с освещенного пятачка.

5

- Иван Миронович, - сказал Бороздыня, и этим обращением подчеркнул исключительность секрета. - Я выписал вам допуск. Оформил его. - Он расстегнул папку. - Распишитесь. Но после этого, случись что нехорошее, вы буквально исчезнете. Вас разложат на атомы, и я не шучу. Это больше, чем просто кремация.

Иван Миронович приблизился боком. Длинная лампа под потолком зловеще мигала, за дверью прошуршали колеса каталки.

- Егорушка, - Греммо покачал головой, - я этих бумаг подписал больше, чем ты знаешь слов...

Он выдернул ручку, клюнул бумагу, оставил на ней мерзкую загогулину.

- Не бзди, Егорушка. Рассказывай смело, ничего тебе за это не будет.

Бороздыня криво усмехнулся, погрузился в кресло. Ему не хватало сигары и шляпы, он был похож на частного сыщика из черно-белого американского кинофильма.

- Это, Иван Миронович, международный террорист по прозвищу Шуб.

Греммо прищурился:

- Это ничтожество Брованов - международный террорист?

- Нет, не Брованов...

Заведующий махнул рукой:

- Ладно, дальше. Шуб - это приступ?

- Да... приступ шизофрении... или сдвиг. Террорист - на снимке...

Иван Миронович взял снимок со стола.

- О чем ты, Егорушка? Намекаешь, что мне пациента подменили?

- Нет, пациента не подменили. Но все-таки террорист на снимке. Это он самый и есть, нацеленный в ваш отросток... Вы ведь и сами говорите: голова, ноги.

Греммо озадаченно рассматривал контрастированный мозг. Бороздыня не стал дожидаться новых вопросов и быстро сказал:

- Эта свинота додумалась до транслирования себя непосредственно в чужую голову. Через обычную гарнитуру. Оцифровался, скопировался, распаковался в черепе. Живьем. Только размером поменьше - он бы и вовсе до атома сократился, но технология новая, не успел доработать. Мы ему времени не оставили.

Заведующий переводил взгляд со снимка на Бороздыню, туда-сюда; Иван Миронович медленно закипал. Бороздыня вдруг сунул палец в ухо и начал яростно выскребывать там что-то - действие, пришедшее в вопиющее противоречие с его гнетущей дородностью, неожиданно резвое. Греммо нехорошо прищурился:

- Еще одного шпиона поймал?

- А? - очнулся Бороздыня.

- Еще один, спрашиваю? В голову заполз?

- Да нет, ухо чешется...

- Не пришлось бы проверить, с какой-такой радости!... Что за басни ты мне рассказываешь? Ты сам себя послушай: распаковался в черепе, живьем!

- Мы точно не знаем, насколько живьем и в какой форме, - уточнил Бороздыня. - Очевидно, он подогнал себя под новые условия. То есть мы понятия не имеем, чем он там дышит и питается. Это, в частности, нам тоже хочется выяснить, но для этого придется его аккуратненько вытащить и допросить...

- Егорушка! Человечество еще не додумалось до таких фокусов!

- Человечество не додумалось, да, но этот додумался, потому что нелюдь... Он гениальный биотехнолог, Иван Миронович. Начинал мирно: выращивал для страны биологическое оружие - вирусы, микробов. А потом увлекся опасными идеями. Решил для себя, что нужно разрушить мировой порядок - неважно, чьими руками. Начал помогать всякой сволочи, всем подряд, лишь бы взрывать. Он, Иван Миронович, вообще-то считает себя великим государственником и цитирует классиков - в том пункте, что надо разрушить старую машину и построить новую. Для эффективного тотального управления... Новую он и построил, программу свою. Цифровальную машину. Нам она, как вы догадываетесь, тоже не помешает - да что лукавить, она нам отчаянно нужна.

Иван Миронович курил в ладошку, бросал на Бороздыню быстрые взгляды исподлобья.

- Не верю ни единому слову. Человек не сможет скрещиваться с машиной еще тысячу лет...

- Через тысячу лет, Иван Миронович, последователи Шуба переведут человечество в кванты и разошлют по галактикам... Может быть, это и хорошо, но пока он занят вещами попроще. Например, изготавливает жидкую взрывчатку огромной разрушительной силы. Тоже на биологической основе, органическую. Нам и с нею неплохо бы разобраться... короче, вопросов к нему - не перечесть!

- А кто же такой тогда этот наш пациент? Которому я делал снимок?

Греммо выглядел растерянным. Он начинал верить Бороздыне - точнее, ведомству, которое они олицетворяли вдвоем, но полностью поверить не мог.

Бороздыня презрительно скривился:

- Да это просто какая-то сволочь, подвернулась кстати. Просто сосед... Я вам расскажу, Иван Миронович, как было дело. Чистое кино.

6

Шуб, вооруженный паяльником, сидел в кухне и переделывал материнскую плату. Щуплый, он сильно смахивал на крысу, а еще больше - на Геббельса; ему бы пошел наряд из цилиндра, просторных панталон и сюртука, в этом виде он бы сгодился на роль порочного влюбленного, поющего о девушке своей мечты. Жидкие волосы Шуба были мало что прилизаны с зачесом назад, но еще напомажены какой-то гадостью. Чувства Шуба были привычно обострены. Он развлекался микросхемами, которые казались ему не сложнее пасьянса: коротал время в ожидании звонка от заказчика. Ему недоставало круглой суммы, по получении которой он мог бы сменить адрес и полностью переключиться на собственное дело. Оно сводилось к миниатюризации готового устройства. Сидя в девятом этаже многоэтажки, Шуб не мог видеть машин, подруливших к подъезду, равно как не имел оснований выделить шум, ими произведенный, из общего далекого и ровного гула. Однако он отложил паяльник и подошел к окну. Отвел занавеску и моментально уверился в худшем. Времени у него оставалось в обрез.

Прихватив гарнитуру, Шуб выскочил на лестничную площадку и позвонил в соседнюю дверь. Из-за нее донеслось ворчание, переросшее в шарканье; хрустнул замок. Высунулся сосед: долговязый литератор Брованов - тихий пьяница, мистик и порядочная бездарность, не востребованная обществом.

Шуб, умело скрывая лихорадочное нетерпение, оскалил мышиного цвета зубы. Разжал ладонь:

- Купи гарнитуру, сосед. Даром отдаю.

Брованов помотал головой:

- Не, спасибо. Мне не нужна...

Он не понимал, с кем связался. Спорить было бессмысленно, Шуб уже вывел его на площадку.

- Да ты не знаешь, о чем речь... пойдем, покажу!

Брованов не успел и глазом моргнуть, как переместился в самое террористическое гнездо. Еще секунда - и гарнитура охватила его ухо, тогда как Шуб расположился за клавиатурой. Одно рукой он настукивал пароли, другой прицеплял себе к черепу нечто похожее на микрофон, шнуром уходившее в процессор. В дверь позвонили.

- Звонок, - пробормотал Брованов.

- Это ангельская труба, - возразил Шуб и ударил по клавише ввода.

Трубный зов, оставшийся без ответа, не повторился. За дверью решили, что трезвонить далее незачем. Громыхнул взрыв, за ним следующий; двойная дверь повалилась в прихожую, впуская густые клубы белого дыма. Из тумана выскочили воины, вооруженные до зубов, упрятанные в каски, бронежилеты, респираторы и очки.

- На пол все! - заревел самый первый.

Но Брованов и без того лежал на полу. Он повалился за несколько секунд до вторжения и теперь пускал ртом изумленные пузыри. Шуба не было видно, зато из кухни доносились изобличающие звуки некой возни. Автоматчики бросились на шум и поспели вовремя: Шуб уже раскорячился за окном, готовый перелететь на соседний балкон. Ему бы позволили, благо он был нужен живым, не выдерни Шуб гранату. Очередь сорвала его с подоконника вместе с цветочным горшком, и Шуб взорвался по дороге к земле, на высоте четвертого этажа.

Вернулись к Брованову, тот оставался в прострации. Добиться от него не удалось ничего, литератор не понимал, где находится и что происходит. Командир группы собрался вызвать скорую, но тут из спальни выскочил Бороздыня - он занимался там обыском - и вовремя пресек гуманизм. За Бровановым прикатила совсем другая машина, внутри оборудованная по последнему слову медицинской мысли, зато снаружи больше напоминавшая броневик для перевозки золота. Его повезли не сразу, сначала пришлось перевязать ему рану, образовавшуюся на месте уха, потому что гарнитура тоже взорвалась, едва до нее дотронулись.

7

Олтын-Айгуль здорово изменилась.

Это вообще был кто-то другой, прежнее имя сохранилось условно. Она стала ниже ростом, похудела, волосы выцвели и сплелись в пару школьных косичек. Школьным выглядело и короткое платье с передником. Одновременно повысился градус испорченности, которая к досаде и страху Брованова сочеталась с алчностью и высокомерием. Олтын-Айгуль насмешливо смотрела на него, ее терпение было на исходе. Они находились в спальном помещении туристической базы. Олтын-Айгуль стояла среди циновок: голова издевательски склонена набок, руки скрещены на груди. Брованов понимал, что еще немного - и она покинет его ради кого-то состоятельного. Он взволнованно ходил по проходам и рассыпал обещания, заверяя Олтын-Айгуль в готовности заплатить за праздник. Денег осталось в обрез, но пока их еще хватало. Она почти поверила, когда распахнулись двери и в помещение хлынули неизвестные путешественники - пропитанные лесными запахами, кострами, собственными соками и не сразу обратившие внимание на чужаков. Брованов заметался в досаде, ища уединения, тут кто-то и возмутился, намекнув обоим, что места мало, что тесно, что лучше бы им убраться.

- Нам пора на экскурсию, - уверенно объявил Брованов. Он притворялся, уверенности не было, но Олтын-Айгуль неожиданно повиновалась и вообще вдруг сделалась не очень заметной, даже и вовсе не важной.

...Они гуляли по старому пионерскому лагерю, сплошь изрытому свежими траншеями; колоссальные ели, поваленные, топорщились корнями, похожими на лосиные рога. В мокрой и пасмурной зелени копошились мошки. Гуляющих было много, и все они выстраивались - сгонялись - в очереди, которые формировались по количеству пропускных пунктов, где правили военные. Брованов тревожно оглядывался на внушительные комья земли; очередь продвигалась быстро, прапорщик в камуфляже напоминал дорожного регулировщика. Его однополчане, засевшие в стеклянной будке, сноровисто колотили печати в бумаги. Брованов взял Олтын-Айгуль за руку, его беспокойство усиливалось.

- Поторапливайтесь, - прапорщик вручил им пропуска.

Несомненно, он их выделил. Они числились в ведомости.

- Нас ведут, - негромко сказал Брованов. - И уже давно. Все время.

Пейзаж расплылся и стал неопознаваемым. Они шагали вперед, к ним присоединились еще двое: всклокоченная собака и неизвестный тип - ушибленный, молодой, угрюмый. Он молчал и старался не отставать, болтаясь где-то на периферии зрения. Олтын-Айгуль, напротив, бодрилась и сыпала шутками, понять которые Брованов не успевал, они сливались в единый ненарушаемый ручеек смеха. Брованов знал, что обратный путь будет длиться очень, очень долго. Они приблизились к основанию огромной башни, уходившей в облака; башню оплетали спирали виадуков. Башня высилась под углом и была, пожалуй, не столько башней, сколько огромным деревом, крона которого терялась в стратосфере. Спирали расширялись, переходя в продолговатые утолщения - станции, которые тоже оборачивались вкруг дерева ободами, но затем вновь сужались. Станции сверкали разноцветными металлическими огнями. Компания вступила в ствол и моментально оказалась на третьем уровне. Ствол был источен тоннелями, по которым неслись поезда; полупустые платформы дышали дезинфекцией. Повсюду горели табло с непонятными надписями, сидели и прохаживались люди. Обозначались подъемы и спуски, колодцы и шахты, иные заброшенные и весьма опасные на вид. Компанию вынесло на подиум, где был установлен длинный стол. Судей за ним сидело человек десять.

- Распишитесь! - велел председатель, а Брованов не расписался.

- Вы разве не хотите знать, кто против вас играет?

Брованова пронзило: вот! Сейчас обнаружится тайный противник, уже давно идущий по пятам, о котором Брованов смутно догадывался.

- Мы явим противодействующие силы... - Председатель растворился, от него остался голос, и голос сочувствовал Брованову, что и подтвердилось: - Играют трое, а мой голос за вас... Против вас сыграют дважды, а на третий - ударьте! Это легко. Мы покажем вам одного... Знакомьтесь - Бенкендорф!

И недруг, доселе скрытый, нарисовался.

Ясно было, что это не человек, а просто он назывался так для удобства. Рослый, злой детина лет тридцати пяти, одетый в сине-красный мундир, пританцовывал, скалил зубы и угрожал ударить Брованова детскими качелями. Бенкендорф выполнил пируэт, показывая себя. Никто ему не мешал, все наблюдали и ждали. Бенкендорф разминался. Он выбросил ногу в рейтузине и описал ею внушительную дугу. Подпрыгнул, развернулся и выписал новую - два маха, помнил Брованов, дайте ему сыграть два раза. Бенкендорф самозабвенно плясал - открытый, незащищенный. Брованов ударил в ответ, и тот изумленно опрокинулся навзничь. Оказалось, что это легко, вообще ничего не стоит, Брованов мог бить вполсилы, в четверть силы. Он знал, однако, что дальше придется труднее. Это было всего лишь первое, ознакомительное соприкосновение.

- Он самый легкий, - кивнул председатель.

Озабоченные, серьезные, Брованов и Олтын-Айгуль отправились в странствие. Им предстояла длительная борьба, победой в которой назначено участие в дереве. Это было Дерево Цвет, которому надлежало раскрыться в финале. Путь в небеса обещал быть тернистым. Олтын-Айгуль уже не смеялась; собака, высунув язык, деловито бежала рядом; молчаливый молодой человек болтался чуть позади - теперь Брованов не сомневался, что это союзник; он много слабее, но в какой-то момент пригодится.

8

Глядя на свернувшегося калачиком Брованова, Бороздыня испытал прилив ярости. Шуб находился в полутора шагах, но дотянуться до него не было никакой возможности. По досадному свойству человеческой психики форма и содержание слились для Бороздыни в неразличимое целое. Он ничего не мог с этим поделать, замаскированный Шуб уверенно подминал под себя носителя, отождествлялся с ним и выходил на передний план.

Брованов дремал на койке. Локтем он прижимал очередное сочинение. Греммо подкрался и осторожно вытянул бумажный лист. Быстро пробежал глазами.

- Бенкендорф - тебе, Егорушка, о чем-нибудь говорит это имя? - спросил он негромко.

Бороздыня пожал плечами.

- Это Александр Христофорович, граф, начальник Третьего Отделения. С чего вдруг о нем?

- Это я у тебя хочу спросить. Взгляни.

Морща лоб, Бороздыня вчитался в написанное. Иван Миронович похлопал Брованова по плечу:

- Брованов! Проснитесь, обход.

Тот нахмурился, замычал, с усилием перевернулся на спину. Коротко всхрапнул и снова затих, а из уголка рта потекла густая слюна.

- Брованов!

Заведующий отвесил ему шлепок, приподнял веко. Глазное яблоко потерянно поплыло, но вот вернулось и мутным зрачком уставилось на Греммо.

- Просыпайтесь, довольно валяться!

- Какая-то белиберда, - Бороздыня встал рядом. - Снова Дерево Цвет и какие-то невнятные намерения.

- Плюс Бенкендорф, - напомнил Иван Миронович. - Его не было. Это что-то новое.

- Он проснулся. Потом обсудим...

Брованов и вправду пробудился - по крайней мере, наполовину. Он не шевелился и следил за обоими мутным насупленным взглядом.

- Узнаете меня? - осведомился Греммо.

Брованов прикрыл глаза. Это могло означать что угодно. Иван Миронович вынул неврологический молоточек.

- Давайте немного соберемся. Вы можете, я вижу. Смотрите на молоток. Голова неподвижная, только глазами. Сюда...

Молоточек уехал влево, и Брованов не без труда покосился на него.

- Отлично! Теперь сюда...

Но силы Брованова истощились, он вновь задремал, и больше Иван Миронович ничего не сумел от него добиться. Тогда Греммо принялся поднимать и опускать ему руки и ноги, колотить по ним молотком, колоть иглой.

- По идее, у него должно шуметь в правом ухе, - пробормотал заведующий. - Правый фациалис уже отказывает...

- Что отказывает? - встрепенулся Бороздыня.

- Лицевой нерв... к сожалению, я не могу заставить его зажмурить глаза и оскалить зубы, но складочка уже поехала. Что вполне ожидаемо при такой локализации очага...

- Иван Миронович, попроще.

- Шуб! - повысил голос Греммо. - Твой Шуб, Егорушка, со всеми удобствами разместился в области, где у людей проходят нервы... лицевой, слуховой... Спасибо, что его не раскидало шире. Пациент соответственно реагирует.

- Давайте не здесь, - Бороздыня заговорил недовольно. - Откуда нам знать, как он реагирует? Он может придуриваться. Лежит в забытье, а сам отлично нас слышит.

Греммо оскорбился:

- По-твоему, Егорушка, я не умею отличить сопор от симуляции?

Егорушка опасливо оглянулся:

- Я не о нем... Шуб, может быть, нарочно там окопался, чтобы подслушивать.

Иван Миронович крякнул, приготовился сказать что-то ядовитое, но передумал.

- Хорошо, пойдем отсюда от греха...

Бороздыня завис над Бровановым, как будто ждал, что Шуб выскочит из уха и подастся в бега. Брованов лежал расслабленный, будто лишенный костей. Его рот немного скособочился и уподобился каплевидной щели. Дыхание было ровным, но ровным нехорошо; спокойствие выглядело как обреченное ожидание. Испарина подсыхала. Над бровью кружила муха, непонятно откуда взявшаяся вопреки электронным запорам и потайным пулеметным гнездам. Бороздыня принюхался.

- Чем от него так гнусно пахнет?

- Ацетоном, - буднично отозвался Греммо. - Твой квартирант своротил ему регуляцию сахара. Это, я думаю, беда поправимая.

- Регуляция сахара, - мрачно повторил Бороздыня. - Только ли ее? Хорошо бы его связать. Как вы, Иван Миронович, не боитесь так запросто к нему подходить, браться за него? Наверное, я плохо расписал этого дьявола, который внутри.

Заведующий усмехнулся.

- Ты за меня не волнуйся, Егорушка. Хочешь, померимся, на руках? Я тебе фору дам. Никогда не суди по внешности. А гражданина привяжут, когда будут капать капельницу.

Они покинули палату

Иван Миронович рассердился и еле сдерживался, хотя Бороздыня хрюкнул, что означало раскаяние. Желтоватые щеки разрумянились; вкруг лысины встопорщилась пегая шевелюра. В соседстве с массивным Бороздыней он выглядел уморительной зверушкой. Но Бороздыня припомнил легенду, гулявшую в недрах ведомства: предание гласило, что Греммо однажды, в стремлении помешать буйному пациенту сбежать и выдать государственную тайну, ненароком сломал тому ногу, когда осуществлял захват. Сломал ее в шейке бедра, и там нога переставала быть ногой, потому что стоял протез, так что Иван Миронович переломил никакую не кость, а титановый стержень. Бороздыня подозревал, что все это вранье - может, протез и стоял, но какой-то другой, уж никак не титановый; наверняка доктора нажились на операции, вставили что-нибудь подешевле, а то и вовсе ничего подобного не было. Но ему вдруг расхотелось мериться силами с Иваном Мироновичем. Черт его знает.

9

Вскоре Греммо успокоился, взял себя в руки. В кабине лифта он посмотрел на спутника снизу вверх и доброжелательно улыбнулся.

- Ладно, Егорушка, хватит мне пачкать мозги. Тут такая секретность, что шита белыми нитками. Время гениальных одиночек давно прошло. Без помощи со стороны твой террорист никак не мог соорудить такую штуковину.

Бороздыня вздохнул, повел плечами, которым было тесно в наутюженном халате.

- Что рассказывать, Иван Миронович, коли сами знаете. К чему вам это? Меньше знаешь - крепче спишь.

Кабина звякнула. Заведующий вышел в проем, обернулся.

- Анамнез! Правильно собранный анамнез - залог успеха. Мне нет никакого дела до ваших разработок, но пациент - вот он, передо мной, и в голове у него завелся патологический очаг. Чем больше я буду знать об этом очаге, тем лучше для дела.

Бороздыня потер ладони.

- Ладно. Конечно, мы приложили к этому руку... Это наша затея. А куда денешься? - Его голос наполнился горечью. - Страна-то пропадает. Государство дышит на ладан. Лагеря не помогут, современные технологии - это вам не Беломорканал. Как заставить, если не через прямой контроль умов? Мы разработали метод, и наш герой был ведущим специалистом. Но его перекупили!

Иван Миронович облизнулся.

- Кто?

- Да те, кто обычно! Словно не знаете!

Они остановились перед ведомственным кафетерием. Греммо азартно подбрасывал на ладони ключ от личного кабинета.

- Тогда, наверное, Бенкендорф - это его оперативный псевдоним? Вроде как охранитель?

- Да ничего подобного - расстроенно скривился Бороздыня. - Я впервые слышу о нем... Очевидно, он просто бредит.

- Еще бы ему не бредить! Но этот бред меняется... Он становится, - Греммо со вкусом прищелкнул пальцами - кинематографическим, как у нас выражаются. Он делается более структурированным.

Мимо прошел огромный, тучный доктор в просторных одеждах и на ходу приветствовал Ивана Мироновича. Протиснулся в кафетерий, на миг заполнив дверной проем. Бороздыня проводил его взглядом.

- Не надо бы нам здесь маячить, пойдемте возьмем по салатику.

- Перекусим, - не стал противиться Греммо.

Бункеры бункерами, а столовые остаются прежними. Эстетика, рождающая цитадели, выдает себя в шаблонах общественного питания. Собеседники встали в очередь, сняли пластиковые подносы, поставили их на стальные округлые рельсы, покатили вперед - приобретая по ходу салаты, муссы, суфле; поспешая щипцами нахапать хлеба, создавая заторы перед кофейными и чайными машинами. Капитан поваренных войск налил им бульона из поварешки, уронил в макароны по шершавой котлете и поджал губы, когда оба отказались от компота. Для сухофруктов не существует званий и допусков.

Бороздыня нес свой поднос, образовав с ним единое монолитное целое; Иван Миронович преувеличенно балансировал и притворялся рассеянным обеспокоенным чудаком. Сели в углу, друг против друга, и Бороздыня зашептал, почему-то оборачиваясь на огорченный компот:

- С этим государством, с этими людьми управится лишь душегуб планетарного масштаба. Прямое мозговое руководство, гаджетизация населения.

- Только душегуб и справится, - кивнул заведующий. - Егорушка - а на хрена оно вообще нужно, такое государство, с которым справится только душегуб?

Бороздыня закашлялся, посмотрел на Греммо исподлобья. Тот беспечно уплетал оливье.

- Вернемся к теме... Структурированный бред - это как?

- Упорядоченный, - ответил Иван Миронович с набитым ртом. - Проработанный. В этих отчетах начинают прорисовываться события. Они фантастичны, но в них появились причинно-следственные связи. Это довольно странно. Обычно бывает наоборот: чем дальше заходит процесс, тем бессвязнее построения.

- И что это может означать?

Иван Миронович покончил с салатом и взялся за суп.

- Скоро узнаем. Не исключено, что поток сознания управляется вашим террористом.

Бороздыня проглотил настолько крупный кусок булки, что горло у него вздулось огромным горбом - на секунду.

- Так я и думал. Можем ли мы ожидать нападения?

Иван Миронович высосал из ложки лапшу.

- Можем, Егорушка. Если мозги не развалятся. Ваш молодчик должен действовать аккуратно и не бродить по чужим извилинам в грязных галошах.

- На снимке он держится скромно и смирно...

- Он, Егорушка, позирует. Издевается над тобой.

В кармане у Греммо затрезвонило. Он отложил ложку, выцарапал телефон, послушал, хмыкнул.

- Скажи ему спасибо, Тамарочка. И никуда не пускай. Впредь в одиночку к нему не ходи, бери пару. Шокером его, если что.

Иван Миронович отключился и болтанул ложкой в тарелке.

- Что там? - осведомился Бороздыня.

- Наш герой вызвался помогать. Вынести капельницу.

- И как это понимать?

Заведующий закатил глаза:

- Что ж... Самостоятельный вынос отработанной капельницы - почетная обязанность каждого гражданина.

- Я серьезно, Иван Миронович.

- А что серьезно? Серьезно то, что он сравнительно оклемался. И снова взялся за свою писанину.

Бороздыня отставил глубокую тарелку, придвинул мелкую, разрушил котлету.

- Пусть пишет - что такого?

Греммо поднял палец:

- Шуб угнездился в участке, отвечающем за важные функции. И если пациенту стало лучше, то это означает одно: Шуба там больше нет. Я думаю, он перебрался в другое место. Или хотя бы подобрал свои грабли. При таком мастерстве нам будет не так-то легко его вынуть - если, конечно, мы хотим, чтобы носитель остался в живых.

10

Гости съезжались на дачу.

Брованов перечеркнул слово "съезжались" и заменил на "приехали". Во-первых, так было правильнее, а во-вторых, первоначальная версия была ему смутно знакома. Он у кого-то читал то же самое.

Трехэтажный каменный особняк высился на пригорке, опоясанным речкой. Вода по милости половодья вышла из берегов и смыла мост. Дрожки, которыми правил последний гость, успели в последнюю минуту. Когда его лошади ворвались во двор, мост тихо снялся и поплыл по реке вкруг особняка. Так он и плавал в дальнейшем, по нему сверяли часы. Особняк с его обитателями оказался отрезан от внешнего мира.

Здание принадлежало двум генералам с фамилиями Точняк и Медовик, кормил их какой-то мужик. Брованов знал обоих, но лишь понаслышке; мужика не знал. Все трое не имели значения. Брованов существовал бестелесно и проводил время в брожении по залам, кабинетам, комнатам и альковам. В особняке было грязновато, если не сказать - паскудно; прислуга разбежалась, за исключением поваров, которые с утра до вечера кипятили сложное варево на первое, второе и третье. Впрочем, сей рацион разнообразился многочисленными готовыми закусками и сластями, повсюду валялись обертки от ветчины и конфет. Шатались собаки, напоминавшие об Олтын-Айгуль, но Брованов почти не думал о ней. Она была делом прошлым, подобным утекшей воде.

Сейчас его намного больше занимали гости.

Гостями они, собственно говоря, не были, а просто пестрая компания вольных литераторов собралась на творческий семинар. Впрочем, даже не семинар - скорее, свободный обмен мнениями на всем готовом, а можно было и не обмениваться. Каждый делал, что хотел; собранием предполагалось, что кто-нибудь, если не все, на что-нибудь вдохновится, к чему-нибудь подтолкнется, будучи вырван из обыденного одиночного самоедства. Они сошлись в зале, и Брованов ходил среди них, оставаясь незамеченным. Его сюда никто не приглашал. В камине курились сырые поленья, за высокими окнами тянулись поля нечистого желтого цвета, не до конца освободившиеся от снега. Рассыпались вороны, их карканье не проникало в залу. Заканчивался апрель, начинался ноябрь. На стене скучала гитара. Трой Макинтош, похожий на гамадрила, излагал свои взгляды на деятельность правого мозгового полушария. Он был художник, а не писатель: рисовал гадости; высокий, седой, имея лицо удлиненное, Макинтош неторопливо ходил с откляченным задом и взмахивал рукой.

- Сцепите руки, - предложил он раскормленной даме неясных лет, которая сидела возле камина в старинном кресле с оранжевой парчовой обивкой.

Это была Фаня Гусьмо. Неряшливая, в тысяче одежек, она писала о женской психологии, продовольственных отношениях в браке и высшем промысле.

- Сцепите, - настаивал Трой Макинтош.

Фаня сконфузилась - излишне нарочито для своего почтенного возраста. Она сплела пальцы, и Макинтош склонился над ней, словно принюхиваясь.

- Скрытое левшество, - определил он. - Вы ложите большой левый палец поверху правого.

- Кладете поверх, - пробормотал Клод Моторин. Он слыл акулой пера - крашеный, красногубый, гомосексуальный блондин с подведенными глазами, одетый в небесный пиджак и яблочный галстук. Макинтош вскинул голову:

- А?

Моторин презрительно сощурился:

- Пустое...

Он присел перед камином на корточки и принялся шуровать кочергой. К нему присоединился публицист Блок - тихий плешивый человечек в вытянутом свитере.

Особняк качнулся, хлынул дождь.

- До чего же часты землетрясения в этой местности, - посетовала Нелли Одинцова, расположившаяся возле окна с чашкой матэ и томиком испанского романиста, заложенным увядшей фиалкой. Бледная во всем, что жило помимо чахоточного румянца, она сочиняла непристойные стихотворения о неистовой любви.

Перед ней на ковре лежал, растянувшись, драматург Кохельбеккер - алкоголик, кокаинист, шулер и неутомимый танцор. Он находился без чувств, и все считали, что он попросту пьян. Брованов задержался у Кохельбеккера. У него возникли сомнения, жив ли тот. За ухом у Кохельбеккера зияла рана, не видная с поверхностного взгляда. Кто-то из присутствующих успел его хорошенько приложить. Брованов нащупал сонную артерию и ощутил слабое биение. Он обернулся, призывая окружающих обратить внимание на тело, но никто этого внимания не обратил - в том числе и на него самого.

- Свободомыслие! - воскликнул Макинтош, и Фаня Гусьмо театрально отпрянула. Ее сильно тошнило, вообще недужилось, однако она изо всех сил старалась этого не показывать и разве что изредка непроизвольно кривила лунообразное лицо.

Пошатываясь, вдруг Кохельбеккер встал - сначала на четвереньки, а потом и в полный рост. Особняк моментально обрел устойчивость.

- Здесь что-то происходит, - пожаловался Кохельбеккер. - Кто-то ударил меня по голове.

Мелькнула тень, и Очаков - литературный критик средних лет и среднего роста, заметил ее. Он был затянут в мундир и воротничок, имея статскую внешность; был стрижен ежиком и бобриком. Поджавши губы, он молча сверкал очками из темных углов. Брованов заподозрил, что Очаков заметил его - а может быть, не его. Брованов считал, что за этой болтливой и вольной публикой присматривает Бенкендорф. Ему все отчетливее казалось, что Бенкендорф это всего-навсего его собственный псевдоним. Он летал по зале, рассматривая, как неподвижно сидят остальные творческие работники: Фарид Мулат, Ипполитова, Ярема Блудников, Антон Бодунцев и Осип Олифант.

11

- Что-то новенькое, - изрек Иван Миронович, пробегая глазами очередной лист.

Перед ним лежал список имен, каждое снабжено пометками: странными значками и сумбурными примечаниями. Список был заключен в длинную фигурную скобку, за которой Брованов начертал фамилию: Бенкендорф. Греммо до того увлекся, что высунул язык.

- Дайте посмотреть, - потребовал Бороздыня.

- Смотри, - рассеянно отозвался заведующий. - Ты не понимаешь... - Он уставился на Бороздыню, словно видел насквозь и дальше. Размеренно продекламировал: - Об орясину осел топорище точит, а факир, созвав гостей, выть акулой хочет.

Бороздыня хмурился, переводя взгляд с Греммо на список и обратно.

- У вас острое помешательство, Иван Миронович?

Тот ответил вопросом:

- Как по-твоему, что там перечислено?

- Понятия не имею. Подпольная группа? Экстремисты, сообщники Шуба?

- Не думаю...

Бороздыня взглянул на часы.

- Час уже поздний, Иван Миронович. Вы, небось, хотите домой пойти?

- Мало ли чего я хочу. Нам, Егорушка, придется задержаться надолго. Вон коечка, поспать тебе, если сомлеешь, - Греммо указал на маленький диван, неспособный принять даже четвертую часть Бороздыни.

- На воду дуете, Иван Миронович. Он же от нас не сбежит. Он испарится в третьем поясе защиты, если не сгорит в первых двух. И не помрет. Шубу нельзя, чтобы он помер - тогда ему самому конец. А мы должны отдыхать.

- Детки заждались? - Иван Миронович изобразил печаль.

- Собака.

- А у меня и собаки нет. Зато привидения - в избытке. Берут за горло, садятся на грудь, дышать не дают... Все спрашивают, спрашивают о чем-то, а я не разберу, гоняю их до утра...

- Не иначе, покойнички...

- Да уж не молодые спортсмены. Совесть моя стариковская изрядно обременена, - Греммо смахнул с лица невидимую паутину, вздохнул. - Он, Егорушка, может от нас убежать, я уверен. И даже готовится к этому, усиленно. Носитель пытается установить с нами связь. Он сообщает о происходящем, - Греммо перегнулся через стол и щелкнул по листу в руках Бороздыни. - Как умеет, по мере сил. К сожалению, я не могу исключить сознательную дезинформацию, хотя ложные сведения были бы, я считаю, более внятно изложены. Возможно, пятьдесят на пятьдесят. Носитель сообщает, паразит напускает туман...

Бороздыня ударил в ладоши, потер руки.

- Если так - к черту сон! Я же гончая, Иван Миронович. Мне нравится брать след. Принимать вызов. Как он, по-вашему, может удрать?

- Пока не знаю. Но это вот... ты давеча назвал мою считалочку помешательством. Оно вовсе не бред, оно памятка. Студенческая галиматья для запоминания черепных нервов. Их в голове двенадцать. Волшебное число! Двенадцать апостолов, двенадцать зодиакальных созвездий...

- Поэма еще была, - подсказал Бороздыня.

- Много чего было! Слушай внимательно: об орясину осел топорище точит. Первые буквы соответствуют нервам - ольфакториус, оптикус, окуломоториус... тригеминус, трохлеарис.

- Уловил, - напряженно сказал Бороздыня. - И что?

- Теперь перечитай список. Все эти дикие имена. Те же буквы, Егорушка. А факир, созвав гостей, выть акулой хочет - абдуценс, фациалис, статоакустикус... глоссофарингеус, вагус, аксессориус, хипоглоссус... Это названия черепных нервов, помесь латинского с греческим. Они в голове. И твой террорист в голове. Улавливаешь сигнал?

- Так, - Бороздыня встал и прошелся по ковру. - Так. Он пытается сообщить нам о местопребывании Шуба?

- Может быть. Возможно, он ничего не хочет, а просто описывает происходящее в черепе. Он же словесник, графоман. Дурная привычка записывать всякий вздор.

Бороздыня погладил себе щеки, словно умылся.

- Фациалис... вроде как это слово уже звучало?

- Молодец! - похвалил его Греммо. - Хорошая память. Звучало, как не звучать - это лицевой нерв. Носителя немного перекосило. И мы читаем в пояснении справа, что... Фаня Гусьмо... кривила лицо...

- Почему же Гусьмо?

- Потому что гусиная лапка... ветвление веточек, научный термин. Околоушное сплетение. А Кохельбеккер ушиблен. Нервус статоакустикус. Вспомни снимок - он там и засел...

- Отчего же тогда Кохельбеккер?

- Оттого, что это двойной нерв. Его улитковая часть есть нервус кохлеарис...

Бороздыня решительно покачал головой:

- Нет, Иван Миронович. Откуда Брованову все это знать? Он не имеет никакого отношения к медицине.

Греммо подмигнул:

- А Шуб? Он - имеет?

- Он, конечно, может иметь. Он знает массу вещей. Но тогда получается...

- Вот и я о том, - кивнул Греммо. - Половина на половину - как варианты. Шуб подсказывает ему... зачем-то. Или не подсказывает, а делает что-то, но их сознания пересекаются - откуда мне знать? Это твои разработки, Егорушка. Я понятия не имею, на что способны ваши устройства.

12

Бороздыня вправду заночевал на диванчике.

К его услугам пустовали иные помещения, ведомственный гостиничный комплекс, но он отказался от роскоши. Во-первых, он не хотел удаляться от нестабильного носителя, в состоянии которого могли произойти важные изменения. Во-вторых, он просто устал и уснул, где сидел. Последним, что он принял к сведению, был новый снимок головы Брованова, доставленный из отделения функциональной диагностики. Иван Миронович все показал: Шуб, оказывается, привстал со своего места и вытянул ногу; этим он раздражал пресловутый фациалис - лицевой нерв.

- Неоперабельный террорист, - подытожил Греммо. - На данный момент удаление невозможно даже по жизненным показаниям. Подождем, когда он допустит промах и высунется на поверхность.

- Надо заранее подготовить операционную, - сказал Бороздыня.

- Все давно развернуто. Трепаны и пилы наточены, запасы крови обновлены.

Бороздыня смежил веки, протяжно зевнул. Рот его раскрылся столь широко, что Греммо невольно отпрянул. На другом конце города собака Бороздыни, томившаяся без выгула, восприняла зевок и длинно завыла.

- Отдыхай, Егорушка, - Греммо погасил свет, оставив зеленую лампу.

Бороздыня приоткрыл глаз, потому что тон Ивана Мироновича был, как обычно, язвителен. Тот невинным голосом продолжил:

- Тамарочку прислать?

Далекая собака пришла в исступление и разразилась лаем.

...Массивное существо Бороздыни заворочалось на узком ложе. Белье и платье, его облегавшие, стали несвежими за день; горячий в работе и отдыхе, Бороздыня умел взопреть. При мысли о Тамарочке, которая войдет в жаркое облако неприятного пара, он испытал дурноту. Иван Миронович склонился, вдруг высунул язык и быстро-быстро подвигал им. Это заняло пару секунд, и Бороздыня решил, что ему померещилось. Иван Миронович с довольной миной отступил, соединился с темнотой. Бороздыня принял решение спать. Как водится, он не заметил наступления сна, который мало чем отличался от яви - за тем исключением, что Бороздыню атаковали дьяволы. Приснились сущие черти, сомнений не было; вцепились, прилипли, понаклеились всюду - мелкие, размером в кулак, впились в руки и ноги, визжали, тянули в разные стороны, люто раскручивали Бороздыню на лежаке, не имея, похоже, никакой определенной цели помимо самого вращения. Бороздыня понимал, что спит, но черти, представленные оскаленными комьями меха, выглядели слишком страшно; он не стал дожидаться, когда сновидение сменится, и вздумал покончить с ним прямо сейчас. Приподнялся, дернул ногами, намереваясь спустить их на пол, дойти до выключателя и зажечь общий свет, ибо лампа не производила на демонов ни малейшего впечатления. Черти, похожие на мохнатые рукавицы, тоже знали, что терзаемый дремлет, не спит, и то лишь наполовину, а потому, признавая действенность его грозного осветительного побуждения, принимали меры. Встать у Бороздыни не получалось. То есть он вроде вставал, но тут же терял равновесие и падал обратно, потому что пространство кабинета мгновенно менялось, приноравливалось к его желаниям так, чтобы они стали невыполнимыми. Кабинет удлинялся наискосок и вширь, потолок возносился, вожделенный выключатель мчался, вдаль, уносимый бешеной перспективой. В итоге Бороздыня не мог никуда дойти. Он двигал ногами, но шел на месте.

- Будьте вы прокляты! - вспылил Бороздыня и встал.

Истинным чудом ему это удалось, и сон осыпался прахом. Сновидец сел, ошалело вертя головой; вернувшись в рассудок, решил обойтись без большого света. Перекурил, раздумывая ни о чем и обо всем.

Личность Бенкендорфа нравилась Бороздыне, и дома он даже держал портрет генерала, которого никто из немногочисленных и редких гостей не признавал в лицо. Бенкендорф боялся вольноотпущенного будущего - боялся и Бороздыня, хотя никогда не формулировал для себя этот страх. Грядущее виделось Александру Христофоровичу ужасным. На законы Бенкендорф хотел плевать - Бороздыня даже выучил слова, которыми граф уел барона Дельвига, когда тот что-то такое брякнул о законе: "Законы пишутся для подчиненных, а не для начальства, и вы не имеете права в объяснениях со мною на них ссылаться или ими оправдываться". Граф, хоть и был туповат, смотрел в корень: законность оборачивается хаосом. Одновременно, по горькой иронии судьбы, сам факт существования и присутствия Бенкендорфа подстрекает к тому же хаосу и бунту. Отсюда и надо было плясать: Бенкендорф, угнездившийся в галлюцинациях Брованова, играл зловещую роль. Не иначе, он надеялся взбаламутить всю эту нервную компанию, раздраженную его действиями. Об орясину осел топорище точит. Зовет, стало быть, к топору. Он щелкает общество по носам, подогревая возмущение, и занят как будто полезной деятельностью - пресекает естественную безмозглую вольность, однако на самом деле...

Бороздыня повалился на диван, окутываемый очередным сном - уже без чертей, вообще без чего-либо. Он так и не додумал свою мысль, отягощенную неподъемными аллегориями.

13

Ярема Блудников - огромного роста дебиловатый эссеист, любитель плоских шуток и отталкивающе физиологичный в поведении, с отвислым животом, возгласил:

- Не забывайте, господа, что мы съехались кое-что обсудить, и на повестке - Дерево Цвет.

Сказав это, он не к месту заржал.

Общество ждало, пока он вернется в чувство; через минуту Блудников объяснил:

- Дерево Цвет, господа, это русский патриотический сон.

Кохельбеккер лежал в кресле и растирал голову.

- Поаккуратнее, Блудников. Ни для кого не секрет, что вы провокатор. За нами присматривают и бьют по голове, когда мы говорим лишнее. У меня она, к вашему сведению, просто трещит. А вы уже наплели на сорок лет каторги, и все вам нипочем.

Помолчав, Кохельбеккер добавил:

- Может быть, вы сами меня и ударили.

Ярема Блудников всплеснул руками:

- Что за инвективы! Я прислуживал госпоже Ипполитовой, когда вы свалились!

- А я не утверждаю. Я только намекаю, что злодей может быть среди нас.

В окно шарахнуло ветром, и стекла задребезжали. Снаружи стремительно темнело; вокруг особняка бесновались демоны, сливавшиеся в густое кольцо и опоясывавшие здание. Звезды, мелькавшие среди туч, соседствовали с молниями. С полей колоннами катались многочисленные перекати-поле; совсем вдалеке пылала скирда. Маленький летательный аппарат, мигавший бортовыми огнями, отважно пробирался сквозь непогоду на высоте четырех верст. Озабоченно ржали лошади, на псарне неистовствовали борзые щенки; голубятня распахнулась, выпустив шумное окрыленное облако, а золотые рыбы в аквариуме дружно перевернулись брюшками вверх и замерли. Лакей принес перемену блюд, и литераторы выждали, пока он удалится.

Фанни Гусьмо перебросила во рту мундштук.

- Мне лучше, - сообщила она, - но я уверена, что они что-то добавляют в пищу. Меня давно так не мутило.

- Давайте все-таки о Дереве Цвет, - напомнил Осип Олифант. Он был общественный публицист: сонное, отечное лицо, и весь полурасстегнутый, рыхлый, упакованный в жилет навозного цвета с блестками. - Это из-за него мы здесь. Почтенный Ярема назвал его патриотическим сном, и я отчасти согласен - давайте же поможем этому сну оформиться в национальную космическую идею.

- Либо то, либо другое, - буркнул Моторин.

Из кресла заговорила Ипполитова - пожилая слоноподобная дама с ненормально крупными чертами лица, ступнями и кистями. Речь ее была не особенно внятной, потому что язык с трудом помещался во рту. Она дослужилась до чина профессора медицинской филологии.

- Дерево Цвет есть символ коллективного бессознательного. Его величие позволяет поставить его рядом с Мандалой, которую видят жители иных государств, когда им снится Универсум. Вертикальность дерева, его устремленность к небу как отличие от замкнутости Мандалы, может быть предварительно понята как национальная особенность нашего подсознания...

Так как речь Ипполитовой оставалась невнятной, никто не разобрал ни слова - кроме Нелли Одинцовой, случившейся поблизости.

- Мне всегда казалось, что устремление к небу типично для готических стран...

- К черту их готику! - вмешался Блок, внезапно возбудившийся. Его плешь пошла розовыми пятнами. - Их шпили направлены в пустоту. Все имеет конец и начало, что отражается в закругленности наших куполов. И Дерево Цвет - не исключение. Нам снится, что мы входим в него, растворяемся в нем, откладывемся в годовых кольцах. Это суть соборность и самоотречение.

Залу, никем не замеченная, пересекла Олтын-Айгуль и скрылась, сверкнув пустыми очками. По сцене пробежала рябь, потому что Брованова затошнило при виде обнаженной Олтын-Айгуль, так и шедшей на четырех выпрямленных остроконечных ногах, пока без хвоста. Шкура ее украсилась лишаями. Где-то прятался недремлющий Бенкендорф, надзиравший за вольнодумцами, и внутренности Брованова изо всей мочи сопротивлялись этому присутствию, готовясь повторить поединок, нанести Бенкендорфу удар, исторгнуть его. К сожалению, были названы еще двое, и где их искать, Брованов не знал.

- Только Запад! - подытожил молчавший все это время Антон Бодунцев. Это был красавец-маринист, писавший романы из жизни подводных лодок. Он не избегнул некоторых несовершенств: ходил слишком прямо, отклоняясь назад всем корпусом, как будто ноги несли его против воли. Оставаясь красавцем, он был абсолютно лыс и обвинял в этом атомный реактор.

Ему ответил Фарид Мулат, тоже молчун:

- Только Восток!

Фарид был вудуистом и писал стихи об экзотических странах. Возразив Бодунцеву, он принялся вполголоса напевать, грациозно раскачиваясь всем корпусом - пластичный, мелодичный, круглолицый и маленького роста.

- Вот и поговорили, - хрюкнул Осип Олифант.

Назревала острая дискуссия, но в этот момент Фанни Гусьмо вновь сделалось нехорошо. Она стала шарить в бесчисленных карманах и складках, искала нюхательную соль. Не лучшим образом выглядел и ушибленный Кохельбеккер. Его вырвало на ковер. Собрание возмущенно зашумело.

- Нас кто-то травит! Здесь кто-то есть!

- Я видел негодяя, - подал голос Очагов, сверкая стеклами.

К нему подступил Бодунцев:

- Видели? Что же вы молчите? Где?

Очаков схватился за голову и разинул рот. Очки у него внезапно взорвались и разлетелись колючей пылью. Очаков начал кричать столь пронзительно и тонко, что визг его оставался вне слухового диапазона.

14

- Вот он, вот он!

Ивана Мироновича обуял азарт.

Брованов лежал, оплетенный ремнями и вставленный в ослепительно чистую, снежную трубу. Греммо и Бороздыня расположились в соседней комнате за стеклом. Отстранив рентгенолога, Иван Миронович собственноручно правил томографом. Работать было нелегко. Брованов шевелился, а это искажало картину; когда лежал смирно - вращал глазами, что тоже запрещалось. Перед обследованием Греммо закатил Бороздыне допрос.

- Егорушка, ты говоришь, что этот негодяй распаковывается, как ему вздумается. Там у него шпага или что-то похожее... Меня интересует металл. Он может синтезировать металлическое?

Заспанный Бороздыня поскреб подбородок.

- Не вижу препятствий. По-моему, это легче, чем повториться в миниатюре самому.

- Тогда дело плохо. В томограф нельзя с металлом.

- Давайте попробуем! Разве у нас есть выход?

- Вскрыть черепушку и вынуть, - мрачно ответил Иван Миронович. - И дело с концом.

- Именно что с концом. Мне нужны живые. Оба. Допросить Бенкендорфа.

Заведующий посмотрел поверх очков.

- Сдается мне, что ты, Егорушка, не все мне рассказал.

Бороздыня вздохнул.

- Не все, Иван Миронович. Но не вижу смысла скрывать остального. Я связался с отделом генерала Медовика и запросил все, что есть на клиента. Не на Шуба - Брованова. Есть информация, что это не такая уж и овечка. Есть сведения, что он задумал написать гениальный роман огромной антигосударственной силы.

Ивана Мироновича разобрал смех.

- Так вот в чем дело! Получается, ваш террорист делает доброе дело? Писатель задумал, а Бенкендорф не дает.

- Прискорбное стечение обстоятельств, Иван Миронович. Смешного тут мало.

- Ну, хорошо. Будем плакать.

Греммо решил рискнуть. Если Шуб оснастился металлическими предметами - ему же хуже, и он это знает. Ему придется беречь свое необычное пристанище. Пусть ломает голову Бенкендорф - налаживает экранирование или переходит на дерево.

- Дерево Цвет, - фыркнул заведующий.

И вот Брованов переместился в томограф, а Бороздыня с Иваном Мироновичем открыли охоту. Греммо дожидался, когда террорист допустит оплошность и сунется в область, откуда его получится вынуть. В мозгу есть немые области, мертвые зоны, повреждение которых как будто не сказывается на благополучии пациентов. Придется поторапливаться, но и Шуб-Бенкендорф был несколько скован в движениях. Мозговая ткань не очень похожа на бульвар.

Действительно, террорист зашевелился. Возможно, ему не нравилось сканирование - что-то зачесалось или разболелось.

- Вот он!

Казалось, что сам аппарат увлекся преследованием, втянулся, поднажал и все быстрее нарезал голову Брованова на слои. Греммо похлопал по пульту, воображая его конем. Томограф пощелкивал, готовый вот-вот задымиться.

Бороздыня впился взглядом в снимки. Шуб передвинулся, в этом не было сомнений. Увенчанный цилиндром силуэт застыл в положении, выдававшем намерение карабкаться вверх. Разрешение позволяло видеть подробности: набалдашник трости и булавку в галстуке, сбившемся набок. Брованова начало мелко трясти. Ремни напряглись.

- Это не металл. Это, скорее всего, пластмасса.

- Рука! Следи за рукой, Егорушка!

Бороздыня занервничал, пытаясь разобрать, где рука.

- Он держится за хиазму!

- Иван Миронович, я в анатомии не силен...

Греммо повернул к нему возбужденное лицо:

- Зрительная хиазма, перекрест зрительных нервов. Уперся, сволочь, ладошкой - собирается оттолкнуться! Спасибо тебе, Егорушка! Увлекательное зрелище. Никогда не надеялся дожить до такого...

Заведующий сиял, он получал неподдельное удовольствие.

- Рад угодить, - пробормотал Бороздыня. - Скажите, а сколько времени мы можем следить вот так, в режиме живого времени?

Иван Миронович вновь приковался к снимкам.

- Сколько мне захочется... О, черт! Егорушка, куда он делся?

Бороздыня протер глаза. Срезы множились, однако сейчас он не видел в голове Брованова ничего постороннего. Шуб исчез, и Бороздыня попеременно покрылся мурашками, потом и волдырями. Потеря объекта ставила крест на его будущем. Вдруг его осенило:

- Иван Миронович - не иначе, мерзавец заархивировался. Упаковался. Посмотрите - нет ли косвенных указаний...

- Нет никаких косвенных указаний! - огрызнулся Греммо, настроение которого резко ухудшилось. - Нормальные, здоровые мозги! Извилины творческого человека. Святой Галоперидол - беременные трилогией, не меньше! Как, кстати, называется его роман?

Бороздыня помялся, нехотя выдавил:

- "Дерево Цвет".... Так написано в отрывочных черновиках...

- Что ты говоришь! Чего же ты мне голову морочил?

- Медовик запретил распространяться... Это подрывная литература, пусть и в зародыше...

Иван Миронович гадко выругался.

- Вы, конспираторы, снова обосретесь, доиграетесь до очередной нобелевки... Как по-твоему, Егорушка, должен я знать, бредит мой пациент или нет? Или не должен?

- Но я не придавал значения...

- Я был бы сильно удивлен, если бы придавал... Егорушка, одно дело - болезненные фантазии. Другое дело - сохранение связи с действительностью. Значит, у него задуман такой роман. Тогда очевидно, что некоторая связь сохраняется. Он встраивает происходящее в сюжет, который сочинил в здравом уме и о котором помнит... Улавливаешь разницу?

- Улавливаю, - понурился Бороздыня.

- А теперь террорист улизнул. Что из этого следует?

Бороздыня вдруг отвалил челюсть и громко рыгнул. Иван Миронович зло улыбнулся. Он продолжил с видом человека, мгновенно уверившегося в умственной неполноценности собеседника, о которой подозревал давно:

- Следует то, что сейчас мы возобновим мониторинг. Вынем нашего друга из аппарата. Вернем ему письменные принадлежности. И попытаемся выйти на Шуба через уродов из этого неврологического пантеона. Понаблюдаем за судьбой всех этих... - Греммо щелкнул пальцами. - Болтливых бездельников. В их самочувствии отразится маршрут беглеца. Ты понял или повторить еще раз?

15

Очакова уложили на кушетку. Ипполитова вылущилась из кресла и плавала вокруг, напоминая дредноут. Она подавала невнятные команды, и ей предлагали то стакан воды, то носовой платок с вышитой монограммой, то пилюли от головной боли. Очаков стонал под полотенцем, которым прикрыли глаза. Клод Моторин присел на банкетку.

- Очаков, вы в состоянии говорить? Ответьте, кого вы видели!

Тот ответил уже не воем, а длинным писком. Ипполитова оттерла Моторина огромным задом и возмущенно прогудела:

- Зрительные расстройства, милейший Клод, нередко оказываются сублимацией глубинного конфликта. Он ничего не видел, в нем ожил вытесненный энергетический потенциал, основанный на дихотомии.

- Черт знает, что мелет эта баба, - проворчал Клод Моторин, ретируясь.

Вдруг Очаков прекратил издавать звуки, а через пару минут сел и принял вид человека вполне здорового. От очков осталась оправа, и Очаков подслеповато щурился.

- Мелькнула тень, - заговорил он, предпочитая рубленые фразы. Так ему было легче заводить себя. - В плаще и цилиндре. Вооруженная тростью. Пыльная молния. Он там! - Палец Очакова нацелился в старинный, ручной работы шкаф.

- Успокойтесь, там никого нет, - сказал Бодунцев.

- Господа! Господа! - Нелли Одинцова стояла посреди залы и оглушительно колотила ложечкой о стакан. - Господа, давайте же настроимся на работу. У меня есть мысли насчет концепции Дерева Цвет.

Очаков, которого никто не слушал, подошел поближе.

- Вы говорите, у вас есть мысли?

- Они вам не понравятся. Вы невозможный человек, Очаков. Вы ненавистник. А я собираюсь писать о любви. Эта вещь, о Дереве Цвет, должна получиться светлой, немного грустной. А в конце наметится надежда.

Фарид Мулат, послушав, тихо запел что-то монотонное и плавно поплыл вкруг залы, покачивая тазом. День за окном сменялся ночью, потом наступал рассвет. Саранча пополам со снегом билась в оконные стекла.

Блок пожевал губами:

- Светлая квинтэссенция национальной идеи. Нельзя придумать большей крамолы!

- Счастливый конец - беспримерная диверсия, - согласился Блудников.

Трой Макинтош мечтательно пообещал:

- Я сделаю иллюстрации.

- В каком же это будет жанре? - с притворной вдумчивостью осведомился Очаков.

За Нелли вступился Антон Бодунцев.

- Никаких жанров нет, - тон его был агрессивно-назидательным. - Есть гениальные люди, которые пишут, как им нравится - и о том, что им интересно. Жанры досочинили бездельники-критики. Бездарные прилипалы, они облепили днище. Их столько, что за ними не видно... не видно... самого кита, - нашелся Бодунцев и умолк, не до конца уверенный в метафоре.

- Это вы, небось, кит? - вкрадчиво спросил Очаков.

Покуда шел этот спор, Фарид Мулат дотанцевал до шкафа и перед ним остановился - но только в перемещении; в прочем смысле он принялся изгибаться и выламываться еще яростнее. Шкаф непроницаемо высился перед ним, а Фарид заклинал его, как змею. Фанни Гусьмо, по-утиному переваливаясь, тоже подошла к шкафу. Фарид сделал большие глаза, кивнул.

Потерянно, не обращаясь ни к кому, заговорил Кохельбеккер:

- Эта мне дамская проза. Взять бы и выдавить из тебя твою перламутровую начинку. Тема должна быть решена в традициях постмодернизма...

Нелли закатила глаза:

- Да вы, Кохельбеккер, обычный плагиатор. Воруете идеи, сюжеты. Мешаете винегрет, чтобы простой человек не понял. А женщины пишут просто и понятно.

Бодунцев его поддержал:

- То, что вы называете винегретом - это эволюция. Прежний художник пользовался красками, их было штук двадцать. А нынешний пользуется целыми палитрами. Им счета нет... Вот в медицине: когда-то лекарь занимался всем подряд - отворял кровь, назначал слабительное. Измельчал пестиком лекарственные корешки. Что же нынче? Врач манипулирует целыми блоками. Он не знает, из чего сделана таблетка. Не знает, как устроен прибор. Постмодернизм - неизбежность, любезная Нелли, постмодернист жонглирует готовыми формами, уменьшенными до тюбиков с красками...

Фарид Мулат шагнул к шкафу и распахнул дверцы.

В шкафу стоял человек. На волчьем лице написалась довольная и зловещая улыбка.

- Оп!

Он развел руки, одновременно распахивая пальто. Изнутри оно было увешано динамитными шашками с лампочками.

- Боже мой, это же Рисберг, - Фанни Гусьмо прикрыла ладонью рот. - Мы совсем о нем забыли! Рисберг, что с вами?

Новеллист Рисберг коротко хохотнул.

Клод Моторин подмигнул Фанни, взял с подноса бокал с шампанским и протянул ей:

- Я поднимаю птоз...

В эту секунду Осипу Олифанту стало до невозможности плохо. Его затошнило, он схватился за живот, а выше весь, как показалось окружающим, вытянулся в единый хобот, готовый к извержениям.

16

- Он рвется наружу! Будет выходить через нос!

Греммо потрясал исписанными листами, Брованов метался под капельницей. В него вливался раствор, источник непередаваемых страданий.

- Кто такой этот Рисберг? - спросил Бороздыня. - Вы же сказали, что участников - двенадцать.

- А, чепуха, - взбудораженный заведующий взмахнул рукой. - Иногда выделяют тринадцатый. Нерв Врисберга. Террорист его мимоходом задел...

- Но почему у него динамит?

- А это тебе виднее, Егорушка...

Бороздыня отошел, озабоченный. Он был подобен угрюмой глыбе, распирающей халат, который маскировал содержимое с действенностью фигового листка. Взгляд Бороздыни приковался к перевернутой банке, вставленной в штатив.

- Что вы ему капаете, Иван Миронович?

Греммо осклабился:

- Лекарство. Святую воду. Будем изгонять беса. Сейчас ему станет невыносимо, я подниму внутричерепное давление. И он полезет вон. Видишь, как пучит глаза?

В самом деле: смотреть на Брованова было неприятно. Иван Миронович не стал возвращать его в палату. Вынул из томографа, пристегнул к лежаку, собственноручно зарядил капельницу и теперь наблюдал за корчами внутреннего Бенкендорфа, готовый возобновить видеонаблюдение. На ездовом столике были разложены инструменты: пинцеты, корнцанги, акушерские щипцы - полный набор для удаления инородных тел. В соседнем помещении на всякий развернулась операционная, но Греммо надеялся обойтись без большой хирургии.

- Граф Бенкендорф был изрядный дурак, - сказал заведующий.

Бороздыня считал иначе.

- Важен сухой остаток, Иван Миронович. Не такой уж дурак. Ну да, он душил прекрасные порывы души. Мешал Пушкину. И вот его не стало - что мы имеем? В отдаленной перспективе охранитель устоев всегда оказывается прав.

- Ерунда. Он тормозит развитие, а это бессмысленно. Он закладывает замедленную бомбу и запускает реакцию деления.

- Он боялся будущего, Иван Миронович, и правильно делал. Мы в этом убеждаемся.

- Что его бояться? Чему быть, того не миновать.

Пока они препирались, глазные яблоки Брованова уподобились помидорам - как цветом, так и размерами. Из ноздрей потекла розовая вода. На бритом черепе вздулись жилы, ротовое отверстие вытянулось в овал.

- Постойте, - озабоченно произнес Бороздыня. - Вы говорите, бомба?

- Говорю. Что с того? Не лезь, Егорушка, у нас наступает момент истины.

Бороздыня отступил, мрачнея все больше. Иван Миронович взялся за шприц. Брованов обмяк; заведующий проворно расстегнул ремни и легко, словно перышко, перенес его в аппарат, где заново закрепил.

- Воображаю, как сейчас верещит и вопит вся эта творческая компания... Я думаю, их особняк ходит ходуном.

Правый глаз Брованова остановился.

- Господину Моторину не позавидуешь. Похоже, наш персонаж приложил его насмерть. Ну, посмотрим! Поди сюда, Егорушка, - протараторил Греммо на ходу, он спешил к пульту. - Только бы не пропустить. Если он заархивировался, то может удрать со слезами, соплями... откашляться, черт побери!

- Сомневаюсь, - буркнул Бороздыня. - Его возможности в упакованном виде ограничены. Перекатиться с места на место он может, но убегать будет в полный рост. Я уверен. В форме архива он беспомощен. Он знает, что мы соберем выделения в пробирку...

- Богу в уши твои слова, - пробормотал Греммо, нетерпеливо щелкая пальцами. Посыпались снимки, Иван Миронович вперился в экран. - Вот он! Егорушка, смотри скорее! Черт побери! Впервые вижу такое!

Бороздыня глянул и замер с разинутым ртом.

- Т2-взвешенное изображение, фронтальная плоскость, - комментировал заведующий. - С подавлением сигнала от жировой ткани. Видишь? Распластался в носу!

Шуб забил своей персоной правый носовой ход. Гонимый давлением, он подобрал ноги. Цилиндр съехал набекрень, правая рука продолжала сжимать трость.

- Что это за полосы? - спросил Бороздыня. - Что такое за ним тянется?

- Скоро выясним! - бодро воскликнул Греммо. - Пора. Идемте, коллега, сейчас я буду его извлекать. Ему может быть больно, а может и комфортно, как скажешь. Есть пожелания?

- Главное, не сломайте ему ничего.

- Это уже как лягут карты...

Иван Миронович полез в отверстие томографа и оттуда захохотал.

- Егорушка! Шляпа! Шляпа его дурацкая показалась!

Поднос, на котором покоился Брованов, медленно выехал наружу. Греммо сползал, вращая задом. Правая ноздря литератора была закупорена фетровой пробкой.

Иван Миронович встал на ноги, отряхнулся, взял пинцет.

- Добро пожаловать, господин Бенкендорф! Или вам больше нравится "Шуб"? Полагаю, под вашими ногами загорелась земля! Сама среда обитания восстала против вас! Пожалуйте на разговор!

Он осторожно ухватил Брованова за нос, у самого корня. Слегка надавил. Тут же выскочила улыбающаяся рожа.

Маленький Бенкендорф зло и весело взирал на Греммо. Физиономия, дополнительно обезображенная пышными бакенбардами, была образчиком глумления. Сиреневый цилиндр сидел криво, бабочка переместилась под ухо, манишка распушилась. Цветок, продетый в петлицу, переломился и торчал уже мертвый. За Бенкендорфом тянулись разноцветные провода и пара лоскутов с нарисованными плюсом и минусом.

- Стой, Иван Миронович! - заорал Бороздыня. - Стой...

- Действуй, Иван Миронович, - пропищал Бенкендорф. - Бороздыня испортит... Он все испортит! Не слушай его.

- Иван Миронович, он заминировал мозги! Он все время только этим и занимался! Это жидкая взрывчатка, он наладил ее производство внутри башки... Его нельзя вынуть. Он неоперабелен. Без него все развалится.

Заведующий топтался, не зная, кого слушать.

- Да это сопли, Егорушка... У носителя насморк.

Шуб улыбнулся.

- Давайте, возьмите меня. И всему конец. - Он оглянулся и приказал покинутым нервам: - Тихо там! Построиться, канальи! - Перевел взгляд на Бороздыню, пискнул: - Мне нужен вертолет. И денег побольше.

- Держи карман шире, - ухмыльнулся Греммо.

17

Брованов вел Олтын-Айгуль в поводу. Та важно выступала рядом, цокая наманикюренными копытцами. Молчаливый молодой человек, некогда набившийся в спутники, ненадолго заговорил и сообщил Брованову, что Олтын-Айгуль - его собственная душа, женская половина. Примешивалось Дерево Цвет, но Брованов не понимал его смысла. Припоминалась волна, которая обогнула земной шар и замкнула годовое кольцо.

Олтын-Айгуль стояла на пригорке, в тени лиственниц. Она стала прежней, как будто никогда не оборачивалась четвероногой. Вокруг было тихо и мирно, в каменной чаше журчал небольшой фонтан для влюбленных. Здесь исполнялись желания.

- Я загадала, - Олтын-Айгуль кивнула на маленькую драгоценную шкатулку, которую омывали бесшумные струи. - Внутри лежит ключ. Ты примешь участие в Дереве. Листья облетят, ветка засохнет, но память останется. Листья - это наши воплощения, ветви - бессмертные души. Ты прибавишься свежим слоем.

Она описала пальцем круг. Встала на цыпочки, обняла Брованова за шею. Легко оттолкнула, полилась щемящая музыка. Олтын-Айгуль бездумно смотрела через очки, перебирала копытцами.

Брованов сошел с пригорка.

Невдалеке приплясывала тень Бенкендорфа - в красной рубахе. Палач и жандарм заслуживал немедленного изгнания. Брованов простерся над обществом, превратившись в потолок залы, а потом и в самый особняк. Участники семинара пришли в исступление. Блок держал на руках Клода Моторина, чья голова безжизненно свисала. Фанни Гусьмо заливалась слезами. Ипполитова забилась в темный угол и взрыкивала оттуда, Нелли Одинцова собирала разлетевшиеся листы дрожащими руками. Особняк сотрясался, атмосферное давление достигло невыносимого значения.

Осип Олифант катался по полу и жалобно трубил. Его туша покрылась трупными пятнами, видными среди разъехавшегося белья.

Остальные, за исключением Рисберга, взялись за руки - Очаков, Блудников, Бодунцев, Фарид Мулат, Кохельбеккер и Макинтош. Полные решимости, они скандировали:

- Вон! Вон! Вон!

- Это он отравил колодец! Он пустил инвалида гусиным шагом!..

- Долой! - тявкнул Блок.

Рисберг, всеми забытый, стоял в стороне и не знал, что делать со своим динамитом.

- Свобода! Свобода!

Брованов, преобразившийся в особняк и сотрясаемый ознобом, на миг усомнился в этой публике. Они чего-то не знали. Они искажали и извращали картину мира. Слава богу, Брованов принял их под крыло, направлял и опекал.

Стены треснули, из разломов хлынула кровь.

Музыка продолжалась. Плавная, тихая, печальная, она плохо сочеталась с общим ажиотажем. Но это и обнадеживало, так как значило, что происходящее записано в партитуре.

- Свобода! Дерево Цвет! Дерево Цвет!

Олифант нашел в себе силы сочувственно прогудеть:

- Дерево Цвет!

Из угла кашляла Ипполитова, заклинание Дерева вылетало с мокротой.

- Пожалуйте на выход, голубчик, - пригласил Греммо и сомкнул пинцет. Он потянул Бенкендорфа из ноздри, и тот принялся истошно визжать. Провода и лоскуты натянулись, как струны гитары. Гитара сорвалась со стены, упала, раскололась надвое, вляпалась бантом в кровавую лужу.

Бороздыня запрыгал вокруг аппарата, повторяя:

- Нельзя! Нельзя его убирать! Без него все обрушится!

Он не смел помешать Ивану Мироновичу, помня про титановый стержень.

Греммо был так захвачен операцией, что ничего не видел и не слышал - помимо Бенкендорфа, бившегося в тисках. Цилиндр, размерами меньше наперстка, слетел и укатился. Протесты достигли высочайших частот и превратились в монотонный комариный писк.

- Жидкая взрывчатка, вы не знаете, что это такое, - прорычал Бороздыня, вдруг отчаявшийся и вздумавший оттолкнуть Ивана Мироновича.

Греммо, не отпуская добычи, ударил его в глаз, и тучный паникер растянулся на кафельном полу.

- Не мешай мне, Егорушка, удалять инородное тело. Иначе я тебя вставлю в пищевую цепочку.

- Бомба...

- Нет никакой бомбы. Это одни слова.

- Слова превращаются в вещи, Иван Миронович! Он не шутит!

Греммо поудобнее перехватил Бенкендорфа.

- Это, Егорушка, бред. Даже у такого фокусника найдется вещественная основа. А с виду - чопорный господин. Сидит в башке и занимается вредительством...

Он дернул.

Голова Брованова разлетелась вдребезги.

Из нее распространилась волна.

Взрыв испарил Ивана Мироновича и Бороздыню. Волна пошла по зданию, и в следующую секунду оно взлетело на воздух - всеми надземными этажами и всеми подземными. На его месте выросло огромное разноцветное дерево. Крона, больше напоминавшая шляпу гриба, ветвилась и раздувалась. Бенкендорф, миллион раз повторившийся в составе электромагнитного излучения, пронизывал бульвары, пустыри, проспекты, жилые дома, головы горожан. Он выпадал осадками, усваивался спорами. Качнулась земля, и весь секретный комплекс провалился в тартарары. Дерево росло, устремленное в небеса.

* * *

...Если сказано - живо, а что помимо слова - мертво.

Заповедано, помыслено - значит, есть.

Меняются времена года, и память о листьях уходит в древесные кольца, и когда-то оно расцветет воспоминанием всего обо всем, что распускалось, увядало, отлетало и вновь зарождалось. Об орясину осел топорище точит; иное не сочинилось, а значит - иначе не быть.

январь-май 2011

Служители Энтропии

"Не любите мира, ни того, что в мире:

кто любит мир, в том нет любви Отчей..."

1 Ин. 2, 15-16

Кто не желает смети отца?

Ф. Достоевский

Преамбула

Сотворение совершалось в системе Софии - предвечного замысла, где все уже заранее присутствует и от века дано, однако одновременно находится в постоянном становлении; процесс и его результат объединились в одно невоплощенное бытие; но не в самой Софии происходило творчество, хотя и разворачивалось в ней - сего не понять ни мудрому, ни простому уму; кое-что ведомо разуму ангельскому, и то не всякому, а лишь предназначенному к такого рода знанию, соответствующему некоторой ступени-ветви дерева Сефирот. Означенное бытие имело в себе за основу предельную упорядоченность, уравновешенную зерном самоуничтожения, которому было назначено прорасти.

Сотворение начиналось в системе Софии.

Сотворение завершалось в системе Софии.

И дело это настолько запутанное и хитроумное, что нет никакого смысла даже в наивном намерении пытаться к нему подступиться, не говоря уже о том, чтобы его препарировать скальпелем Логоса и подавать в качестве острого блюда людскому рассудку, ограниченному рамками данности и обузданному делением на благое и пагубное. По этой причине нечего и пытаться далее развивать сей путаный, невразумительный пассаж.

А вообще говоря, все началось с астральной битвы, устроенной католическим Франциском Ассизским и православным юродивым, св. Михаилом Клопским. Эти двое не ладили друг с другом с самого начала - Франциск, привечавший всякую тварь и даже - страшно вымолвить - комаров, и святой Михаил Клопский, который тоже не без Божьей помощи очищал от кровососущих новогородские земли. Знают, что он просто объявлялся всюду и разгонял клопов и гадов. Франциск затоплял подвалы, а Клопский покровительствовал фумигаторам. От их конфликта на землю произошла особенная Умиленная саранча, не добиравшая до апокалипсической.

Но эта история еще темнее и не поможет постичь дальнейшее.

Часть первая

МААТ

"Разум мог сказать сердцу, что все это произошло

восемнадцать

лет назад, но в сфере эмоций сердце вело свой отсчет"

С. Кинг

1

Маат любил одни лишь оплодотворенные куриные яйца, предпочитая вкушать их по преимуществу: заносил ложку, прищуривал глаз, наносил колющий удар, протыкал подрагивающую, отливающую голубизной белизну, высасывал кровавую жидкость. От этого состояние его существа успокаивалось и временно замирало, усыпленное и сытое. Ему было ведомо из книг, что оплодотворенное яйцо изобилует информацией и в этой своей особенности не может сравниться питательным качеством с неоплодотворенным яйцом. Да и нутром он отменно чувствовал, что полуживые натуральные продукты богаты многими структурными сведениями, которые неизбежно теряются при очистке.

Он ощущал сгущение предметов, замутнение ясного, и от того ему становилось тяжко. Материя, и без того сложная, усложнялась сверх меры, и он спешил ее переварить, растворить, разгрести-расчистить от умного сора, чтобы вокруг остался один безграничный простор, напоенный невидимой благодатью; поле-степь, где можно остановиться, и замереть, и шагу не сделать, и превратиться в ледниковый камень, которому тоже не вечно стоять.

Грузный, отечный, с выпуклыми глазами, Маат производил впечатление унылого тестяного сгустка, архетипического полухлеба - потенциально соблазнительного и безнадежно несъедобного. Ему бы в печь, чтобы как следует подрумяниться огромными щеками, да уплотниться, обзавестись хрустящей корочкой, определиться структурно. Он, однако, не дотягивал даже до сливочного статуса персонажей пластилиновой анимации. Рот у был него был тонкий, как верхнее "до". Соломенные с проседью волосы, стриженые "горшком", наполовину прикрывали микроскопические зловонные уши, почти целиком сводившиеся к слуховому отверстию. Борода почти не росла, а семя было едкое и жидкое, как перекись водорода.

Он вставал до зари, страдая бессонницей, и начинал бродить по скрипучему дому, заглядывая в углы. Света не зажигал, хотя поминутно наталкивался на разбросанную утварь и лавки; в углах останавливался и подолгу простаивал, напряженно вглядываясь в непроницаемый сумрак, пока тот не начинал ему отвечать кажущимися подвижными узорами. Тогда Маат переходил к окошку и прижимался лицом к стеклу, потевшему нечистотами. Он смутно различал черный забор и подслеповато щурился на тусклый свет фонаря, нелепого и неуместного горожанина среди разлагающихся деревянных строений. Насмотревшись, Маат присаживался к столу и медленно подъедал остатки вечерней трапезы. Попискивали мыши, шуршали насекомые; и те, и другие, пользуясь непродолжительным сном Маата, успевали отведать его кушанья. Сам Маат относился к этому непредсказуемым образом: бывало, что он поощрял едоков и созерцал их в состоянии абсолютной бесстрастности, не шевелясь. В иной же раз набрасывался на них, топтал и давил, отлавливал и жег живьем в неуклюжей печи белого кирпича.

Он был родом из чухонских Маатов, но считал так лишь потому, что на момент его рождения Ходячий Город приклеился к эстонской земле и старательно маскировался под местное население черепичными крышами. А где стоял Город до этого, никто не имел представления - во всяком случае, не имел его Маат, да его это и не слишком интересовало. Он не столько жил в Городе, сколько обслуживал его. Он плохо помнил раннее детство и временами воображал, что явился на свет угрюмым двенадцатилетним подростком, обморочной глистой с шапкой прямых соломенных волос, остриженных "под горшок". Явился, уже вооруженный особым знанием о подвижности Города, но по детскому неразумию полагал это поселение вовне, не догадываясь, что проживает в нем сам. Иногда ему казалось, что Ходячий Город является плодом его личной выдумки. Он что-то слышал, что-то где-то подцепил и намотал, усвоил, преобразил в ужасную историю с завораживающим началом, но без конца; пугал этой историей ребятишек помладше, которые не успели впитать и усвоить, и вот ему выпало поспособствовать - просто так, по велению недовольного сердца, по натуральному принуждению. Ведь некие люди, ему не запомнившиеся, в точности так же поступили и с ним.

Он довольно прилично помнил войну и любил рассказывать, как самолеты - не то немецкие, не то советские - выбривали окрестные луга, норовя покрошить пропеллерами пехоту.

Ему уж было немало лет.

Не меньше семидесяти. Но многим казалось, что пятьдесят.

За этот срок Ходячий Город перемещался трижды.

Маат проживал не в деревне - на окраине Города, неподалеку от кладбища, которое неуклонно разрасталось, рассыпалось, как пухлая сыпь, обходя стороной его подворье. Кладбище не принимало Маата и старательно отторгало его, а он хотел на него плевать. Он не особенно задумывался ни о кладбище, ни о Городе, не о своем месте в этой жизни, которая виделась обычной - чуть странноватой, чуть страшноватой. Вместо того, чтобы думать о кладбищах и странных делах, которым он предавался помимо обычных, Маат выращивал особый подсолнух, следивший за Луной. Черт его знает как, но у него получилось. Одинокое растение, увенчанное черным диском, распускало в полнолуние сиреневатые лепестки и начинало едва приметное кружение, не сводя с сателлита единичного-циклопического зернистого ока.

Весь двор Маата был заплеван шелухой от этого подсолнуха.

Он вел хозяйство.

Ежи соперничали в отсасывании синего коровьего молока; в коровнике возникали дикие пиршества со всхлипываниями, шипением и перетопом. Коровы смиренно стояли, вокруг их глаз наливались круги.

Маат вел ночную жизнь. Днем он чаще прятался в доме - может быть, спал, почесывая во сне недоразвившуюся растительность на лице. Может быть, он просто сидел сычом и ел. Иногда он охотился днем. А ночью он сычом летал. Летал на охоту, выискивая плетни и заборы; навещая детские площадки, посещая выставочные павильоны. Конечно, здесь допущена метафора: он не летал, он просто очень быстро ходил, покачивая ведром, которое было наполнено грязноватой краской.

Но иногда, как сказано, орудовал и днем, испытывая тягу общаться с живым и сложным материалом. Для этой цели он брал с собой две пачки особых счетных палочек.

2

- Сердце подсказывает, что мы на месте, - самоуверенно сказала Мента Пиперита.

Она заявила об этом сразу, едва ее микроскопическая ножка ступила на разогретый перрон.

Это непостоянное женское сердце.

Она говорила так всегда, куда бы ни привелось им заехать, и ассистент досадливо кашлянул: он услышал обычное. Ему надоело, ему хотелось разнообразия, хотя как раз разнообразия в их ученых странствиях было хоть отбавляй: город за городом, селение за селением, безостановочная перемена декораций. Разнообразием для него мог бы стать продолжительный отдых, затянувшаяся стоянка.

Мента Пиперита, подбоченясь, придирчиво разглядывала вокзал сквозь толстые очки. На ней была смешная панама с бахромой и цветастое летнее платье без намека на талию, под которым скрывался китового уса корсет. У Менты Пипериты был не в порядке позвоночник. С лилипутами такое случается часто - и костный каркас не подарок, и зрение не балует. Зато ножки у Менты были как у миниатюрной фарфоровой балерины: точеные, вострые, белоснежные, без единой ненужной складки. Вместо туловища напрашивались старинные часы.

Ассистент, одетый рубахой-парнем, топтался рядом: действительно, парень; действительно, в полосатой рубахе навыпуск. Короткие рукава, затертый воротничок, темные пятна под мышками. За поясом, под рубахой - полуавтоматический пистолет системы "Люгер" для прицельной стрельбы на расстояние до пятидесяти метров. Через плечо, на тоненьком ремешке, переброшен военно-полевой внешности чемоданчик: контейнер с детекторами.

Пистолет, ни разу пока не побывавший в деле, натирал мускулистый живот. По контейнеру было видно, что его открывали часто - до того разболтались и расхлябались его замки-защелки-запоры.

Географическое Общество предоставило контейнер с боем.

Вопреки внезапной спонсорской помощи, оно испытывало лишения, и безрассудно жадничало. С невиданной скаредностью, вопреки всем интересам дела, оно цеплялось за каждый датчик, за каждый сканер, а без последних в экспедиции Менты было не обойтись.

Географическое Общество целенаправленно интересовалось Ходячим Городом.

В душном купе, в окружении бутылей с выдохшейся минеральной водой, Пиперита просвещала своего спутника.

Она говорила ему так:

"...К тому моменту мы уже знали, что Город призрачен и путешествует по земле давным-давно, много столетий и не одно тысячелетие, оставаясь неуловимым. Он ползает, напоминая мультипликационную кляксу; он задерживается то там, то здесь, обманчиво укореняется, живет неприметно и никогда не процветает. Он снимается с места, когда его начинают поджимать кладбища. Ходячий Город, как и обычные города, вырабатывает покойников, которых хоронят за городской чертой. Он всегда останавливается в местах, где пространство для выживания естественным образом ограничено. Ему мешают либо вода, либо горы, либо пустыня; кладбище разрастается и в какой-то момент становится больше Города. Оно начинает отвоевывать себе метры и километры, расползается по окраинам, вторгается в жилые кварталы, отравляет воздух и почву. Невидимая перегородка между двумя мирами истончается, и начинают твориться страшные вещи: появляются призраки; не проходит и дня, чтобы кто-нибудь из горожан не исчез бесследно; множатся болезни, плодятся уроды, атмосфера над Городом напитывается ужасом и злобой. Жители все чаще и чаще теряют рассудок и совершают бессмысленные преступления; эти перемены развиваются не спеша и редко осознаются людьми, которым кажется, будто они живут, как встарь, и ничего не меняется. Однако наступает момент, когда их охватывает единый порыв сродни инстинкту, побуждающему к перелетам - птиц, к миграции - рыб, к массовому самоубийству - китов. Не проходит и суток, а города уже нет: он рассыпается по бревнышку и по камешку, встает на колеса и на ноги, отпочковывается от кладбища, к тому времени достигнувшему исполинских размеров; такое кладбище нелегко обслужить и содержать в порядке, оно приходит в запустение, там воцаряются уже неприкрытые слоем земли гниение и распад. Ходячий Город теряет свой хвост, подобно ящерице; кладбище остается и вскорости полностью истлевает, так что не удается обнаружить его следа, а Города давно уже нет, он перешел на новое место, раскинулся, вырос за считанные часы и получил передышку с тем, чтобы рано или поздно все повторилось.

Мы сутками просиживали над книгами, пытаясь ухватиться за малейшие намеки на прежнее местонахождение города; мы были достаточно прозорливы, чтобы понять, что нам не стоит рассчитывать когда-либо обнаружить сам Город. Это было бы глупой самонадеянностью; Город обосновывался на отшибе и ничем особенным не выделялся от себе подобных. Наверняка имелись карты, на которых он есть, равно как и карты, куда он не успевал попасть; он оборачивался иголкой в стогу, и мы физически не могли перелопатить такое количество атласов, зачастую одних и тех же, но выпущенных в разные годы. Мы пробовали, когда отчаивались, но отказывались от намерения уже к вечеру, когда перед глазами все начинало расплываться, а рука не удерживала увеличительное стекло.

Мы принялись за легенды и сказания народов мира; мы просиживали в книгохранилищах, бросаясь то на один эфемерный след, то на другой. За неимением иного выхода мы исходили из того, что от Города должно было что-то оставаться. Печать таинственности, лежавшая на предмете наших поисков, неизбежно делала его в наших умах экзотическим. И потому наше нетерпеливое внимание понапрасну приковывалось к величественным развалинам; мы сравнивали руины, отыскивая сходство; мы намечали маршруты, которыми следовал воображаемый Город. Но нам ни разу не удалось получить исчерпывающего ответа - ни утвердительного ни отрицательного. Могло быть так, могло быть иначе; города уходили под воду, города заметало песком.

Нас уносило в Микены, построенные Персеем, где жили потомки Даная и пелониды с амифаонидами, переселившимися из Элиды; сей древний город, однако, не трогался с места и был уничтожен в эпоху Персидских войн - возможно, то была ловкая маскировка? Страбон писал, что город бесследно исчез с лица земли, но Павсаний описывал руины, в которые превратилась городская стена со Львиными Воротами; упоминал подземные сокровищницы Атрея и его сыновей, описывал могилы Атрея и Агамемнона. Разочарованные в Микенах, мы обращались к Дору, от которого остались лишь замковые руины; то был древний портовый город на берегу Средиземного моря, обосновавшийся - обосновавшийся? - в долине Шарон. Дор достался колену Асирову по жребию, однако был отдан колену Манассиину; разрушен ассирийцами и заново отстроен - возможно ли? Переходя из рук в руки, он пришел в упадок при Ироде Великом и просуществовал до времен ранней Византийской империи... исчез, не оставив по себе почти ничего... Пометив Дор, мы принимались за Горгиппию - античный город на черноморском побережье, просуществовавший семь веков; довольно быстро мы отказывались от него по той причине, что от Горгиппии осталось слишком много, и даже был создан музей под открытым небом, где все желающие могли убедиться, что винодельни, мастерские, мощеные камнем улицы и саркофаги никуда не исчезли. По той же причине мы вычеркивали Тмутаракань, Иераконполь и Мангазею; ненадолго заинтересовывались Эль-Кабом, культовым центром богини Нехбет, где нас привлекало изобилие гробниц времен Нового Царства, но и там многочисленные руины свидетельствовали о тщете наших надежд.

Мы ни на шаг не приближались к истине, но нам казалось, что мы занимаемся важным и увлекательным делом.

Временами нас охватывало раздражение, потому что от Города было не жарко и не холодно; он ползал себе где-то, этот Агасфер, разросшийся до муравейника; ползал, как заведенный и ослепший, как целеустремленный слизняк, не имеющий цели; строчил себе след, которого не оставалось уже, наверное, на следующий день после того, как он со вздохом покидал стоянку и устремлялся прочь. Мы не понимали, почему он, сколько мы себя помнили, оставался предметом бессмысленных пересудов, почему он хронически вычерчивал свой маршрут на грани яви и сна. Мы сравнивали его с компьютерным червем, который ползает и стрижет себе пищу, далеко не всегда причиняя очевидный ущерб, и степень вреда осознается лишь по прошествии немалого времени. Ходячий Город не разносил заразу, хотя были некоторые, с готовностью приписывавшие ему эту особенность. Скорее всего, он не был и прибежищем злонамеренных изгоев, хотя находились головы, которые с готовностью приписывали ему предназначение к укрывательству преступников, безумцев, инородцев, мутантов и пришельцев. У нас не было ничего в подтверждение этих гипотез, помимо тайного желания, чтобы они оказались правдой."

Ассистент, утомленный бесконечным рассказом, зевал. Его звали Дандер. Если это не было именем, то наверняка служило ему фамилией, мужественной и лаконичной.

- На что нам Город? - он спрашивал в сотый раз.

Мента Пиперита уклонялась от прямого ответа. Дандеру не полагалось знать конечной цели экспедиции, а Географическое Общество было не совсем Географическим Обществом.

3

Маат устроил себе выездную сессию, он вышел в свет.

Это был редкий день.

Он оделся в липкий свитер, сплошь обросший клоками свалявшейся шерсти; он надел брезентовые штаны, заранее заправленные в шерстяные носки и резиновые сапоги: у Маата отчаянно мерзли ноги. Он предпочел бы валенки, но сезон был не тот, и в валенках он слишком бы выделялся из массы, а этого он не любил пуще всего на свете. Пригладил патлы, положил поверх них плоскую кепочку. Надел очки с переломанной дужкой, которая была скреплена фиолетовой ниточкой. Закончил брезентовой курткой, и сразу стал похож на рыбака - грязного, но не прямо с рыбалки. Таким еще можно бродить по городу, такому еще позволительно навещать шалманы и даже музей, не обращая внимания на косые взгляды.

Куртка была с двумя большими накладными карманами. Маат разложил по ним коробки с палочками. Потом взял последний инструмент: латунную гайку на цепочке. Теперь можно было выходить.

На крыльце его встретило погожее утро. Подсолнух поник. Маат задержался: вытянул шланг, уходивший корнями в сортирную яму, включил насос. Напитав растение, он еще немного постоял, рассчитывая маршрут. Он быстро покончил с этим, сделал выбор, и слабо ощерился в улыбке. Зубы у него были сплошь металлические. Проведя по седой щетине тяжелой ладонью, Маат зашагал к калитке. Дорожки не было, ничто не выделялось на участке и за участком, калитка была заперта на бесполезный крючок. Висела тряпка, которой Маат подтирал за собой недавно, когда занимался не вполне необычным для себя, но все же не очень частым делом: по-настоящему упрощал, то есть творил простое из сложного. Эта процедура всегда требовала тщательной подготовки и плохо удавалась ночью за недостатком материала; приходилось действовать при солнце, искать, намечать, выслеживать, преследовать. Но ему нравилось. Не до самозабвения, нет, просто было приятно. Выйдя за калитку, Маат присмотрелся к кладбищу. Самое подходящее место, но ночами пустынное. Как знать? Надо попробовать покараулить - возможно, что он и здесь застанет ночную сложную жизнь. Но это нельзя брать за правило, иначе его быстро возьмут в оборот и запрут, а сложность вокруг будет множиться, а он останется бессильным ей противостоять.

Маат был не одинок; таких, как он, образовался в Городе некоторый избыток, но все они действовали порознь, не зная и не желая знать друг друга. Маату было наплевать на гипотетических помощников.

Обычно Маат не посещал кладбищ.

Он чувствовал, как они вырастают у него за спиной. Если слизень знает, что оставляет след, то знал и Маат.

Он не помнил мать, но хорошо помнил отца. Тот был похоронен неподалеку: удивительно и странно, и уже архаично, но - по христианскому обычаю, рядом с сельским погостом, без креста, как самоубийца.

Он и был самоубийца, если судить по совести и делам.

Маат любил вспоминать, как убивал отца.

Это было исключительно сложное дело, но дар уже обнаружился, и цель загустела, и главное - силы созрели вкупе с потребностью упрощать. "Викторина", в которую отец поигрывал с ним с малолетства, всю недолгую на то время Маатову жизнь, подстегнула эту потребность. Игра казалась чересчур сложной, и с этим полагалось разобраться. Именно тогда Маат впервые обзавелся палочками и гайкой.

Эта гайка... Между прочим, гайка была и у Менты Пипериты. Изначально она служила обручальным кольцом, каковым и являлась на деле, но со временем поменяла предназначение и сделалась специальной гайкой.

...Маат вышел на проселочную дорогу и зашагал в новостройки, сплошь недостроенные, там и тут замороженные. Строительство угасало. Расплескивая лужи, он деловито посматривал на шершавые плиты, полузатопленные котлованы, недобитые сваи. Гремело железо, выбегали собаки: здесь кто-то жил и охранял площадки; Маат догадывался, что жизнь эта теплится в грязно-синих вагонах-бытовках или на вышках, в деревянных сторожевых будках, какие бывают в колониях.

Это тоже был сложный люд, но уже недостаточно сложный, уже опростившийся. Маату хотелось разжиться другим собеседником, нежели сторожем при брошенной стройке. Что-то мудреное тянуло его, влекло, ожидало.

Промоины сменились подсохшими ямами, пошел асфальт, изрезанный трещинами. Сапоги Маата давили асфальт, давили траву - беззлобно. Он шел.

Местность понемногу оживала; все усложнялось и тем осложнялось; и не кончалось уже, и начиналось с машинно-тракторной эротики, свидетелем которой стал Маат и за которой он какое-то время бесстрастно наблюдал.

Маленький механизм, карапузообразный, суетился и подруливал сзади к флегматичному, неподвижному грузовику. Механизм был похож на коротышку-иностранца, который снял в пролетарском квартале равнодушную отечественную бабищу-блядищу. Устройство все сияло - чистенькое, аккуратное, вылитый самурайчик из дипломатов на отдыхе. На боку сверкали зарубежные буквы. Видно было, что лилипут-оплодотворитель волнуется и спешит, наезды его настойчивы и ритмичны. Он нашпиговывал партнершу песочком. То ли у него накипело и застоялось, то ли он не потерял надежду возбудить грузовик. Маат слышал, как грузовиха дышала мерно и безучастно. В ее кабине не было водителя, и это значило, что даже убогим рассудком она витала где-то далеко.

Вот мужское начало отъехало и победоносно заурчало, кружа на месте и размахивая ковшом.

Уже обозначились люди, издалека доносились пролетарские препирательства:

- Иди таскай ящики!

- Я твой гроб буду таскать! За веревочку!

Маат продолжил путь.

Он видел себя хозяином в Городе. Его же не видел никто, потому что он оставался никем. На него не обращали внимания. Долгострой сменился настоящим новостроем, а после - новостроем уже состарившимся; скоро, скоро настанет пора отправляться в путь. И впереди, как обычно, повезут древнюю деревянную церквушку, сохранившуюся со времен царя Гороха, перевозимую с места на места. А невидимая аура, обволакивающая Город, будет иметь совсем другую форму. Она станет похожа на огромный шагающий вездеход, обладающий начатками разума.

На то, чтобы дотопать до старого центра, у Маата ушло сорок минут. Там он сразу свернул в пивную, грязный трактир, чья сущность не изменялась под действием кричащей вывески, которая заявляла, что это, дескать, и бар, и казино, и можно здесь назаказывать разнообразные торжества, и даже покинуть их целыми и невредимыми.

Трактиром владел невысокий коричневый Гюльмиссарян.

То, что Маата в его наряде никто не турнул, лишний раз подтвердило: другого тут и не ждут, рады всякому, обслужат хоть прокаженного.

Маат, недавно получивший пенсию, расщедрился и взял себе импортного пива. Отхлебнув, выругался: оно было лучше родного, а значит - сложнее. И он, получалось, изменял самому себе. Отказываться было поздно, он начал медленно тянуть пиво в ожидании собеседника.

Лысый, с бутербродным лицом словоохотливый человек лет пятидесяти составил ему компанию часа через полтора. За все это время Маат опорожнил четыре бокала, слегка раскраснелся и стал проявлять слабые признаки неусидчивости. Отлить он ходил, но ожидание затягивалось. Паутина победоносно дрогнула, когда лысый опустился на лавку, и Маат машинально пригладил жесткие волосы.

- По стошечке? - подмигнул человек.

Маат выставил лопату-ладонь:

- Не сегодня.

Лысый сник.

- Но я угощаю, - Маат вдруг улыбнулся улыбкой, и эта улыбка была неожиданно лучезарной, лопающейся от переизбытка света.

Собеседник изумленно отпрянул:

- Благодарствуйте, но с какой стати?...

- У меня особенный день, - доверительно подался к нему Маат. - Могу накатить пивка, но чего крепче - ни-ни. А душа тем временем поет, хочет праздника.

Человек напротив растерянно и радостно пожал плечами.

- Что ж...

Маат тяжело встал, прошел к стойке, вернулся с парой пива и толстым стаканчиком.

Новый знакомый, как только Маат уселся на место, протянул ему руку:

- Егор.

- Николай, - тот, слегка переигрывая в изображении старческой немощи, которую и сам не понимал, к чему показывал, ответил на рукопожатие с охами и вздохами.

- Будем, Егор, - Маат приподнял бокал.

Мужчина опрокинул в себя стаканчик натренированным жестом, и Маат отметил про себя, что нельзя давать этому человеку напиться. Малые дозы спиртного обостряют восприятие, приоткрывают врата, впускают демонов и ангелов, между которыми нет большой разницы. И те, и те не ведают человеческого; сложны, но статичны, Маату не по зубам. Большие же дозы срывают створки, и в проем врывается сама простота, недифференцированная лавина. Результат отменный, но не долговечный, требующий многократного повторения; Маат предпочитал ювелирную работу с последовательным вышибанием опор.

- Как живешь-то, Егор? - спросил он тяжко и тихо.

Егор вскинул брови, преувеличенно раскинул руки:

- Да все как-то знаешь живу, Николай. Вот живу себе и не знаю, к чему это все.

- И я не знаю, Егор. Давай посмотрим вместе.

- На что посмотрим? - тот наморщил лоб, стараясь проникнуть в смысл сказанного.

- А вот на это, - в заскорузлых пальцах Маата качалась латунная гайка. Легкое направляющее движение - и гайка пошла аккуратно, как маленький маятник.

- Смотри внимательно, ничего не говори, я потом объясню, - Маат, удерживая цепочку, свободной рукой полез по карманам и выложил на стол коробки.

Егор оказался внушаемым и податливым, открытая душа. Он приоткрыл рот и следил за гайкой, словно загипнотизированный. Он и был загипнотизирован. Причин тому было несколько: и внутренняя сущность самого Егора, и мерный ход гайки, и разработанные за многие годы способности самого Маата. Он умело пользовался голосом - так, что со стороны, при беглом прослушивании, ничего необычного не улавливалось, зато при вдумчивом постижении воля отказывала слушателю, заменяясь готовностью повиноваться.

4

Дандер делал замеры, снимал показания.

Он был сердит на Менту Пипериту, она опротивела и надоела ему. Будучи человеком молодым и, следовательно, легко увлекающимся, он с воодушевлением пустился на поиски Ходячего Города. И, как это часто случается, пережил разочарование. Экспедиция оказалась нудным и бесконечным делом; начальница-спутница, умевшая при надобности околдовать, в обыденной жизни ни на что не годилась. Твердила одно, про Город, и ее врожденное уродство не побуждало Дандера ломать ледяную корку, погружаться в глубины, вытягивать на поверхность женское, расстегивать китовые усы.

Тем не менее, у Дандера было отменно развито чувство долга. Оставаясь в нехорошем расположении духа, он добросовестно принялся за работу.

В его действиях не было ничего хитроумного.

Он располагал датчиками-накопителями, специально созданными для Географического Общества. Эти датчики снимали городские виды, и панорамы, и перспективы, реагируя на цветовую составляющую. По гипотезе Менты Пипериты, в Ходячем Городе, готовом вскорости сняться с места и отправиться в путь, цветовая гамма окажется наиболее бедной. Датчики напоминали устройства, при помощи которых в магазине считывают штрих-код. Примерно то же самое происходило и здесь: в итоге считывался некий цветовой код, который затем ужимался за счет белых лакун и серых промежутков. В датчике оставался неповторимый цветовой отпечаток - такой же в своем роде уникальный и единственный, как отпечаток пальца или рельеф ушной раковины. Когда таких отпечатков накапливалось достаточное количество, датчик подавал сигнал пресыщения, и Дандер брал новый.

Памяти у датчиков было мало, на несколько городов у каждого. Сегодня Дандер, подумав, решил воспользоваться новым, ибо предыдущий был уже почти до отказа заполнен.

Теоретические построения Менты Пипериты были ему не очень понятны. Он не улавливал связи между ослабленным цветовым насыщением и наклонностью тронуться с места - тем более, что речь шла о целом городе. Начальница пыталась растолковать ему какие-то странные вещи, разглагольствовала об относительности времени, яркости подсознательных переживаний, субъективности мироощущения. Говорила, что прошлое подобно тому же штрих-коду; оно неоднородно, оно образовано лишь тем, что заполнилось, но у Дандера еще и не было солидного прошлого, чтобы он сумел по достоинству оценить эти слова. Он был еще слишком молод.

Сегодняшним утром Пиперита напутствовала Дандера очередной лекцией.

- Время похоже на разноцветные гвозди. Красный час растягивается до года, синий день запоминается на минуту и заколачивается по самую шляпку. Так и выходит, что жизнь ужимается до своеобразного штрих-кода, оформляясь в своего рода горбатую изгородь. Это память, которая одна и составляет субъективную реальность. Если мы найдем Ходячий Город, то докажем, что объективную - тоже. Все взаимосвязано, и города - как люди. Для этого мы и снимаем штрих-коды. И люди снимаются готовыми штрих-кодами, они мигрируют в неведомые края.

- На нерест?

- Можно сказать, что и так.

Дандер морщил лоб, не поспевая за причудливыми ассоциациями Менты:

- Горбатая изгородь?...

- Хорошо, пусть не изгородь. Представь себе музыкальный инструмент наподобие лютни или гуслей. Всякий раз получается неповторимая мелодия мира.

Мента понимала, что без тщательного анализа Дандеру не осмыслить ее слов. Его прошлое было еще густо насыщено яркими красками, и в нем почти не было серых лакун. Он не успел натворить зла, и на душе его не лежали камни. Если взять гайку и погрузить Дандера в гипноз, то наверняка что-нибудь обнаружится. Не особенно страшное, просто неприятное и забытое. Увидев и вспомнив, Дандер начнет понимать, что память, прошлое, жизнь и самая реальность выстраиваются из красок. И часто бывает, что радужный спектр почти бесследно растворяется в черном.

Но пока что Мента не видела острой надобности анализировать Дандера. Всему свое время. Парнишка поживет, понабивает шишек окружающим и себе, хлебнет горя - тогда можно будет попробовать. Не сейчас.

В настоящее время Менту Пипериту занимали куда более серьезные личности, нежели Дандер.

Ассистент, помявшись, спросил ее:

- Я буду снимать показания, а чем же займетесь вы?

Он задавал этот вопрос во всех городах, где они побывали, и неизменно получал в ответ отговорку - то рассеянную, то остроумную. Поэтому ему было странно услышать серьезный ответ:

- Да уж не гостиничных клопов давить, мой дорогой. Город не меняется сам, его изменяют люди. Мне надо найти людей...

- Которые приводят его в движение?

- В конечном счете - да.

Тогда возбудившийся Дандер многозначительно похлопал себя по животу, намекая на пистолет.

Пиперита хлопнула его по заду: не от распущенности, но по причине карликового роста.

- Вполне возможно. Но преждевременно. Я еще не вижу опасности, и потому отпускаю тебя со спокойным сердцем.

Мента лгала: у нее не было спокойно на сердце. В этом городе царила излишняя суета. Она постановила проверить, не покупают ли соль и спички. Город был сероват и в то же время являл собой законченную гамму. В нем нечего было прибавить и ничего было убавить; именно это вселяло тревогу. Создавалось впечатление, будто все уселись на чемоданы. Болонки в картонках и попугаи в клетках; серые шляпные коробки и клетчатые походные костюмы; последние взгляды на циферблаты вокзальных часов.

Неприятное ожидание разливалось в воздухе.

"Надо мне было отправиться с ним", - подумала Мента.

Но ассистента уже простыл след.

Погромыхивая приборами, он вприпрыжку спускался по лестнице. Пружинисто хлопнула входная дверь.

Мента стояла в солнечном пятне и производила свои замеры. Китовый ус ходил ходуном. Что-то летает здесь, по сонному городу, когда солнце заходит. Что-то, нагруженное ведрами дегтя и черной краски, с малярной кистью в зубах. Что-то расписывает качели, детские горки, розоватые доисторические особняки. И что-то настойчиво требует трогаться в путь.

...Ноги сами вынесли Дандера к трактиру, где Маат уже заколдовал случайного собутыльника латунной гайкой.

Вышло так, что Мента еще только собиралась разыскивать основное лицо; она прихорашивалась и пудрила нос, вязала банты, подтягивала чулки, ругалась на стрелки; она еще только накладывала румяна и приклеивала ресницы, как если бы собиралась в положенный от роду цирк, а Дандер сыскал.

5

Воздух в трактире уже заметно загустел. Его не без труда расслаивали гармошки да баяны; повсюду висел удушливый чад. Циферблат настенных часов запотел столь сильно, что времени было не разобрать. Кто-то взвизгивал, кто-то вскрикивал; иных волокли на улицу, иные сами, тихо и беззвучно, валились под лавки. Всепроникающий шансон накладывался на гармошкины хрипы, и это создавало особую жирноватую хрипотцу. Мелькали грязно-белые тени, летали сковороды, визжали далекие поросята, и воздух, казалось, был переполнен липким перцем. Издалека доносился детский горшечный плач.

Палочки были разложены в ряд: разноцветные и монотонные.

Егор, позабыв о пиве, не мог отвести от них глаз.

- Ведь было же что-то хорошее? - вкрадчиво спрашивал его Маат, ерзая на лавке, ибо у него зудело в заду. - Ну, например.

Поколебавшись, Егор вытянул длинную красную палочку и осторожно положил перед собой.

- Что это? - в голосе Маата проступило нетерпение.

- Зоопарк, - ответил Егор.

- Тебя водили в зоопарк? - уточнил Маат.

- Да. Водили. Очень давно, мальчишкой малым. Там гуси, слоны и жирафы.

- И было хорошо?

- Да, было очень хорошо. Погожий день, майское воскресенье. Третье воскресенье мая, - вспомнил он, направляемый гайкой.

- Теперь гляди внимательнее и выбери еще один хороший день.

Хорошенько подумав, полупьяный Егор вытянул желтую.

- Что это?

- Велосипед. Тогда мне купили велосипед.

- Когда это произошло?

- Давно.

- Когда это произошло? - повторил Маат, глядя в упор.

- 24 августа 1979 года.

- Отлично. Клади его рядышком с зоопарком. А что для тебя было важнее - зоопарк или велосипед?

В этом гадком угаре, супротив соломенного верзилы, разговор принимал неприятный и непонятный оборот.

Подумав немного, полувековой Егор остановился на велосипеде.

- Тогда мы чуть выдвинем желтую палочку вверх. Еще что вспомнишь?

- Маму, - выдавил Егор.

- Еще бы. Конечно, маму. Синяя палочка, рядом с желтой. Ты согласен? Выше других. Ну, а еще? Аквариум? Футбольный мяч?

Егор уже не ходил к стойке и не добавлял соточку. Он глубоко задумался, и это занятие было ему непривычно. Дандер, усевшийся по соседству, вдруг понял, что наблюдает нечто крайне важное, хотя в этих двух мужиках, степенно беседующих, не было ровным счетом ничего особенного. Разве что палочки. Фигура, которая выстраивалась на липком столе, уже что-то напоминала ему; рука невольно потянулась за датчиком.

- Но аквариум не настолько важен, как мама и велосипед, - уверенно прохрипел Маат. И приспустил зеленую палочку. И рядом - футбольный мячик. Гляди - уже пять составляющих! Немного напоминает радугу... Папа?

Лицо мужика потемнело.

- Черная палочка. Пил мертвую и бросил нас, когда мне и двух не было...

- Значит, не помнишь его вовсе?

- К несчастью, помню.

- Черная палочка, ниже других. Рядом с синей.

- Зачем это все? - вдруг взбунтовался Егор. Он ударил бокалом по столу, и Маат поспешно вывесил гайку поближе к нему.

Дандер, едва увидел этот предмет, понял все и собрался бежать, но Маат наполовину развернулся к нему, и гайка закачалась перед ассистентом, убеждая вернуться на место.

Маат уже понял, что ему наступают на пятки, но решился докончить начатое.

Дандер сидел с разинутым ртом, и Маат с удовлетворением отметил укрепление своих гипнотических сил. Он вновь повернулся к Егору, на вопрос отвечать не стал.

- У нас вышел целый Плетень! - Маат в притворном удивлении развел руками. - Смотри, сколько цветов! И все по-своему торчат, высовываются, обозначая значимость. Что выше, то и главнее. Красный, желтый, синий, черный, зеленый... Знаешь, что это такое? Это твоя жизнь.

Егор уже больше не перебивал его.

- Это твои воспоминания. Запоминается яркое, оно и есть жизнь, а прочее - шелуха, - Маат сплюнул. - Хорошо бы еще каких-нибудь красок. Вот у меня есть фиолетовая палочка, а вот сиреневая. Вот голубая. Ничего не приходит в голову?

- Рыбалка, - пробормотал Егор. - Баня. - Девушка, давным-давно.

- Ну, мало ли что давно! Девушку на первое место! - Маат положил фиолетовую палочку вровень с синей и черной.

"Штрих-код", - подумал Дандер.

- Подсаживайтесь, - позвал его Маат. Юноша пересел, не сводя глаз с разноцветных палочек.

- Это целая жизнь, - серьезно повторил Маат. - Смотрите... Дандер? Очень приятно, Николай... Это Егор... Смотрите: егорова жизнь наполнена красками. Ему есть, о чем вспомнить и пожалеть, случись неприятность.

В этом пункте он осклабился.

- Это симфония, буйство цвета...

Дандер не верил ушам: Маат почти слово в слово повторял то, что он ежедневно выслушивал от Менты Пипериты. Оборванец и забулдыга на глазах оборачивался просвещенным суъектом. Но Мента гонялась за призраками, а перед Дандером сидел живой человек.

- Это Прустов Плетень, - сообщил прилично начитанный Маат, и лицо его на миг исказилось по причине отвращения к сложному писателю: Пруст был крайне замысловат, с Маатом у него не сложилось, и жаль, что он уже переселился на небеса, хотя никаких небес нет, и никакой преисподней тоже нет, есть только вечное, ровное, утробно-теплое, бесконечно простое, которому мешают всякие умники с богатыми воспоминаниями и уникальным опытом бытия. Но это не мешает небесам существовать.

Плетень был собственно временем, набором разноцветных памятных впечатлений разнообразной продолжительности; ершистый; по сути Прустов Плетень являлся самим личным временем, доступным человеческому постижению.

Кроме этих отпечатков-впечатлений не остается ничего, и память похожа на человеческий геном, где больше девяноста процентов - малопонятные шлаки, таинственный мусор, и только считанные единицы отвечают за развитие носов, ушей и ногтей.

Маат поначалу не думал подробно знакомиться с Прустом, он никогда его не читал прежде, он просто прочел о нем в местной газете, редактор которой сошел с ума и напечатал юбилейную статью, аккурат десятого июля; никто ничего не понял, редактору простили запой, а про статью забыли. Однако Маат хорошо запомнил про субъективное восприятие времени и понял, что сумма впечатлений - она и есть самая сложность, то есть жизнь. Пришлось ознакомиться после...

- А теперь посмотри, Егор, - Маат вынул красную палочку и заменил серой. Потом он то же самое проделал с синей и зеленой, потом - с остальными. Черную он оставил на месте. У собеседника отвисла челюсть, глаза впились в неровную серую изгородь.

- Ничего такого светлого, Егор, - улыбнулся Маат, вновь принимаясь за гайку. - Сплошные будни. Ведь ты умрешь. Ты знаешь это? И что тебе велосипед? Ты умрешь.

- Прекратите, - голос Дандера зазвенел от гнева. - Вы же сейчас лишите его последнего. Верните краски.

- Вам, юноша, я кое-что покажу и объясню, - железные зубы Маата сверкнули среди соломенного снопа. - Но вам для этого придется навестить меня дома. Вы просвещенный малый, и с вами гайкой не обойдешься. Мне придется показать вам весь инструментарий целиком.

Дандер колебался. Он знал, что напал на след. Связаться с Ментой? Нет ни времени, ни желания. Он обойдет ее по всем направлениям - тем более с датчиками. У этого Маата наверняка найдется много любопытных вещей, заслуживающих считывания, анализа и синтеза.

- Если только недалеко, - ответил юноша, всеми силами стараясь сохранить лицо.

- В нашем городе нету такого понятия - "далеко", - усмехнулся Маат, вставая и собирая палочки. - У нас, куда ни направишься - рукой подать.

За столом остался сидеть оцепенелый Егор. Внезапно он понял, что больше не существует ничего - ни зоопарка давних лет, ни мамы, ни велосипеда. Папа торчал неустранимым черным гвоздем.

Мы забираем из прошлого краски. Но разве не они нас мучают? Мы любовались ими, и вот их нет.

6

Маат не любил себе в этом признаваться, но самого себя он считал исключительно сложным. Он понаслышке знал видных философов и писателей, а кое-кого и читал, излишне грамотно говорил и утешался мыслью, что и его сожрут черви. Придется перетерпеть несовершенство.

Пока они шли, он поделился с Дандером всего одним соображением:

- Слышишь меня, паря? - Маат старался изъясняться в простонародной манере полуграмотного сельского жителя, но моментально сбился. Он оставался сыном своего отца и получил поверхностное, но приличное образование, а скорее - урок, хотя в отрочестве прочел много книжек - по принуждению много читал. Многие сложные вещи он узнавал в ненавистных запутанных снах, донельзя сложных. Когда он умрет, он возьмется за сложные сны. - Много ли ты постигнешь интуицией? Брошенный ты со своим одиноким голосом человека, брошенный в небо, высунутый Хайдегерром из бытия в небытие, как хер из ширинки. Приход к Богу - сознательно выбранная энтропия. Ничего нет, но для развития воли к небытию все должно быть предельно сложным.

Иногда с ним случались подобные откровения, на язык прилетали слова извне, и он вдруг моментально понимал, что есть интуиция, и кто такой Хайдеггер, и даже почти догадывался, кем был на самом деле этот Пруст и чего хотел, и вспоминал из курса физики, что есть энтропия, но все догадки быстро рассыпались в труху, подчиняясь той самой энтропии, которой сознательно - как полагал сам Маат - он служил. Потом припоминал заново и даже записывал для памяти в сокровенную книжечку.

Дандер оторопел. Таких речей ему не приходилось выслушивать даже от Менты. Покуда он соображал, к чему тут Хайдеггер и почему провожатый употребил бранное слово, они успели дойти до погоста, где Маат ударил Дандера по голове первым попавшимся под руку поленом.

День был в разгаре, на кладбище царило запустение.

Было много холмов, рытвин, канав, полураскопанных могил, обитатели которых либо самостоятельно выгрызались изнутри черными от земли зубами, либо же выбирались из них клешнеобразно, совсем, чтобы гулять по свету, не отряхнувши песка.

Никто не видел, как Маат снял с Дандера короб с приборами. Внимательно изучил; как обезьяна, постучал о камень - авось разобьются, но нет. Придется забирать домой и демонтировать до последнего винта.

Затем он приступил собственно к упрощению.

Дандер был прост как личность, но сложен как биологический организм.

Орудуя двумя охотничьими ножами, Маат располосовал на нем одежду вместе с кожей.

- Время такое, - приговаривал Маат. - Время наступило такое. Оно закончилось для тебя, и твой Плетень навсегда сохранится в вечности. Играя красками. Я не успел его перекрасить, и будет существовать досадная сложность. Но оно продолжается для меня: время сложное и между тем довольно простое. Так я думаю. И чую, что не я один...

Он упростил Дандеру голову: привычным движением сбрил лицо.

Он упростил внутреннее устройство, повынимав и порасшвыряв оттуда все замысловатое, хитро сплетенное; еще постукивало самое сложное: сердце, и Маат вспорол его вдоль, засыпав суглинком.

Еще оставались нетронутыми шарообразные скопления половых клеток, генераторы сложности. Этот недовоплощенный потенциал заслуживал особого отношения; в отличие от остальных органов и структур - что было, то было, и нечего теперь вспоминать, а тут другая история, сюда заложена информация, и неприлично давить сапогами животворящее как таковое. К тому же оно имеет склонность просачиваться по каплям, окукливаться, замыкаться в спорах, выживать любыми возможными способами. Маат приговаривал животворящую информацию к полному растворению.

Отъединив железы, он завернул их в тряпку и дома уже растворил в специальном кислотном чане.

Потом вернулся и принялся уничтожать следы упрощения.

Одна из непонятных не то могил, не то ям особенно приглянулась Маату. Он свалил в нее все поразбросанное, что сумел подобрать за собой; остальное, ненайденное, сожрут собаки, птицы, черви, насекомые, простейшие.

Простейшие - вот этим он симпатизировал за название, хотя и они, понятное дело, были слишком сложны.

Маат прыгнул в яму и стал утрамбовывать останки.

Потом вылетел наружу единым затяжным прыжком, каким-то удивительным замедленным скоком, как будто ему помогали со стороны, плавно выуживали удилищем.

Утвердившись в траве, он топнул, схватил заступ и начал засыпать Дандера.

Работая заступом, он пытался представить, какой был у Дандера Плетень.

Что вышло бы, успей они разложить цветные палочки? Скорее всего, в спектре Дандера преобладали бы восторженные краски. Что-нибудь яркое, без серого и мышиного, и даже без охры.

Маат поступил с Дандером именно так и не иначе лишь по причине молодости последнего.

С молодостью очень сложно работать, она неохотно поддается упрощению. Конечно, гайка; и палочки второго эшелона - обязательно, но трудно, трудно менять зеленое на черное, а красное - на серое.

Замена возможна лишь в случае, когда она уже созрела в потенции.

Как это было с Егором.

Егорово красное созрело вполне, чтобы обуглиться - достаточно поднести спичку. Егорово синее давно готово было выцвести, недоставало лишь прицельного внимания к блеклым тонам.

Маат же размышлял, оперируя сложными, непривычными оборотами речи:

"Оно сожрет меня, мое прошлое; оно выжжет меня медленной щелочью; оно слишком сложное, чтобы не развалиться; такому нагромождению лиц, событий, мест, дел, бездействий, снов, отправлений не удержаться слепленными воедино. В нем слишком много недостижимого красного; в нем слишком много недоступного синего, зеленого и золотого, переизбыток недосягаемого света, чтобы я выдержал это, не будучи раздавлен соображением о невозможности дотянуться до красок прошлого, погрузить в них пальцы, посмотреть на солнце. Оно сплошь исчерчено черным и серым, напоминая реактор, куда погружают графитовые стержни - я слышал, что это делают, чтобы он, этот реактор, не лопнул, однако в моей ситуации все обстоит наоборот; и с Городом дело обстоит в точности так же, ибо он - сама жизнь и переходит с места на места, не в силах соседствовать с окаменевшим прошлым; все это невыносимо, все это следует упростить, и все в действительности стремится к абсолютной простоте, ибо в ней заключается Бог, проще которого ничего нету, потому что Он - Ничто и Все, и я Ему служу, я упрощаю по мере сил то сложное, что надмилось и возгордилось в дьявольской самобытности, не выдерживая тем временем упростительного божественного напора".

7

Хобби отчасти напоминало ярмарочный майский шест с неравномерно выбеленными полосками, которые в меньшинстве. И еще - пограничный столб, не менее полосатый, и Маат потихоньку закрашивал эти тоже, стоявший вокруг Города: выбеливал черные полосы, вычернивал белые... потом плескал дегтем.

Так поступал он и с людьми, трансформируя их воспоминания. Потому что реальность это и есть память; Маат заменял созидательные, сложно-творческие промежутки на скорбные, тягостные и разрушительные. Реальность после этого волшебно преобразовывалась, и Город поскрипывал всеми домами и переулками.

Кроме того, Маат выполнял самое главное: он помогал воплотить желаемое себе зло, которое бывает даже осознанным и ужасает человека, и в то же время притягивает его. Зарубить семью топором, повеситься, спалить родную хату.

Покуда длилось одно упрощение, созревало второе: Маат отплясывал на дандеровой могиле, а Егор все сидел, отлавливая вдруг ожившее прошлое, которое обернулось сотней вертких зверушек, разбегавшихся во все стороны. Своим центробежным движением они обнажали поляну, где не было ничего. Егор хватал одну зверушку-воспоминание, другую; пища, они множились в кулаке, мельчали, протискивались меж пальцами уже будучи жидкими и падали каплями, не достигая тверди - они испарялись в падении. Поляна олицетворяла пустоту, где не на что опереться; Егор не чувствовал не то что земли под ногами - он не чувствовал ног.

Велосипед разбился; зоопарк, напротив, разбогател и раздался, оброс каруселями и лотками с халвой, но прежние звери в нем давно передохли, даже слон, и мамы не стало четыре года назад; все перечисленное поменяло цвета, и Егор не находил доводов против Маата-Николая.

Прошлое потускнело и стало отваливаться, как состарившаяся бородавка.

Из всех возможных цветов Егор заострил внимание на рыжем пиве - отчасти красном, отчасти черным, и с белой шапкой, которая неумолимо таяла. Он принялся пить, и все эти цвета прилагались к его основному спектру, который так резко переменился. Он поднял глаза и начал впитывать цветомузыку, но с ней происходило то же самое, едва она оседала в его сознании.

Почерневший Плетень, образованный важными воспоминаниями, еще недавно имевший радужную окраску под стать пылкости молодого восприятия, поглощал все другие цвета. У него заострились колья, и световые шары, нанизываясь на острия, беззвучно лопались и рассыпались искрами, которые быстро таяли.

Гайка гуляла перед глазами, отсчитывая часы.

Ограбленный, сломленный, отчаянно упростившийся, Егор покинул шалман и направился к дому, где жил в одиночестве. Никто его не ждал, и он рассчитывал, что это ненадолго, ему еще нет пятидесяти, он может успеть нарастить и усложнить, прибегнуть к духовному акту и вырастить новый фрагмент Плетня, который сочетал бы в себе утраченные краски. Но теперь ему не хотелось на это надеяться, потому что он видел, что бывает с цветами, которые, казалось ему недавно, обосновались в памяти навсегда, питали сознание, а через сознание - сердце, легкие и прочие органы.

Уже не хотелось жить; в голове воцарилась неразбериха, а он ведь совсем немного и выпил.

Вошел на цыпочках, проследовал в спальню, где похрапывал батя, старый совсем.

"Вот взять и убить", - подумал Егор, обмирая.

Он вышел в сени за топором, уселся в изголовье, положил топор рядом. Это напоминало бездну, которая заманивает и побуждает к прыжку, потому что бессмысленно, а смыслов так много, что он утомился, и лучше не думать ему ни о чем осмысленном, а взять и зарубить просто так, а потом себя.

Он девять раз брался за топорище и девять раз откладывал, порывался встать. Отец хмурил брови во сне, жевал губами, ему что-то снилось. Егор ударил его со всего размаха, прогнувшись мостом, и лезвие топора запрокинулось, вначале коснувшись половицы. Затем, описав полукруг, оно обрушилось на голову спящего, и тот вытянулся в струну. Кровь испуганно булькнула, потом успокоилась и стала вздыхать.

Егор положил топор на пол, вышел и торопливо, путаясь в узле, повесился в сенях. Сначала он приметил трубу газового отопления, но вдруг представил, как опростается в кухне - не гадь, где ешь - и предпочел сени, которые были ближе в природе и вполне уживались в дому городского типа. В гараже замычала корова, когда он задергался, завороженный гайкой и черными палочками. Уже потянуло дымом и плеснуло огнем, ибо Егор подпалил сено, начавши со спальной горницы, где сворачивалась и высыхала, съеживалась в катыши кровь.

Часть вторая

МЕНТА ПИПЕРИТА

...ирония становится медиатором жизни и смерти...

Анна Яковлева

1

...Мента Пиперита - мята перечная; листья мяты добавляют окраску как украшение и, кроме того, придают освежающий вкус напиткам. Их применяют для изготовления мятного чатни (острая приправа). Мята стимулирует пищеварительный тракт и ослабляет тошноту и рвоту. Эти растения легко вырастить дома практически в любой земле, на солнце или в тени. Сухая мята теряет цвет, но вполне сохраняет аромат...

У Менты Пипериты имелся неблаговидный, колоколообразный яйцеклад, ежемесячно сиротевший на рубль.

Географическое Общество отметило ее в цирке, куда однажды вкатилось полным составом для снятия многонедельного напряжения. Многие осадили буфет, но самые степенные остались сидеть согласно купленным билетам, в первом ряду. У них при себе имелись плоские фляжечки с виски и коньком, к которым они воровато, но не без чинности прикладывались, намачивая усы. Они выжидали, обоняя зловонные опилки и прислушиваясь к расстроенному пиликанью оркестра, который тоже частично разбрелся выпить и закусить. Под куполом летали связки воздушных шаров, униформисты устанавливали гремучие клетки для хищных зверей.

Зал был набит битком, все пришли поглазеть на отважную укротительницу тигров и львов, бесстрашную карлицу Менту Пипериту.

На афише лев, грива которого пылала пламенем, с разинутой пастью влетал в предложенную гайку и застревал в ней, а гайку, таинственно улыбаясь, удерживала миниатюрная Мента, наряженная в восточные шаровары.

Географическое Общество явилось туда в полном составе после вечернего заседания, не преследуя никаких целей, кроме нехитрого развлечения.

Оно и в самом деле оказалось нехитрым: эквилибрист упал и повредил себе бедро; жонглер то и дела ронял свои игрушечные булавы, собаки и черепахи не слушались, а место клоуна занял обычного вида человек, напоминавший бухгалтера, который всюду лез со своим портфелем и придерживал шляпу, с недоуменным видом подпрыгивая на батуте. Все, однако, ждали второго отделения, где должна была выступить великая и неподражаемая Мента Пиперита, гроза смертельно опасных хищников. На афишах она выглядела ненормально, отталкивающе карликовой, готовая отразить огнем, щитом и мечом полчища огнедышащих демонов, в которых легко угадывались ручные тигры и львы.

Клетки тем временем продолжали вносить.

- Зачем мы здесь? - брезгливо осведомился первый географ. -Это символ? Черта под нашей бесплодной деятельностью?

Руководитель прижал палец к губам и промолчал. За кулисами что-то копошилось и приуготавливалось, и он сделал стойку.

- Вы любите лилипутов, уродов? - не унимались слева и справа. - Но это же порочно, это стыдно. Люди приходят полюбоваться не ловкостью, людей привлекает безобразие. Они сопоставляют себя с уродицей и полагают, что многим лучше ее.

- Но многие ли из лучших осмелятся посетить тигров? - парировал руководитель. - Вдобавок я слышал, что она использует специальные средства.

- Средства? - скривился третий. - Бич, да баллончик с газом, в крайней случае - револьвер, и тот заряженный холостыми.

- Нет, это латунная гайка, - возразил тот.

- Бьет по мордасам? - лаконично предположил географ.

- Нет, битьем ничего не добьешься, побои злят. Она пользуется разноцветными палочками. Знаете, бывают такие для детского счета?

- Они считают? - недоверчиво спросил сосед, не в состоянии будучи уравнять хищных тигров с первоклассниками.

- Они смотрят и пропитываются цветовой гаммой, - последовал ответ. - Под колебания гайки. Цветовая гамма, по мнению Менты, спасет этот мир. Я успел побеседовать с ней - презанятная дама. А тигры и львы - материал благодатный, они помнят мало дурного, особенно если выросли в тепличных условиях.

- Скучноватое представление будет, - зевнул четвертый географ, все время прислушивавшийся к беседе.

На это руководитель Общества ничего не ответил и лишь загадочно улыбнулся.

Прокатился третий звонок, шапито чуть заметно дрогнуло, ударили литавры, зарокотал барабан. На арену вышел озабоченный конферансье.

Он обратился с дежурной фразой:

- Господа, я настоятельно рекомендую убрать подальше детей, а то и вывести их вовсе. Это зрелище не для слабых умов. - Не делая паузы и позабыв о слабых детях, он ангельски вострубил: - Впервые в городе с гастролями! Прыжки на шестьдесят сантиметров... Всемирно известная и поразительная укротительница опаснейших, кровожадных тварей, прошу... Меееннта Пи-пе-ри-та...

Он увел интонацию вниз, как на боксерском ринге.

Оркестр заиграл жизнерадостное; кулисы разошлись, и Мента Пиперита, вся в блестках, проследовала в клетку. Она раздавала вправо и влево уморительные воздушные поцелуи. Никто не засмеялся над ее карликовым ростом, памятуя, какие действия ей предстоят. Для большей эффектности Мента хлестнула бичом, из-под ковровой дорожки взвился песок. Запахло вспотевшим зверем.

- Алле! - голос укротительницы был тонок, но пронзителен, и прозвучал на все шапито.

Неспешной рысью побежали звери, занимая положенные места: четыре тигра и один лев с пышной, недавно расчесанной гривой, и поджатыми губами. Глаза у него были тусклые и безразличные; остальные животные изображали деловитость, подобающую завзятым шоуменам. Они расселись на тумбах, и лев сделал пробное движение лапой.

- Их прикармливают мясом? - шепнул первый географ.

Руководитель пожал плечами:

- Откуда мне знать. Скорее всего, не сахаром.

Мента Пиперита, нагнувшись, сколь это позволяли ее малый рост и жесткий корсет, раскладывала цветные палочки. Те, очевидно, были смазаны каким-то вкусным составом, и звери стали принюхиваться.

Ударил бич.

- Не сейчас!

Зал наполнился сумрачным ожиданием. Палочки, то да се - это плохо вязалось с привычным укрощением хищников.

- Подай мне лапу, хороший, - Пиперита обратились ко льву. Тот рыкнул для порядка и неохотно протянул лапу. Мента достала гайку на серебряной цепочке, показала льву, и гайка начала колебательные движения.

- Смотри мне в глаза, Чандр, - потребовала она мягко. - Теперь на гайку, а дальше - на палочки. Подумай, как тебе замечательно. Смотри, какие ослепительные цвета. Подумай, как неплохо тебе живется, - и вложила ему в рот кусочек чего-то съестного, совсем не сахар, а что-то багровое. Лев зажевал, не сводя взгляда с латунной гайки.

- Подай мне вторую лапу и будь так добр, открой свою замечательную пасть. С клыками, которые не кусают, и с языком, который и может только, что облизать мое обезьянье личико. Ведь я - обезьяна.

Лев распахнул огромную пасть, и Мента Пиперита вложила туда голову без остатка. Поместились даже шеи и плечи, так что ей пришлось подняться на цыпочки. По залу пробежал встревоженный гул.

Обслюнявленная голова, посодержавшись в львиной пасти, плавно вытянулась наружу. Мента отступила и смешно развела короткими ручками, ожидая аплодисментов. Они загремели так, что некий тигр дернулся с места, готовый удрать, но дрессировщица уже стояла перед ним, раскладывая палочки и помахивая гайкой.

- Дерсу, - сказала она, - успокойся. Здесь все свои. Здесь любят тебя и восхищаются тобой.

Она угостила Дерсу и вскинула гайку, на которую тигр принялся неотрывно таращиться.

- Вы видите? - первый географ толкнул руководителя в бок. - Это явный гипноз. Я никогда бы не подумал, что хищники настолько гипнабельны.

- То, что нам нужно, - ответил руководитель. - Мы приехали гипнотизировать хищников.

2

Близился вечер, но Менту не беспокоило отсутствие Дандера.

Она вычерчивала привычный нехитрый чертеж, пытаясь убедить себя в его правильности.

Из пункта А отправляется поезд. Он следует в город Б, где пассажиры никогда не были.

Все ново для них - и покосившиеся избы за окнами, и дачные замки с башенками, и реки, и мосты. Все открывается им впервые, в каждый последующий миг. Они не знают города Б и даже не ведают, что он существует на самом деле. Так, отдаленно, краем уха, слышали что-то, но никогда не верили, и вот запаковали чемоданы, собрались.

Пошевеливая шерстяными носками, они возлежат на полках и пьют лимонад.

Но город Б существует.

Если взглянуть на него, предположим, с международной космической станции, то оттуда прекрасно видны и Б, и А. И это никого не удивляет, это в порядке вещей.

Мента Пиперита раздвинула ножки циркуля и глубоко вонзила в города.

Рукоять, или штырек циркуля - наблюдательная точка В.

Оттуда видно все: и прошлое, доступное лишь пассажирам, для которых оно моментально оборачивается настоящим, и будущее, находящееся для них за семью печатями. Менте хотелось очутиться в пункте В, но она знала, что простым человекам, пускай они даже лилипуты-гипнотизеры, этого не дано. Это прерогатива Создателя. Пассажир неизбежно прибудет из города А в город Б. А где же свобода личности, почему фатализм? А свобода - в незнании будущего.

Доступна гайка, доступны палочки. По силам миссия, ради которой она приехала в этот Ходячий Город - Мента не сомневалась, что прибыла в нужное место.

И Дандера больше нет.

Она вдруг осознала это со всей остротой и повалилась на кровать, тонко постанывая и прикрывая руками сморщенное лицо. Будущее предопределено (города А и Б с небесным наблюдателем В), а свобода человека - в незнании этого будущего, повторила она про себя. Он принимает решения самостоятельно, но все их последствия уже существуют.

И поезд может сорваться с рельсов.

...Географическое Общество, откуда приехали Мента и Дандер, было не очень географическим. Вывеску можно повесить любую. На первых порах оно и вправду имело отношение к географии, но география - штука серьезная, грозящая перерасти в геополитическую науку. Достаточно было двух-трех шагов - и они были сделаны.

Столичное здание Общество приросло этажами и обзавелось собственной охраной. Вместе с камерами слежения и собаками оно не впускало никакого постороннего. Географическому Обществу до всего было дело, потому что история творилась в условиях географии, а потому не могла рассматриваться в отрыве от рек, полей и лесов. Со временем образовались новые отделы, оснащенные передовой техникой; был даже создан психологический отдел, который и возглавила Мента Пиперита. Ее безошибочно вычислили в цирке, когда она мастерски орудовала гайкой, и даже раньше.

История куется в географии, а ковкой занимаются люди.

Не удивительно, что в первую очередь Географическое Общество интересовалось людьми, хотя и о Северном Полюсе не забывало, и об Антарктике, и даже открыло ничего о том не ведавший Южный Океан, который немедленно поставило себе в заслугу и нанесло на карту в противовес Северному Ледовитому.

Безусловно, Географическое Общество изнывало от тоски по Ходячему Городу.

Это был недосмотр, неуловимая административная единица. Его, неприметный, видали в разных местах, но он скрывался, когда не успевало пройти и пары десятков лет, и специалисты начинали подозревать неладное. Процессы в нем ускорялись, он становился резвее, подвижнее.

Ему, казалось, кто-то помогает, и Мента Пиперита была поставлена в этой немноголюдной, из двух человек, экспедиции главной, благо запахло психологией и психотерапией, а у нее было и соответствующее образование, и дар от Бога. Кого, когда и где анализировать - никто не представлял. Найти Город, остановить Город - вот задача, которую поставили перед ней, и она с серьезной легкостью согласилась. Она и сама догадывалась, что кто-то подтачивает Город изнутри, и Город бежит-улепетывает, спасаясь от прошлого, не в силах любоваться могильными плитами.

Она вновь и вновь повторяла чужие слова: "Мы забираем из прошлого краски. Но разве не они нас мучают? Мы любовались ими, и вот их нет.".

Их кто-то произнес, кто-то, как доходила молва, из Ходячего Города, и этого мыслителя необходимо было разыскать.

Найти, обезоружить, усесться против него, заколдовать гайкой и выгрести подноготную. Она не зря считалась мастерицей своего дела. В ее исполнении психотерапия поднималась на невиданные высоты и оставляла человека с космосом, с совестью, наедине с самим собой. Он мог там подумать, перемениться и сдаться - хотя бы согласиться на диалог, а диалоги у Менты всегда выходили продуктивными.

Беда, что она оставалась уродливой. Корсет китового уса, красноватое обезьянье лицо, всклокоченные волосы, толстые руки, вывернутые губы, невразумительная речь. Но все это исчезало в виду гайки и того особого свечения добрых глаз, которым умела светить Пиперита. Она была мятой, которая не каждому по нутру, но придется выпить из вежливости. Ее хотелось мять, смыть и бросить. Плотные матерчатые чулки на точеных ножках. Трифокальные линзы, подскриповатый голос, способный при надобности удивительно изменяться.

Сумочка. Большая часть приборов осталась у Дандера, но пусть мальчишка развлекается и бредит высокой миссией, она вполне обойдется и без громоздкой аппаратуры.

Мента Пиперита испытала неприятный укол: вдруг он что-то нашел, без нее? Это было недопустимо.

"Ничего не нашел", - проговорила она горлом и обвела помадой колечко губ.

"Пьет в кабаке", - решила она. Будет выволочка.

Она в очередной раз ощутила себя малорослым, но полномочным и полноценным представителем Географического Общества, которое заполонило земную поверхность своей любознательной агентурой.

Где география, там и политика, и многое другое; члены Общества проникали повсюду, оставаясь географическими; их всюду привечали, баловали, но начинали побаиваться. Они проникли во властные структуры и диктовали свою волю, все чаще не совпадавшую с мнением государственных мужей.

Поэтому Общество испытывало острейшую нужду в талантливых психологах, психотерапевтах, психиатрах, астрологах и просто магах, из которых девяносто девять и девять десятых процентов были шарлатанами, но малая толика оказывалась все-таки магами.

Географические маги учили Менту Пипериту управляться с гайкой; они были неразговорчивы, в обычные дни из них было слова не вытянуть.

Она давно перестала комплексовать по поводу карликовости - вернее, перестала себе в этом признаваться. Он делала работу, и эта работа была интересная.

Ходячий Город был бонусом, призом. Хотелось набросить на него сеть, подпилить колеса, обезоружить охрану, вернуть к покинутому кладбищу. Где можно сесть и разобраться группой: быть может, не стоит сниматься с места и пускаться в бега?

Ведь хоронят же болгары своих покойников в собственных палисадниках.

И никто не бежит, потому что улепетывают от зла, и Мента Пиперита явственно чувствовала здесь зло, неустранимую энтропию, грозившую выровнять температуры и наслаждаться всеобщей тепловой смертью. Которая есть предельное упрощение, тогда как Мента предпочитала высокую дифференциацию.

3

В своей практической поисковой деятельности Мента Пиперита опиралась на одно правило, не ею выдуманное: время есть штуковина. Это работа не для одного поколения и даже не для одного Географического Общества. Они будут сменяться десятками. Бывало и то, случалось и это, но одно неизменно запоминается лучше: добро. Не помнится зло, которого нет, ибо оно - пустота, разрушение и упрощение сложного. И Притча: не убоюсь я зла, когда пойду долиною смертной тени... Зла своего, не стороннего; зла, сотворенного всей своей жизнью.

Карлица, лилипутка, миниатюрная циркачка Мента стреляла без промаха, душила во сне и не видела в этом зла. Она служила сложному, ибо в этом был Бог. Бог создал мир разнообразным и сложным, а дьявол стремится скончаться от тепловой смерти, ибо ему очень тяжко внизу, в последнем кругу, во льдах.

Поэтому она вооружилась, готовая пуститься на розыски Дандера. Несмышленыш попал в беду, и она испытывала горько чувство вины.

Она ведь с самого начала осознала, что этот Город - Ходячий, так почему же отпустила неуча снимать штрих-коды и знакомиться с местным, наверняка не дружественным населением? В ее записной книжке было записано одно-единственное слово: "Маат".

Оно прилетело с ветром или выплыло изнутри.

Что это - улица? Ресторан? Деревня красного кирпича, человек, государственное учреждение?

Она пыталась расшифровать его и так, и сяк, но больше неизменно походило на фамилию: они у них часто такие, а это еще ужаснее, ибо где же искать?

Что сделает этот Маат - поможет в поисках Дандера? Расскажет о Городе? Город теперь казался Пиперите второстепенным. Она нервно закурила и прошлась по неприбранному номеру отеля. Где эти чертовы горничные? Бывает, что не все нуждаются в дальнейшем усложнении - некоторым показана предельная примитивизация. Говорят же, что люди произошли от обезьян, а те - от Атлантов и Гиперборейцев, и это свидетельствует о многомиллионолетнем вырождении, ибо энтропия - закон, с ней бесполезно бороться, ей можно лишь отважно и безнадежно противиться.

Наплевав на беспорядок в номере, она с подчеркнуто независимым для карлицы видом спустилась в вестибюль и вышла на площадь, где прошла мимо Магазина Детской Авторской Песни и автобусной станции "Посевная Площадь".

Приборы были при Менте, но она больше полагалась на интуицию. Город поскрипывал, готовый сниматься с места. Она вооружилась миниатюрным пистолетом, а за корсет положила стилет. Географическое Общество широко раздвинуло границы собственно географии. Оно нуждалось в индукторе, которого посадят в подвал, подвергнут гипноанализу и, скорее всего, утилизируют за ненадобностью.

Возможно, что Маат - индуктор движения.

Мента Пиперита уже знала, что с Дандером приключилась беда. Неужели мальчишка отважился пострелять или напился вдрызг от провинциальной доски?

Дома кружили вокруг нее хороводом; небритый таксист распахнул перед нею дверцу. Она полезла за гайкой, но он все понял без слов и умчался. Смеркалось, зажигались огни, нисколько не оживлявшие город. Неведомый противник еще не взялся за плафоны и уличную рекламу, и если что до поры и спасает Ходячий Город, то это реклама. Сложная, веселая, она привлекла Менту, и та полюбовалась игрой огней.

У первого подвыпившего прохожего она осведомилась, где может быть Маат, имея в виду географическое место.

Егор шел рубить родителя, и слово "Маат" его напугало. Он думал о Николае, но вдруг признал в нем Маата. Он что-то забормотал, зашатался и побрел себе прочь.

"Ясно", - ответила себе Мента Пиперита.

...Листья мяты добавляют окраску как украшение и, кроме того, придают освежающий вкус напиткам. Их применяют для изготовления мятного чатни (острая приправа). Мята стимулирует пищеварительный тракт и ослабляет тошноту и рвоту...

Егора вырвало, и Мента проводила его удовлетворенным взглядом.

"Впрочем, он не жилец", - догадалась она.

Мента Пиперита, как и все Географическое Общество, ненавидела энтропию и стремилась ей противодействовать. Себя она почитала донельзя простой: мало, что недалекая женщина с каким-никаким образованием, так еще и почил на ней Бог, изготовил карлицу, проще этого ничего не бывает. И долгом своей жизни она, пошевеливая черными редкими усиками, сочла сохранение сложного, неизмеримо более совершенного.

Ей мечталось расцветить мир красками, и палочки ее служили совсем иным целям, нежели маатовы. И гайка вовремя вмешивалась, благо с ней было удобнее.

Мента Пиперита считала себя проще рубля и не понимала, что такое непонятно в ней Дандеру. Создателя она тоже не считала намного сложнее. Простое рождает простое, по плоду узнается дерево.

И сколь же заманчиво-трогательное, когда это бесхитростное начинает творить, возводить дворцы и костелы, сооружать фрески, устраивать сумасбродные революции, рожать детей. У нее руки, ноги и позвоночный столб - следствие оплошности. Случайности. В своей психотерапевтической деятельности, выбив ставку в Общество, куда брали всех, мастеров всех мастей, она, против ожидания и к разочарованию начальства, не касалась мудреных систем, но предпочитала просто поговорить, и человек - она не успевала воспользоваться гайкой - выкладывал все. Гипноз оставался за кадром, гипнотизировала сама Мента.

Она шла по засыпающему городу, веря, что сыщет Дандера.

4

Город, пока она шествовала, готовился к последним ночам, в подземельях скрипели бревна и тросы, проворачивались колеса.

Маат лично присматривал за ходом работ.

Мента Пиперита не знала Маата, но двигалась правильно. Город не обступал ее - он раздавался, разлетался, отклоняясь строениями; казался кособоким. Он предлагал ей идти, как будто устал от странствий. В нем было много сложных строений: ратуша, пара церквей, на удивление высокая колокольня, плескучая пристань, телесеть "Мегасек" с озорной рекламой, немногочисленные троллейбусы и круглосуточные магазины. Все это подлежало сохранению. Пиперита легла, прижавшись ухом к голой земле.

В земных недрах ей почудился трудовой рокот.

Здания, предчувствуя конец многолетней неподвижности, перестали иллюзорно разметаться и обступили ее, склонились над ней. Она лежала, сжимая в руке датчик. Стрелку зашкаливало. Серость и тлен воцарились над Городом, и кто-то промчался вихрем, побалтывая ведром с краской. Мента Пиперита проводила его взглядом и убедилась, что это красильщик с невыразительным лицом и соломенными, наполовину седыми волосами.

Полет не смутил ее - возможно, человек просто очень быстро бежал. Его не догнать, и где же его забор? В ведре Пиперита усмотрела не краску - мазут.

Ратуша грозила циферблатными стрелками; городской суд - двухэтажное здание и почему-то с кариатидами - наступал; кариатиды неприятно улыбались. Из-под мостовой доносился невнятный грохот молотов, там звенели цепи. Мента Пиперита почувствовала себя еще и меньше, и неизмеримо больше, чем всегда, ибо ей не с кем было себя сопоставить. Ее обогнуло матерящееся такси, в лицо полетел искристый окурок - загадывай сотню желаний, потому что упали звездочки, с самого неба, и Мента зажмурила глаза.

Таксист горланил что-то кавказское.

Возможно, уже сегодня? Она найдет Маата, но не узнает его. Она не найдет Дандера. Дандер спит, говорила она себе. Дандер напился и заснул мертвецким сном - в последнем пункте она не ошибалась.

Город заполнялся чернилами. Кое-где вспыхивали прожекторы: их проверяли, какие-то люди тянули кабель.

Мента Пиперита лежала клубочком, и на нее никто не обращал внимания. Кабель перекинули прямо через нее. Репетируют, готовятся, устанавливают репродукторы. Исполнилась некая мера, и приготовления идут полным ходом.

Она рассеянно полезла в сумочку и порвала билет на ночной поезд, сначала свой, потом - Дандера. Налетел обманчиво-ласковый ветер и погнал прочь клочки.

"Как скажете", - пробормотала Мента, глядя клочкам и ветру вслед.

Сосредоточившись, она задремала под разорванным небом. Ей снились неразрешимые споры, диалоги и препирательства: "Иисус спрашивал: когда ты меня покинул, Иуда? Иуда, намыливая веревку, бормотал: "зачем ты меня покинул, Господи? Навсегда? И в который момент? Когда я предавал? Когда я удавился? Нет, когда целовал".

Поправимо ли дело? Есть ли резон в ее географической психотерапии? Борьба с энтропией обречена на провал, ибо они живут в социуме: ведь интересно, кто твой сосед - вот и сливаешься. Все оседает пылью одинаковой температуры, и солнце подсвечивает мертвенным красным светом, а вместо Земли - Луна, но и это не навсегда. Осознает ли Маат, что так и будет? Желает ли он этого сознательно?

Она поднялась, отряхнулась, заковыляла к окраине мимо рытвин и котлованов.

Ее привлекал лай собак, и она полезла за гайкой.

Ходячий Город либо остановится ее стараниями, либо утопает в утопию за тридевять земель. Город вновь расступился, освобождая для нее продуваемые ветрами пустыри. Ее не могли ни изнасиловать, ни убить, ее могли съесть, она чувствовала это весьма отчетливо. Не звери, но люди, которые хоронятся здесь и, следует надеяться, спят. Она считала, что это не до конца люди, они нечто промежуточное, и только внешность выводит их в плоскость римского права, а без того им положен отстрел и разбрасывание яда. Желательны спецбригады в противочумных костюмах, с баллонами за спиной. Истошный визг и мягкое шипение струй; упрощение не подлежащего усложнению. Иногда приходилось вчистую проигрывать, и Мента Пиперита привыкла.

...В сумочке запищало: Маат нащупал какой-то предмет и с интересом драконил его, заставляя мигать отвратительными разноцветными огоньками. Мента поспешила и воспользовалась портативным пеленгатором: все правильно, она не ошиблась и двигалась в нужном направлении.

Сигнал прервался.

Не до конца человек изловил наивного Дандера; не до конца человек натешился над безделицами, которые обнаружил в его багаже. Убить? С колена, с бедра, в лицо, выстрелом в гениталии? Мента еще не решила.

Она была психотерапевт, секретный экспедитор Географического Общества, и эти два качества подчас противоречили в ней друг другу. Она хотела усложнения и дифференциации, но намечался полный распад.

5

Аромат мяты был слишком силен, вмещая в себя и сирень, и акацию, и шиповник с черемухой. Это полезный, созидательный запах из числа ароматов целительных; из мяты готовят лекарства.

Лежа калачиком, Мента Пиперита заметила, что к ней все же стягиваются человеческие существа. Немногочисленные, спальный район, хотя он здесь спальный повсюду. Она проверила оружие, поднялась с земли, попрощалась с нею чуть различимым заговором. Земля отмолчалась, отвергая ее.

Неприметный до времени кот вдруг пышно сел, напоминая шоколадный кекс.

Мента Пиперита рассудила, что он домашний и позвала, и погладила, но он оказался старой игрушкой.

Запах мяты усиливался.

- А говорили, будет пахнуть горчицей, - наябедничала маленькая девочка, дыша полной грудью.

Пиперита обманулась в намерении полуночников: они плелись себе с узлами и чемоданами, усаживались, сонные дети пили из термосов чай, взрослые прикладывались к бутылке. Отечные голые ноги в фиолетовых пятнах, толстых носках и колоссальных тапках с мордами далматинов; казалось, что псы неизлечимо больны, но все-таки доживут до глубокой старости. Все были одеты во что попало, но тепло, не по-летнему.

Из ближайшей пятиэтажки вышел военный.

- Строимся, идем в детский сад, - скомандовал он. - Там вам уже приготовили постели.

- Заманали совсем, - пробурчал сосед Менты Пипериты. - Куда их на ночь глядя?

- Учебная эвакуация, - безразлично сказал военный, глядя на Менту. - Вы из этого дома? Я вас не помню.

"Такую, а не вас", - запоздало подумала Мента. Здесь все знакомы и все приблизительно одинаковой крови. Уходя, Город еще и обновляет себе кровь, и это неплохо - признала она против воли. Маат перекрашивает заборы, и Город уходит дальше. Люди, оставленные без жизни - без светлых воспоминаний - вымирают быстро. На Новом Месте жители Города хотят начать новую светлую жизнь, но Маат снова все портит, и Мента Пиперита ищет город прежде всего по заборам.

Но они повсюду серые и грязные - такая страна.

Военный замедлил шаг. Мента все поняла и рассыпала палочки; блеснула, качнувшись, гайка.

- Цветные - хорошие, - объяснила она лаконично. - Это все доброе, что ты помнишь, из чего состоит твоя жизнь. Серые и черные - плохие. Разложи, как тебе нравится.

Она приготовила камеру.

Военный, позабыв обо всем, присел на корточки.

Прустов Плетень сознания получился безрадостным. Мрачноватая история.

- Мы меняем здесь и здесь, - распорядилась Мента.

Военный следил за палочками, которые Мента Пиперита перекладывала неуловимым движением рук.

- Это черное, и это? Казарма? Теперь они будут лиловые. Там были цветы, целые пальмы в лиловых кадках. Ты служил при штабе.

Да, в самом деле, его определили к рисовальному, а впоследствии и концертному делу. Оставались казармы, но появилось и это. Почему он забыл ожог от сигареты, которую затушил о дешевый армейский синтезатор? О начальнике штаба, которые каждое утро, еще в сатиновых трусах, рылся в карликовых пальмах, разыскивая признаки лимонов и кокосов?

- Это пьяная бабушка, которая помочилась перед тобой в городском парке, под сиреневым кустом. Это был детский парк, ты гулял, собирался зайти в игротеку. Тебе было не больше четырех лет. Она бранила тебя с корточек, из прикорневой тени. Голубая палочка. Она была больна и не понимала ни смысла своих слов, ни сути поступков, а тебя не видела вовсе.

Жильцы терпеливо стояли в очереди, держа то пачки с документами, а то и чемоданы, давно стоявшие наготове.

- Серая палочка? Ты потерпел неудачу в постели. Но ты был немного пьян, мил, наивен и понравился ей. Она помнит тебя до сих пор, и помнит добром. Мы положим зеленую. Ты можешь вернуться к ней.

Со стороны казалось, что карлица не говорит ничего - так и было. Говорил военный, Мента слушала.

Он опомнился, вспомнил о предписании, указал на карлицу пальцем:

- Если не будет учений, вы сделаетесь такими вот! - грубо крикнул военный мужчине, особо притомившемуся ждать. - Мы учимся бежать оттуда, где будут такие... Изучайте санитарные плакаты!..

Лилипутка не рассердилась. Психотерапевты, члены Географического Общества, не склонны к агрессии.

- Ты больше не хочешь провести учение? - промурчала Пиперита. В ее голосе вдруг зазвучала неповторимая ирония.

Военный смотрел на Прустов Плетень - весьма привлекательную сознательную данность.

- Можете разойтись по домам! - он закричал это почему-то злобно. Ему отчаянно захотелось напиться, и Менте не раз приходилось сталкиваться с такими парадоксальными реакциями на хорошее.

В понарошку заминированный подъезд потянулись пледы и одеяла, скособоченные коляски, деловые костюмы, теплые кальсоны с начесом над расчесами и один полушубок полувековой давности, дополненный лагерным сидором.

6

Так случается в мыльных операх - да перед вами и есть мыльная опера, только в ней маловато мыла, ибо и мыло - слишком сложная субстанция для Маата, который пользуется односоставными реактивами, да еще поют больше прозой, хотя иногда возникает чувство, что льются стихи.

Конечно, Мента Пиперита и Маат были сестрой и братом, но поздно узнали об этом; Маат родился стариком, а Мента - сорокалетней. Они заподозрили что-то лишь при разглядывании гаек и палочек.

И не было, говоря откровенно, поросшего мхом и травой-муравой Географического Общества; была организация, настойчиво интересовавшаяся подвижностью неуловимого и потому неуправляемого Города; в сотрудники набирали людей, способных улавливать эту подвижность и влиять на нее.

Но само по себе, в качестве вывески, почтенное Географическое Общество, конечно, существовало и явно гордилось столь неожиданным вниманием к своей судьбе. А Южный Океан оно открыло, когда ему пожаловали обсерваторию с телескопом, в который седобородые академики наблюдали пингвинов. Просто прибавилось много новых людей, а старых никто не трогал, и они без устали совещались, будучи безобиднее лысых глобусов.

Свои сорок и свои семьдесят Маат и Мента отпраздновали в утробе, где выглядели обыкновенными младенцами; все девять месяцев и все последующие годы - на удалении - Мента удерживала своего брата, который еще во чреве изломал сестрицу, высосал из нее железу, управлявшую ростом. Они непроизвольно поделились намерениями и способностями, они общались в тишине околоплодных вод.

- У нас один отец, - напоминал Маат.

- И мама одна, - парировала Мента, хотя брату мерещилось, будто их две или даже больше.

Они родились детьми по виду: одна - урод, девочка; Маат по рождении посоветовал немедленно утопить ее в специальном ведре, но его наставления приняли за первый крик. Вся незадача была в том, что, выражаясь протокольным наречием, биологический возраст не соответствовал паспортному. И у сестры, и у брата уже имелся готовый Прустов Плетень, приобретаемый к зрелости.

Мента Пиперита, едва закричав, пообещала себе вылечить Маата. И еще она дала себе зарок наделать множество сложных дел.

В них было сходство; один стремился уничтожать будущее, другая же ополчилась на прошлое, но то и другое уже существовало в природе.

В утробе матери первая, наполненная безмятежностью базовая перинатальная матрица протекала мирно и тихо, пока отец не ударил жену в живот, чем запустил вторую матрицу, безнадежное сокращение доселе безопасного питающего пространства.

Зачиная двойню, отец, как обычно, потребовал задать ему вопрос: а кто же родится? Ответ был неправильный, и он от души рассмеялся, а после нанес удар. Это был единственный случай, когда он сыграл в Викторину с женщиной. Потом он играл в нее только с Маатом, ибо Маат был мужчина, Логос, тогда как женщина - материя, она же невоплощенный замысел. Жить - сыну, а дочери - переносить вторжения со всеми последствиями.

И Мента, когда пространство начало угрожающе сокращаться, начала искать выход, которого не было, а Маат ничего не искал, он плыл вперед по направлению к сомкнутому зеву, но ногами вперед, словно еще не родившийся покойник, разрывая на своем пути все, мешая кровь с нечистотами. Оба толком не родились благодаря кесареву сечению: решения-разрешения с выходом к свету не произошло.

Их разлучили, конечно - такого бутуза и такое страшилище, и они не знали друг о друге, пока Маат, упрощая отца, не выяснил всех деталей относительно давно миновавших дел и этим достроил Плетень впечатлений, от которых Пруст умер бы, не побывав у Свана и не увидев девушек в цвету. Мента же пребывала в неведении - не догадываясь наверняка, но чуя, что кто-то ждет ее в Ходячем Городе, который уже пошатывался якобы под порывами ветра, любовно стонал, стенал и телевизионно острил, и все у него чесалось. Полуночники, даже когда не было учений, маялись незнанием, чем бы себя занять. Они сумрачно поглядывали на еще вчера расписные детские городки, за ночь выкрашенные в хаки и просто вымазанные дерьмом, прочитывали хульные слова, ежились. Доски, составлявшие Плетни их личных времен, рассыхались и покрывались занозами, полуночников гнало прочь, как гонит рыбу на нерест.

Окружение уравнивалось: исторические постройки, обогащенные микроскопическим грязноватым кремлем - с котлованами новейшего времени; сваи соседствовали со статуями, которые повсюду возил за собой местный краеведческий музей; малочисленные бутики жались, притиснутые жаркими хмельными притонами.

Асфальт, где был, змеился трещинами; в реке прибывала вода; стояло долгое новолуние, и лишь иногда вдруг выскальзывала вся луна целиком - такая большая, что пугала прохожих. По городу праздно расхаживали неуправляемые экскаваторы, струились тракторы, в пустых, распахнутых настежь автомобилях муниципальной полиции хрипели рации, перешучиваясь то о женском, то о мужском.

В два часа пополуночи безбоязненно галдели неразличимые в темноте малые дети: съезжали с горок, перебрасывали друг другу резиновые мячи с полосатыми географическими параллелями. Кто-то заревел, наколотив шишку или ограбленный, обиженный в недетском домике, над которым потрудился Маат.

...Мента Пиперита не знала матери и не хотела; она ненавидела безответственную родильную машину, хотя впоследствии как психотерапевт неоднократно работала над этим глубинным конфликтом.

Маат знал побольше, и ему было наплевать.

Прорываясь ногами вперед и разрывая родительницу, он развернул свою уродливую сестрицу поперек, чтобы проще было лежать и рождаться под ножиком, чтобы не усложнять ее бытия запоминанием последней, счастливой матрицы с выходом в мир, тогда как сам успел вкусить дерьма и крови мамы и рвался наружу, запоминая урок, но и ему не позволили дойти до конца; и акушерка удивилась, увидев, насколько искусно, виндзорским узлом завязана пуповина на шее новорожденной карлицы.

Мать никогда не целовала Маата, не находя уместного случая.

С ней вышла странная история: она погрузилась в затянувшееся послеродовое умопомешательство, и долго бродила коридорами в одной ночнушке, не реагируя ни на что, но иногда останавливаясь и слабо улыбаясь, как будто примечала в пыльном углу нечто забавное.

Часть третья

СПЕКТРАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ

Это приз отца. Поцелуй, когда прекращается боль.

Стивен Кинг

1

Мента Пиперита чувствовала, что подошла уже совсем близко. Итак, с какого-то момента ей сделалось ясно, что она уже давно не ищет Дандера, а занимается поисками кого-то или чего-то другого. Осиного гнезда, откуда растекается смерть, наполняющая Город движением и устремляющая его в бегство.

Рассветало; карлица стояла на самой окраине города. Помалкивали рощи, грибами прорастал погост. Иные башенки, украшенные выцветшими красными звездочками, напоминали мухоморы. Странствуя, за ночь Мента поистерлась: грим обвалился кусками, тушь растеклась, волосы, собранные в соломенный колтун-пучок, растрепались, потому что потерялись две шпильки, да еще подломился плоский каблук, что крайне досадно при вынужденности носить ортопедическую обувь, да и пыльная вся эта обувь была, как и сама мята перечная жаркими днями, когда давным-давно не было дождя.

Она сама стала смахивать на перехожий грибок, озирающийся на вырванный с мясом бок полуразваленной церкви в качестве ориентира.

И с Дандером ей тоже становилось понятно, что он где-то здесь. Возможно, присыпан вон той, свежевскопанной землицей.

В туфлю попал камешек, и она неуклюже остановилась, чтобы его вытряхнуть, и в цирке бы над этим обязательно посмеялись, ибо она упала, скособоченная. Но даже в падении Мента не забывала искать не пойми чего - дорожного указателя, калитки, ворот, покинутого учреждения, ржавого помойного ведра со словом "Маат".

В какой-то миг она смекнула, что Маат - человек.

Он брат ей, как братья все люди. Это плохо, когда братья все люди, так как образуется рой - нечто сложное по структуре, но упрощенное сущностно.

Ядовитое знание вливалось в лилипутку, тогда как Маат давно наблюдал за ней из горницы, покачивая гайкой. Она покручивалась, свисая со среднего пальца; руки Маата были заняты биноклем, в котором он тоже крутил колесики, рассматривая пришелицу во всех ракурсах. Эта гостья приковыляла неспроста; не иначе, сама сила Маата притянула ее, как в высшей степени сложное и противоречивое явление: с одной стороны, вопиющее несовершенство и потому простота, а с другой - редкостная изощренность уродства; сложная форма, над которой Создателю пришлось хорошо потрудиться.

Маат оглянулся на кислотный чан. Конечно, туда, но не сразу. Много ли доброго, много ли радостного и светлого за душой у гнусной образины? Понадобятся ли ему палочки, или Плетень и без него уже давно построен - стоит, покосившийся и сирый, с прорехами, напоминающий рот, полный гнилых зубов.

Скорее всего - да.

За всю свою деятельность Маату ни разу не попадалась жертва, напрочь лишенная приятных воспоминаний. Что-то да было. Маат выдергивал лишнюю краску, как воспаленный зуб.

Он осторожно распахнул окно, чтобы видеть лучше, не через двойные стекла. Он упоенно наблюдал, как приближается карлица, с каким постоянством она оступается и подворачивает себе ноги. Ему, однако, не удавалось уловить основного в ее лице - вероятно, по той причине, что последнее растеклось, но не само по себе, а как бы само по себе, растеклись только краски. У Маата возникло желание взять губку и хорошенько протереть это лицо: и краски были нехороши как таковые - лишь потому, что краски, и подтаявшая определенность, обернувшаяся неясностью, не нравилась ему тоже; что-то звякнуло.

Что-то звякнуло: гайка.

Она легонько ударила в линзу, и только тогда Маат опомнился, увидел, что опрометчиво понадеялся на расстояние, что лилипутка мала под влиянием перспективы, тогда как она и в самом деле мала. Успела приблизиться вплотную, дыша еле слышно, и стукнула гайкой в бинокль.

Микроскопический пистолет был наведен на Маата.

- Вы тяжело больны, - сказала Мента Пиперита, покачивая гайкой. Пистолет отвлекал Маата, и он не мог в полной мере следить за ее колебаниями.

Через секунду ей почудилось, будто она смотрится в зеркало.

Грузный и старый Маат, одетый в телогрейку, померещился ей отражением. Те же седеющие соломенные волосы, те же утяжеленные черты лица и вдобавок - понимающие молчание.

Оба превосходно понимали причину соприкосновения.

- Вы ведь мне брат, - выпалила Мента, сама того не желая, и в следующий миг поняла, что недавно помысленное абстрактное братство обернулось конкретным. Это действительно был ее брат, давно потерянный, но не напрочь забытый.

Скверный рот Маата растянулся в улыбке:

- Здравствуй, сестра, - произнес он осиплым голосом. - Мы очень давно не виделись. Ты надумала проведать братца - но как ты меня нашла, и почему пришла с пистолетом?

- Потому что мне не понравились окрестности, - откровенно призналась Мента. - Потому что мне не нравится лаборатория, которую я вижу там, в полумраке комнаты, несмотря на плохое зрение. Потому что мы с тобой занимаемся разными вещами, и я не хочу, чтобы ты проделал надо мной свою вещь.

- Но и я не желаю твоей, - возразил ей на это Маат.

- Город скоро тронется с места, - продолжила Мента Пиперита. - Я искала его давно. И я подозреваю, что ты принимаешь в этом деятельное участие.

На это Маат, отложив ненужный бинокль, отвечал:

- Ходячий Город - опора порядка, вокруг которого строятся плетни с Маатами. Это Город-Агасфер, и существуют другие. Я не одинок. Ходячий Город означает непоправимость, необратимость, невосстановимость прошлого. Со всем его хорошим и злым, но гонит с места именно злое. В конце все застынет, и воцарится теплый лед.

- Зачем ты убил моего помощника?

- Для упрощения жизни. Он был молод и светел, мне было бы очень нелегко перекрасить ему Плетень.

- Сколько еще людей ты убил?

- Много, - ответил Маат. - Кладбище поджимает, мертвые одолевают живых. Простота и покой. Скоро все побегут отсюда, и я отправлюсь за ними следом...

- По дороге воспоминаний?

- По ней, сестрица.

- Положи свою гайку. В карман положи. И разложи свои палочки. У тебя ведь имеются палочки или нечто подобное? Ты зубодер. Ты заменяешь светлое темным, а сложное - примитивным. Но светлое не исчезает, оно все равно где-то есть.

- Пусть будет так. Но его поджимают со всех сторон.

- Вынимай свои чертовы аксессуары, - повторила Мента Пиперита, продолжая целиться в Маата и похожая на огородное пугало.

- Мы делаем одно дело, - заметил Маат, однако подчинился.

Палочки рассыпались по рассохшемуся, от века некрашеному подоконнику. Мента удовлетворенно покосилась на палочки.

- Нечто подобное я предвидела, - признала она.

Маат пристально смотрел на гайку, которая вдруг закачалась в коротких, безобразных пальчиках Менты Пипериты.

Он немного обмяк и присел на лавку. Тогда Мента с удивительной ловкостью профессиональной циркачки вспрыгнула на подоконник и села напротив брата, не выпуская гайки из рук. И к этой гайке уже давно добавился взгляд: отчасти гипнотизирующий; Маат был большей своей частью непрошибаем, но от сестринских глаз не сумел спрятаться.

Вокруг пахло распадом и разложением разнообразных сортов; неряшливая утварь - надтреснутые, как старческие голоса, горшки, битые плошки, грязные ложки - источала заматерелый аромат; не было ни веника, ни совка, повсюду расцветала кружевами толстая паутина. Грязный стакан с потеками чего-то бурого стоял посреди стола. Продавленный, наполовину состоящий из сала лежак с такой же подушкой, откуда лезли острые перья; на месте одеяла - зимний тулуп. Валенки, сапоги всех мастей - болотные, кирзовые, просто резиновые; опять же резиновые перчаточки; кепочка на гвозде и пиджак для парадного выхода в Город, где сложно ходить, ибо тот уже понемножечку движется сам; заступ в углу, заляпанный свежей землей; вилы, ножи, портновские ножницы, банки с мутными химикатами, иконостас, коричневатые фотографии в рамках и длинное зеркало, треснувшее наискосок, снизу доверху. И повсюду разбросана яичная скорлупа, повсюду подсохший желток, да шелуха от ночных семечек.

- Я тебя узнала, и ты меня узнал, знал давно. Я ни о чем тебя не спрошу, - негромко сказала Мента. - До поры, до времени. Рассказывай сам.

2

...Маму я не знал, ее после родов заперли в сумасшедший дом, и меня воспитывал наш папа. Ты помнишь папу. ("Я помню все, - ответила на это Мента.- В отличие от тебя".) Он тоже был помешан, у него были разные глаза и непропорционально большие руки.

Иногда он проговаривался, утверждая, что где-то у меня имеется и сестра, законченная уродина, карлица, что ты разъезжаешь с бродячим цирком, как я - с Ходячим Городом, но больше не говорил о тебе ни слова. А я не спрашивал - ты поймешь, почему. Иногда мне казалось, что он сам не вполне в этом уверен, в твоем существовании. Была ли женщина, нет? Но я тебя ждал, все время ждал. Ты - веревочка, а веревочка не вьется бесконечно. Правда, в мире много веревок... и если связать их в одну очень длинную...

- То можно, придав надлежащее ускорение, красиво повеситься с выходом на орбиту, - докончила Мента.

Маат как будто не слышал ее.

Он давно мечтал испытать на себе подходящую гайку. Он проделывал фокусы с ней столько раз, что наполнился сладким чувством.

Впервые он был пассивным подследственным.

Спектральный анализ - чудесно. Сестре непременно захочется полюбоваться его Плетнем, и он не собирается ей в это отказывать.

Маат продолжил:

- Он заставлял меня задавать вопросы и неизменно отвечал на них, но всегда двояко: иной раз - словами, полными искреннего желания меня просветить, и столь же часто - бессмысленными издевательствами и побоями, причем не давал мне предугадать, когда мой вопрос породит одно, а когда - второе.

Поэтому мое отношение к папе отличалось неизбежной двойственностью. Я обожал его, когда он говорил, и желал ему смерти, когда он действовал.

Мы сосуществовали в обстановке бесконечной викторины с непредсказуемыми призами. Мы ощущали себя на Поле Чудес, хотя в те времена о таком и не слыхивали - разве из книги.

Первые вопросы и ответы, сохранившиеся в моей памяти, восходят к девятилетнему возрасту. Прежде тех лет я не помню себя, что несколько необычно; впрочем, психологи говорят, что если ребенок не помнит первых лет жизни, то это свидетельствует об откровенном неблагополучии, о некой травме, вытесненной ужаснувшимся умом. Впрочем, была война.

Любопытно, что об этой теории я тоже услышал от папы в ответ на вопрос о причинах моего странного беспамятства.

"А что же это были за травмы?" - спросил я. Нечасто бывало, чтобы объяснение получали оба вопроса, заданные подряд. Столь же редко случались проигрыши, следовавшие один за другим.

Мне тогда было почти пятнадцать; мы мчались под гору, крутя педали велосипедов, и папа, протянув длинную руку, толкнул меня так, что я, вильнув, опрокинулся в придорожное болотце, разломав на лету пегую изгородь.

- Пегую, - отметила Мента.

- Пегую, - подтвердил Маат.

Это приключение отличалось от моего первого воспоминания лишь антуражем. Тогда, на рассвете осмысленного существования, я стоял в зоопарке возле вольера с белыми медведями, а папа кидал им кусочки булки, облепленной кунжутом. Это то немногое, что я помню.

"Спрашивай же", - нетерпеливо потребовал папа, не отрывая глаз от грязной воды, в которой, подобно ленивым ломтикам ананаса, кувыркались желтушные, изнемогавшие от жары полярные медведи.

Помню, что я испугался - а это значило, что я уже знал, чего ждать от папы.

"Что же ты молчишь?" - спросил он, и в его голосе проступило напряженное, диковатое предвкушение.

"Почему они белые?" - ляпнул я и съежился - да, я точно припоминаю, как втягивал голову в плечи.

Папа сверкнул глазами, готовый испепелить, облагодетельствовать меня зоологическим знанием.

"Это мимикрия, - удовлетворенно ответил он. - Окраска, сливающаяся с полярными снегами. Ты знаешь, что такое мимикрия?"

Я покачал головой.

"Так спроси!" - Он повысил тон, и я машинально задал вопрос, а он схватил меня за уши, выдернул из зоопарка с его медведями, каруселями и мороженым; он дернул меня к себе, вставил большие пальцы в мои слуховые проходы и провернул так глубоко, что свет померк, и последним, что я видел, была общипанная булка, которую папа, благо руки у него были теперь заняты, закусил и держал во рту.

Так получала начало наша нескончаемая викторина, призы в которой настолько рознились, что замыкались в иррациональное единство противоположностей. Начало, повторяю, условное - как и начало любой истории, предваренной периодом амнезии: с чего-то же начинается счет, и тьма, и свет, хотя бы с нуля, без углубления в небытие отрицательных чисел.

" Почему ты так делаешь, папа?" - спросил я однажды и невольно попятился.

" Но я же сумасшедший, сынок, - прогремел он в ответ с нотками удивленного удовольствия. - Как твоя мама, как твоя сестрица, жива она или нет. Как наверняка и ты сам".

Я получил объяснение самому важному, после чего мог либо мириться с положением дел, либо противиться ему - и в том, и в другом случае обрекая себя на жалкие ухищрения.

...Мы много гуляли; бывало, что папа, не будучи спрошен, по собственному почину осведомлял меня в названиях трав и цветов, в повадках животных, в истории человечества, в круговороте воды, в особенностях отечественного менталитета. Он предлагал мне самостоятельно именовать животный и растительный мир. Я давал им названия, а он хохотал. Однажды он потребовал вопросов и выдержал неслыханную серию: одиннадцать штук в обойме. Не веря в случившуюся с ним метаморфозу, я спрашивал и спрашивал, и замирал от неизбежного страдания, в котором уже начинал находить извращенную прелесть. Папа отвечал пространно, длинными фразами, которые, перенесись они на бумагу, сложились бы в добрую страницу плотного текста. На двенадцатом вопросе он избил меня так, что я остался сидеть на скамейке, а папа отправился в аптеку, через дорогу - за йодом, пластырем и обезболивающими таблетками.

Он очень меня любил и всякий подобный раз заботился обо мне.

Я убил его с превеликим удовольствием.

Недавно один мой недолгий знакомец зарубил отца, и все ссылались на вопросы, достававшие Достоевского: вот как это так: при полном благополучии, в миру и согласии взять да и зарубить спящего старика топором? У меня таких вопросов никогда не было.

...И в этом ответ, отчего человеку паршиво.

3

Маат замолчал. Он должен был постареть после такого повествования, да он, напротив, помолодел, и гайка Менты Пипериты медленно покачивалась перед его остановившимся взором.

А Мента, в отличие от него, состарилась лет на двадцать, и теперь в горнице, заплеванной шелухой от ночного подсолнуха, друг против друга сидели два существа: чухонского вида старик в валенках и вполне себе крепкий, а еще безобразная мелочь, недомалеванное недоразумение, с дипломами и сертификатами, которые все остались в гостиничном номере. Только гайка и свет, что излучали ее глаза.

Прохладный свет, не подающий надежды.

- Я никогда и никому не обещаю ничего, - предупредила Мента. - Я понятия не имею, смогу ли тебе помочь.

- А мне не нужно помогать, - хрипло отозвался Маат. - Это тебе нужна помощь.

- Такая? - Пиперита кивнула на чан.

- Это заключительный этап. Нет, он может и не понадобиться - даже странно. Я кое-что покажу тебе...

- Но счетные палочки ты мне разложишь? Я знаю, у тебя есть что-то такое простенькое. Может быть, кубики или какие-нибудь четки... нет, горошины разбегутся.

Маат почесал в затылке.

- Оно тебе нужно? Тогда верни мне гайку. С твоим Плетнем придется ох как непросто...

- Прости, не верну. Ты завладеешь моим пистолетом...

Огромный тесак просвистел мимо уха карлицы, едва не срезав его, и вонзился в бревенчатую стену. Она не успела нажать на спуск.

- Если мне понадобится, я и так тебя убью, без гайки. Но раз уж в утробе не вышло - попробуем пожить еще чуток. Мы же одни на свете, как персты... как два пальца... - его потянуло добавить устоявшийся оборот, но Маат нашел его неуместным.

Он полез в карман куртки, высыпал палочки.

- Это я буду с ними работать, - напомнила Мента. - Ты уже наигрался.

- Работай, - равнодушно согласился Маат. - Ты ментуру не вызвала?

- Нет.

- Молодец. Нынче у них страда... депеши, депеши... сотни депеш, уведомлений, электрических писем. Десять тысяч курьеров. Все приходит в движение.

- Ты начитан.

- Поверхностно. Мне часто не спится, и я отправляюсь в нужник. Библиотека там... Ты не поверишь, как много я прочитал в нужнике.

- Поверю.

Мента Пиперита, мигом понявшая простенький гипнотический метод брата, сортировала палочки: цветные - с одной стороны, серые и черные - с другой.

- Ты аналитик, небось, - заметил Маат. - Сечешь на ходу. Психолог, терапевт?

- Всего понемногу. Я прежде всего твоя сестра, потом - уродина не без твоей, как мне чудится, помощи, Потом уже терапевт, многопрофильный...

- Ага, многопрофильный... В хозяйстве все пригодится. Двустволка.

- Еще я член Тайного Географического Общества...

- Город ищете?

- Его. Уже не ищем, я нашла.

- Немного же это тебе принесет пользы.

- Все-таки кончишь?

- Как получится. Но не убью, не упрощу. Ты проста, как шелуха, что тут разбросана, - он указал рукой.

Мента Пиперита посерела лицом, хотя и сама так думала.

- Тебе так кажется?

- Мне никогда не кажется, потому что тогда придется креститься, а Бог не ждет от меня такой мелочи.

- О, мы заговорили о Боге. Неплохое начало. Ты служишь Ему?

- Ему служат все, и ты в том числе. Я потом объясню. Мы вроде почетной медали с двумя сторонами. Не мнится ли тебе, что ты сложна и нуждаешься в моем упрощении?

- Мнится. Я сложна. В упрощении не нуждаюсь. Благо еще и проста.

- А зря. Правда, по-настоящему прост я, как сложен Иуда... А ты - так, чепуха. Любопытная бестолочь. Внутри ты и вправду пуста, как всякая баба.

- Мне казалось иначе. У меня есть дипломы международного класса...

- Подотрись ими. Или мне отдай, в библиотеку, я подотрусь, но сперва почитаю. Мне нравятся разные буковки... смять будет можно?

- Значит, ты сложен, как Иуда? А чем же он сложен?

- Это он настоящий Спаситель. Это он пострадал и страдает больше других, это он удавился, это его проклинают на каждом углу. Да и Христа покинуть легче, чем Иуду. Сильное не так жалко. Что эти людишки знают об Истине-Иуде? Иуда - в самом сердце материи, которую похвалил Бог... Но оба они - производные. Христос - второй. У них есть Небесный Отец. И милость в этом деле опасна, она граничит с равнодушием. Мы оба служим энтропии - Отцу. Это его замысел.

- Это твой параноидный бред, а еще - древнее еретическое воззрение. Ты повторяешь его, как попугай.

- Древнее не значит - ошибочное. А попугай умеет сказать много дельного, главное - лаконичного. Если его научит подобающая жизнь.

Мента позабыла о пистолете и машинально положила его на стол. Маат взирал на пистолет в полном безучастии.

- "Мы - две руки единого креста", - процитировал Маат. Так ли он сер? И не читал ли, в самом деле, Пруста? Семь томов в сортире... да самый главный - седьмой... - "Мы - два грозой зажженные ствола".

- Откуда это? - Мента была вынуждена спросить.

- Вячеслав Иванов. Блок. Ты и в самом деле серая мышь в дырявом синем чулке. Насквозь проеденном молью.. Забудь, сестрица, тебе это ни к чему. Тебя с чего-то заинтересовало лицо, которому ты служишь - вот и спрашивай.

- Это папа тебя научил?

- Кто же еще? На стадии сперматозоида...

- Но ты ведь убил его?

- Убил. Известкой присыпал. Давай дальше, только формулируй попроще.

Мента усмехнулась:

- Образования не хватит?

Маат нахмурился.

- Вам ваша выдуманная правда после отпрыгается в кармических бородавках ваших детей.. Какой, на хер, тренинг умений! Тренинг сранья и ссанья. Послюнить да приклеить отставшее, ибо наше есть Царствие Небесное. У нас главное умение - внакладе не остаться. Умеем будь здоров. Писихологи-коитологи, коитус субмандибулярис... Ты о Создателе думай.

Маат расколошматил полное крови, куриное яйцо и выпил, закатив к потолку выпученные глаза.

Мента молчала.

- Бог? - взвился Маат, не будучи спрошен. - Ты про Бога ждешь? Бог - строгий папа, следит за ребенком. Ребенок растет, папа сердится все реже, но все больше по делу, Ему одному понятному. Потом помирает. Человек стареет, обретает мудрость, равнозначную смерти. В смерти - истина, он, стало быть, помирает, и примиренно возвращается в объятия к давно истлевшему папаше.

Мента Пиперита собирала Плетень. Брат продолжал, притиснувшись к источенной насекомыми кромке стола.

- Показать ничтожность высокого подвига и низкого дела, ибо все религии видят Бога в Ничто, лишенном свойств, в котором не выживает ничто самостоятельное. Ничто сложное. Все должно быть и будет предельно просто. Дьявол - другая сторона Бога - то же самое Ничто, отрицательно воспринятое.

А Мента Пиперита как раз сознавала, что с ее стороны - высокий подвиг навестить и, возможно, обуздать, пролечить безумного брата. И этот подвиг подсознательно перерастал в желание постороннего признания, но их было всего двое - он и она. Хотелось хотя бы кого-то третьего...

И тут из Маата посыпались цитаты.

- "День Господень - тьма"... Ам 5: 18-20. "Поэтому о юношах его не порадуется Господь, и сирот его и вдов его не помилует; ибо все они - лицемеры и злодеи..."; Ис 9:17... "Ярость Господа Саваофа опалит землю, и народ сделается как бы пищею огня; не пощадит человек брата своего. И будут резать по правую сторону, и останутся голодны; и будут есть по левую, и не будут сыты; каждый будет пожирать плоть мышцы своей..."; Ис 9: 19-20... "Напал злой дух от Бога на Саула"; 1 Цар 18-10...

Мента Пиперита, внимательно слушая брата, сосредоточенно раскладывала палочки и полупрезрительно улыбалась. Маата прорвало, он слишком редко разговаривал с людьми о важном, а тут - сестра. Его изба подрагивала от завываний. Менте наскучило слушать и она не без скорбного чувства произнесла:

- Мы проходили это, в Географическом Обществе случались клинические разборы. Ибо Господь кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает. Бог бьет своих детей. Значит, надо, пусть даже возомнив себя рукой Бога, явиться ею на деле, на ином плане бытия, и убивать, так как Бог даже через черта творит добро. Депрессия из-за живых детей, которых ждет ужасная жизнь - естественное, богоугодное? дело. Евр 12-6...

- А ты сама - не рука разве?

Мента, не отвечая, продолжала:

- Еще нам говорили, что каждый художник на чем-то перегорает. Ему пеняют: не пил бы - писал Идиота, а он и не помнит, как писал Идиота и идиота, потому что давно уже сам идиот. Содружественные ли это процессы? Не привлекается ли извне деструктивная сила для обновления мира? Повсюду манихейство, добро и зло, как будто мы не православная страна.... Это от Бога, а это от Дьявола, и это в прессе, кино, книгах, но все от Бога, и Дьявол - Его вассал, если не одна рука из многих...

Эта последняя фраза Менты о деструктивной силе чуть утешила возбужденного Маата, с подбородка которого капала цыплятова кровь.

- Мне по сердцу твои слова про стороннюю силу, - проговорил он. - Мы делаем одно дело, мы кровные брат и сестра, мы служим Создателю, который все наворачивает и делает сложным, одновременно приуготавливая мир к смерти. Я помогаю ему и его посланнику-ужасу. Ты тоже помогаешь, ибо усложняешь, приближаешь неизбежное - нас ждет тепловая смерть или ледяное спокойствие, и подвиги наши равновелики, если взирать свысока. Нам нужно слиться и породить большее... - У него потекла слюна. - Он подрастет и будет играть гайками, твоей и моей. Мы выкрасим для него Прустовы Плетни - каждый на свой вкус...

Инцест овладевал им, он взялся за брюки.

- Смотри сюда, - приказала Мента Пиперита.

Перед Маатом мерно покачивалась гайка.

Она всего лишь гайка, но нечто большее в умелых руках.

- Не надо, - попросил Маат голосом, как будто поедал у горбуньи уши.

Та не ответила.

4

Он медленно поднялся с лавки.

Он хотел гипноза, а в таких случаях гипноз неизбежен.

- Слушай меня, отвечай на вопросы, расслабься и рассказывай.

Что-то давнее, еще из околоплодных вод, где он душил сестру пуповиной, обволокло Маата, и он заново расплылся на лавке, словно куль.

- Психотерапии в настоящем ее понимании у нас не будет, - проговорила Мента Пиперита. - Будут, скорее, элементы рационального внушения. И небольшое путешествие для надобностей Географического Общества.

Оплывший, грузный и в глубине мускулистый Маат сидел неподвижно, а страшная лилипутка расхаживала перед ним, помахивая гайкой.

Она старела на глазах, уподобляясь брату.

Чулки сползли до щиколоток, волосы растрепались. В горнице становилось жарко и душно: всходило солнце. Роились мухи, чан смердел. Постукивали ежи, попискивали мыши; некоторые, самые смелые, подъедали из пары кастрюль густое варево, похожее на студень.

Мента прихлопнула комара, упростила его до слабо дифференцированного кровавого пятна. Качая гайкой, она отдавала распоряжения:

- Сложи Плетень. Мы оба знаем, что это Прустов Плетень - не правда ли, странно? Мы два ствола, мы два крыла... ты не вполне безумен.

Маат послушно выложил два Плетня: монотонный и разноцветный.

- Неправильно. Разве ты делаешь так? Перемешай палочки.

Чуть помешкав, Маат сделал то, что совсем недавно требовал от Егора. Иногда получалось, что редкие цветные палочки оказывались длиннее серых и черных.

- В реку дважды войти нельзя, - объявила карлица. - Но можно спуститься к озеру и отдохнуть.

Она продолжила без видимой связи:

- Плохой человек может оставить после себя что-то такое, после чего хороший уже не придет. А хороший не может. Он выстроит детскую площадку, и дело на этом закончится. Ты перекрашиваешь жизнь за отцовскую викторину. Ты вычеркиваешь светлое и оставляешь бессмысленные наказания.

- Нет, - подал голос Маат. - Я помню светлое. Отец мне Бог. Он жив, хотя мне пришлось ударить его киркой.

Новый комар, новое ослепительное пятно.

- Поменяй палочки, - приказала Мента. - Убери какие хочешь. Велосипед или медведей. Ведь в зоопарке было хорошо? И поездка оказалась удачной? И он много тебе отвечал - неважно, чем это кончилось. Ты ждал этого, как ждешь от Бога.

Маат послушно заменил мрачные палочки на голубую и розовую.

- Теперь говори.

Он снова заговорил:

- Библейский Бог - злобный демон. Кто бы другой мог так искусно поиздеваться над людьми и заповедовать им неосуществимое в принципе? Он заставил людей страдать, но ничего не смог поделать с тем, что именно страдание возводит к святости. В этом - дьявольская полуправда. Реально достигаемая цель получает иное, ложное название. Святые остаются святыми, но узаконивают беззаконие на земле. С другой стороны, благоденствие превращает человека в скотину. Ты стремишься именно к этому. Правда на моей стороне, ибо в основе ее - неудовлетворенность. Но и ты права, так как человек неудовлетворен ложью, а потому тоже страдает.

- Ты убийца и философ низкого пошиба. Жизнь, как известно, есть наука умирания, кто-то это сказал. Это не означает, что жить надо мрачно. Отмахнуться от смерти в ее человеческом понимании можно бездумно, и это страусиный оптимизм, а можно - обдуманно, как на рациональном, так и на интуитивном уровне. Следи за гайкой. Поменяй еще две палочки.

- Я не могу, - рука Маата зависла над Плетнем.

- Конечно, не можешь. Ты понимаешь больше других. Ты хорошо познал Время. Ты знаешь, что затушеванные промежутки никуда не деваются. Они есть. Они где-то есть все равно. Людская и нелюдская память о них все равно остается, сколько бы ты не перекладывал палочки. Плевать на твои малярные старания. И память о сложном - тоже. Это можно назвать вытеснением или как угодно, но она есть, и мы по-прежнему достаточно сложны. Где-то там. Ты думаешь, что служишь Богу, выполняя его мирскую волю и насаждая энтропию, смерть. Но все уничтоженное где-то спрятано, куда-то или к кому-то уходит. Даже из могилы или чана с кислотой. И все эти старания потребны не тому простому Богу, которому служишь ты. И я служу - не стану спорить. Я часто усложняю простое, но оно не перестает быть простым. Мы чрезвычайно просты.

- Мы просты, - кивнул Маат.

- Но мы и сложны, - продолжил он.

- Да, сложны.

Единым махом он смел все палочки со стола. Вцепился в сестринскую гайку и рванул на себя так, что та повалилась на стол и подтянулась к нему. В пальцах Маата сверкнула собственная гайка.

Мента отвернулась, но он развернул ей голову так, что едва не сломал шейные позвонки.

- Теперь ты будешь слушать меня. Ты собиралась в путешествие на благо Географического Общества. Мы отправимся туда, я расскажу и покажу тебе, ты все увидишь, как собственными глазами. Это мой подарок тебе за беспримерную смелость. Бонус и приз.

5

Легким эриксоновским гипнозом-полубодрствованием Маат владел много лучше сестры, ибо набрался опыта в шалманах и на лавочках с бомжами, да и невозвратно пропавшие дети охотно покупались на этот прием. Мента Пиперита одновременно спала и бодрствовала; она понимала, что Маат куда-то ее ведет.

Идти оказалось недалеко. Маат вышагивал недавним и привычным маршрутом.

...Вот проселочная дорога, а вот нерожденные и недоношенные новостройки. Где-то поблизости побывала ночью и Мента. Но дальше, немного дальше. Вот шершавые плиты, котлованы, сваи. Бесполезные гром и грохот звучали со всех сторон, носились беспородные псы. Выгоны-бытовки курились дымком: невидимки чифирничали.

А вот и асфальт, раскрошенный, словно черствое печенье.

И жизнь, которой не место ни здесь, ни где-то еще.

Мента Пиперита покорно шла за Маатом, как была: непричесанная, неумытая, со спущенными чулками. Она чувствовала, что у нее изорвано исподнее и сломаны китовые усы, но это ее нисколько не волновало.

Карапузообразное устройство по обыкновению прилаживалось к слонихе-грузовику, равнодушной.

Наконец, появились и люди, так что издали завелось ежеутреннее злопыхательство насчет ящиков, их таскания, веревочки и гроба.

- Спускайся сюда, - приказал Маат, не оборачиваясь. Он говорил голосом приятного тембра, и гайка была ему уже не нужна. Он завораживал, и Мента последовала за ним вниз, в пыльные катакомбы.

- Нам недолго придется гулять, - пообещал Маат. - Чувствуешь, как все похоже на настоящий гипноз? Погружение, странствие, наблюдение, удивление, осознание и, может быть, выход к свету - хотя что такое свет?

В Менте шевельнулось что-то самостоятельное и непредусмотренное.

- Свет очень сложен, - сказала она. - Он только кажется простым.

- Рано или поздно мы научимся упрощать свет. Я матерый электрик.

Бунт нарастал.

- Ты убил Дандера, - сказала она. - Он был молод и прост.

- Нет, он был очень сложен.

- Ты убил папу.

- Это было самое простое, хотя он казался сложнее всех. Он упростился быстро и без остатка - я надеюсь, хотя временами мне кажется, что это не так. Что-то ты разболталась. Молчи.

Суда по всему, они спустились довольно глубоко в подземелье. Мента по-прежнему не разбирала, сон ли это, или Маат, околдовав ее, всерьез ведет на экскурсию.

- Тут еще есть всякие автобаны и виадуки, - пояснял на ходу Маат. - Чтобы технике было легче осуществлять перемещение.

- Перемещение чего?

- Города, разумеется. Он же только называется Ходячим, а ног ему пока никто еще не приделал.

- Мне снилось, будто он путешествует, как замок из мультфильма, и все отрывается, осыпается..

- Мультипликаторы нередко ловят самую суть... но утрируют.

Ступени закончились, они ступили на твердый грунт. Повсюду стояли штабеля ящиков с неприкосновенными продуктами, питьевой и мытьевой водой, а также лекарствами и противогазами; было много охотничьих ружей - на всякий случай, как пояснил Маат. Иной раз обстановка осложняется, и приходится ее упрощать...

Они стояли в начале длинного коридора, где сновали автокары, очень похожие на механизм, который приставал к грузовихе.

Маат протянул руку:

- Там, вдалеке, видишь? Это автобусы, гражданский транспорт, перевозить горожан. Чуть дальше - военный.

- А Город?

- Что - Город? - не понял брат.

- Сам город вы чем перевозите?

Маат коротко рассмеялся лающим смехом.

- Так это в старину бывало, когда разбирали избенки по бревнышку, если им повезло и не спалил ни Мамай, ни Батый... Теперь-то что - кирпичи крушить, да панели рушить? Теперь города остаются. Ну взять к примеру Припять, хотя там иначе вышло. Она же стоит.

- Но она не движется, не ходит.

- Ходит. Своим населением. Или Детройт. Недавно показывали, что там творится - ты бы видела их Центральный вокзал...

- В Припяти мы побывали, - тихо сказала Мента.

- Ну и молодцы. Тебе это особенно полезно, все стало намного проще. Свободные радикалы - незаменимая вещь. Надеюсь, вы набрались... Колесо обозрения, которое крутится, полное пассажиров - это же сложный механизм. А колесо стоячее, безлюднее - куда отраднее глазу... У нас их пропасть, таких домов - номерных, засекреченных и брошенных. Они уже и не движутся. Во-первых, не по силенкам, а во-вторых - не к кому...

Они медленно двинулись по коридору.

Из незаметного поначалу проема вышел важно шагающий экскаватор.

- У нас есть и роботы, - похвалился Маат. - Огромные роботы, похожие на людей. Они способны поднять целый дом - но это нечасто приходится делать... Ратушу, церковь, музей - вот и весь круг интересов...

- Их же узнают на новом месте.

- Мы перекрасим, - зловеще усмехнулся Маат.

...Они шли мимо трубопроводов и балок, бетонных конструкций, блоков и строительных барабанов; повсюду каплями ударялась вода. Многие трубы основательно проржавели, и вентили закручивались не до конца; там и тут торчали клочья войлока, кем-то изъеденные. Высились краны, а вскорости прошел и сам обещанный робот: бочкообразное непрезентабельное изделие с бицепсами культуриста.

В далеком далеке искрилась сварка.

Они спотыкались о шланги и шнуры; против собственной воли Мента медленно проводила ладошкой по тянувшимся вдоль стены угольно-черным кабелям.

- Здесь живут? - спросила она.

- А как же. Не очень долго, но пару ночей им удается перетерпеть. Ты с некоторыми, судя по твоему виду, повстречалась... Здесь многие упростились самостоятельно, навсегда, а некоторые - частично, в них что-то мутировало или свихнулось в голове. Здесь есть бароны и парии, некоторое подобие законов - всему этому скоро наступит конец... Никакое общественное сознание не приведет к так понимаемому добру, ибо означает понижение градуса сложности...

Он остановился, продолжая гипнотизировать:

- Потому что закон. Город был, окружил себя кладбищем, город снялся и двинулся прочь, в направлении сложной и безопасной жизни. Мы выполняем полезное дело, уничтожая мир во имя Небесного Царства. Твои пациенты в итоге придут ко мне...

- Ко мне приходят с цветами.

- А ко мне без цветов. Иногда я сам приношу им цветы - лютик или ромашку. Но в основном - лебеду и лопухи...

Стучало и грохотало; подземелье готовилось в путь.

- Все посмотрела, - Маат тронул Менту за локоть, и ему пришлось для этого присесть. - На погост не желаешь сходить? На папашину могилку? Довольно аккуратный холмик, он пышно порос всякой порослью и недорослью. Я там при случае справляю нужду.

В Менте Пиперите боролись два чувства.

- Нет, я не хочу на погост, - решительно отказалась она, и сразу же очнулась в горнице, за столом, напротив Маата.

Тот перегнулся, вцепился в ее спутанные волосы и потянул на себя.

6

- Много, много недель без женщин, - приговаривал он. - И месяцев, и лет - не вести же мне счет кладбищенским бабкам... и малолеткам с лукошками... И ты не женщина, ты черт-те что, но ты хоть похожа, и это смогли оценить упрощенные... Я посложнее...

- Ты проще всех, - простонала Мента Пиперита.

- Да, - это так, - пыхтел Маат. - Ты убеждала меня в обратном, но ты намного сложнее, простенькая, ибо творишь... Готовишь пути к последнему уравнению... Но энтропия заложена в толпе, и толпы вокруг тебя...

Он перетянул ее через стол и швырнул на лежак.

- Я все равно не стану перекрашивать Плетни, - угрюмо предупредил Маат. - Меня не берут твои географические приемы. Я буду убивать дальше, я буду упрощать.

- И не надо, - Мента, намереваясь затянуть время, немедленно согласилась. - Люди сами умрут и сделаются проще некуда. Ты только не убивай... оставь родителю...

- Я уже слышал, что там бывает совсем хитромудро...

Подушка вдруг изошла соком васильков и анютиных глазок.

Маат дотянулся ногой до швабры и толчком опрокинул несколько ведер, стоявших в углу. Те опрокинулись, по полу растеклись неожиданно яркие, жестокие краски.

- Я сразу в тебя влюбился, а это плохо, - приговаривал Маат, сдирая с Менты одежду, доламывая китовые усы и швыряя все это в скорлупки и семечки-шелуху. - Любовь - понижение энтропии. Прекрасную, восторженную жизнь не вдруг упростишь...

Мента Пиперита сопротивлялась из последних карликовых сил. Ее противоестественно тянуло к Маату, и он опять оказывался прав, это было исключительно плохо, ибо всю жизнь она старалась украсить жизнь никоим образом не так, иначе.

"Я не сложнее, я много проще бабьей простотой", - она про себя повторила маатову мысль.

- Мы послужим распаду, - прохрипел Маат, вторгаясь в нее так, что внутри Менты Пипериты сразу же начало рождаться и расти что-то постороннее, самостоятельное. Он узнавал в ней свое незнакомое женское, то есть себя самого; он упивался собой совокупным, как упивался оплодотворенным яйцом.

Яйцо между тем - уже их общее, оплодотворенное - стремительно увеличивалось, и оба на миг отвалились друг от друга: что это? Возможно, так происходит потому, что оба они родились стариками?

Между обоими нарастало и укреплялось странное чувство сродни недолговечной любви. "Любовь это плохо, - вновь и вновь подумывал Маат. - Любовь это снижение энтропии".

Он накрыл Менту Пипериту всей своей тушей, колотя ногами в резиновых сапогах. Протискиваясь в нее и уже, собственно говоря, разрядившись, он продолжал трудиться, и орган, который порождал неимоверно сложное и неимоверное простое, все больше наталкивался на растущее сопротивление.

Захрипела и Мента. Еле державшийся стилет вывалился и звякнул.

- Мы старые, - еле выговорила она. - У нас почему-то быстрее. Он уже зреет и бьет ногой в печень, он скоро родится на свет.

Маат лежал на ней, ритмично двигая тазом, и не произносил ни слова.

Мента купалась в крови, которая исторглась вдруг отовсюду. Она была уже не проста, она была пуста.

Что-то с недюжинной силой ударило Маата в пах; кровосмеситель отшатнулся, взирая на улыбающееся лицо, показавшееся из Менты. Высунулась пара маленьких еще ручек, но и они не рвали промежность, они разорвали карлицу на две полые части, которые сразу же начали подсыхать, и в них застрекотали откуда-то явившиеся сверчки.

- Однако же и приплод, - пробормотал отец. - Да он растет!

Младенец соскочил со стола, оглядываясь на темные углы.

Мента Пиперита была еще жива и помнила о Географическом Обществе. Она нашарила оставленный на столе крошечный пистолет, о котором напрочь забыла, прицелилась и выстрелила Маату в лоб.

- Ты тяжелый клиент, а мне тоже хочется простоты, больше - легкости...

Соломенные пряди распались, показывая дырочку в копейку величиной. Сзади брызнуло чернилами.

Мента попыталась спрыгнуть на шершавые половицы, но тут же умерла.

Младенец с любопытством подошел к Маату, обнюхал его, сунул палец в отверстие облизнул. Лицо Маата смялось в газетный комок вроде тех, что он скатывал в нужнике, пропитываясь Прустом, Хайдеггером и Священным Писанием..

Новорожденный умел говорить.

- А-а-а-а, - залепетал он. - Оба стараются все упростить, но для каждого жизнь прекрасна, и для меня она будет прекрасна, и я ее проживу.

Голый, уже похожий на пятилетнего, он шагнул на крыльцо, где его встретил погост.

... Его воспитали волки и даже дурные люди, но он выучился играть на скрипке и брал призы. Снились ему черно-белые сны, радугой перечеркнутые.

7

Взошло копченое солнце, и лежавшая на пустыре Мента Пиперита пришла в себя.

Почти разорванная бродячим великаном, она осознала, что все еще проще, и что она, забывшись в географическом атласе, не уезжала никуда, и вышла из дома в прострацию из прострации, и это ее родной город медленно, под окрики распорядителей, отправляется в странствие. И это ее время вплетется в незримый Плетень, составляющий собственно время, где проживает память о кратких мгновениях и длительных впечатлениях, без лишней шелухи. Где растут подосиновики, а на площадке вращается маленькая карусель.

2005-2007 СПб - Москва - СПб

Мор

Здравствуйте женившись дурак и дура.

В. Тредиаковский.

Часть первая

Детство, отрочество и юность

1

О том, что кто-то родился в таком-то и сяком доме, который тем обстоятельством заработал себе мемориальную доску, сегодня говорят условно, потому что никто, даже выдающиеся люди, уже давно не рождаются дома, на то существуют акушерские клиники.

Конечно, случается всякое.

Самолеты, поезда, патрульные полицейские машины, театральные вестибюли, переходы метро, вокзалы и чистые поля – места достаточно гостеприимные, чтобы приютить новую душу, запутавшуюся в силках душной материи.

Высокомерному Свириду такого рода экзотика была неприятна не менее, чем родильные дома для широкой общественности. Потому что сам он принадлежал к числу редких людей, которые появились на свет именно дома, в доме, так что неизвестный покуда вешатель мемориальных досок из далекого будущего мог не бояться покривить душой.

В этом не было заслуги собственно Свирида; причиной явились сами роды – такие принято называть стремительными.

Писк маленького Свирида Водыханова мгновенно и безнадежно затерялся в городском шуме, на который была горазда набережная, где высился тот самый дом, тяжелый и мрачный даже в погожие дни, каменеющий министерской увесистостью.

Со словом «сегодня», помещенным в начале нашего короткого рассуждения о досках и домах, мы немного поторопились; говоря откровенно, Свирид явился на свет не сегодня, а вовсе даже вчера, если поверить днями десятилетия. Но и тогда, на исходе тридцатых годов, сеть родовспомогательных учреждений была достаточно широка, чтобы домашние роды с достоинством отступили в прошлое.

Еще четырех лет от роду, накануне войны, Свирид знал, что станет писателем. Солидность, сопутствующая этому званию, как нельзя лучше сочеталась с тонким штрихом биографии: родился не где-нибудь, но в доме, и не в родильном, а в отчем. Странно, но он уже понимал разницу. Немного огорчала – хотя еще по малолетству не тогда, гораздо позднее – нехватка печати времени, так как дом возвели недавно. Но возвели на века, выдерживая увесистый стиль нешуточной эпохи; украсили гербами и звездами, снопами и серпами; пустили лепные, тяжелые и заслуженные ленты с намеком не то на чествование триумфаторов, не то на пышные поминки. А возле дома прохаживался молодой усатый милиционер. Всякий раз, отправляясь с матерью на прогулку и проходя мимо этого сурового воина, Свирид мысленно переносил его на страницы несуществующей книги с картинками как иллюстрацию к собственным, еще не написанным рассказам и сказкам. Он не задавался вопросом: а почему, собственно говоря? – он принимал свою писательскую будущность как нечто решенное, не мысля для себя иного сценария. Этим он отличался от сверстников, которые все поголовно мечтали вырасти танкистами, летчиками, кавалеристами и молились на Чапаева. Правда, Свирид тоже молился на Чапаева.

Отец, уважаемый и заслуженный человек, командовавший целым флотом, относился к фантазиям юного Свирида снисходительно и всячески поощрял его знакомство с книгами, которых у Водыхановых было довольно много – преимущественно военно-морского содержания: справочники, атласы, руководства.

Свирид читал их запоем, восседая на пестром железном горшке. Больше листал, чем читал, ибо не постигал написанного. Хотя его воображение приковывала к себе одна страна – такая маленькая, что ее название на карте занимало намного больше места, чем она сама. Но книги как таковые, в своем предметном, но пока бессодержательном качестве, очаровывали его. С одной стороны, ему не хватало фантазии представить что-то свое, выдуманное, упакованным в строгий переплет и дополненным справочными таблицами – эти таблицы причудливым образом сочетались в его сознании с иллюстрациями к русским сказкам.

С другой стороны, он бесповоротно уверовал в судьбу, которой ему было предначертано создавать похожие вещицы, то бишь книги, – выпекать их наподобие песочных куличей. Воображаемое совершенство ненаписанных фолиантов росло от издания к изданию; забывшийся на горшке, Свирид водил маленькой ладошкой по корешку, по титульному листу – однажды он даже, эксперимента ради, пошел на варварство и выдрал какую-то схему. Акт не озорства, а познания мира; ему, понятно, влетело, но не особенно сильно.

Свирид брал бумагу, карандаши; создавать титульные листы для будущих книг вошло у него в привычку и стало любимым занятием. Он взбирался на стул с ногами, елозил на четвереньках и на коленках, высовывал язык и перво-наперво выводил имя автора, украшая его неумелыми виньетками, а ниже, крупными буквами, писал главное: название. Оно обычно начиналось словом «тайна». Тайна того-то и тайна сего-то, но возможен был и другой вариант: загадка. Чего угодно загадка – канализационного люка, проходного двора, сивой кобылы.

Иногда он сооружал предлинное оглавление, но дальше дело не шло.

Последняя глава всегда называлась «Последняя схватка» или «Конец такого-то, имярек».

Родители посмеивались; бывало, что Свирид-старший, сидя в расстегнутом кителе и прихлебывая чай, прищуривался на сына и затуманивался лицом: интерес малыша к печатному слову одновременно притягивал и отпугивал. Опытный Свирид-старший хорошо знал, какой неожиданный вес могло приобрести в ту эпоху не то что печатное, но даже устное слово. И поневоле тревожился за будущее сына. Написанное – прежде всего документ, а уж потом все остальное: повесть, роман, стихотворение; за документы же приходится отвечать. А Свирид, наигравшись в книгопечатание, носился себе по просторным и затемненным комнатам, где отовсюду покровительственно поблескивали медные, отменно надраенные приборы неизвестного мореплавательного назначения. Смерчем кружил по кухне, мороча голову домработнице, которая в притворном изумлении плескала руками; с разбега укладывался на живот и скользил по сверкающему паркету; показывал языки пыльным чучелам полярных зверей и птиц. Экспонаты располагались высоко и были ему недоступны, иначе он взял бы их в герои и персонажи. Поэтому в ненаписанные и непридуманные сказки попадали обычные игрушки – многократно собранные и разобранные, обсосанные во младенчестве, изученные вдоль и поперек, живущие общей с Свиридом жизнью, получившие существование достаточно независимое, чтобы действовать в его мыслях заманчивыми тенями с неисчерпаемыми, но до поры скрываемыми возможностями.

У него была одна любимая, неоднократно прочитанная и впоследствии прочно забытая книга, какое-то «Королевство», солидный фолиант в шоколадном переплете с красными и желтыми вкраплениями, которые, может быть, образовывали заглавие, а может быть, составляли самостоятельный узор; в этой книге сосредоточилось нечто, способное порадовать и зрение, и рассудок, и даже вкус, потому что в ее глянцевой плоти было взято не только от шоколада, но и от сливочной тянучки; кроме того, подобную вещь приятно держать в руках – добавим, следовательно, осязание, не говоря уж о нюхе: каждому мало-мальски понятливому, разбирающемуся в прекрасном человеку отлично известно, как заманчиво пахнут книги, особенно те, что потяжелее, с плотными страницами да намертво пропечатанными буквами, которые не чета тем нынешним, что размазываются в сажу, едва проведешь по ним пальцем.

Обитая среди множества старинных вещей и вещиц, созерцая живительный натюрморт под названием «Абрикосы в сиропе крупным планом», обладая игрушками, среди которых попадались экземпляры дореволюционной ручной работы, маленький Свирид не задумывался над тем, откуда все это взялось и как могло появиться в новом доме – это во-первых, и в семействе, образованном недавней голытьбой, – во-вторых. Отец, хоть и видный военный, начинал с малого и в юности был подмастерьем на каком-то мелком заводе; мать приехала на рабфак из орловской глубинки. Их семья не могла обрасти фамильными ценностями, и все предметы домашнего обихода свалились к ней не иначе как с неба, но непременно до появления на свет Свирида-младшего – этого было достаточно для него: если вещи существовали и раньше, когда его еще не было, то это означало, что они стояли, лежали и висели здесь всегда, дожидаясь прихода истинного хозяина, то есть его самого.

Когда началась война и Свирид-старший отправился громить неприятеля на морских рубежах родины, обманутой неожиданным нападением и униженной фантастическими потерями первых военных дней, маленький Свирид впервые увидел коллатераль. Неотчетливо.

Он понимал, что происходит нечто ужасное, и ему отчаянно захотелось, чтобы это ужасное прошло стороной и все осталось как прежде.

Коллатераль обозначилась смутно, ибо виделась без напряжения воли.

Чудесная способность Свирида еще только просыпалась.

В проеме, образованном напольными часами и резным ореховым комодом, ему явилось что-то похожее на букву «У». Две дороги разбегались перед Свиридом, теряясь в мутном желтоватом тумане. Казалось, что они кое-как освещаются тусклым уличным фонарем. Ножка буквы, потеряв завиток, вытянулась и всосалась Свириду под ноги. Левый рожок буквы «У» начал разбухать и расползаться, отодвигая и уничтожая правый, который быстро превратился в хилый прутик, а после пропал совсем.

То, что осталось от буквы и уже ни на какую букву не похожее, заполнило собой все помещение, перемешав домашний свет с фонарным, и Свириду показалось, будто он движется по этой букве, то бишь по одной из дорог, наметившихся перед ним.

Свирид так испугался, что не задумался над возможностями, которые предлагала развилка. Он сразу позабыл о правом рожке, истончившемся и пропавшем, и знал лишь одно: какой-то свет, не то чтобы враждебный, но равнодушный, наводнил собой комнату, ничуть не поколебленный тем обстоятельством, что Свирид уже вовсю ревел.

Прибежала мама, прибежала домработница Валя; ничего от него не добились.

Тут подключилась и завыла сирена, объявившая воздушную тревогу; Свирида сгребли в охапку и потащили в метро.

Потом, по возвращении домой, когда все вокруг неуверенно успокоилось и замерло в ожидании нового, еще худшего, Свирид соорудил рисунок: лучи, лучи, сплошные лучи, хотя никаких лучей не было, однако он не умел передать увиденное иначе. Буква «У» не получалась совсем: нужно было, чтобы она начиналась под ногами, уходила вперед и раздваивалась, но Свирид не имел никакого понятия о перспективе, да и себя самого никогда не изображал – не приходило в голову. И еще мешали все те же лучи, вдруг не оставившие на рисунке свободного места. Поэтому он ограничился буквой «У», парящей в воздухе над желто-зелеными линиями, означавшими свечение. Свирид привычно показал рисунок матери, но та ничего не поняла и пожала плечами, а он не стал объяснять, так как и объяснять было нечего. Впечатление блекло, изглаживалось из памяти.

К вечеру воспоминание приобрело увертливое качество сна. Буква дразнила кончиком-хвостиком, который то и дело терялся. Еще можно было ухватить его, потянуть, выдернуть сон обратно, и Свирид будто шарил руками, ослепший, в погоне за улетевшим воздушным шариком, но шарил вяло, уже отвлекаясь на какие-то иные мысли. Тогда он еще не знал, что в его отдельном случае песенные слова «молодым везде у нас дорога» допускают буквальное понимание.

Он вяло рисовал себе букву «У» в облаках, портя лист за листом, пока ему не сказали, что с бумагой в военное время весьма тяжело и хорошо бы ему умериться в аппетитах. Действительно: писать и рисовать приходилось все больше на каких-то обертках, чтобы не сказать хуже – на полях газет; избалованному Свириду такое и в голову не приходило.

Он знал, что в отцовском рабочем столе наверняка найдется солидный запас. Но стол стоял запертый, как и отцовский кабинет, и все это медленно превращалось в музей, хотя отец регулярно присылал бодрые треугольные письма. Музейные экспонаты было запрещено трогать руками. На отцовском столе все осталось лежать так, как он оставил; домработнице строго-настрого запрещалось приближаться к этим папкам, книгам и перьям. Шторы были задернуты, слабо пахло папиросами и чем-то еще, неопределимым. Для Свирида-младшего не существовало преград, и он умыкнул-таки ключ: кабинет запирался. Обычно он брал себе что хотел, сугубо автоматически, не задумываясь и не ожидая встретить препятствия, однако здесь он собрался не сразу. С капризным раздражением он понимал, что дело выходит серьезное, но думал недолго. Свирид проник в кабинет, расположился возле стола на полу, распахнул дверцу тумбы и сразу же обнаружил кипу чистых бумажных листов, аккуратно сложенных в верхнем отсеке. Бумага была плотная и чуть желтоватая, Свирид взял себе добрую половину.

Но спрятать добычу не сообразил. Возможно, ему подсознательно хотелось быть пойманным, ибо совершилось по-настоящему тяжкое преступление. Его застукали очень скоро; он едва успел написать заглавие: «Загадочный свет». Буква «У», маленькая, уже стояла в правом верхнем углу листа, как будто знаменовала собой начинание серии.

Влетело не особенно сильно, однако бумагу отобрали, устроили целую демонстрацию. Медленно провели Свирида в отцовский кабинет, медленно сложили украденное на прежнее место. По ходу дела мать твердила, что «никогда, никогда в их семье не случалось воровства – ни по отцовской линии, городской, ни по материнской, деревенской». А домработница Валя даже светилась изнутри и поджимала губы, имея случай понегодовать и порадоваться, что в краже не обвинили, как это обычно бывает, прислугу.

2

Ко Дню Победы Свирид подрос достаточно, чтобы ликовать со всеми вместе и пестовать в себе предощущение прекрасного будущего, в котором теперь уж наверняка все будет замечательно. Гремел салют; заряды, не выдерживая напряжения восторга, на миру умирали рассыпчатой красной смертью. Каждая вспышка отпечатывалась в сознании Свирида чувством причастности к победе – похоже было, что и он каким-то образом сумел победить и раздавить кого-то ночного и гадкого, в противогазе и белом халате. Ждали возвращения отца; тот задерживался. В последующие дни и недели все чаще звучало озабоченное слово «Япония», но и оно не могло нарушить прочного чувства умиротворенности в целом. Какая такая Япония? «Что это еще за географические новости?» – повторяли иные за Маяковским, хотя поэт имел в виду Польшу.

«Ничего», – заносчиво говорили вокруг.

И действительно – ничего; с подозрительной Японией разобрались удивительно быстро и снова не без участия отца, который теперь действовал на Тихом океане.

На эту глупую Японию, посмевшую тягаться с народом-победителем, сбросили какие-то страшные бомбы; это сделали американцы, но Свирид почему-то считал, что без отца здесь не обошлось – ведь отец тоже воевал с Японией, а разве можно было что-нибудь сделать без его командирского ведома? Бомба, способная уничтожить город, это тебе не пачка бумаги из запертого стола!

Осенью он вернулся: квадратный, красный, усатый; в объятия к нему набились все, даже Валя, и отца хватило на всех – казалось, влезли бы и другие, найдись они, ибо отцовские руки непостижимым образом удлинились, а ладони увеличились и превратились в некие военно-морские лопасти.

Вечером собрались гости, все больше военные. Они ужасно накурили, а разговаривали громко, отрывисто, то и дело заливаясь раскатистым хохотом; затопали сапоги под тягучий, словно повидло, мотив; патефонная иголка подпрыгивала, из-под двери в гостиную струился сложный туман. Младший Свирид, утомленный застольем, уже лежал в постели и постепенно засыпал под веселый грохот, который выравнивался, обретал монотонность и уплывал с папиросным дымом в форточку. Воображая себе этот полет, Свирид сонно чертил корявую ножку с парой усиков, похожих на букву «У». Давнишнее видение уже давно забылось, легло на грунт в компании затонувших кораблей, перевозивших драгоценные воспоминания из юной Америки в престарелую и жадную Европу. Поэтому Свирид оставался спокоен, и буква, явившаяся некогда в минуту отчаяния и страха, нисколько не потревожила его душевного равновесия. В его сознании она больше не связывалась ни с чем.

А на другой день, когда он проснулся, отца уже не было. Он уехал по делам, составлявшим государственную тайну. Свирид испытал неожиданное и недостойное облегчение: он настолько привык к отсутствию строгого родителя, что перспектива ежедневного совместного проживания пусть не пугала, но представлялась нежелательной, нарушающей обыденный ход вещей. Хорошо бы отец оставался где-то вдали, появляясь и отмечаясь единожды в месяц, а то и в полгода. Свириду недавно исполнилось девять лет, и он не умел и не хотел преобразовать помышленное в развернутое словесное рассуждение, да и не смел; он всего лишь почувствовал, что неприятное, постороннее присутствие отложилось до вечера, и это славно, это означает, что все пойдет заведенным порядком.

Вечером Свирид увидел, что его затаенная неприязнь имела основания: отец вернулся донельзя мрачный, неразговорчивый. Вот и живи с таким!

О Свириде-младшем забыли.

Он взялся писать в дневник, который вел второй год и добросовестно заносил туда все до единого события минувшего дня – сам себе Босуэлл и сам себе Джексон. Но настроение выдалось неподходящее, и он не написал ни строчки. Он и не знал, о чем написать: ведь ничего не произошло. «Папа вернулся сердитый» – и все? Можно было бы расписать свои страхи, связанные с этой сердитостью, – что его, например, могут выпороть за какой-то пустяк; можно было и дальше пойти, изложить свое отношение к подобным мерам, но ничего такого Свирид пока не умел. Он просто фиксировал факты, иногда добавляя личное: было интересно! Или: было скучно.

Отец с матерью заперлись в кабинете и не вышли, пока часы не пробили полночь. Свирид уже не застал их и спал, пуская слюну. У матери был непонимающий, обеспокоенный вид; Свирид-старший распространял вокруг себя водочный дух.

Наутро история повторилась – к удовольствию Свирида, отец уехал очень рано; вечером, уже к его неудовольствию, тот явился в крепком подпитии. Отказался от обеда, ушел в кабинет; через полчаса за ним пришли.

Уличные мальчишки, до которых Свирида старались не допускать – а потому он общался с ними редко, – любили травить истории о черных автомобилях, наполненных черными людьми; эти люди ночами разгуливали по лестницам, колотили сапогами в двери, забирали с собой целые семьи. Далее автомобили с людьми обрастали красными и зелеными руками, способными к автономному существованию и передвижению, о коем передвижении-приближении жестокое радио сообщало малышам, оставшимся дома без взрослых; руки и ноги заворачивались в черные, белые и красные простыни, передавая тем частицу своего могущества; получив прискорбную независимость, они летали по пустынным улицам, врывались в форточки, просачивались в щели, душили незадачливых малолетних жильцов. Свирид, обмирая, выслушивал эти истории, догадываясь нутром, что в рассказанном имеется доля какой-то ужасной истины. И эта чудовищная догадка подтвердилась, когда задрожала дверь и залился звонок – музыкальное сопровождение к требованию немедленно отворить.

Вошли трое: двое в гражданском, один же был одет по-военному.

В дверном проеме замаячили дворник и некая женщина, кутавшаяся в платок.

Отец уже стоял в коридоре, широко расставив ноги и уперев руки в бока. Гражданский шагнул к нему и молча вывесил перед носом бумагу.

– Не трудитесь, – презрительно усмехнулся отец.

– Сдайте оружие, гражданин Водыханов, – распорядился второй гражданский, мало чем отличавшийся от первого. Оба казались двумерными, словно вырезанными из бумаги. Тот, что был в форме, прибарахлился уже тремя измерениями, но все равно был похож на мертвого и никогда не жившего игрушечного солдатика.

Лицо отца быстро наливалось кровью. Свирид-младший видел родителя со спины, осторожно выглядывая из-за угла, и следил за одним лишь затылком с полосочкой шеи над воротом расстегнутого кителя. Полоска побагровела. Военный двинулся на отца, оттеснил его к стенке и сунул в лицо пистолет, а штатские быстро прошли по коридору и разделились: один направо, другой налево.

Тогда Свирид увидел коллатераль.

На этот раз ощущение было острее; одновременно Свирид знал, что сам творит эту коллатераль и ничего не может с этим поделать. Позыв оказался неуемным. Намочить штаны, обкакаться, пукнуть, чихнуть, икнуть, оформить коллатераль – все это были вещи одного порядка, неконтролируемые.

Теперь уже весь мир превратился в букву «У».

Маленький Свирид стоял на пятачке, образованном завитком; правая буквенная нога, вобравшая в себя атакованную неприятелем квартиру, пролегала прямо и подсказывала единственный верный маршрут: идти по ней, по этой длинной правой ноге, пока не отсохнет левая. Этот путь был естественнее, однако Свирид не торопился с выбором – он и не вполне еще понимал саму возможность выбрать одно из двух. Ему было ясно, что там, по прямой, разгуливают мрачные люди, похожие на кладбищенских птиц; у них пистолеты, от них исходит опасность, они заберут или застрелят отца. И ладно бы только его, с этой потерей микроскопическое, но властное, подлое и могущественное существо, обитавшее в Свириде, еще могло примириться; «невелика потеря» – приговаривало оно, бесстыдное. Жили же без него. Но дело могло обернуться куда хуже: могли забрать и самого Свирида, и даже маму, а этого никак нельзя было допустить. Поэтому та же сила, которая понудила Свирида вообразить коллатераль, направила его к левой ноге.

Сопротивляться не было никакой возможности, воля Свирида была парализована. Он пошел и на развилке помедлил, всматриваясь в перспективу.

Канал-коридор, создававшийся левым рогом рогатины, имел в себе ту же квартиру. Ничто не отличалось в ней от квартиры первой, за исключением визитеров: их не было. Вообще прихожая пустовала. Из-за притворенной двери гостиной доносился звон посуды и мужские голоса.

Ребенку было понятно, что там безопаснее. А Свирид и был ребенком.

Ноги сами понесли его налево. Правый коридор, где рыскали страшные пришельцы, потускнел и затянулся пеленой. Предметы и люди в нем расплылись, голоса звучали будто из-под подушки. А левый коридор отяжелел, исполнившись яви. Свирид вошел в него очень быстро, почти бегом: он спасался. Им руководило древнее животное желание спастись сию секунду – не важно, что произойдет в следующую.

Задыхаясь от возбуждения, он обернулся. Опасная нога затуманилась еще пуще, а безопасная росла и расширялась, не оставляя места посторонним явлениям. И вот уже пространство замкнулось, имея в себе привычную прихожую. Свирид, однако, боялся пойти за дверь: в гостиной могли обнаружиться существа, лишь отдаленно напоминающие родителей и вообще людей. Ничто вокруг не указывало на такую возможность, но он уже ясно сознавал, что здесь – иное. Возможно, не до конца настоящее. Откуда он вышел, ему было ясно; куда попал – неизвестно.

Последним, что Свирид усмотрел в коридоре, уходившем вправо, был он сам, растерянно стоящий. Раздвоение не ощутилось – был один, стало двое. Полтора: второго (первого?) заволакивало коричневатой, фотографической желтизной.

Он подошел к вешалке, потрогал мамин зонтик. Обычная, правильная вещь. Слегка наподдал собственный валенок, валявшийся с зимы, – ничем не примечательный валенок. Свирид даже нагнулся и понюхал его: пахло старым носком – детским, не особенно вонючим. Из-за двери донесся смех – смеялся отец, и Свирид подумал, что настоящее, вполне возможно, именно здесь, а там, за плечами, остался опасный мираж, в котором он жил, сам того не зная. И он осторожно толкнул дверь.

3

В гостиной обнаружилось застолье. Младший Свирид, остановившийся на пороге, затаил дыхание. Мирная жизнь только налаживалась, многолюдные посиделки были редкостью. Это ему они показались многолюдными – на самом деле людей было не так много, всего пятеро: родители да те самые незваные гости, все трое. Двое в гражданском и один военный. Здесь, однако, они вели себя совершенно иначе: расслабленно дымили папиросами, смеялись, выпивали и закусывали.

Идиллическая картина: у мамы на плечи наброшена шаль, папа прицелился из графинчика в длинную рюмку с тускло отсвечивающими гранями. Никто не совал под нос бумаги и пистолеты, никто не смел командовать отцом и не приказывал ему сдать оружие.

Не переставая смеяться, оглянулись на Свирида.

– Почему ты не спишь? – нахмурилась мама.

Тот попятился и тоже оглянулся: квартира была одна, единственно возможная. Ни рожек, ни ножек; из кухни тянет выпечкой.

Гость, одетый в военную форму, вдруг перестал смеяться и посмотрел на Свирида очень внимательно. Папироса застыла в руке, дым поднимался под абажур извивистым стеблем. Свирид онемел, ноги сделались ватными: сейчас он достанет пистолет, или развернет красную простыню, или докажет бумагами право в любую секунду вывести всех из-за стола и забрать с собой в ночь, где уже урчит уродливая машина.

Мама встала:

– Почему ты одет?

Свирид огладил себя: действительно, он был одет, ибо там, на развилке, еще не успел улечься в постель.

– Я забыл.

– Забыл – что?

Мать вышла из-за стола, порывисто прикоснулась ко лбу Свирида.

Отдернула руку, будто ошпарилась.

– Лоб нормальный. Что ты городишь, о чем ты забыл? Спать улечься?

Забыл, который час?

– Да пусть посидит с нами, – вмешался военный. – Смотри, – расстегнул он кобуру и достал пистолет. – Небось подержать хочется?

Свириду не очень хотелось, не до того было; да и оружие он уже держал, отцовское. Но возражать не стоило. Он быстро подошел и взял пистолет обеими руками.

– Не заряжен, – успокоил военный маму. Он выехал на стуле из-за стола, нагнулся к Свириду, который держал пистолет и не знал, что с ним делать, – в другое бы время сообразил, хотя бы повертел в руках, но сейчас ему было неинтересно. Свирид ждал подвоха, не доверяя обманчивой надежности окружения. Военный взъерошил ему волосы и вдруг заметил: – Мальчонка-то изрядно оброс. Неплохо бы подстричься…

Время еще, почитай, военное.

Свирид решил, что мужчина сказал так, потому что во время войны всем полагается выглядеть аккуратными и подтянутыми. Люди воюют, бьют врага, рискуют жизнью, а он разгуливает неряхой и напрашивается в особый уголок стенгазеты, где продергивают и пропесочивают. Он еще ничего не знал о тифе. Да тиф, пожалуй, и в самом деле уже не звучал, ибо война, только закончившаяся, была немного другая, не тифозная. Не та, что велась между своими.

– Ты знаешь, кто это? – хитро спросил отец.

Свирид помотал головой.

– Это товарищ Слотченко. Он служит парикмахером при Доме офицеров.

– И не только, – усмехнулся товарищ Слотченко, который сразу стал предельно понятным: дорисовался белый халат, взметнулась и свистнула бритва. – Еще при Доме писателей.

Свирид осмелел:

– А почему же вы тогда в форме?

Слотченко вздохнул:

– По-твоему, военную форму носят только солдаты и офицеры, которые сражаются на фронте? Она положена всем. Мы тоже солдаты гигиенического фронта и обязаны ее носить. Ведь война никуда не делась, – он сделал широкий жест, – она повсюду, она продолжается.

Врагов у нас, Свирид, еще ой как много… И явных, и тайных. А сила всякого государства – она в ком? В писателях и офицерах. Это соль соли земли, как говорил один великий писатель. Правда, он говорил вообще…

Свирид слушал его серьезно, с опущенными глазами.

Слотченко обернулся к остальным, сидевшим и слушавшим за столом:

– Да многие ли у нас не носят формы?

Мать покачала головой:

– Разве что я…

– И это упущение! – весело воскликнул Слотченко, а отец взялся за графинчик.

– Свирька и вправду зарос, – заметила мать, провожая графинчик наполовину любовным, наполовину тревожным взглядом.

И все опять воззрились на Свирида. Они с отцом, когда бы не шевелюра младшего, были похожи как две капли воды, как две полярные совы – в них было нечто от хищных птиц, но заводить речь о совах уместно было, только если судить по глазам: округлым, с темными ободками.

Однако носы их, или клювы, если продолжить сравнение, были совсем не совиные – вытянутые, чуть загнутые, с раздвоенной шишечкой на конце.

– Вот тебя Николай Володьевич и подстрижет, – улыбнулась мать.

– Да уж, это теперь решено, – согласился Слотченко.

– В Доме офицеров? – недоверчиво спросил Свирид.

– Мне же говорили, что ты будущий писатель? – развел руками тот.

Свирид не ответил. Ему вдруг стало стыдно.

– Приходи в Дом офицеров, – решил Слотченко.

– Правильно! – гаркнул отец. – Пусть там понюхает…

Неизвестно, что он имел в виду. Адмирал Водыханов уже захмелел и тяготел к словесным клише. Двое в гражданском не вмешивались в беседу и чинно уплетали все подряд, граблями гребли. Свирид обратил внимание, что стрижка у обоих была очень короткой. А Слотченко вдруг свернул губы трубочкой и тихо дунул на Свирида.

Тот непонимающе уставился на военного парикмахера. Слотченко повторил, и Свирид прислушался.

«У», произнесенное шепотом, даже не голосом – только выдохом-дуновением.

Николай Володьевич подмигнул:

– Я подарю тебе ножницы.

Лишь в эту секунду Свирид обнаружил, что все еще держит в руках незаряженный пистолет.

4

Дом офицеров находился неподалеку – две остановки трамваем. Нужно было свернуть с набережной в маленький переулок, дойти до перекрестка, и там останавливался двадцатый номер. Свирида отпустили одного: настоял отец, хотя домашние твердили ему о страшных бандах, расплодившихся в городе после войны, которые ловят именно детей, и как раз свиридов.

– А потом – на базар, конечно, – саркастически усмехнулся отец. – Менять на крупу.

Он выдал сыну деньги на билет в оба конца и строго-настрого наказал нигде не задерживаться и никуда не ходить помимо парикмахерской.

– Тебе повезло, что ты познакомился с товарищем Слотченко, – значительно добавил адмирал Водыханов. – Ты знаешь, кого он стриг и брил? То-то же.

Он так и не уточнил, кого же стриг Слотченко, – очевидно, припомнил, что некоторых клиентов последнего не следует называть вслух, тем более при ребенке, ибо их имена уже истерты из учебников и старательно изглаживаются из народной памяти.

Но Свирид и не просил уточнений.

«Наверно, Ленина», – решил он и больше об этом не думал. Кандидатура Сталина не пришла ему в голову, ибо Сталина не мог стричь никто.

Свирид, приодетый наилучшим образом, вприпрыжку спустился по лестнице и выбежал на свежий воздух. Осень надвинулась на него с кокетством перезрелой матроны из примадонн, приветствовала сентиментальной сыростью мостовой с остатками грима в виде разлапистых кленовых листьев; дворники трудились исправно, но за природой не поспевали. «Еще недавно было лето, – промелькнуло в голове у Свирида. – Буквально вчера. Как же так?» Внезапно он понял, что лето и вправду было, оно заканчивалось, но было не с ним, оно было с личностью, воспоминание о которой ощутилось до того неприятным, что Свирид моментально забыл о погоде и устремился за угол. Эта личность навечно осталась стоять в коричневатом коридоре, с недоуменным и укоризненным видом.

Трамвай номер двадцать довез его до монументального здания с колоннами, занимавшего два квартала. Парикмахерская располагалась с торца, и это немного разочаровало Свирида, вообразившего, как он с осознанным правом поднимается по величественной парадной лестнице.

Но дверь ничем не уступала дверям, которые принято содержать в местах государственного пользования: двух– или трехметровая (невысокому Свириду почудилось, что пяти), цвета насыщенной подозрительности, с толстой ручкой, за которую пришлось взяться двумя руками, и сразу запахло крепчайшим одеколоном.

Посетителей не было. Слотченко, набросив поверх гимнастерки белый халат, сидел в кресле, предназначенном для клиентов, смотрелся в зеркало и курил папиросу. Любоваться ему было особенно нечем: изжелта-темное лицо с деталями, разбросанными так себе, довольно беспорядочно – нос туда, губы сюда. Про такие лица иногда говорят: высечено из камня, но Слотченко, пожалуй, никто и не вытесывал; черты его содержались в этом камне от природы, а сам камень валялся где-нибудь в придорожной пыли, был подобран скучающим Создателем и по-хозяйски положен в карман небесных штанов. Возможно, это был редкий камень – например, метеорит, явившийся из мировой пустоты.

Позади Слотченко к стенке было присобачено радио, которое назидательно зачитывало некий бесконечный доклад о положении дел в области их планирования и в случае их невыполнения.

При виде Свирида, робко остановившегося на пороге, Николай Володьевич оживился и проворно вскочил.

Свирид замешкался и дальше не шел. Что-то замаячило перед ним: как будто очередная буква? Но Слотченко юмористически нахмурился, погрозил ему пальцем, и видение отступило.

– Желаете подстричься, молодой человек? – Николай Володьевич стал быстро застегивать на себе халат.

– Так точно! – выпалил Свирид. Он почему-то решил, что парикмахеру понравится именно такой ответ. Ведь они как-никак находятся в Доме офицеров. Подстригаясь, Свирид выполнит почетную воинскую обязанность.

– Под ноль? – прищурился тот, берясь за кресло.

Здесь уже Свирид не знал, что ответить. Можно и под ноль. Всех стригут под ноль, сплошь и рядом. Ему, правда, хотелось чего-то особенного, но он не имел понятия, как это назвать.

– А челку можно немножко оставить? – пискнул он.

– Обязательно, – почему-то очень серьезно кивнул Слотченко. – Усаживайся поудобнее. Я видел, что ты сделал.

Свирид перестал дышать – может быть, потому что вдруг объявился человек, имеющий некоторое представление о его тайне; возможно, что и полное представление… А может быть, все дело было в том, что парикмахер слишком сдавил ему горло, затягивая простыню.

– Я видел, что ты сделал, – повторил парикмахер, – и потому оставлю тебе челку. Нельзя состригать все. Ты знаешь, что в волосах скрывается великая сила?

Тот молчал, лицо его пылало, как при скарлатине. Сначала он думал пискнуть, что якобы ничего не делал – не понимает вообще, о чем идет речь. Спустя секунду он передумал пискнуть.

Слотченко зашел сзади, и ножницы лязгнули.

– Ты не один такой, – сказал он с торжественностью, переходившей в безучастность, как и положено в стране, где подвиг становится рядовым событием. – Я тоже умею выходить на коллатераль, и не только я. Таких людей не очень много, и это хорошо, потому что они заправляют событиями и направляют историю. В основном это писатели и офицеры. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Свирид мотнул головой, и Николай Володьевич резко отдернул руку с ножницами.

– Не вертись, пораню! Так понимаешь или нет?

– Что такое колла… – Свирид не докончил, докончил парикмахер:

– …тераль, – кивнул он, и Свирид увидел этот кивок отраженным в зеркале. – Это запасной путь. Другой. По-научному – альтернативный.

Когда тебе очень хочется, ты можешь пойти по другому пути. Например, в таком исключительно неприятном случае, который стал разворачиваться у вас дома. Это большой дар, талант, его необходимо развивать.

– Зачем? – спросил Свирид.

Ножницы зависли над макушкой.

– Хороший вопрос. Необходимо, но не всегда. Иногда его надо душить в зародыше. Ты представляешь, какая начнется путаница, если таких людей станет слишком много? Приходится пропалывать. Для этого и существует, в частности, парикмахер при Доме офицеров и Доме писателей. Он отнимает силу… я отнимаю силу. Вот этим. – Слотченко пощелкал ножницами. – Имеющий силу способен отнять ее у другого имеющего силу.

– И вы отнимете? – пролепетал Свирид. Он был готов отдать свою непонятную силу добровольно, без стрижки. Слотченко теперь настолько пугал его, что страхи Свирида утратили очерченность и превратились в клубящийся комок ужаса.

Николай Володьевич усмехнулся:

– Существует разнарядка. Знаешь, что это такое? Можно оставить, скажем, десять человек из ста. А девяносто расстрелять. – Он улыбнулся. – Шучу, не бойся. Разнарядка еще не выполнена, а ты – сын моего товарища. Поэтому ты останешься при силе – разве что немного поделишься со мной, но иначе нельзя. Надо делиться. А потом ты станешь парикмахером.

– Хорошо, – кивнул Свирид. Салон стал двоиться и делиться на рожки, но Николай Володьевич отстриг еще одну прядь, и двоение прекратилось.

– Быстро же ты соглашаешься, – пожурил Свирида Слотченко. – Разве ты не хотел стать писателем?

– Хотел. – На глазах у Свирида выступили слезы.

– А что мешает быть одновременно писателем и парикмахером? Кто тебе запрещает писать?

Мальчик всхлипнул.

– Никто не запрещает, – сам себе ответил Слотченко. – Во всяком случае, пока. Смотря что напишешь. Ты будешь стричь талантливых людей, сильных людей… частица их силы будет передаваться тебе. Ты будешь тренироваться… ведь до сих пор ты раздваивался не нарочно, так? Это получалось само собой?

– Я не хотел, – прошептал Свирид.

– Именно так. А со временем захочешь – и сможешь. И пойдешь в коридор, который тебе больше понравится. И все остальные отправятся туда за тобой.

Свирид набрался храбрости и спросил:

– А что происходит с первым коридором?

Слотченко вскинул жидкие брови:

– Кто ж его знает? Он сам по себе… Там все идет, как шло…

– Но я же там остаюсь? Я видел себя…

– Остаешься. Но это уже другой ты. Какое тебе дело до того, другого? Ему сейчас, может быть, голову отрывают – ты разве чувствуешь?

– Нет.

– Ну вот, – удовлетворенно кивнул Николай Володьевич и взялся за машинку.

Свирид смотрел на себя в зеркало – носатого, с оттопыренными вдруг ушами, красного и заплаканного.

Однако он понял, что парикмахер не собирается причинить ему зло.

Уверенности прибавилось, и он задал вопрос более отчаянного свойства:

– А вы? Вы тоже были там, в квартире. Почему вы не помешали мне?

Ведь вы пришли… и там вы не были парикмахером…

Слотченко глубоко вздохнул и на миг прекратил работу.

– Во-первых, был. Совмещал. Во-вторых, я был не против того, что ты сделал. Твои родители мне симпатичны. Их пришли арестовывать…

– А если бы я ничего не сумел?

– Тогда и я бы не стал, – признался парикмахер.

– Но ведь они вам симпатичны…

– Не настолько. К тому же не забывай: в том колене… на той коллатерали они провинились, они оказались врагами. Не просто врагами – американскими шпионами.

– А здесь они не враги?

– Пока таких сведений нет, – сурово ответил Николай Володьевич. – Освежиться не желаете, молодой человек?

Свирид и сам не знал, желает ли он освежиться. Наверное, следовало соглашаться, потому что одеколоном пропахла не только парикмахерская, но и весь Дом офицеров от подвала до чердака – Свириду почему-то казалось, что это так. Хочет ли он приобщиться к этому Дому, сделаться его частицей? Не особенно. Но в предложении Слотченко слышалось, скорее, не дежурное приглашение, а желание испытать. Отказ, пожалуй, навлечет на Свирида немилость.

Он согласно кивнул. Послышалось дробное шипение, и резкий запах тысячекратно усилился. Шею и затылок Свирида приятно защипало.

– Молодец, – похвалил его парикмахер и ловко распеленал.

Свирид не решался встать с кресла. Он догадывался, что разговор еще не окончен. В предбаннике по-прежнему было безлюдно, ни одного офицера. Николай Володьевич выдвинул ящик, вынул обычного вида ножницы, совсем новые, и протянул Свириду.

– Держи и не теряй. Но пока ни на ком не пробуй… ты меня понимаешь.

Я имею в виду тренировки – на кошках, собаках, товарищах.

Тренировать тебя будет товарищ Мотвин. Не в парикмахерском деле, с этим я и сам справлюсь, – в другом. Он сам тебя найдет и вызовет.

5

Со временем, когда Свирид приобрел способности к сознательному переходу на коллатераль, и даже позднее, много позднее, он в мыслях неоднократно возвращался к знакомству с обещанным товарищем Мотвиным, предпочитая отсчитывать события не с первого расплывчатого видения буквы «У», не с обыска и даже не с посещения парикмахерской, а с этой встречи. Свирид много читал, и сказок среди прочитанного было достаточно, а потому он успел составить стереотипное представление, в частности, о колдунах. Никогда не встречавшись ранее с колдуном и заранее исключая возможность его существования, он тем не менее прекрасно знал, как тот выглядит: седой, косматый, разумеется – сгорбленный, желательно с посохом; на голове у него возможен колпак со звездами, не исключается мантия. Крючковатый нос, крохотные колючие глазки, беззубый шамкающий рот, скрипучий голос – что еще? какие шаблоны подсказывает нам круговорот прочитанного из подсознания и обратно? ведь ясно, что этот образ явился не из пустоты и что безымянные сказочники исправно передавали изустно и письменно лишь то, что являлось им в умозрении; попав на глаза или в уши, сей образ успешно сочетался мистическим браком с оригиналом, который где-то и когда-то существовал. Читатели и слушатели оказывались, таким образом, вполне подготовленными именно к такому восприятию колдуна. Впечатление, произведенное на Свирида товарищем Мотвиным, было удивительно тем, что полностью, огорчительно даже совпадало с уже представленной колдовской наружностью. Точно таким и выглядел товарищ Мотвин – сухим, сгорбленным, седобородым стариком с крючковатым носом и прочим, не станем повторяться. Конечно, на нем не было ни мантии, ни колпака; товарищ Мотвин был одет в общепринятую военную форму, отчего казался еще страшнее.

Свирид, покидая парикмахерскую Дома офицеров, полагал, что обещанное знакомство и соответственно обучение начнутся незамедлительно. Уже вечером к ним на квартиру явится вестовой с пакетом лично для Свирида, и отец ничего на это не скажет, а только сурово кивнет и после ни о чем не спросит.

Но никакого пакета не принесли. Эстафета поколений не состоялась.

Пили чай; мать хвалила Николая Володьевича за умелую стрижку. Того с ними не было, чаевничали в семейном кругу.

Свирид лег спать, чувствуя себя не то чтобы обманутым – скорее разочарованным. Его секрет оказался никаким не секретом, а навыком, которым владеют многие люди; Свирид же предпочитал считать себя исключительным, отличным от многих. Мечты о писательстве в какой-то мере помогали, но страшный секрет неизмеримо усиливал это чувство избранности; теперь Свирида отчасти лишили опоры. Конечно, он угодил в общество людей не простых, и это несколько утешало. В конце концов, писателей тоже много, даже великих, и не бывает одного на весь мир писателя.

Но почему он так решил? А если бывает?

Возможно, существует коридор, где в мире живет один-единственный писатель – великий, естественно, и ему имя – Свирид Водыханов.

Сон топтался при дверях: не велено пускать; Свирид напрягся, воображая букву. Но что-то произошло – он и прежде нет-нет да и пробовал вызвать развилку самостоятельно, и у него ничего не получалось, но в животе возникало сосущее ощущение, намекавшее, что он близок к задуманному, только не имеет еще достаточной сноровки.

Сегодня же этого ощущения не было. Он сразу вспомнил, как Слотченко сказал, что надо делиться. Часть силы Свирида осталась у Николая Володьевича – на простыне, на полу… Чем угодно делиться, но только не этим! Свирид принял решение никогда больше не стричься в Доме офицеров. Если, конечно, ему позволят выбирать.

Выбирать ему, как легко догадаться, не позволили – ведь Николай Володьевич так замечательно стрижет, – и Свирид посетил Дом офицеров еще не однажды; волосы отрастали быстро, и он побывал там и осенью, и в начале зимы. Слотченко встречал его равнодушно, на беседы не шел

– наверное, посмеиваясь про себя над неуклюжими попытками Свирида вызвать его на откровенность. Иногда посмеивался не только внутри: позволял себе хохотнуть и скомандовать: «Отставить!» Скупо пояснял, что не время еще, что они – он говорил о себе во множественном числе, имея в виду, конечно, тайное сообщество, – дожидаются начала какого-то созревания. «Полового!» – значительно уточнял Слотченко и крепко сжимал губы, словно показывая, что и так сказал слишком много, выговорил вообще непозволительную вещь – единственно из глубокого уважения к Свириду. Последнему в сказанном слышалось что-то знакомое, удивительным образом перекликающееся с неприличными и не совсем понятными историями, которые он нет-нет да и слышал от старших мальчишек. Свирид серьезно надувался, изображая из себя понимающего мужчину, каким-то бесом исхитрившегося перескочить через это самое созревание и сразу сделаться зрелым взрослым.

Однако зимой товарищ Мотвин был все-таки явлен Свириду – вернее, все произошло наоборот: Свирида вызвали к директору, посреди урока.

Тот прошел через холодную школу, звонкую строевым эхом, вошел в кабинет. Директор, усатый и тяготеющий к ёрническим шуточкам фронтовик, почему-то не сидел под портретом Сталина, а стоял навытяжку, тогда как посетитель – именно товарищ Мотвин – сидел в кресле, положив ногу на ногу. На плечи Мотвина была наброшена шинель с полковничьими погонами. Он выглядел таким старым, что и звание фельдмаршала не оправдало бы его службы: древний и жуткий дед.

Мотвин сосредоточенно дымил махрой, соорудив себе огромный – как выразились бы десятилетиями позднее – косяк.

– Вот, товарищ полковник, – заговорил директор, когда Свирид еще только входил в кабинет. – Это и есть Водыханов.

Старик медленно повернул голову, будто скрученную узлом из рассохшегося древесного корня; молча смерил Свирида взглядом.

Широкий рот Мотвина жадно приоткрывался, выпуская дым. Старик полез в нагрудный карман и вынул очки, оправленные в тончайшую, почти невидимую проволоку. Он долго рассматривал сквозь них Свирида, потом обратился к директору:

– Как он учится, товарищ директор?

Голос оказался под стать хозяину: прокуренный, сиплый.

– Прилично, товарищ полковник. По всему видно – старается. Конечно, не без греха…

Мотвин неожиданно рассмеялся и заговорил о чем-то своем, без всякой связи с вопросом:

– Твердишь им сотню раз – надо брать их, когда еще сосунки… Нет, они предпочитают дожидаться, когда взорвется обмен веществ. А потом понаделают дыр, с молодецкой-то удалью… потому и последствия такие страшные. – Он замолчал надолго, директор и Свирид смиренно ждали. – У тебя небось на девок уже встает, правильно?

Покраснел не Свирид, покраснел директор. Свирид сообразил, о чем идет речь, и понял, что при таком интересе он просто обязан смутиться, ибо его спросили о гадкой, ужасной вещи, спросили запросто, как спрашивает уличная шпана. Однако он не почувствовал смущения. Он только знал, что отвечать, скорее всего, нельзя, и не ответил.

– Подойди сюда, – приказал Мотвин.

Свирид, изображая нечто вроде строевого шага, приблизился к креслу.

Тогда полковник заглянул ему в глаза, и Свирида парализовало. Он не мог уклониться, не мог моргнуть; между ним и стариком образовались невидимые тяжи.

– Двояка, – пробурчал Мотвин.

– Он хорошист, – осмелился вмешаться директор.

– Я не о том. – Полковник раздраженно отмахнулся. – Будешь учиться у нас? В свободное от основных занятий время.

– Будет, товарищ полковник, – заверил его директор.

– Молчать, – негромко посоветовал ему Мотвин. И вновь принялся за Свирида: – Так будешь или нет?

– Буду, – ответил Свирид, не видя для себя иного выхода, хотя в животе уже начинала расти знакомая буква, так что иной выход мог и наметиться.

– А ведь не хочешь, – усмехнулся полковник и выпустил в лицо Свириду такую струю махорочного дыма, что разом увяла не только зарождавшаяся буква «У», но и другие буквы, которые не обладали волшебными свойствами и складывались в обычные трясущиеся слова.

– Водыханов! – не выдержал директор. Он решил, что Свирид для него, директора, незаметно подал полковнику какой-то недопустимый знак, обнаружил строптивость. – Тебя приглашают в органы, а ты еще смеешь…

– Нет, ну какой же все-таки дурак, – пробормотал Мотвин. И громко сказал, умышленно разбивая и подчеркивая слова так, что речь его зазвучала на шутовской манер: – Да, именно, Водыханов, тебя приглашают на специальные курсы, учиться на органы, а ты почему-то не хочешь!

Свирид окончательно растерялся.

– Я хочу, – промямлил он, догадываясь, что ничего от этого не выиграет и не потеряет.

Директор вынул из кармана платок и промокнул лоб.

– Осчастливил, – буркнул он с облегчением. – Еще не понял, как тебе повезло. Отец-то как будет гордиться…

На лице Мотвина изобразилось такое тоскливое отвращение, что Свирид вдруг испытал к нему признательность и симпатию. Он не любил директора – мало кто любит начальство. А этот старик не боялся держаться с ним свысока и не скрывал своих чувств.

Директор, обрадованный тем, что дело худо-бедно идет на лад, все больше оживлялся и располагался к болтовне:

– Стрелять научишься! Шифры узнаешь разные секретные, потайные ходы…

– Вам ведь было приказано молчать, – устало перебил его полковник и встал. Поправил шинель. Сделал движение, как будто хотел погладить Свирида по голове, или потрепать по щеке, или, возможно, почесать за ухом, – но рука, непривычная к подобным манипуляциям, остановилась на полпути и замерла в воздухе, как змея, прикинувшаяся сухой веткой. – Завтра после уроков придет машина. Быть в полной готовности. Вопросы есть?

Теперь Свирид душевно объединился с директором. Оба вытянулись и помотали головами. Оба, сами того не сознавая, ждали, что старик на прощание отколет какой-нибудь презрительный номер, барский и хамский одновременно: сплюнет на ковер, выпустит газы, выйдет не попрощавшись. Мотвин ничего такого не сделал – прощаться, правда, и в самом деле не стал, если не считать прощанием еле заметного, неопределенного жеста, сотворенного ожившей вдруг рукой. Он вышел, а директор предложил Свириду воды. Тот согласно кивнул, и директор налил ему полный стакан из большого казенного графина.

6

Занятия начались страшно.

В скором времени Свирид понял, что это было залогом их успешности, необходимым условием. Но до недавнего времени он совершенно иначе представлял себе внеклассные занятия. Перед глазами сразу возникала картина, которую Свирид частенько наблюдал в окно: незнакомый мальчишка, опаздывающий на урок, тащит огромный музыкальный инструмент в допотопном футляре.

Конечно, Свириду было ясно, что никаких инструментов не будет. И он терялся, воображая разные глупости: как его заставляют приседать или отжиматься, гоняют по кругу, а то и в самом деле учат стрелять из револьвера. Само слово «тренировка» наводило на подобные мысли о физкультуре и спорте. Но тренировка будет связана с буквой «У». Как же вырабатывается умение свободно и по желанию руководить буквой «У»?

Оказалось, что оно вырабатывается очень просто.

На первом же занятии, когда машина отвезла Свирида после уроков в какой-то приземистый двухэтажный особнячок без опознавательных знаков, Мотвин, встретивший их с водителем на пороге кабинета, заперся со Свиридом наедине и быстро схватил его за яйца.

У Свирида все поплыло перед глазами, завертелось по часовой стрелке: пыльные шторы, чучело рыси, глобус, зеленый письменный стол, раскрытый портсигар и лично Мотвин, который зашипел, обдавая мальчика утробным смрадом:

– Беги!.. Беги!.. Беги!..

Свирид, ничего не соображая, дернулся. Полковник, в зубах у которого торчала неизменная, как теперь становилось ясно Свириду, вонючая самокрутка, свободной рукой, острыми пальцами ткнул его в живот.

– Не туда!

Он немного ослабил хватку. Окружающий мир шатался, как будто изрядно принял на грудь. Слезы текли по щекам Свирида, изо рта вырывалось прерывистое дыхание.

– Ты никуда не уйдешь, ты не выйдешь отсюда, тебе уже не вернуться домой, – зашипел проклятый старик и стиснул кулак.

Тогда она появилась, буква. Она словно поднялась с пола, где плашмя лежала давно, теперь влекомая невидимым тросом. Не зародилась где-то в глубине Свирида, но явилась извне: огромная, четкая, и оба рога были дорогами; объемная буква не имела себе предела в толщину, и задних стенок у нее не было, вертикальные коридоры уходили в бесконечность. Налево пойдешь – головы не снесешь, направо… Свирид обнаружил себя, захваченного Мотвиным, на самой развилке, чуть ближе к левому рогу; его же образ и образ полковника, продолжавшего его удерживать, множился в левом роге, как в зеркалах. На лице Мотвина появилось выражение мучительного ожидания, смешанного с любопытством. Правый рог был пуст… нет, не так, он ошибался. Там тоже были Свирид и полковник, однако на коллатерали они разделялись письменным столом: Мотвин сидел и курил, укутавшись в шинель, а Свирид стоял и чего-то ждал; оба дернулись и пропали, кабинет полковника опустел. Свирид рванулся в правый коридор и сам поразился, насколько быстро и неощутимо изменилась ситуация.

Впрочем, почему? – она изменилась очень даже ощутимо. Никто не лез Свириду в штаны, нигде не болело. Мотвин сидел за столом и удовлетворенно кивал – мелко-премелко; возможно, он не кивал, и то была всего-навсего старческая склеротичная дрожь. Свирид стоял перед столом и краем глаза провожал левую, только что покинутую, коллатераль, где полковник сжимал его все сильнее и сильнее. Он успел заметить, как сквозь кулак брызнула кровь.

– Недурственно. – Мотвин, восседавший за столом, одобрительно вытаращил глаза. Встретив непонимающий взгляд Свирида, он счел нужным пояснить: – Я пошел за тобой. Я умею ходить по чужим коллатералям.

Он вышел из-за стола и присел, кряхтя, перед Свиридом на корточки.

Протянул руку, и тот взвыл от боли: история повторилась. Никто не явился на крики – очевидно, в кабинете полковника кричали не впервые. Мир задрожал, полезла буква «У».

– На этот раз ты не пойдешь на коллатераль. – Мотвин вынул свободной рукой изо рта самокрутку, положил ее в пепельницу тусклого серебра: застывший пруд с безутешной девой над остановившимися водами. – Я не пущу тебя. Думай. Коллатералей не две, мой милый, их намного больше.

Боль затопила пространство и отодвинула время; наметились коридоры, две штуки, и в обоих Мотвин продолжал заниматься злодейством.

– Беги!.. Беги!..

– Куда? – давясь слезами, спросил Свирид.

– Ищи!.. След, бери след!..

И как его взять – чутьем, по-собачьи? Нос заложило, и запахов не осталось.

– Смотри мне в глаза!

Это было гораздо хуже боли, и Свирид не послушал Мотвина. В глазах немедленно потемнело так, что обе коллатерали начали проваливаться.

– Что ты видишь? – проскрежетал вопрос.

– Букву… Букву У…

– Ищи! Алфавит позабыл?

…Буква «Ш» появилась так неожиданно, что ошарашенный Свирид на мгновение отрешился от боли. Три коридора; в двух, левом и среднем, – дальнейшие истязания, в правом – мир и спокойствие: Мотвин восседает за столом и прихлебывает черного цвета чай из стакана с подстаканником. Позвякивает ложечка. Свирид стоит и что-то жует.

Картина исчезла, едва успев народиться; теперь коридор был пуст, но Свирид уже разобрал, куда ему нужно, и через секунду, все еще всхлипывая, принимал от Мотвина карамельку в затертой обертке – не иначе, полковник давно носил ее в кармане кителя. Может быть, она пролежала там всю войну.

Он боялся развернуть карамельку, так и стоял, зажав ее в кулаке. Он и не хотел ее разворачивать, было противно, потому что от конфеты вдруг остро потянуло стариковством. Казалось, что в фантик завернут некий экстракт, вытяжка затхлости и застоя, импотенции, недержания мочи, бессонных ночей, вороньего карканья-кашля, загробных предчувствий, рассыпающейся памяти.

На сей раз полковник остался сидеть на месте. Он отхлебнул из стакана, шумно сглотнул и равнодушно изрек:

– Есть и другие буквы. Даже китайские иероглифы попадаются. Видел их когда-нибудь?

Свирид отрицательно мотнул головой.

– Я тебе при случае покажу… к нам скоро должны приехать китайские товарищи. А есть и кое-что еще, не похожее даже на буквы. Скорее, на снежинки… или на ежей. Уж ежа-то видел небось, когда ощетинится?

В голове у Свирида все перемешалось. Видел ли уж ежа? Наверное, видел.

– Ну вот, – одобрительно кивнул Мотвин. – Что ты трясешься, как осиновый лист? Разве тебе сейчас больно?

Больно не было. Неожиданно Свирид осознал, что да, это так: он чувствовал себя замечательно, как всегда, как будто никто не хватал его и не мучил. И еще: он уяснил для себя кое-что важное. Ему вдруг очень захотелось увидеть ежей и снежинки, и он понимал теперь, что старик желает ему – добра?

Это плохо вязалось с Мотвиным во всех его проявлениях. Ну, не добра – во всяком случае, желает ему ежей и снежинок. И правильнее будет подчиниться и впредь не вопить.

Но он, конечно, вопил снова и снова, ибо животное начало брало верх.

7

В занятиях, которые полковник Мотвин проводил со Свиридом, не было ни грана теории. Свирида возили к нему по два раза в неделю – примечательно, что одноклассники ни словом не обозначили своего любопытства. Кружок и кружок. Не иначе, их кто-то предупредил, а может быть, сами почувствовали, что спрашивать не следует – времена стояли из тех, когда чутье обостряется даже у несмышленышей.

Свирид же, вполне освоившийся в обществе Мотвина, позволял себе разного рода вопросы, особенно интересуясь судьбой покинутых коллатералей. Слова Слотченко о том, что в этих нелюбезных и негостеприимных коридорах Свириду могут откручивать голову, произвели на него сильнейшее впечатление.

Мотвин, завершив очередной сеанс, утомленно цедил в ответ:

– Много миров. Тысячи, миллионы. В каких-то мы есть, в каких-то неплохо обходятся и без нас. Есть миры, которые отличаются от нашего только фактурой туалетной бумаги. Понимаешь, что я имею в виду?

Количеством тараканов. Породами собак. Пятном на рубашке.

Свирид отвечал, что да, понимает, но из того, что он не унимался, явствовало обратное. Хотя у них в доме бывала дефицитная туалетная бумага вместо настриженных газет – все время, правда, одной фактуры.

Полковник с ожесточением проводил рукой по своему угловатому черепу.

– И болван же ты! Сказано ведь – миллион миров. Миллион Свиридов и миллион Мотвиных. Что, тебе за каждым хочется уследить?

До Свирида в конце концов доходило, что это было бы затруднительно.

Тут же рождался новый вопрос:

– А как же быть с коридорами, куда мы переходим?

– Как быть… Что такое – как с ними быть? Ты о чем вообще?

– Ну, если мы там тоже существуем, то куда же мы, тамошние, деваемся, если приходим туда отсюда? Мы что – сливаемся? Или те, что были там до нас, куда-то деваются, убегают, умирают?

Мотвин недовольно крутил головой. Неугомонный паренек выискивал проблемы, над которыми сам он за ненадобностью никогда не задумывался.

– То есть? – осторожно переспрашивал полковник, затягивая время.

– Ну, я в смысле – не выпихиваем ли мы оттуда кого? Самих себя?

Мотвин терялся и спешил закурить.

– Ты философ, – усмехался он неприязненно. – Поменьше философствуй.

Был такой философский пароход – может быть, слышал? Ну, откуда тебе…

Посадили таких вот философов скопом на пароход – всех, кого сумели отловить. Я и сажал… И отправили эту контрреволюцию, к дьяволу, за бугор. Надо было пустить их ко дну, да говно не тонет…

Свирид розовел от удовольствия. Полковник говорил с ним на равных, позволяя себе запретные словечки, за которые Свирида секли.

Мотвин не отговаривался – слагая филиппики в адрес философствующей контрреволюции, он продолжал думать над вопросом. И отвечал:

– Никого там нет, покуда мы не придем… Там все еще только становится, образуется, сплошные возможности и ничего определенного.

Но стоит нам там очутиться, как все затвердевает и делается реальным.

Говоря это, полковник искоса поглядывал на своего ученика: не повторит ли он где эти речи? Потому что от них за версту несло субъективным идеализмом, солипсизмом, агностицизмом, махизмом и прочими пароходно-философскими вещами, в которых Мотвин не разбирался, но отчетливо понимал, что они не имеют ничего общего с марксистско-ленинским учением.

Наконец пустопорожние разговоры надоедали Мотвину. Он сбрасывал с себя то немногое добродушие, что ему еще удавалось изобразить – полковник, тоже освоившийся со Свиридом, привязался к нему, как привязываются к безделушке, – и приказывал настроиться на правильную волну. В речи полковника, когда она касалась их общего дела, преобладали не коллатерали Слотченко, но некие неопределенные волны.

Мотвину почему-то было легче оперировать этим понятием: настроился на волну, поймал волну, потерял волну, перешел с волны на волну.

В этом уже сказывался возраст: подсознательное желание забивать во дворе козла и заниматься изобретением радиоприемников.

Свирид немедленно умолкал и подтягивался. С одной стороны, его способности укрепились и возросли; с другой – прежние приемы Мотвина уже не оказывали на него нужного воздействия. Он, вероятно, привык к боли, и старикан, бывало, как только его не крутил – коллатерали ветвились, и все проходило гладко, но боли Свирид почти не испытывал. Мотвин замечал это и был недоволен; ему приходилось выдумывать новые способы пригрозить ученику в самой основе его существования.

Полковник ставил Свирида к стенке, метал ножи – очень ловко, как заправский циркач, – и запрещал зажмуривать глаза. Когда Свирид уходил на коллатераль и оглядывался, в покидаемом кабинете он видел себя притиснутым к стенке, тогда как ножи в точности повторяли его силуэт. Иногда он успевал заметить, как последний нож поражал его в лоб или горло.

Но потом он привык и к ножам, тогда Мотвин перешел к стрельбе, для усиления эффекта сопровождая ее уродливой клоунадой. То выпучивал глаза и делал вид, будто оружие не слушается его и прыгает в руке или жжет ее; то неожиданно напускал на себя отчаянную решимость: дескать, Свирид надоел ему и больше уроков не будет. Все, пора в расход, мальчишка слишком много знает и умеет. На лице полковника появлялось особенное выражение – и не впервые, как хорошо понимал Свирид. Это выражение бывало последним, что видели многие и многие люди, не имевшие способности порхать по коллатералям и слушать Радио Великих Возможностей – так они с Мотвиным, развивая волновую теорию, именовали происходящее.

Обычно полковнику правдами и неправдами удавалось добиться от Свирида ощущения неотвратимой угрозы. Но он все равно оставался недоволен: по его мнению, на ловлю волны уходило слишком много времени.

– Долго раскачиваешься, – хрипел он.

Мотвин затеял устраивать ловушки, начав с безобидных веревок, натянутых над полом, на входе. Свирид входил в кабинет, спотыкался, падал; полковник орал на него, требуя сосредоточиваться моментально, еще не коснувшись пола.

– Любая неожиданность, – твердил полковник. – Любая угроза. Малейшее подозрение – и радио уже включено. Ты должен научиться делать это автоматически, как дышать. Кошка, когда падает, приземляется на четыре лапы, а ты, когда падаешь, должен настраиваться на волну.

Лучше на несколько волн. А лучше всего будет, если ты научишься делать это заранее, не споткнувшись, еще только заподозрив опасность хребтом…

Он не ограничивался растяжками и организовывал другие ловушки. По распоряжению полковника его подручные, когда Свирид покидал здание, сбрасывали на него разные предметы – чаще всего кирпичи, стараясь попасть не в самого Свирида, но рядом; несколько раз Свирид едва не угодил под колеса автомобиля, всегда одного и того же, неожиданно выруливавшего на него из-за поворота. На Свирида нападали уличные хулиганы, по его следу пускали служебных собак. Мотвин неизменно оказывался поблизости и вместе со Свиридом переходил на очередную коллатераль. Прошло время, и Свирид уже беспрепятственно перескакивал с одной на другую, почти не прилагая усилий. Полковник был доволен им, хотя и не переставал ворчать; доволен был и Свирид, хотя временами в его душу закрадывалось подозрение: не теряет ли он чего-то, что остается там, в покинутых мирах? Возможности были там, возможности были здесь, много возможностей, безостановочный выбор на уровне загнанной крысы.

8

Самым замечательным в этих путешествиях было то, что у Свирида сохранялись воспоминания: он знал, откуда он вышел и куда направился. Самый первый мир – тот, где он стоял на развилке литеры

«У», – теперь отстоял от него на много шагов, между ними пролегла уйма промежуточных вселенных. Однако непрерывность существования Свирида не нарушалась. Возможно, именно поэтому он не задумывался над этим удивительным фактом, пребывая в уверенности, что он – всегда он и его личность, его субъективная воля так и тянется с момента рождения в доме, не зная ущерба.

Сороковые закончились, наступили пятидесятые, а с ними – то самое половое созревание, которого не пожелал дожидаться Мотвин.

Созревание изменило то, чего не смогли изменить перемещения.

Все, что окружало Свирида, как будто уменьшилось в размерах и наполнилось новым содержанием, то есть – переменилось. В сочетании с памятью о коллатералях, оставленных позади, это тревожило и мучило Свирида. Отец вдруг сделался совсем не таким грозным и недоступным, каким казался всегда, и Свирид увидел, что повинуется толстому, грубому, не особенно образованному родителю, который и сам его побаивается – не иначе как по причине регулярных занятий у Мотвина.

Об этих уроках в семье предпочитали не заговаривать. Мать показалась пропащей и безнадежной дурой, клушей, наседкой, озабоченной примитивными мирскими материями. В Свириде же укреплялось нечто, как он полагал, возвышенное – то самое, чего он ждал давно, ни на минуту не забывая о своем литературном предназначении. Этому новому, возвышенному было противно и тесно среди родных, а многокомнатная квартира внезапно предстала тоже тесной, маленькой, да и сам дом, похоже, присел и сплющился, и город уже мерещился плоским, как блин.

Что это было? неизбежные издержки развития? или его и вправду занесло куда-то, где скучно, серо и плоско, тоскливо, откуда нужно бежать? Тоскливо – бесспорно, но безопасно, в противном случае Свирид, давно овладевший искусством уходить от опасности, увидел бы перед собой расходящиеся тропы, коридоры, шоссе. Ничего подобного не происходило, организм не чуял беды и не стремился спасаться.

Упражнения не могли не отразиться на характере Свирида. Наступило время, когда он, научившись предощущать опасность задолго до того, как она приобретала зримые очертания, настолько возненавидел эту неразличимую пока, вездесущую опасность – она же зло вообще, – что начал предпочитать в жизни все то, что было лишено ее примеси, пусть даже в качестве приправы. Он сделался ни рыба ни мясо – во всяком случае, становился таким: бесцветным, бесхребетным и добрым, причем самая доброта его внезапно перерастала в бешенство. Во всех его деяниях присутствовала тень доброжелательности, неприятия проблем, с налетом доброго житейского юмора, за который его всерьез отличали как редактора школьной стенной газеты; деятельностью этой были отмечены его первые серьезные литературные опыты, но повести и рассказы он до поры до времени никому не показывал, прятал в стол; отец, мрачневший день ото дня, купил ему этот чудовищный стол о двух тумбах, одновременно испытывая понятное презрение флотского человека к литературным трудам отпрыска, но и боясь, и гордясь, ибо сам был начисто лишен умения преобразовывать мысли в более или менее сопряженные слова; эта его неспособность оказалась столь вопиющей, что Свирид, когда впоследствии занимался обработкой отцовских мемуаров, не смог добавить к ним ничего дельного в смысле художественности; мемуары вышли обычными занудными мемуарами, каких бывают тысячи томов, – почти никем не прочитанные и не востребованные исторической наукой.

Повести и рассказы Свирида Водыханова были добры и милы, приятные пустяки. Тогда, впрочем, и не стремились к остроте слова, и все же Свирид, когда занимался сочинительством, уподоблялся насекомому, которое невинно собирает пыльцу и не имеет коварного намерения впрыснуть в описываемые события опасную личинку-наездника с тем, чтобы тот, когда-нибудь после, переиначил и разорвал родительский организм; еще можно сказать, что он пас тлей. Он был мирным членистоногим в окружении зла – праздных сачков, перепачканных смолой детских пальчиков, ястребиных клювов; он, однако, видел себя уже достаточно крупным мастером, чтобы представлять интерес не для вороны, но для ястреба.

Вопреки новой способности в Свириде развивалось парикмахерское угодничество – как само по себе, так и воспринимаемое от Слотченко, который тоже давал ему уроки мастерства.

Друзья сторонились его, не поверяли ему свои секреты, которых в молодости полно – конфузливых, постыдных. Но и не гнали от себя.

Свирид уже заканчивал школу.

6 марта 1953 года Свирид, как было заранее условлено, явился к Мотвину на занятия. Старик плакал, и плакал, судя по всему, уже давно, потому что лицо его напоминало корку хлеба, вымоченную в воде, – а может быть, обрывок древесной коры, сорвавшийся во время лесосплава. И даже не в воде – скорее, это был забродивший квас или чифирь.

Плакал в те дни едва ли не каждый, почти безнадежно выслушивавший сообщения Информбюро о содержании белка в моче товарища Сталина.

Свирид сурово поздоровался, но Мотвин не ответил на приветствие, а вместо этого без предисловий пустился рассказывать.

– Ты знаешь, – давился слезами полковник, – в Ленинграде, на Мытнинской улице, есть люк. Самый обычный, канализационный. Крышак такой… Там, в двадцать четвертом году, на этом люке я стоял и ревел, как баба…

Повод к подобному плачу в двадцать четвертом году был ясен Свириду.

Понимая, что занятия в их классическом виде отменяются, юноша радовался унижению Мотвина, несмотря даже на собственные слезы, то и дело наворачивавшиеся ему на глаза.

Он набрался дерзости:

– А он… – Свирид помедлил. – Ленин… Он умер везде?

Мотвин раскурил папиросу – с недавних пор он почему-то оставил свое мерзкое пристрастие к махре, тянувшееся за ним, вероятно, еще с дореволюционных лет. Полковник поднял на Свирида оловянные глаза, и тот понял, что Мотвин впервые беседует с ним на равных.

– Тогда я был слабый, дурной. – И Мотвин неожиданно улыбнулся. Слезы потекли еще сильнее, а рот растянулся в улыбке – щелевидный, без губ. Ящер что-то задумал. – Я хотел, отчаянно хотел, но не мог. И теперь не могу, потому что снова слабый – но уже по другой причине.

Я состарился. А ты сильный.

Мотвин выдвинул ящик стола, достал именной револьвер, взвел курок, прицелился в Свирида.

– Ты лопнешь от жира, – прошептал он. – Ты можешь все: давай покажи мне, где он живой. Я пройду за тобой…

Свирид привычно изготовился к тренировке.

– Это не тренировка, – покачал головой Мотвин. – Что мне терять?

Я все потерял, для меня здесь все кончилось. Прибью тебя первым, потом – себя. Знаешь, сколько людей сейчас стреляется?

Свирид Водыханов ощетинился ежом коллатералей. Их было много, коридоров, и всюду несли венки, на каждой волне звучала траурная музыка.

– Он умер везде, – пробормотал юноша.

– Молчать! – Старик, брызнув ему в лицо прохладной слюной, перевалился через стол, чтобы прицелиться поточнее.

Но Свирид и вправду не видел выхода. Повсюду текли людские реки, отовсюду поскрипывал мартовский снег. Тут он понял, что нужно сделать. Ученик – если у него есть способности – рано или поздно превосходит своего учителя. Мотвин поерзал на животе, и в эту минуту Свирид, созревший, на беду полковника, половым созреванием, прыгнул и оседлал Мотвина так, что ему был виден тощий зад в истертых галифе. Полковник рванулся, выстрелил в дубовую дверь; Свирид изогнулся, захватил стариковскую руку и затолкал ствол именного оружия в рот Мотвину. «От Лаврентия Павловича…» – успел прочитать Свирид на рукояти и почему-то усмехнулся. В дверь ломились; Мотвин ничего не соображал и бешено вырывался, ему хотелось на коллатераль, однако недоставало сил; Свирид надавил на спуск. В лицо ему ударил вырванный старческий затылок; дверь уже подавалась. Свирид соскочил со стола и шагнул на коллатераль: он не успел раздеться и замечательно вписался в траурную процессию. Как обычно, различил тающий труп Мотвина и себя самого, с уже заломленными руками, в кандалах.

Часть вторая

Шунт

1

Поиски сюжета затянули его в опасную переделку.

Белая ночь и сирень в цвету, очарование остывающего трупа, фон для убийства.

Хотелось немедленно, быстро и грубо уложить городского сумасшедшего, прискакавшего из мрака подворотни. Пустынная улица, пляшущий идиот в плаще на голое тело, в штиблетах на босу ногу. Плешивая голова, напрашивающаяся на удар.

Остановившись, Шунт молча слушал визг дурака.

Пора вильнуть, уклониться, увернуться от предначертанного, сменить магистраль. Коллатераль уводила вправо и выглядела как дорожная разметка в мигающем желтом свете. Обходная дорога, запасной путь, обводный канал, шунт. Удачный псевдоним, куда целиком укладывается перемещение по жизни. Шунт – воин развилок, былинный богатырь на распутье. Но не задумчивая туша на коне перед камнем, с которого издевательски посматривает ворон, а мастер восточных единоборств, прыгун и циркач.

Сюжет, однако, не отличался новизной: кого-то кто-то, без зрелого умысла и без смысла, припрятанным молотком… Шунт не писал о таких вещах, предоставляя это тем, кто оставался позади на бесчисленных магистралях. По его мнению, злу не место в литературе. И в жизни, и в жизни. Однажды он ударил драматурга Фартера. Тот явился к ночи, сильно пьяный, развалился в кресле, задымил: «Что за фуфло ты гонишь, старина? Ты беззубый!.. Всю жизнь был беззубым. Потому что тебя не била судьба. Тебя не били сапогом по рылу. Папа – генерал, дом – на набережной. Тебя вовсю печатают при совке (совок заканчивался). Милый, розовый, прекраснодушный шалун. Пирожные, а не книжки. Добрые, блин, немножечко грустные… Прочел, порадовался солнышку, повздыхал. И тебе полмиллиона тираж, и тебе миллион – на хрена это все?»

Шунт не стал отвечать и двинул Фартеру в глаз. Драматург опрокинулся вместе с креслом, а Шунт, постояв над ним, ушел на коллатераль.

Фартер сидел и разглагольствовал, Шунт перебил его: «Давай-ка, милый, накатим по маленькой. У тебя недопой. Что ты, брат, на людей кидаешься?» Магистраль таяла, Фартер выдирался из кресла, готовый дать сдачи, но это виделось уже смутно, расплывчато. Коллатераль ширилась, оформлялась, перенимая статус магистрали. Фартер выпил и уронил голову на журнальный столик.

Лежа, он бормотал:

– Вот так сидишь, занимаешься чем-то малопонятным, средним между редактурой и критикой, и все читаешь очень хороших людей, все читаешь их, и читаешь, и читаешь до чувства объемного насыщения.

Вот прислали рассказы писательницы, уже зрелой, известной. Зовут ее, предположим, Дуня Палкина. Читаешь – хорошо написала Дуня Палкина!

Без ошибок, все слова стоят на месте, предложения умеренно длинные.

И все правильно написано, так оно в жизни и есть. Изложено просто, понятно, каждому близко. Ну, многим близко, во всяком случае. Молодец!

Следующей берешь повесть какого-нибудь молодого человека. Да не важно, как его зовут. Читаешь и видишь – хорошо написал! Конечно, еще немножечко рыхло, сыровато, еще чувствуется некоторая незрелость, но это вполне простительно. Ошибок нет, слова хорошие, правильные. И все ведь верно написано! Так оно в жизни и бывает.

Молодец!

Потом читаешь уже седого, пожившего писателя. Хорошо написано, с налетом иронии, с высоты прожитых лет. Слова – словно боровички в лукошке, все хорошие. И рассказ написал добрый, правильный, немного грустный. Совсем как в жизни все получилось. Надо же! Уже столько написано, а он все равно еще пишет, даже не верится. Молодец!

Зарезаться, сука.

– Пейте свинозепам, – посоветовал ему Шунт.

В глазах ночного идиота молоток отразился косой молнией. Шунт врезал ему от души, насыщаясь отрывистыми криками, сменившими визг.

– Ах! Ах! – кричал помешанный, держась за голову.

Шунт ударил его по руке, вминая пальцы в висок. Мелькнули огни; патрульная машина катилась бесшумно, надеясь не спугнуть добычу воем сирены. Коллатераль обозначилась с предельной четкостью; Шунт выпустил молоток и шагнул на разметку. Краем глаза он видел себя, стоящего с испачканным молотком в руке над бьющимся в судорогах дураком. Машина резко затормозила, все дверцы распахнулись одновременно, посыпались люди. Шунт растерянно озирался, путешествуя взглядом между машиной и жертвой. Шунт похлопал себя по карманам: пусто. Испуганный сумасшедший попятился и скрылся в подворотне; Шунт подобрал свой чистый молоток и с отвращением спрятал.

«Шунт» был его литературный псевдоним – та же коллатераль, перемычка; псевдоним подсказал ему Слотченко, с которым они продолжали тесно общаться, уже на равных правах обслуживая клиентов в Доме писателей. В Доме офицеров на какой-то коллатерали обвалился потолок с лепными ангелами, и Шунту со Слотченко пришлось перейти на другое место работы.

Шунту исполнилось тридцать семь лет – для писателя возраст, который обязывает. Пора искать ствол; можно – секундантов и даже противника.

2

Идешь на улицу охотиться.

Добыча – строчка. Ради этой строчки настраиваешься, подбираешься, примиряешься с миром обманчивым примирением.

Выдернуть надо даже не строчку, а некую тему сродни музыкальной.

Закидываешь удочку, где вместо лески – струна, и начинаешь ловить.

Поймав, наматываешь эту струну потуже и спешишь домой, чтобы нанизать слова.

Вселенная не терпит, когда ее упорядочивают даже в такой малости, как строчка. Она обрушивает ведро гадости, но в этих помоях видны прожилки чего-то прекрасного – фруктового кефира, что ли, который уронили, расплющили, собрали и выбросили. Добродушно улыбаешься, показывая, что ничего не имеешь против. Мироздание отступает, пожимая плечами, успокаивается, отворачивается, возвращается к брошенному делу. Дело у него известное – энтропия.

Минут через десять начинает клевать. Вселенная зазевалась, подраспустила вожжи, и вот уже тащишь рыбину. В голове включается анохинский акцептор действия: вся дальнейшая последовательность событий проигрывается загодя, чтобы после на них не сбиваться.

Взбежал по лестнице, отворил дверь, скинул куртку, прошлепал за стол, выпустил тему, написал строчку. Слова в таких случаях всегда тут как тут, наготове.

Здесь-то, на стадии двери, и рвется струна. В дверях стоит помойное ведро. Его тебе поставили, чтобы ты его вынес не раздеваясь. Это не было предусмотрено, и бег захлебывается. Акцептор действия, поперхнувшись, разваливается на части. Энтропия, оказывается, нисколечко не дремала и не отворачивалась, а заползала с фланга.

Потом, конечно, садишься набивать строчку, и она набивается, но струна лопнула. Написанное ничем не выделяется из прочего текста.

Рукописи не горят, но истлевают в помойных ведрах, и надо искать управу на ведра.

Шунт пользуется коллатералью.

Он делает шаг в сторону и видит себя – досадующего, берущего ведро.

Он машет себе прощально и ступает на коллатераль. Оставшийся крутит башкой, гоня наваждение: он только что видел себя, машущего рукой.

Берет ведро и плетется по лестнице, тщетно стараясь удерживать, не пускать струну. На этой струне, однако, уже беззаботно наигрывает другой, ушедший на коллатераль. Коллатераль выводит в пустые комнаты, где нет ни ведра, ни домашних. В доме тихо и мирно, можно расположиться за столом и обстоятельно записать свои мысли.

Как правило, мысль истекает беспрепятственно. Ей уже ничто не мешает, ибо помойная коллатераль сменилась творческой, а та, где Шунт испытывал острейшее желание убить, вообще осталась далеко позади – или, напротив, катилась рядышком, неприметная. Никто не знает, как обстоит дело с этими шунтами: нечто далекое может обнаружиться по соседству и даже, как подозревал Шунт, явиться под видом возможного варианта при очередном обострении ситуации. Но с ним такого не случалось никогда. Во всяком случае, он не думал, что возвратился на покинутую дорогу хотя бы раз – нет, он узнал бы об этом сразу, его профессионально костенеющий позвоночник не посмел бы подвести его и подал бы сигнал.

Копились и проблемы, однако.

Все чаще хотелось убить, и тем слаще и проще выходили романы и повести. В них описывались простые и добрые люди, немного подлые временами, но без глубоких конфликтов, без неизменно омерзительной Шунту достоевщины. Происходили веселые полупроизводственные события, и повести часто зарождались во сне, так что Шунт просыпался иной раз, отплевываясь от сновидений. Во сне бывало гадко, но на бумаге получалось прилично, просто отлично. И это действительно неплохо печаталось, в этом Фартер был совершенно прав – он, кстати сказать, никогда не стригся у Шунта, предпочитая Слотченко, уже мудроватого стариковской мудростью.

И кто сказал, что люди во сне отдыхают? Сон выполняет важнейшую функцию знакомства с коллатералями. Во сне они, коллатерали, представали в ином обличье, алогичном и дьявольском. Шунт недоверчиво просыпался: кошмар сменялся покоем, и было ему естественнее заснуть через явь, ибо только она – при известном умении ею распорядиться – является временем отдыха и покоя. Возможно было, что во сне Создатель, предоставляя людям варианты жизненных странствий, пробует их, спящих, вилкой, словно пельмени – не готовы ли? Ибо лепил их по-сибирски сурово. Ну, поваритесь еще, добавим специй…

Нарождался и новый невроз: жадность к пустым местам, охота до свободных пространств. Шунту мерещилось, что у него крадут возможности. Намедни, в метро, он встал, и на его место сразу уселся кто-то другой, и это его разозлило, потому что умалило до молекулы, которых много: стоит сдвинуться одной, как на покинутое место заступает другая. Ему хотелось, чтобы место отныне пустовало всегда, и ради этого можно было его изрезать ножом – либо само сиденье, либо нового пассажира.

3

В парикмахерском мастерстве, еще на коллатерали Мотвина, Свирида, как уже было сказано, наставлял Слотченко. Будущий Шунт пользовался исключительно личными ножницами, которые некогда выдал ему Николай Володьевич.

Слотченко, встречая его, приосанивался с непоправимым благородством во всей манере. У Свирида пробивалась ранняя борода, и на каком-то этапе Слотченко доверил ему обриться самостоятельно. Свирид весь избрился, он получил несмываемое удовольствие. При этом он, благо брал уроки у Мотвина, уже не выносил никакой остроты помимо ножничной.

Парикмахерское ученичество шло бойчее и ловчее, чем странственное.

Он быстро превзошел учителя, но Николай Володьевич крайне ревниво относился к бритью и стрижке; случалось, что он и вовсе не допускал Свирида к клиенту. Но вот, уже окончательно сменив военный френч на цивильное платье, уже навсегда переместившись в Дом писателя, Слотченко, по нарастающей слабости зрения, стал нуждаться в расторопном сменщике-напарнике. И он все чаще доверял Свириду – теперь уже Шунту – подстричь кого-нибудь не особенно сложного, преимущественно лысого.

Писатели, оказавшись в парикмахерском кресле, эти самсоны, не знающие лиха, обнаруживали удивительную болтливость и разглагольствовали обо всем на свете.

Некий, будучи целиком в мыле, вещал:

– Возьмите хотя бы тургеневский «Дым» с его рассуждениями о причинах ненависти к Западу и в то же время – преклонения перед Западом. Все дело в русской замкнутости и допетровской отгороженности от мира – а там, в мире, оказывается, и газеты, и книги, и корабли. Отсюда и мучительные рассуждения о судьбе и месте России среди всего этого изобилия, общие места, растерянный поиск идентичности. – Подстригаемый, осведомлявший карательно-влиятельные круги, имел доступ к запрещенной литературе и мог оперировать диковинными для советского человека терминами. – Она как пень в муравейнике.

Столетиями прела какая-то непонятная и впоследствии спесивая духовность. Вполне явившаяся миру в семнадцатом году, а вовсе не уничтоженная тогда же, заметьте. Вопреки наветам врагов…

Слотченко, насвистывая ножницами, увлеченно поддакивал, а когда надушенный клиент удалялся, подбирал с пола упавшую прядь и передавал Свириду.

– Зачем мне это? – брезгливо спрашивал Шунт при виде очередного локона с примесью седины.

– Ты знаешь, кто это был? – строго и тихо отзывался вопросом Слотченко. – Ты забываешь, зачем ты здесь. – И он назвал блистательную фамилию, почти растворившуюся в хвалебных воскурениях.

– Сохрани этот локон. Сохраняй их все – ты же писатель, а в локонах

– сила. Построй себе Ноев ковчег, построй парик, он пригодится тебе, когда начнется мор… Бери все локоны, чистые и нечистые, от каждой твари…

Свирид съеживался под халатом, брал локон двумя пальцами, опускал в карман.

– А когда наступит мор? – спрашивал он, обмирая от сладкого ужаса.

– Когда-нибудь он непременно наступит. – И Слотченко вдруг делал несвойственное ему печальное лицо. – На последней коллатерали… Да что на последней – он уже наступил, он и не прекращался никогда.

От дальнейших разъяснений Николай Володьевич отказывался. Тут входил новый посетитель, который, оказывается, читал в предбаннике газету и слышал провокационные откровения первого господина. Разговор возобновлялся:

– При Петре произошла актуализация комплекса неполноценности, усугубленная традициями многовекового рабства и холопства…

Это тоже был непростой человек, сильно пишущий.

Приходил третий, так что после второго едва успевали подмести пол.

Выяснялось, что прибыл буддист-тунеядец, которому не раз угрожали исключением отовсюду. Его заматывали в простыню, намыливали череп.

– Сотворив человека, – без предисловий начинал буддист, получивший какую-никакую трибуну, – Бог вступил с ним в субъектно-объектные отношения. Таким вот образом и сотворив. А потому и человек неизбежно, в смысле проекции божественности вовне, предается тем же самым отношениям. Мир вокруг равен Богу и равен человеку, и это проекция.

(А бритва скребла ему голову и сочно чиркала.)

– Что же внутри, когда такие проекции? Главная беда человека не в различении добра и зла, а различение вообще как аморфный способ мышления. Непросветленность неотделима от просветленности, а потому тоже хороша. И увидел Бог, что это хорошо, ибо то был Он сам. Ничего плохого нет, потому что больше нет вообще ничего. Вся беда – опять в разделении на хорошее и плохое. Увидел Бог, что это плохо, – так тоже можно было сказать. Это только слова для человека, субъективно различающего объекты…

– Горстями бери, как песок, – шептал Николай Володьевич.

Горстями не получалось, только щепотью. Буддист сидел насупленный.

От него и вправду исходила тугая, непонятная сила.

Потом появлялся поэт. Он мешал стрижке, поминутно хватая себя за лоб.

– Давеча сложилось… кое-что. Представьте – ночью. Я раньше думал, что это для красного словца похваляются, будто ночью снизошло какое-то озарение. И вот пожалуйста. «Люди – одушья далеких планет, которых планет уже больше и нет». Я сразу записал на папиросной коробке, чтобы не забыть… как Маяковский, по-моему, когда ему явилась во сне строчка про «единственную ногу»…

– Как? Как? – извивался Слотченко, орудуя ножницами. – Одушья? Я не ослышался?

Старик печально вздыхал, когда-то давным-давно он сочинял стихи для детей.

Следующий клиентвидел Христа Распятого даже в куриной тушке – и с точки зрения верующего человека был прав. Господствующая идеология вынуждала его помалкивать, и он помалкивал, но в парикмахерской барьеры рушились, наступал момент истины. Болтливый сочинитель бормотал:

– Когда религия с презрением к житейскому еще и насаждается сверху, то под такой шапкой Мономаха расцветают совершенные чудеса, питаемые природным, неистребленным язычеством. Христианство лизнуло нас, лизнул фрейдизм, лизнул капитализм, а вот коммунизм присосался, пришелся ко двору. Утопии разрабатывали на Западе, но там их никто и никому не дал воплотить. Вместо этого – Декларация независимости, билль о правах, британский парламентаризм. А мы подобрали эти утопии, как Рюриков…

Ножницы щелкали, локоны кружились, как опадающая листва.

– Ладь себе парик, – не уставал повторять Слотченко, пока не сменилась Мотвинова коллатераль – тогда не стало и Слотченко.

Шунт продолжил работать парикмахером при Доме писателя; к нему привыкли, его полюбили за то, что у них, писателей, даже парикмахер

– писатель, и далеко не последний; с ним делились сокровенным и никогда не забывали погрозить пальцем: смотри не пиши этого! Он улыбался и отшучивался; чужих тайн Шунт никогда не выдавал и вообще старался не трогать коллег, не выводил их в своих сочинениях.

4

Литератора Быканова Шунт убил четырьмя ударами кухонного ножа – сразу двух ножей – лишь потому, что тот ему до смерти надоел.

Прирезал себе, понятно, локонов; Быканов отчаянно раздражал, временами – бесил Шунта своим высокомерием, барством, противоестественным эстетством.

– Вот кусок колбасы, и я его ем, и это не эксклюзивно, – посмеивался над собой Быканов, закусывая в буфете: помимо прочего он обладал отвратительной привычкой посмеиваться над собой, как будто это наделяло его правом уничижать других. Писания его – временами довольно изящные – были многословны и полнились парадоксами.

Запивая бутерброд пивом, он замечал:

– Люди в своей массе глупы, но умнее, чем хотелось бы. Моральный императив против орального автоматизма, и наоборот. Кант, защищаясь от дьявола, очертил своей философией магический круг… Идеализм – тоже дьявольщина, противная жизни. Изнанка Платона с его любовью к древним мужам: сойдись со старцем, чей бледный кал не издает запаха…

Не унимался, лопотал себе дальше:

– Человек – пузырь на воде. Та же вода, но индивидуализированная.

Он имел мнение обо всем, что попадалось ему на глаза. Если он с видом знатока раскатывал в широком бокале каплю вина, то водно-пузырная тема получала развитие:

– Качество напитка зависит от пространственной организации емкости.

Шунт испытывал тошноту при виде этого гривастого, очкастого, насмешливого человека в поношенном пиджаке, кабинетного писаки разночинного вида. Одновременно у него чесались руки при взгляде на пышную шевелюру сочинителя.

Рассуждая о судьбах литературы и произведений самого, собственно говоря, Шунта, Быканов ненатурально вздыхал:

– В конце концов, любой трюизм – полуправда… Когда начнется повальный мор, трюизмы спасут положение. Это время придет, литературы не станет.

Услышав о море, Шунт сразу решил, что Быканову что-то известно – возможно, даже о коллатералях. Поэтому он велел себе не откладывать убийства и не подвергать себя ненужному риску. Возможно, это был момент сумасшествия, параноидного страха, потому что Быканов навряд ли, зная о деяниях Шунта, вздумал бы его пасти, ходить к нему стричься, вести отвлеченные беседы – не сыщик же он и не садист.

Однако он резал Быканова, орудуя ножами в лучших традициях цирюльнического искусства: разрезал лицо, отстриг голову. Вымыл руки и спокойно вызвал милицию, благо коллатераль уже струилась в пяти шагах. Ежи и снежинки с годами расплющились и выстроились в сеть дорог, поближе и подальше, переплетающихся, пересекающихся, с редкими эстакадами. Он знал, что во многих мирах по его кровавым следам торопятся сотни сыщиков и часто преуспевают, а в иных краях ему выдирали клещами зубы и жгли паяльными лампами. Он не жалел себя, как вообще не жалел своего «я» в других воплощениях и жизнях; правда, о тех не сохранялось воспоминаний, а здесь они были и жили, однако нигде не болело и не жгло.

Он писал длинный роман о задушевных призраках, беседах со старым Мастером и всегда держал рукопись при себе, забирал ее с коллатерали на коллатераль. И Мастер, давно покойный писатель в парике, всегда бывал мудрым и благодарным собеседником, но и себе Шунт, исписывая страницы, казался ничуть не хуже.

Он и сам позволял себе снисходительные шутки, подобающие мэтру, – как будто барин-импотент пощипывает горничную. Он якобы мечтал быть похороненным в Вырице – ах! снова Вырица, опять экривэн… хотя экривэн похоронен в Швейцарии, но в том-то и шутка…

5

Выходя на охоту, Шунт и сам не знал заранее, на кого поднимает ружье – на строчку ли, на человека. Иногда позволяя себе философствовать, он припоминал слова о том, что все люди являются строчками в Божьей книге.

И парик разрастался.

Слотченко не было, но Шунт оставался парикмахером, и дома, в запертом на ключ отцовском столе, у него хранилась странная лысоватая шапочка с разноцветными прядями, локонами и кудрями, как будто пораженная сифилисом, когда волосы выпадают целыми гнездами.

Шунт наклеивал локоны особым стойким клеем и внимательно следил, чтобы в волосах не завелись черви или насекомые; такое было возможно, ибо временами – разделывая, к примеру, Быканова, – ему приходилось стричь с мясом, а мясо – отменная питательная среда.

Давным-давно, еще ребенком Свиридом, он ненароком прищемил котенку хвост и отхватил самый кончик. Котенка было ужасно жаль, и Свирид спрятал клочок в кошелечек, на вечную память. Спустя много лет, испытывая прилив сентиментальности, он расстегнул кошелечек и отпрянул, ибо изнутри поднялся, извиваясь, огромный полосатый червь.

Шунт научился пользоваться ножницами не только в родной парикмахерской, но в и других местах; он постоянно носил их с собой.

Бывало, он дружески приобнимал за рюмкой водки каких-нибудь полутоварищей – например, писателей Мутьяненко и Плечевого; те, горя нетерпением, слушали тост и не замечали происходящего на затылке.

На многих коллатералях у него оставались семьи той или иной численности; он был жаден до женщин, но и тут предпочитал налаживать оптимальные условия. Выбирал незнакомку и следовал за нею, щурясь на многочисленные трассы, где шла такая же, иногда – не совсем: с кавалером, с собачкой, с коляской, с сигаретой. Наконец, Шунт совершал переход и обычно не ошибался, его расчет оказывался наилучшим. История заканчивалась либо интрижкой, либо браком; случалось, что семьи следовали за ним на новые коллатерали, но часто бывало и так, что он вновь оказывался холост.

Острота, которую он не терпел ни в жизни, ни в книгах, требовала выхода и рвалась наружу, и так из Шунта вылепливался маньяк, гроза городских парков и лесополос. Он действовал ножницами, не брезгуя никем; в милицейских и полицейских папках накапливались ужасные фотографии: изуродованные, насаженные на ножницы дети; старики и старухи с перерезанными сухожилиями, которых смерть застигала, когда они беспомощно ползли по тропе к свету; выпотрошенные женщины и мужчины с отрезанными гениталиями; все это явно подвергалось глумлению и частичному пожиранию; вокруг трупов обнаруживались многочисленные следы, всегда одни и те же: по ним выходило, что оборотень отплясывал танец и, вероятно, торжествующе выл. Объективно грубая, но субъективно изощренная процедура.

Истинной бедой Шунта была его богатая фантазия. В детские годы он был отчаянно напуган вещами, которые еще только могут случиться, – напуган до того, что ему становилось легче, когда они осуществлялись на деле, хотя это могло показаться слишком странным и запутанным: он же бежал! он все время бежал от ужаса, желая ужаса и распространяя его. Он мог бы довериться бумаге, но этого было мало, это было понарошку. Шунт был не тем писателем, который в состоянии создавать полноценные миры. Он, разумеется, прославился бы как один из мрачнейших авторов современности, и приходилось учитывать, что этого не приветствовали ни на одной коллатерали. И уж тем более в нем не было бунтарства для потрясения умов, которые щелкают и перекатываются разноцветными горошинами в бараньих черепах.

Сбросив излишек страшного, Шунт делал шаг и оказывался не у дел, между тем как где-то и кто-то ловил его, судил, казнил.

Лишь одно обстоятельство по-настоящему беспокоило Шунта: он старел, и коллатералей становилось все меньше. Возможно, эти процессы были связаны; возможно, что нет. Его уже не окружали залитые огнями шоссе, свойственные мегаполисам; ему все чаще приходилось довольствоваться парковыми дорожками, лесными тропинками, разбитыми тротуарами. Он начинал опасаться, что лишается силы, сила же, как учил его Слотченко, содержится в волосах, а потому он стриг и стриг с утроенной силой, и парик его постепенно густел, тогда как плешь на темени самого Шунта все увеличивалась. Но он не сомневался, что настанет день, когда он наденет этот парик и выйдет, возможно, на последнюю коллатераль – уже гениальным и заслуженным.

Изготовление парика оказывалось, однако, не таким безобидным занятием, ибо многих писателей на многих коллатералях и в самом деле постигал некий мор: они стрелялись, вешались, спивались; их ссылали в лагеря, их покидало вдохновение, и они исписывались вчистую; их переставали печатать и запрещали, вынуждая бежать за границу. Шунт и сам теперь видел, что мор уже давно начался, а сам он отчасти – не следует и о других забывать – является разносчиком этой чумы.

Гуляющие по коллатералям и имеющие власть, конечно же, продолжали существовать и в собственных целях выхаживали невосприимчивое к высокому слову стадо. Но Шунт больше ни разу не встретил себе подобных и не стремился к этому; ему было довольно себя.

6

Однажды он здорово влип: его остановила милиция, вдруг пожелавшая проверить документы. Шунта давно занимал вопрос: с какой ритмичностью возникает в милиционерах это желание, редуцированное до физиологического; есть ли здесь какая-то система, предустановленный ритм, или процесс подобен ерофеевской икоте и протекает стихийно?

Наружность Шунта не объясняла намерения проверять у него документы: человек как человек, ничем не подозрительный даже в своем чудаковатом парике (парик был почти готов, и Шунт уже надевал его, все чаще и чаще).

Милиционеров было двое, один из них знал. Шунт прочел узнавание в его карих серьезных глазах: мальчишка, вчерашний курсант, еще не испорченный системой. И он узнал Шунта, потому что тоже умел ходить по путям и кое-что повидал. Он даже будто бы вспомнился и самому Шунту: когда-то и где-то этот мальчишка спешил, вызванный очевидцами убийства. И там, где это происходило, Шунта задержали, но парень знает, насколько оно маловажно, это далекое отсюда задержание.

Поблизости наметилась спасительная трасса, но Шунт не решался бежать: мальчишке ничего не стоило перепрыгнуть следом и продолжить погоню. Его напарнику – вряд ли, такое совпадение было бы уже чрезвычайным, но парень в пылу преследования не заметил бы его исчезновения. Впрочем – почему чрезвычайным? Вполне возможно, что власти, имеющие доступ к коллатералям, готовили специальные отряды умельцев, отбирая юные таланты, как некогда отобрали самого Шунта.

Оставалось одно – убивать.

Сегодня у Шунта не было настроения проливать кровь – вернее, не было вдохновения. Кровопролитие было писательством по существу, в его форме осуществлялась цензура, и неприемлемые вещи не допускались на страницы книг. Уайльд был прав, когда говорил, что жизнь есть копия искусства. Но искусство требует вдохновения, сейчас же у Шунта оставалось одно мастерство. Ножницы хранились во внутреннем кармане пиджака, вместе с документами. Шунт твердо решил бить кареглазого, ибо надеялся, что специальных подразделений все-таки нет и что напарник за ним не угонится. Быстрое движение – и милиционер закричал, закрывая лицо ладонями, из-под которых потоками хлынула кровь.

– Стреляй! – закричал он требовательно. – Стреляй, не давай ему сделать ни шагу!

Напарник, слишком растерянный, чтобы действовать вдумчиво и толково, даже не прикоснулся к кобуре, а начал бессмысленно свистеть. Он с ужасом смотрел на красные ножницы, которые Шунт неспешно, как в замедленной съемке, погружал обратно в карман. Потом Шунт бросился наутек, и только тогда милиционер потянулся к оружию, но первый выстрел, который он сделал, был произведен в воздух – так велела инструкция, а второй тоже пришелся в воздух, ибо цель растаяла, подобно дымному облачку.

…Отдуваясь, Шунт шагал по коллатерали и поминутно оглядывался. Вот незадача! Сколько же их было всего, путей отступления? Не замедляя шага, он начал загибать пальцы. Три – это точно. Четыре?.. Может быть, даже пять… что-то маячило, скрывалось за пеленой. Но это совсем не дело – четыре ли, пять, когда прежде бывало за сотню!

Он шел озабоченный и даже не пытался понять, куда попал. Что-то родное и близкое, он чуял печенкой. Разберемся.

Часть третья

Ледяной дом

1

Шунт гнался за последней жертвой. Коллатераль осталась одна, последняя в его жизни: заснеженная, чуть подсвеченная фонарями, она чернела одесную. Других не было, миры неуклонно сливались, слипались и костенели. Шунту мешали бежать папки с опубликованными и неопубликованными рукописями, полная авоська. Шунт полагал, что при таком развитии обстоятельств он обязан захватить с собой единственное достояние. В наружном кармане пальто покоился парик, во внутреннем – документы, в перчатках сверкали ножницы. Девица с богатыми русыми косами бежала изо всех сил, и шестидесятилетнему Шунту приходилось нелегко: одышка, больные ноги, натруженная в парикмахерско-писательском деле спина. Он догнал ее примерно на двухсотом прыжке, и та зарылась лицом в снег. Перво-наперво Шунт срезал косы; затем, не думая уже об изнасиловании, от которого прежде ни за что бы не отказался, вонзил разведенные лезвия под румяные щеки.

Парик, как мы сказали, был почти достроен, и Шунт взял от девицы самого красного, с кровью, откуда погуще. Он засветился, за ним гнались, какие-то ротозеи со станции его засекли и вызвали подмогу.

Это было смешно, когда до спасения подать рукой; Шунт быстро затолкал куски кос в карман, перевернул тело, ударил ножницами в остановившиеся глаза.

Писательство – великая страсть, которую не стоит держать в узде; это энергия, и если ее долго сдерживать, она приводит к таким вот плачевным результатам.

Издалека доносились крики, снежный скрип; промелькнула растревоженная белка. «Крыса какая-то», – подумал Шунт. Все. Он уже в возрасте, ему пора на покой. Пускай не будет больше коллатералей.

Обессиленный Шунт не стал подниматься на ноги и кулем скатился с трупа в придорожную канаву. Тонкая наледь треснула, и он вымок; опасаясь за документы и рукописи, Шунт начал выкарабкиваться на трассу.

– Попался, урод! – кричали за спиной, и Шунт знал, что это его сейчас догнали, заломали и, может быть, уже убивают кольями, то есть линчуют. Вопли, похожие на рычание, слабели и глохли; Шунт выпрямился.

Последняя коллатераль лежала перед ним безнадежной лентой подмороженного асфальта. Местность почти не изменилась, и время года стояло такое же: поздний октябрь. Можно было надеяться, что и станция не отъехала далеко – так оно и вышло; Шунт добрался до нее за четверть часа. Бросил взгляд на огромные станционные часы – игрушку, свалившуюся с елки для великанов: половина десятого.

Разумеется, вечера, ибо – темно; пассажиров немного, они уныло разбрелись по платформе. Угрозы нет, она не чувствовалась, но хоть бы и ощутилась? Он использовал свою последнюю возможность. Шунт сунул руку в карман и стиснул парик.

Этот парик, если пристально рассматривать его на свету, был не то чтобы страшен, но гадок. В нем перемешались поэзия, проза, критика и драматургия, множество стилей и направлений. Перед наклеиванием Шунт ровнял локоны, но все равно получилось что-то всклокоченное и неухоженное, какая-то собачья шкура. Иногда парик напоминал ему окровавленный клок, выкушенный из шкуры сказочного зверя, особенностью которого, как явствует из алхимических книг, является многообразие цветов, равно как и предпочтение проживать в преданиях и легендах. Шунт удержался от искушения подойти поближе к фонарю и рассмотреть парик; он стал исследовать карманы дальше, нащупал ножницы и в какой-то момент испытал желание забросить их в снег, потому что больше они уже не понадобятся, однако сдержал себя, решил оставить на память. Теперь документы: с ними все было в полном порядке – членский билет писательской организации, пенсионная книжка, паспорт с прежней пропиской. Перемещаясь с коллатерали на коллатераль, Шунт никогда не оказывался бездомным, у него неизменно обнаруживалось вполне обустроенное жилище, чаще всего – с налаженным бытом и семьей.

Подошел поезд. Шунт забыл купить билет и, недовольный собой, уселся поближе к окну, где грела печка. Контролеры объявились мгновенно.

– Штраф, – равнодушно пожал плечами самый матерый.

– Сколько? – осторожно спросил Шунт, не знавший пока местных порядков.

Сумма, которую ему назвали, ошеломила его.

«Что же это за деньги такие?» – подумал Шунт. Не иначе как здесь состоялась денежная реформа. Такое уже бывало с ним, и он достаточно быстро приспосабливался к режиму – надеялся остаться состоятельным человеком и нынче.

Подступило, однако, чувство опасности, но коллатералей не было. Мир вытянулся в латинскую букву I с невидимой точкой в конце – а может быть, в Т, с перекладиной-тупиком.

Деньги нашлись в бумажнике, которого Шунт в ожидании поезда не осматривал. Купюры очень крупного достоинства; расплатившись, Шунт увидел, что пострадал, но не слишком сильно.

Он благополучно добрался до дома, на набережную; его встречала семья – буднично, ни о чем не расспрашивая. Семья – сильно сказано; встречала жена, дети давно выросли и разъехались кто куда.

Он попытался разобраться в обстановке: действительно, здесь многое изменилось – коммунисты ушли, накопления сгорели, но он все еще оставался членом Союза писателей, чуть ли не живым классиком, и все, оказывается, успели привыкнуть к его чудаковатому пестрому парику, так что жена даже спросила, куда вдруг подевалась эта знаменитая вещь.

– Голова вспотела, – ответил Шунт; сморозил глупость, ибо мороз сполна выдавал его ложь, но дальнейших расспросов не последовало, и Шунт удалился в свой кабинет, где все показалось ему привычным и уютным.

Вошла жена, она держала в руках ножницы, которые обнаружила, когда чистила пальто.

– Ты что, работу нашел? – спросила она недоуменно. – Снова парикмахером берут?

Шунт изобразил удивление, смекая про себя, что парикмахером уже не работает. Но работал. Он пожал плечами.

– Черт их знает, как они там оказались. Положил, наверное, по старой привычке.

Жена посмотрела на него подозрительно. Ей подумалось, что супруг не в себе – не грозит ли ему удар? Возраст обязывает к бдительности…

– Маразм наступает, – бодро утешил ее Шунт. – Захочу что-то сделать – и забуду, что хотел. А то иной раз напишу что-то, потом гляжу – и сам не понимаю: к чему это?

Побродив по дому, он выяснил, что жилище его лишилось многих признаков изобилия и достатка.

– Тебе звонил Тронголов, – сказала жена.

Так, замечательно. Предстояло выяснить, что это за птица.

– Ты не в том положении, чтобы кочевряжиться, – продолжила супруга, и Шунт понял, какая она нудная, отвратительная, старая.

– Думаешь и дальше ходить в присутственное место? – язвительно спросила жена. – О Литераторских мостках мечтаешь? Будут тебе Литераторские мостки… Только до них еще надо дожить, чтобы помереть, а в доме жрать нечего.

Он ходит в присутственное место? Ну да. Так у них было принято называть редакцию почтенного и толстого журнала. Шунт занимал там должность заместителя главного редактора, «работал с рукописями»…

Новый мир просачивался в него все глубже, и вот ему открылось, что журнал еле дышит и вскорости сдохнет совсем, что никто его не читает и вообще журналы давно не в чести, а вся литература поражена проказой. Люди читают запоем, но люди читают – что? Кто такой Тронголов, на что он должен согласиться?

2

Шунт обратил внимание на странное поведение светофоров: многие из них одновременно горели желтым и красным огнями. И раньше так было, подумал он, вспоминая былые коллатерали. «Если вдуматься, то это очень символично для нашего государства: нельзя, но попробуй…»

Тронголову было наплевать на любые цвета. Он гнал свой «бумер» так, что Шунт, сидевший на переднем сиденье, непроизвольно вжимался в кресло, а с заднего сиденья ему жарко дышала в затылок немецкая овчарка, любимица Тронголова, – Альма, конечно, мудрить не приходится. Шунт порадовался незатейливой фантазии хозяина.

– Альма, – сыто урчал Тронголов, все прибавляя и прибавляя скорость. – Альма – хорошая девочка, сиди спокойно. В нее стреляли, представляете? – Он повернулся к Шунту. – Это мне было предупреждение. Ошиблись, однако, сволочи…

Шунт вежливо хмыкнул и огладил себе парик. Телохранитель, тоже сидевший сзади, дежурным жестом потрепал Альму по холке.

Тронголов оказался из тех, кого в последние годы стали именовать новыми русскими. У него было дело, и не одно; он держал банк, и не один. Лицо, огромное до уродства: губы, подбородок, да и язык был великоват – чувствовалось, как ему тесно во рту, как медленно он ворочается. Бритый череп, огромные кисти и ступни, малиновый пиджак, толстенные кольца и броские перстни.

Шунт помнил, как этот господин впервые появился в редакции журнала и спросил непосредственно Шунта.

– Я ко многим знаменитым ходил, – заявил он без обиняков. – Они старые все, пердуны полнейшие, нос задирают. А вы помоложе. Имя у вас тоже громкое.

Он предложил Шунту должность придворного летописца, а заодно – хроникера, тамады и просто изготовителя чтива, которое было бы доступно уму этого неизвестно откуда народившегося урода. Шунт слушал развязное предложение молча, перебирая затупленные карандаши – этим? Или этим, в глаз, и в ухо, и в горло? Невозможное дело: бежать было некуда. Тронголов грохотал в абсолютной тишине, редакцию выкосил мор, но не тот, когда свозят на санках по льду и хоронят в братской могиле, а тот, при котором сохраняется видимость пиджачной жизни, подтачиваемой изнутри миллиардом жуков.

– А волосы у вас свои? – вдруг поинтересовался Тронголов.

Шунт покраснел. Тронголов оглушительно расхохотался. Глаза у него выпучились, живот провис между колен и мерно колебался; телохранитель, топтавшийся рядом, позволил себе солидарную улыбочку.

– Четыреста баксов буду платить, – продолжил бизнесмен. – Мало будет – добавлю. Плюс полный пансион. Поселитесь у меня, ни в чем отказа не будет…

– А это зачем же? – не понял Шунт.

Тронголов удивленно развел руками: – Как же вы мне напишете хронику, если будете где-то болтаться?

Баба, что ли, не отпустит? Везите и бабу, места хватит… У меня знаете, какие хоромы?

Они как раз и направлялись за город полюбоваться хоромами Тронголова, ибо Шунт уже принял решение – вымученное, вынужденное, подлое. Суммы, предложенной Тронголовым, ему не дали бы нигде; книг его, теплых и мягких, с печатью стариковской мудрости, никто не хотел читать и не собирался печатать. Барину понадобился домашний писатель, и барин его получит; он будет вроде как тискать барину-пахану романы, как это заведено на зоне. Барин уже обзавелся собственным гимном и собственным флагом; в забытой Богом кузнице, которую Тронголов озолотил и возродил, ему выковали герб; ему уже вырубили памятник и прикупили место на кладбище, где хоронят великих. Барину выстроили дворец – и вот уже Шунт убеждался, что да, это именно дворец, с башнями и бойницами, с балюстрадами-анфиладами, за кирпичным забором под электрическим током, под охраной пятерых автоматчиков, с конюшней и псарней…

– Охота, рыбалка! – гудел Тронголов. – Что ты сомневаешься – много ли ты наловишь да настреляешь в своей халабуде?

Переход на «ты» состоялся у него плавно, естественно, и он немедленно испытал облегчение: ему стало легче выговаривать слова, и речь его несколько ускорилась.

Шунт думал о товарищах по литературному цеху, пыльных и некогда выстриженных, не нужных никому, с романами-воспоминаниями о Петербурге и Москве, с покойницкими стихами, с бредовыми критическими статьями, интересовавшими только авторов; он обонял в воображении редакционные коридоры, где пахло временем-нафталином.

Парик прирастал к его черепу, и Шунт иногда сравнивал его с репейником.

Жить надо, жить все равно придется – хотя бы и так. Ну, возьмется он, согласится, напишет этому бугаю биографию да десяток романов о братве.

Одни считают, что не важно, о чем писать, главное – как. Другие думают наоборот. Вся штука в том, что «как» перетекает в «о чем», а наоборот – нет. Тема диктует выбор стиля, если есть из чего выбирать. Стиль диктует тему автоматически.

Шунт приосанился, и Тронголов заметил это.

– Очень тебя попрошу… – Казалось, он вымаливает себе новую игрушку-автомобильчик. – Я солидный человек, конкретный и правильный, и у меня все должно быть путем. Люди вокруг меня тоже должны быть солидные… Я могу и не тыкать, – спохватился он вдруг, – это же я от смущения, что ли… Мы ваши книжки еще пацанами читали…

Шунт раздулся окончательно. Последний довод сразил его наповал.

3

По прибытии во дворец Шунта немедленно перезнакомили с челядью и сделали это так, что даже переборщили в намерении обозначить его превосходство. Тронголов, шагая из зала в зал, возбужденно размахивал руками и кривился, когда натыкался на очередного охранника, горничную или массажиста. Никаких, понятное дело, имен и отчеств; Альма следовала за ним, цокая когтями по сверкающему паркету. Тронголов поминутно останавливался и цедил сквозь зубы, обращаясь к холопу и кося глазом на Шунта: «Это пис-с-с-с-сателллль… понятно? Ты в теме? Ты должен прикинуться ветошью, когда увидишь, что он идет…»

Шунт нервно оглаживал парик. Он всегда любил почести и жаждал их, с удовольствием принимал всевозможные награды и грамоты, удостаивался премий и званий, не брезговал председательствовать на ведомственных литературных толковищах. Но здесь было нечто иное. Возможно, его неловкость была вызвана тем, что он не был первым, ведущим писателем современности, живым классиком? Но он и раньше почти никогда не бывал первым, однако же получал удовольствие, когда его чествовали.

В чем же дело?

Тронголов отвел Шунта в его личную комнату, обустроенную на манер лаборатории средневекового звездочета с безнадежным слабоумием. Из пояснений хозяина выяснилось, что писатель («Или ученый», – обронил Тронголов) был запланирован еще на стадии проектирования.

– Кабинет, можно сказать, дожидался вас, – улыбнулся Тронголов, от чего его огромный хоботообразный нос незначительно шевельнулся.

Шунт безмолвно оглядывал постель под балдахином, выведенную в потолочное отверстие подзорную трубу, антикварный глобус без Австралии и рядом такой же, но уже лунный; аптекарские весы, стопки бумаги, чернильницы с торчащими гусиными перьями, непонятные инструменты – астролябии и секстанты; морские атласы, чучела – клыкастые и рогатые головы, заспиртованного уродца, очень большие и неудобные кресла с завитушками. Колбы, реторты, ступки; чесночные грозди, повешенные на гвоздик, какие-то исполинские, полуистлевшие книги. Он раскрыл одну наугад: латынь.

– Как тебе декорация, писатель? – довольно осведомился Тронголов. – Ты не подумай, я же понимаю, что тебе впадлу писать от руки пером…

Он полез под столик неизвестно какой эпохи, вытащил ноутбук.

– Тут все сделано по последнему слову техники!

Тронголов подмигнул и повернул некий рычаг; одеяло на кровати вздыбилось и съехало, явив очередное чучело: крокодила, который приоткрыл пасть и начал делать медленные возвратно-поступательные движения. Зубы у крокодила были сточены. Кабинет наполнился хозяйским хохотом.

– Сюрприз! – восторгался Тронголов. – Это тебе для забавы, когда жена надоест…

Шунт решил, что с него достаточно.

– Я бы хотел как можно скорее приступить к выполнению моих непосредственных обязанностей, – сказал он чопорно. – Мне не вполне удобно пребывать в обстановке роскоши, не заслужив на это права.

– А выпить и закусить? – искренне расстроился Тронголов. – Нет, брат писатель, больно ты деловой! Я люблю деловых, но если деловой не будет расслабляться, он быстро сгорит… – Он ударил себя по лбу. – Да ты сразу и начнешь! Не отходя от кассы! Будешь описывать, как мы с друзьями отдыхаем. Типа вступления – ну, что я тебе объясняю. А дальше все уже серьезно: глава первая. О том, как Тронголов открыл свой первый видеосалон…

У Шунта отчаянно чесалась голова, и он украдкой подсовывал пальцы под парик, раздирая кожу в кровь. Он сильно сомневался, что его старуха («Да-да, старуха», – повторил он про себя неприязненно) захочет переезжать в замок. Дальнейшее показало, что он не ошибся, она действительно отказалась, заявив с истерическим смешком, что отправлялись же раньше люди на заработки, на промысел, да и сейчас отправляются, а жены их дожидаются в теремах…

Хорошо, думал Шунт, шагая за Тронголовым в обеденный зал. Я напишу тебе, быдлу, все, что тебе захочется; куда же деваться, когда приходит время писать не для людей, а для свиней… мы напишем и для свиней, и всякое чмо будет хавать эту продукцию со сладострастным мычанием. Я выставлю вас, распальцованных скотов, такими, какие вы есть (Шунт, повторимся, очень быстро осваивался на коллатералях и моментально впитывал целые лексические пласты), но вы этого не поймете и не заметите по недостатку ума… Я со смеху буду покатываться, занимаясь вашей убогой историографией, я застебу вас, – прилетело словечко, – в дым и мат, а вы так и будете похаживать, порыгивать да попердывать, важные и крутые, конкретные…

Тронголов, даже не присаживаясь за стол, налил себе полный фужер водки, опрокинул, выдохнул.

– Уже можно начинать записывать? – с тончайшей язвительностью осведомился Шунт.

Тот сумрачно посмотрел на Шунта.

– Давай валяй, – выдавил он наконец.

4

Первая глава была построена к утру: Шунту не спалось – он переел, да и выпил лишку. Попробуй не выпить! – в спаивании окружающих Тронголов отличался поистине петровскими замашками. Строить в этой главе, собственно говоря, было совершенно нечего. Шунт просто исправно записывал разнузданные речи, которые велись за столом, – все эти смутные взрыкивания, все эти дикие вопли, и только иногда осведомлялся шепотом насчет персоны, которой в данный момент внимал: что за личность? кем записать?

Он даже не поленился вставить в написанное рассказанные анекдоты.

Чем они были глупее, тем злее становилось чувство, крепнувшее в Шунте.

Тронголов, когда Шунт явился к нему с распечаткой, опохмелялся. Он сидел-покачивался в плетеном кресле, одетый в халат и полосатые трусы до колен.

Шунт отказался от предложенной рюмки, и хозяин махнул рукой.

– Излагай, – велел он сурово, ибо всерьез опасался, что чертов писатель вынудит его напрягать расползающиеся мозги. Но когда тот приступил к чтению, с Тронголовым случилась неподдельная истерика.

Он подался вперед, он колотил себя по коленям, он непристойно ржал и в какой-то момент оглушительно пернул – между прочим, незамедлительно извинившись.

– Игореха так сказал? – переспрашивал он. – Повтори! Во дает, а?

Шунт монотонно прочел сказанное Игорехой, а когда дошел до Вована, который наблевал в собственную дорожную сумку, Тронголов остановил его, вскочил и пошел по дому собирать еще не очухавшихся гостей. Он собрал их всех все в том же обеденном зале и заставил Шунта читать с самого начала. Кто-то недовольно мычал, кто-то хихикал, кто-то развязно протестовал; опохмелка, однако, продолжалась, и произведение Шунта нравилось обществу все больше и больше, под конец ему даже рукоплескали и тянули штрафную, хотя сам черт не разобрал бы, за что полагается штраф.

– Все! – прогремел Тронголов, с силой ударяя Шунта по плечу. – Тронголов вас всех сделал! Знаю – сейчас помчитесь искать себе писак, журналюг… но такого – хрена с два найдете! – Он показал собравшимся кукиш.

Будучи деловым человеком, он немедленно расплатился с автором:

«Привыкай!» Шунт находился в легкой растерянности. Издеваясь и откровенно пакостничая, он угодил и теперь держал в руках очень серьезные для своего времени деньги. Подумав немного, он спросил у Тронголова позволения съездить домой и передать полученную сумму «старухе».

– Толян! – заорал Тронголов, и прибежал шофер. – Сгоняй к господину писателю на квартиру, отдай его старухе бабло да спроси, чего купить надо! Сгоняешь в лавку, чтоб ни в чем нужды не было… На полусогнутых!

– Да я… – Теперь Шунт растерялся окончательно.

– Ты иди и отдыхай – покемарь или ящик посмотри. А потом у нас с тобой будет серьезный разговор. Раз пошла такая пьянка…

Оставив по требованию Тронголова рукопись на столе, Шунт удалился в свою комнату и какое-то время сидел на постели, пиная носком крокодила, которого давеча стащил за хвост на пол и на всякий случай перетянул пасть полотенцем.

Ему придется писать. Ему придется заниматься сомнительным творчеством на последней коллатерали – словно умышленно, методами селекции, выведенной для повального фельетонизма, как называл это явление Гессе.

Остро захотелось убить, загрызть, искалечить – нельзя, но следует подождать. Не исключено, что и можно, и даже в компании, и даже по прямому распоряжению…

В последнем Шунт не ошибся: теоретически такие действия были в порядке вещей. Он достоверно выяснил это, когда ближе к вечеру состоялся обещанный Тронголовым серьезный разговор.

5

К изумлению Шунта, посвежевший в сумерках Тронголов был тверд в своем желании запечатлеть на бумаге, «как оно все начиналось, развивалось и заканчивалось».

– Люди, с которыми ты вчера и сегодня пил, писатель, – люди очень не простые. Не дай тебе Бог с ними поссориться. – Тронголов почему-то выудил из-за пазухи тяжелый золотой крест и приложился к нему губами. Другой рукой он почесывал за ухом Альму.

В камине трещали и щелкали поленья.

– Эти люди, братан, достойны того, чтобы их увековечили в людской памяти. Чтобы вырубили в камне, в бронзе, отлили в золоте.

Шунт уже обратил внимание на тот примечательный факт, что Тронголов был крайне озабочен идеей увековечивания – сюда же шли памятники, кладбищенские участки. Очевидно, в нем тоже было развито чутье на опасность – вот только коллатерали, на которые уходили его дружки, были качественно иными.

– А вы не боитесь описывать… все… на бумаге, ведь это же документ, улика?

Чтобы задать такой вопрос, Шунту потребовалась известная отвага: он открыто признавал своего благодетеля бандитом. Голос его дрогнул, и Тронголов осклабился:

– Приссал? Дошло наконец, на что понадобился? Теперь ты, считай, в бригаде… Да ты не дрожи, ерунда все это. Все, что от тебя требуется, – памятник сделать. Литературный. Знаешь такие книжки – «Литературные памятники»? У Вовановой телки их полный шкаф… Вот и нам нужен такой памятник. Сделаем из железа и кожи. У меня ковщики есть правильные… Ты будешь писать, они – ковать. Поэтому я расскажу тебе много такого, чего никто не знает. И не узнает до поры – мы же типа не побежим с тобой в типографию. Для типографии ты другое напишешь – примерно то же, но иначе.

Шунт чувствовал, как его затягивает в трясину; как посвященность в уголовные тайны делает его пестрый литературный парик довольно ненадежной защитой от пули.

– Я полагал, вы хотите, чтобы я писал для вас развлекательные произведения…

– Это романы, что ли? – Несло жаром, и непонятно было откуда – от камина или от Тронголова. – Это ж семечки! Конечно, будешь щелкать…

Тебе это на пару часов работы. Братва, бывает, скучает сильно, когда долго ждать приходится или стеречь. Книжек сейчас подходящих много, но я хочу, чтобы у меня все свое было, даже книжки. Я издательство прикупил неслабое… Они на ладан дышали, докатились до календарей. А раньше советских писателей шлепали, сплошным потоком.

Шунт припоминал названия книг, которые имел в виду Тронголов и которые он видел в городе на развалах: «Фраер», «Падлы», «Скоты», «Ловушка для лохов», «Последняя шмара Резаного», «Фуфлометы», «Похождения счастливой проститутки»… Как это пишется? Когда он убивал, из-под его пера выходило розовое и безобидное. Хорошо принятое, высоко оцененное. Ведь у него талант. Как ни крути, куда ни кинь, а талант у него имеется, пускай и не высшей пробы. Теперь он не убивает – и что же напишется? Возможно, именно то, что нужно.

Но Шунт сомневался в этом: он знал, что скорее начнет описывать грибные и земляничные поляны, по которым разбросаны дымящиеся потроха, про забрызганные кровью березы, про фекалии, широкими мазками втираемые в мертвые лица. Такое навряд ли устроит Тронголова, он хочет иного… он хочет – красивой пустоты. То, чем торгуют в городе, – пустота, перетекающая в головы, тоже пустые. Те, что стояли у власти и знали коллатерали, вышли-таки на коллатераль пустоты. Он делал свое дело, орудовал ножницами, а большие люди – свое и без его содействия. И вот он стоит в своем парике, продуваемый всеми ветрами, не нужный никому – разве что Тронголову.

– Выпей, писатель, – пригласил Тронголов и вынул из-под кресла здоровенный фотоальбом. – Сейчас ты начнешь знакомиться со своими героями.

Шунт уже вполне уверенно подумал, что после, когда он выполнит задание, его непременно убьют. Но он ошибался, его не собирались убивать. Зачем? С ним произошло совсем другое и после происходило еще не раз.

6

Наступил декабрь; Шунт прочно обосновался в загородном доме Тронголова. Хозяин бывал наездами, и его летописец – Шунт уже с горечью видел себя современным Нестором, секретным агентом в стане врага, – постепенно поднялся на командную высоту: покрикивал на слуг, помыкал ими, и его беспрекословно слушались. Каждое утро, растягивая и расчесывая парик, прежде чем надеть его, Шунт со злорадством воображал себя инопланетным разведчиком, которого занесло в колонию простейших, обладающих зачатками разума. «Это быдло, – повторял он про себя, – эта плесень, ряска, скот, который, понимаете ли, тянется к художественному слову… которому что Достоевский, что сканворд… что кроссворд для разгадывания на приусадебном участке…» И все страницы рукописи Шунта были искусно напитаны тонким ядом, недоступным для рыночного ума.

«Торгово-денежные отношения, установившиеся в стране, – размышлял Шунт, – явно понизили градиент общего интеллекта…»

Рукопись между тем разрасталась, живописуя становление разнообразных кланов и группировок. Шунт особо отмечал места для будущих фотографических иллюстраций – главным образом застолий и похорон. Он уже знал, как приподнялся Вован Бобрышев, как замочили бригаду великолуцких, сколько бабок потратили на местную церковь, где теперь благодарный батюшка прощал Тронголову и его головорезам любые грехи.

Он знал, как сеть видеосалонов Тронголова в мгновение ока преобразовалась в вагоны и составы цветных металлов, он стал разбираться в бензине и ценах на него и даже приблизился к пониманию сущности офшорных зон. Он приобрел некоторое представление о биржевых операциях и узнал еще много полезного.

Тронголов, когда приезжал во дворец, диктовал, но чаще просто развязно болтал под рюмочку. А уж потом Шунт мучился над его косноязычными россказнями, пытаясь придать им пристойный вид.

Получалось мрачное документальное повествование, изобиловавшее повторами и неаппетитными подробностями.

Тронголов все больше гордился своим приобретением и всем надоедал, показывая писателя; хотел было переодеть его в камзол, но Шунт заартачился и настоял на скромном деловом костюме. Тогда Тронголов зачем-то подарил ему посох. Вся братва перезнакомилась с Шунтом и при обращении величала тем или иным классическим именем, засевшим в бритой башке со школьной скамьи.

Однажды утром, испытывая легкую дурноту после вчерашней попойки, Шунт вышел на балкон и увидел незнакомых людей, трудившихся над огромными глыбами льда. Лед привезли накануне, и Шунт еще, помнится, поинтересовался у прислуги – зачем? – но ему никто ничего внятного не сказал. Зябко кутаясь в халат и раздувая ноздри, Шунт наблюдал, как люди обстукивают глыбины молоточками, жужжат пилами, орудуют топориками. Он сообразил, что Тронголов затеял соорудить некое изваяние, скульптуру – возможно, ледяной памятник самому себе или какую-нибудь беседку, куда потом поставят мангал, принесут столы, и все пойдет своим чередом. Беседка расплавится от жара, поплывет, но тем веселее будет.

Шунт оделся и вышел; в дверях гостиной он столкнулся с Тронголовым и вежливо поздоровался.

– Здорово, брат литератор! – весело крикнул Тронголов, протирая заспанные глаза. – Слышишь, мастера стучат? Лучшие в городе. Я их нанял выстроить мне ледяной дом. Слыхал про такой? К вечеру обещают управиться.

Шунт слышал про Ледяной дом и даже позволил себе поделиться с Тронголовым некоторыми историческими фактами: рассказал ему о вздорном царствовании Анны Иоанновны на пару с Бироном и о потешной свадьбе, для которой, собственно говоря, и был построен в Санкт-Петербурге тот знаменитый дом, где поженили придворного шута Голицына и калмычку Буженинову. Тронголов, слушая, оглушительно зевал: оказалось, что эта история ему в общих чертах известна.

– Мы пока не цари, – сказал он скромно, – но тоже можем позволить себе небольшой карнавал… в античном стиле.

Шунт сильно подозревал, что хозяин путается в эпохах, но уточнять не стал. Античность так античность.

Тронголов погрозил ему пальцем:

– Будешь участвовать!

Шунт изобразил слабое подобие улыбки.

– А слон будет? – не удержался он от ехидного вопроса.

– Какой слон? – не понял и озаботился Тронголов.

Шунт объяснил ему, что при Ледяном доме Анны Иоанновны был еще и ледяной слон, извергавший из хобота горящую нефть. Тронголов помрачнел и защелкал пальцами. Ни слова не говоря он развернулся и куда-то побежал; в скором времени снизу донеслась отчаянная матерная брань: кто-то, невидимый Шунту, держал ответ за то, что не знал и не сказал о слоне, не обеспечил слона. Шунту сделалось сладко и приятно; он искренне радовался посрамлению Тронголова и незавершенности затеянной дури.

Но тут же испытал тоску: снова придется пить. Понаедут Вован и Толян с телками, да еще карнавал… можно представить себе, что это будет за зрелище. Им достаточно вырядиться самими собой.

Шунт вздохнул и решил не завтракать, устроить себе разгрузочный день. Вечером он все равно набьет себе брюхо, а на голодный желудок лучше работается. Надо будет подробно описать эту ледяную забаву да при этом не повториться – кликнуть, что ли, шофера? Пусть доставит ему хотя бы том Лажечникова…

Он действительно послал шофера за книгами, и никто не чинил ему в этом никаких препятствий.

7

Неизвестно, сколько заплатил мастерам Тронголов, но вышло по его слову: к вечеру ледяной дом был готов. Шунт не верил своим глазам, ему казалось, что это физически невозможно. Однако вот он, дом, немногим ниже самого дворца, стоял перед ним: с узорчатыми башенками, с трогательными оконцами, в которых уже горело электричество, с широким крыльцом и колоннами, действительно имевшими в себе нечто античное. Таково, впрочем, свойство подавляющего большинства колонн.

Гости уже съезжались: давно примелькавшиеся «мерседесы» и джипы, надоевшие и неприятные Шунту. Личности, выходившие из машин, выглядели омерзительно и непристойно. К очередному удивлению Шунта, Тронголов позаботился об историческом правдоподобии ряженых. Такими они, вероятно, и были во времена Бирона: в куриных перьях, с петушиными клювами вместо головных уборов, с кабаньими мордами. Вся честная компания гоготала, хрюкала и лаяла, разливая по фужерам водку; сам Тронголов нарядился не то каким-то царем, не то божеством: петровская треуголка, алый плащ и бутафорские крылья, которые постоянно били его по заду, выпихивая вперед, и Тронголов ругался, обещая кому-то оторвать руки. Альма вертелась среди гостей, и про нее не забывали – бросали ей разные предметы, которые она исправно приносила назад. Ее тоже принарядили в белую кружевную одежку, которая ближе к хвосту переходила в расправленную жесткую юбочку.

Шунт стоял на балконе, когда его заметил Тронголов.

– Эй, писатель! – закричал он грозно. – А ну надевай камзол! Сегодня ты не отвертишься!

Шунт прижал руки к груди, и Тронголов подошел ближе, чтобы его было лучше слышно.

– Ты ведь у нас не без юмора, как я заметил? Мы тоже умеем и любим пошутить. Все это, – он обвел собрание рукой, – затеяно, можно сказать, для тебя персонально. День писателя отмечаем – что, не угадал? Ну и хрен с ним. Слезай, кому сказано!

Гогот и кудахтанье неимоверно усилились. Взорвались петарды, и черное небо над лесом осветилось инопланетными огнями. Отдельно высветился православный батюшка – тоже переодетый, ненастоящий, в шубе, накинутой поверх рясы. У него была густая накладная борода и темные очки.

Камзол висел в шкафу, и Шунт покорно надел его, не забыв поддеть шерстяной свитер. Мороз стоял изрядный, а в замок, похоже, никто не собирался переходить. Поправляя парик, он испытал неприятное чувство, как будто тот тоже был элементом карнавального костюма и соответствовал звериным нарядам гостей. Когда он вышел во двор, собравшиеся восторженно зааплодировали. Вход в ледяной дом был ярко освещен, а по бокам стояли хорошо знакомые Шунту бизнесмены, перекрашенные в негров.

В позвоночнике запела расстроенная струна: опасность, опасность!

Шунт беспомощно огляделся: коллатералей не было, и он, одинокий и беспомощный, стоял на ковровой дорожке, слегка припорошенной снегом.

Водитель Тронголова тем временем взял Альму на поводок.

Салют участился, испещревая небо инфекционной сыпью.

Гремела музыка: обычное «мясо», то есть ритмичные басы, глубина которых бывает предметом соревнований между автолюбителями.

Фальшивый батюшка облачался в какие-то дополнительные одежды, названия коих Шунт, всегда далекий от религии, не знал; эти предметы сообщали мнимому попу торжественность, придавали величие. Последним появилось настоящее кадило, уже курившееся.

– Дамы и господа! – вострубил Тронголов. Это обращение прозвучало в его толстых устах непривычно, так как в обыденных случаях он ограничивался словами «братва» и «братаны». В руке у Тронголова пылал факел. – Мы собрались здесь по весьма знаменательному случаю.

Намереваясь продолжить традиции… – Он запнулся. – Традиции чего? – обратился он к Шунту. – Ты должен знать!

Шунт пожал плечами.

– Отечественных развлечений, – пробормотал он первое, что пришло ему в голову.

– Вот именно! – Тронголов пришел в восторг. – Отечественных развлечений. У Альмы течка, и мы сегодня поженим их с господином писателем.

Пространство и время наполнилось дьявольским визгом. Уродливые существа в шкурах и перьях приплясывали, чокались, выпивали; кто-то прибавил звук, и «мясо» расползлось по всей округе. Коллатераль бежала перед Шунтом: единственная, исчерченная высветленными полосками, подобно шоссе. Она вела в ледяной дом, залитый светом, и не давала возможности шагнуть влево ли, вправо, или подпрыгнуть, или провалиться под землю.

Шунт, сделав над собой сверхъестественное усилие, изобразил гримасу: забавно, братаны, хорошая шутка.

– Мне бы карлицу Буженинову! – крикнул он с притворной требовательностью в голосе. – Подайте! Традиция не соблюдена! Я протестую!

– Традиция приумножена, – возразил Тронголов, щегольнув изящным словцом. – Снимай штаны, умник, да пошевеливайся, а то получится с тобой, как с Карбышевым… Альму подержат, не ссы.

– Да пусть заледенеет, плотнее войдет! – послышался пьяный возглас, изданный каким-то гусем – с клювом, в фуражке и при гармошке.

Шунт не шевелился. Альма, удерживаемая водителем, часто дышала, вывалив малиновый язык.

8

В замке не осталось ни души, все высыпали на двор. Тронголов подошел к неподвижному Шунту и посветил факелом так, что парик затрещал и едва не занялся пламенем.

– Снимай штаны, чмо, – сказал он негромко. – Посмеивался над пацанами, да? Думал, никто не видит? Ты, мол, звезда, а мы у тебя пыль под ногами?

Шунт сделал шаг назад, потому что факел был поднесен очень близко.

– Сегодня трахнешь собаку, а завтра я специально достану тебе свинью. Она тебе музой будет. И будешь писать про то, что людям интересно. А не свиньям! Ты думал, здесь свиньи собираются? Нет, свиньи – там, – он неопределенно махнул факелом в сторону леса. – А здесь ты среди людей. И будешь писать то, что им захочется прочитать. Раздевайся, сука, иначе я тебя прямо здесь пристрелю.

Гости не слышали, что говорил Тронголов Шунту, но догадывались, что разговор происходит жесткий. Многие примолкли и с готовностью взвыли только тогда, когда Шунт медленно взялся за брюки.

– Намордник наденьте, – предусмотрительно распорядился Тронголов.

– Кому? – издевательски осведомился кто-то, и Тронголов захохотал.

Альме надели намордник и подвели к Шунту, который к тому моменту уже успел расстегнуть молнию до середины.

– Это бесполезно, – промямлил он. – Я старый человек, во мне все умерло. Мне перевалило за шестьдесят.

– Мы тебя виагрой накормим! – крикнул Вован.

– Да не надо ему никакой виагры, он просто постарается, потому что знает, что так для него будет лучше, – улыбнулся Тронголов.

В голове Шунта вдруг забубнили голоса, множество голосов. Они несли полную невнятицу, пререкались, жаловались, угрожали, плакали, распевали безумные песни. Сперва он решил, что просто повредился в уме, но быстро сообразил, что это заговорил парик. Покинутые коллатерали сошлись в основании черепа, устроив нечто вроде перекрестка. Все направления и жанры слились воедино, и каждый имел в себе мрачное, трагическое содержание; многочисленные клиенты заново завернулись в простыни и расселись по креслам перед зеркалами, до бесконечности отражавшимися в зеркалах; в самой середке этого кома восстали убитые и бросились наутек, все в разные стороны, но ограниченность кома их не пускала, и у них получался бег на месте, увековеченная попытка спастись от убийственных ножниц.

Затылок заболел с такой силой, что Шунт схватился за него, и Тронголов выхватил пистолет и выстрелил ему под ноги, продырявив дорожку и выбив снежный фонтан:

– Хватит косить!

Вокруг гремели петарды, и выстрел затерялся среди этого грохота; Шунт не слышал слов Тронголова и догадался о случившемся лишь по маленькому снежному взрыву, который образовался прямо перед ним; пистолет он заметил уже потом и удивился, почему так поздно, почему он появился на сцене не вчера и не позавчера.

Тронголов, которому надоело канителиться с застенчивым писателем, подошел к Шунту и рванул брюки; те съехали до колен вместе с трусами. Девицы, снятые в ближайшем бардаке, согнулись от хохота, когда увидели сморщенный, побуревший, микроскопический член Шунта.

– Девки, давайте разогреем деда! – предложила одна.

Галдя и визжа, они окружили Шунта – расселись вокруг него на ковровой дорожке, а кто-то и прямо на снегу. Профессионализм этих самозваных ассистенток был очевиден, хотя и не приводил ни к какому результату; сам же по себе Шунт стоял как каменный и думал только о Мотвине, который сейчас представлялся ему добрым волшебником из детской вечерней сказки.

До него донеслось:

– Эти и мертвого поднимут!

Скосив глаза, он увидел, что естество его, попирая всякую логику и законы природы, начинает подавать жалкие признаки жизни.

– Молодцы, девки! – выкрикнул Тронголов. – Давай не ленись! Двойная оплата! Горохов, разверни суку и подтащи!

Шофер потянул Альму, которая в невинности своей с готовностью поднялась и пошла, чуть виляя хвостом и приветливо зыркая по сторонам. Проститутка, в этот момент трудившаяся над Шунтом, отвалилась и вытерла рот.

– Давайте скорее, дед сейчас заснет!

Выступили двое ряженых и взяли Шунта под локти, чтобы не дергался.

Тронголов лично помог шоферу Горохову приладить овчарку, так что операционное поле оказалось прикрытым юбочкой Альмы, а потом обежал вокруг группы и наподдал Шунту пинка:

– Двигайся! Шевелись, мать твою!

Тот несколько раз качнулся; как раз и ряженый батюшка подошел, размахивая кадилом и завывая; он пел какую-то дьявольскую околесицу, не имевшую отношения к настоящему богослужению, но кое-чего понадергал: «Венчается раб Божий рабе Божьей… прилепится, да не отлепится, да убоится, да из одной чаши выпьют…»

Щелкали фотоаппараты, кто-то снимал происходящее на видеокамеру.

Кадило сменилось кропилом, и Альма завертелась, когда на нее упали крупные ледяные капли.

– Порядок! – проревел Тронголов, уже сильно пьяный. – Теперь – торжественный променад с посещением архитектурного сооружения!

Шунта оттащили от собаки и, все так же под руки, повели в ледяной дом; Альму вели рядом. Она держала себя так, словно ничего не случилось – вероятно, в ее понимании действительно не произошло ничего особенного. Вновь зашипели петарды, к ним прибавилась пальба из настоящего оружия: сучья свадьба, разбойничья избушка. Шунт шел по ковру, освещенный наспех протянутыми гирляндами лампочек. Штаны с исподним оставались спущены, застряли на уровне колен, мешали идти, и он двигался смешной семенящей поступью. Ему казалось, что его изловили и наказали сразу на всех коллатералях, где он побывал, а здесь эти действия приняли символический характер: ему показали, где его настоящее, писательское место от века, где место всем ему подобным – ведь он им был, литератором, и только теперь Шунт начинал постигать, насколько талантливым. Он мог написать… он черт знает что мог написать. Он даже знал теперь, о чем напишет.

Он думал, что проходил через дом целую вечность; в окна то и дело просовывались пьяные рожи и надували щеки или пучили глаза, оскаливали пасти; все это были знакомые Альмы, она всех их знала и отвечала доброжелательными взглядами. Это была на удивление добродушная псина. Шествие, однако, закончилось очень быстро, и на выходе Шунт уже ни для кого не представлял интереса. О нем забыли, разве что Тронголов как ни в чем не бывало подошел, обнял за плечи и предложил выпить на брудершафт. Казалось, что он не только позабыл о своих недавних угрозах со стрельбой – их и не было вовсе. Шунт не стал отказываться – почему бы и нет? Потом его бросил и Тронголов, вокруг ледяного дома началась какая-то новая забава. Оставшийся в одиночестве Шунт побрел во дворец; прислуга взирала на него бесстрастно, хотя ему хотелось думать, что с затаенным сочувствием.

Но тут же он вспомнил, как командовал этими людьми, и понял, что на сочувствие рассчитывать не приходится.

Штатный халдей, загримированный под лакея образца восемнадцатого столетия, подошел и спросил, не желает ли господин историограф откушать, пока еще все горячее, с мороза-то; Шунт отказался откушать и прошел к себе. Сел, но тут же спохватился, вскочил и бросился в ванную, где долго отмывался, зная, что не отмоется.

Вернувшись в кабинет, он стянул парик, положил перед собой, разгладил, перебрал волоски. Все оказалось напрасным, все было зря.

Он посмотрел в зеркало: ему ответил унылым взглядом умудренный душегуб, располневший старик с умным и грустным лицом.

Шунт прикидывал: хватит ли ему дней, чтобы написать Настоящую Вещь, – теперь он был вполне готов взяться за это дело. В компании с Тронголовым любой век недолог, но с этим ничего не поделаешь, тут уж как повезет. Хватит ли ему сил, отмеренных Свириду Водыханову? Не стоит загадывать, подумал Шунт. Надо писать. Надо петь среди чумного мора, как пела пушкинская Мери. Настоящая Вещь – она уже готова, осталось только перенести ее на бумагу.

Он вынул лист и от руки вывел имя автора: Свирид Водыханов.

Он не боялся ограничиться одним рукописным экземпляром: никто не прочтет.

Последний путь

Павлу Вязникову с благодарностью за первотолчок

1

— Вот, мы пришли, товарищ полковник, — железнодорожник замедлил шаг, на ходу поворотился к Литвиненко всем корпусом и продолжал идти, уже пятясь. — Принимайте коня, — он указал подбородком на выкрашенный в черное состав, приросший к доисторическому паровозу с красной звездой на обрубленном рыле. Накрапывал дождь; железнодорожник снял зачем-то фуражку и вытер ладонью широкое лицо.

Литвиненко остановился, вынул портсигар, задумчиво размял папиросу. Он был уже глубокий старик — сутулый и длинный, узловато-бугристый в членах; шинель на нем топорщилась и в то же время неряшливо болталась, несмотря на широкий ремень. Из ворота торчала непропорционально большая голова, более уместная на плечах истаскавшегося обжоры и пропойцы — не размером, но бульдожьим одутловатым лицом, заплывшими глазками, желтой нездоровой кожей. А рот был такой, каким едят куриные ноги семейные пассажиры дальнего следования.

— Вот и свиделись, — уронил он бесцветным голосом. Чиркнул спичкой, погрузил лицо в горсть. Железнодорожник почтительно промолчал.

Литвиненко выпустил длинную струю дыма, словно хотел поприветствовать паровоз подобием протяжного гудка.

— Зеленым он выглядел лучше, — заметил полковник. — Маскировочный цвет.

Железнодорожник позволил себе напомнить:

— Так нынче не от кого хорониться, товарищ полковник. От смерти не спрячешься. Колер самый подходящий.

Литвиненко сделал несколько мелких шагов вдоль состава, недовольно воззрился на кумачовую ленту с черными буквами.

— За версту видать, — пробормотал он сердито.

— Но ведь так и задумано, товарищ полковник. Так и велели: чтобы видать за версту. Чтобы не хоронили государство раньше времени. Пускай понимают, что оно живо и заботится. Кому ж еще похоронить людей, как не живому государству.

Железнодорожник немного разгорячился. Литвиненко смотрел на него и печально кивал. Слушая, он то и дело посматривал на буквы, которые складывались в слова «Последний Путь». Они казались ему даже не символичными, а просто правильными. Он всегда знал, что его последний путь проляжет по рельсам.

— Угля на сотню километров, — спутник полковника теперь говорил извиняющимся тоном. — Но зато солярки целая цистерна.

Литвиненко пожевал губами.

— Что такое цистерна, — сказал он с сомнением. — Их бы высушивать…

— Это у классика высушивали, — проявил начитанность железнодорожник. — Но он был выдумщик. Когда их сушить было, если кругом враги?

— То-то и оно.

— Но он был все равно молоток, — воодушевился тот. — Как Жюль Верн. Мечтатель. Многое правильно предсказал.

— А-а, — махнул рукой Литвиненко. — Такое предсказать — много ума не надо. Небось, не синоптиком придуриваться.

В тяжелом от сырости воздухе растекся металлический баритон; влага гасила эхо, и громкоговоритель бубнил, словно в подушку:

— Полковнику Литвиненко пройти к коменданту. Полковник Литвиненко, пройдите, пожалуйста, к коменданту.

Литвиненко раздосадованно сморщил лицо. Оно непостижимым образом стянулось щеками и ушами к носу, и туда же вздернулись губы, а поредевшие брови соединились в подобие синусоиды. Полковник, уставший от жизни, в душе уже одолел выпавшую дорогу и больше никуда не хотел идти. Ему было спокойнее остаться при паровозе. Воссоединение состоялось, и коменданты остались за чертой.

Он, приросший было ладонью к черному машинному боку, нехотя отлепился и пошел назад, к зданию вокзала, похожему на присевшего паука. Железнодорожник засеменил следом, мысленно покидая полковника и не зная, что выбрать из тысячи механических мелочей, что роились вокруг. Он переключался с трудом, затрудняясь задержаться на чем-то одном, и в итоге остановился на самодовольном семафоре. Тот победоносно, тупо горел красным глазом, а мимо крадучись, воровато полз отбившийся от стада локомотив.

…Комендант казался сошедшим с экрана служакой, одинаковым во все времена, почти равноценным чекисту своими универсальными полномочиями и в то же время замученный тяжким трудом. Кожаной тужурке, правда, не хватало маузера, зато на фуражке красовалась тусклая допотопная звездочка. Литвиненко почудилось, что она октябрятская. Коменданту было изрядно за сорок, и он полностью слился с намазученным местом, где ночевал и дневал. Голос у него давно сел, глазницы сделались темными шахтами, откуда слабо светили умирающие шахтерские фонари. Он сидел за столом, как привинченный, и Литвиненко угадывал, что комендант заканчивается резьбой и ввернут в промасленное отверстие.

— Полковник, получите ведомость, — прогудел комендант, не делая скидки на разницу в звании и возрасте. — Возьмете товарищей Жулева и Жамова, проведете инвентаризацию. Примете и по готовности доложите.

— Стар я, сынок, тебе докладываться, — проникновенно сказал Литвиненко.

— Товарищи Жулев и Жамов отдыхают за дверью, — сообщил тот, оставив реплику полковника без внимания. — Они курят. Прикажете им перестать.

Ссориться было бессмысленно. Полковник ничего не мог сделать коменданту, а комендант мог сделать многое, но Литвиненко его нисколечко не боялся. Он не то что стоял в могиле одной ногой, но готовился завтра же забраться в нее целиком. Со всем своим внутренним миром, который есть окружающий. Как это происходило с фараонами, которые прихватывали с собой в пирамиды челядь и жен. Или кого-то другого, полковник не был силен в древней истории.

— Товарищи Жулев и Жамов разбираются в вопросе? — не без сарказма осведомился Литвиненко.

— Разбираетесь вы, — объяснил комендант. — Иначе они давно бы сами управились.

Старик уставился в бумагу. Состав укомплектовали накануне, однако он почти не сомневался, что за ночь добрую половину разворовали.

— Мне сказали, что угля хватит на сотню километров, — сказал полковник.

Комендант, копавшийся в ящике стола, мотнул головой:

— На восемьдесят, и то вряд ли.

— А вы уже топили покойниками? Если поезд встанет — кому отвечать?

— Вам, — равнодушно произнес тот. — Солярки полно — чего вам еще надо?

Литвиненко стал закипать:

— Послушайте, — заговорил он тише, чем до того, и потому грозно. — Я понимаю, что капитализм. Что экономия, самоокупаемость. Фирменный паровоз-крематорий — это оригинальная выдумка. Поезд повышенной комфортности. Но там топка маленькая — вдруг ее не хватит?

— Лазо же хватило, — пробурчал комендант, продолжая рыться. Он нашел, что искал: прозрачную пластмассовую линейку, которую тут же приложил к стопке каких-то квитанций и начал рвать корешки.

— Это неуместная демагогия, — настаивал Литвиненко.

— Что я вам — Самсон, топку разорвать? — взвился собеседник. — Я лучше чью-нибудь пасть, саботажную… У меня для вас что — целый парк паровозов? Он один, другого нету.

— Дайте нормальный локомотив…

— Локомотив!.. Мы их на штуки считаем. Кто же нынче отпустит стратегический локомотив за тысячу верст? Мы до столицы боимся отправить, два уже сгинули… Мне самому самсоны пасть разорвут.

Древний богатырь, похоже, прочно засел у коменданта в башке, воплощая в себе абстрактные идеи возможного и невозможного. Литвиненко думал о недавно встреченном локомотиве, который явно собрался дать деру и вместо стратегии ударился в тактику.

2

У товарища Жамова было лицо глумливого пройдохи. Казалось, что он все про всех знает, но снисходительно помалкивает и будет молчать, пока ему не понадобится мелочь на карманные расходы. Товарищ Жулев отличался деревянной невозмутимостью, обидно сочетавшейся с нервным тиком. Он поминутно дергал шеей, не меняя выражения лица; весь его вид, ошибочно принимавшийся за кротость и смирение, выражал ленивую готовность отправиться на сортировку в чистилище.

На плечах у обоих болтались автоматы. За бутылку товарищи были готовы продать и состав с Литвиненко, и даже коменданта, сорвавши последнему резьбу.

Полковник мучительно вчитывался в строки, расползавшиеся под его взглядом, как ветхая мешковина. С возрастом глаза его, неуклонно слабевшие, по закону природы восполнили этот дефект мудрым умением проникать в действительность. Она тоже расползалась, как гнилая мешковина, оборачиваясь пустотой.

Пустота плодоносила. В день, Когда Лопнуло Все, когда все вдруг взорвалось, сломалось, упало, разбилось, порвалось и утонуло, в образовавшиеся лакуны хлынула Хворь. Ее запасы можно было сравнить с нефтяными и газовыми. Многие думали, что она сидела под землей и караулила тысячу лет. Жизнь налаживалась и начинала представляться сравнительно сносной; эта иллюзия погибла обычным утром, за считанные часы. Пропал самолет, за ним — пароход; к полудню пропали, упали и потянулись на грунт все самолеты и пароходы. И началось.

— Когда-то это был санитарный поезд, — зачем-то сказал Литвиненко.

— А теперь труповозка! — радостно подхватил Жамов.

— Некросостав, — поправил его товарищ Жулев. — Некропередвижка.

Жамов согласился:

— Правильно. Передвижка. К нам в поселок, когда я пацаном был, такая ездила, только она кино привозила. И еще художники были, тоже передвигались.

— Всему свое время, — философски ответил Жулев.

Однополчанин, состроив задумчивую мину, затянул:

— На всю оставшуюся жизнь… нам хватит ладана и свечек…

Литвиненко стало неприятно. Вспомнив о своем звании, он глухо уронил:

— Отставить клоунаду…

— Есть отставить, — быстро ответил Жамов. — Только военная песня все равно нужна, товарищ полковник. Пусть не эта, есть и другие подходящие. Вот еще можно такую: куда от меня сбежала последняя электричка…

— Эта не сбежит, — усмехнулся Жулев. — И от нее тоже хрен убежишь.

Литвиненко пресек самодеятельность и нарочито громко прочел:

— Первый вагон! Морозильная камера…

Жамов, приподнявшись на цыпочки, с готовностью дернул щеколду, выставил лесенку. Полковник подобрал полы шинели и не без труда полез внутрь. Холодильные установки, как он сразу определил, пребывали в плачевном состоянии — достаточно было взглянуть на торчащие провода.

— Ставьте галочку, товарищ полковник, — посоветовали сзади. — Им все равно работать не на чем.

— Ставьте палочку, — это, конечно, был Жамов.

Литвиненко вздохнул. Помимо искалеченных установок принимать в вагоне номер один было нечего. Голый дощатый пол, чуть просевший в предчувствии складирования.

— Нечего тут смотреть, товарищ полковник. Пойдемте в ритуальный вагон, вот где красота.

Представления воинов о прекрасном ограничивались ритуалами. То, что им казалось прекрасным, стояло в культурном наследии человечества особняком. Их восторг, однако, был хорошо понятен полковнику. Литвиненко пришел в удивление при виде красного дерева, которым была обшита внутренность второго вагона. Поразила его и матово-черная подающая платформа, с которой тела соскальзывали в круглое окно, дышавшее холодом, — дальше был тамбур, куда посторонних уже не пускали. И многоразового использования гроб, почти саркофаг, который непонятно как уцелел среди тотального расхищения.

Жулев громко высморкался.

— Небось, товарищ полковник, нам в таком не понежиться.

В его голосе звучала искренняя зависть.

Литвиненко задумчиво потер кончик носа, не умея сообразить, как лучше — иметь ли первым вагоном морозильную камеру или поменять ее местами с вагоном прощальным. По завершении ритуала естественно сразу пристроить виновника торжества к топливному делу, но… Полковник не знал достоверно, что лучше горит. В конце концов он решил, что это не так уж и важно — принимать ли дрова с постамента, брать ли из штабеля. Он вычеркнул вагон номер два и вопросительно взглянул на солдат.

— Третий вагон, — напомнил он. — Нам туда. Снять головные уборы.

Он обнажил голову и проследовал в тамбур, Жулев и Жамов беспрекословно сделали то же. На входе Литвиненко перекрестился, дернул на себя дверь. Пахнуло стоялой вечностью. Третий вагон представлял собой передвижной храм, разделенный на четыре отсека по числу основных религий.

Жулев перекрестился, а Жамов не стал.

— Вы атеист? — спросил у него Литвиненко.

— Агностик, — поправил тот.

3

…Кто-то попер из киота икону; вероятно, недостача не исчерпывалась ею, полковник не понимал и половины из инвентарной описи. Он вздохнул, предвидя трения. Он не жаловал духовенства, хотя преклонный возраст сделал его более осторожным в вопросе веры и неверия.

Огорченный третьим вагоном, Литвиненко насупился и перешел в четвертый, будучи чернее тучи. В четвертом вагоне разместился ресторан.

Это был единственный вагон, который охраняли изнутри. При виде полковника из-за столика неторопливо поднялись три солдата. Двое были сержантами, третий — ефрейтор. Новенькие позолоченные венки на лацканах шинели указывали на принадлежность к ритуальным войскам. Троица, как умела, вытянулась по стойке «смирно»; военной выправки не было ни у одного. Не кадровый состав, призвали с печки… Литвиненко, морщась, махнул им рукой.

Все трое были вооружены до зубов; ефрейтор перетаптывался, отягощенный гранатометом. Полковник потянул носом, ловя спиртовую составляющую: она была.

— Пересчитайте водку, — скомандовал он своим спутникам.

Жулев и Жамов, выказывая искреннее усердие ворья, на сей раз чудом ни к чему не причастного, рванулись к ящикам, составленным в штабеля.

Один из сержантов кашлянул.

— Товарищ полковник, — пробасил он тревожно. — Когда подали паровоз, тряхнуло маленько…

— Под трибунал пойдете, — рассеянно бросил тот.

Жулев и Жамов сосредоточенно шевелили губами, стараясь не сбиться со счета. Ревизия затягивалась.

— Вы, никак, бутылки считаете? — раздраженно спросил Литвиненко.

— Как можно, товарищ полковник, — обиженно возразил Жулев. — Ящики…

— Мы уже посчитали, — подхватил Жамов. — Сейчас проверяем себя. Четырех не хватает.

Литвиненко, ни слова не говоря, расстегнул кобуру. Жулев и Жамов, не дожидаясь приказа, вскинули автоматы. Однако сержанты не замедлили сделать то же самое, а ефрейтор взялся за ремень гранатомета, и зеленая труба за его плечами качнулась. Она была сплошь исцарапана, исписана нецензурными словами. Самыми пристойными были два: «Привет, гады!».

Трое на трое, стороны застыли в суровом ожидании.

— Жратва на месте, — сержант сделал шаг к примирению, показывая, что мирное урегулирование еще возможно.

— Не закусывали, значит, — констатировал полковник, уступая инициативе.

— Чесночка взяли пару головок, — признался часовой.

«Петроградское небо мутилось дождем, на войну уходил эшелон», — некстати вспомнил полковник.

Жамов завистливо сглотнул. Очень громко. В воздухе повеяло братанием.

Не застегивая кобуры, Литвиненко уткнулся в список. В сладком порыве самоистязания написал: «Чеснок, минус две головки». Молча пошел по проходу; сопровождающие двинулись за ним. Товарищ Жулев задержался и вполголоса перебросился с часовыми парой слов, затем поспешил догонять.

В пятом вагоне, отведенном под научную лабораторию, тоже объявился страж. Его поставили караулить микроскопы. Хотя там было чем поживиться и помимо последних — стальными инструментами, например. Впрочем, будь они деревянными, риск их лишиться был бы не меньшим. Очередной часовой, судя по некоторым признакам, приятельствовал с однополчанами из вагона четыре.

Силы инспекции, однако, на сей раз превосходили числом ревизуемых, и Литвиненко отыгрался. Велел пересчитать все ножи и корнцанги, предметные стекла, пробирки, лично включил и выключил маленькую центрифугу.

— Зачем это все? — негромко спросил утомленный Жамов, не обращаясь ни к кому конкретно.

Жулев авторитетно ответил:

— Люди же мрут, как мухи. Надо ж узнать, от чего…

— Вышел завод, вот и дохнут… Отжила свое Россия-матушка, пора о вечном подумать…

— Она и думает. Вон какой поезд снарядила.

— Ну да, — не стал спорить Жулев.

Литвиненко думал о том же. С таким арсеналом не до открытий, только видимость. Отряд усилен экспертом-патологом, но что тот сможет? У него имелась инструкция осуществить забор материала, представляющего интерес, и доставить образцы в центр. Но полковник подозревал, что если и будет что доставлять, то некому. Возвращение поезда виделось событием из разряда чудесных.

Он стоял у часового над душой, придирчивым взглядом наблюдая, как тот сосредоточенно, сдвинув брови от напряжения и выдвинув челюсть, считает инструменты. От медицинского оборудования веяло родным и знакомым; Литвиненко почувствовал себя молодым и древним одновременно. Его будто выкопали из вечной мерзлоты и отогрели. Он ожил и взмахнул хоботом, как неуместный мамонт. Дальше по списку шел лазарет, и это согревало еще сильнее; чудилось даже, что впредь все пойдет хорошо и гладко. Литвиненко свежел на глазах, пока не спохватился, перехватив скучающие взгляды Жулева и Жамова. В тех же очах он прочел равнодушное недоумение, которое те позволили себе, воображая, что никто не заметит по занятости. Полковнику было без малого сто лет — что поделать, читалось в спокойных лицах бойцов. Значит, моложе не нашли. Людей вообще все меньше. И все же в диковину повиноваться такому ящеру, но они привыкнут. Они практичны и неприхотливы, время военное; если застигнет нужда и нет ни клочка газеты, сойдет и лопух. Полковник сгорбился. Миражи рассеялись, вернулась безнадежная бессмыслица.

Часовой все считал.

Литвиненко поставил галочку и пошел прочь, не дожидаясь, пока тот закончит.

Очутившись в лазарете, он удрученно пощупал койки — самые обыкновенные полки, плацкартный вагон.

— Где же медикаменты? — полковник вопросительно посмотрел на Жулева.

Тот осторожно кашлянул:

— Так товарищ полковник… вы не дождались. В лаборатории сейф стоит. Нужно вернуться…

Литвиненко махнул рукой:

— Пускай стоит с миром.

Жулев и Жамов переглянулись.

«Пропал сейф», — подумал полковник.

— И то верно, — затараторил Жамов, спеша закрепить победу. — У нас же не больница. Помрут, как миленькие…

— Вас никто не спрашивал, — негромко сказал Литвиненко, и солдат осекся. Он вдруг понял, что этим вот самым тоном, давным-давно, полковник мог отправить провинившегося к стенке. И хотя расстрелы были отменены, ибо кадры ценились на вес золота, тон пробирал до печенок. И что значит — отменены? Третьего дня комендант шлепнул двоих, и никто не пикнул…

Полковник же постановил для себя не баловать лазарет посещениями. На то ему обещаны в усиление два дипломированных эвтанолога. Ситуация такова, что в Последний Путь не только провожают, но и отправляют — конечно, по желанию заявителя. И желающих будет не так уж мало, не очень-то хочется подыхать в одиночестве, под забором, когда можно цивилизованно, чужими руками, в атмосфере участия.

— Товарищ полковник, — Жамов испытывал потребность замять сказанное. — А вы через Ярославль поедете или в объезд?

— А что в Ярославле? — отозвался тот, щупая обивку и думая о чем-то своем.

— Так сообщали, что нанесли удар, — напомнил Жамов. — Едреный.

— Кто нанес удар? — проскрипел полковник, продолжая свое занятие.

— Кто ж его знает. Говорят, единичный. Кто-то нанес.

— Да никто не наносил, — вмешался Жулев. — Что ты мелешь? Ребята надыбали бомбу, долбанули по дурости. Кому и на что твой Ярославль сдался?

— В Ярославль не поедем, — коротко ответил Литвиненко. — Стороной пройдем. Да это без разницы…

Жулев продолжал наседать на Жамова:

— Там-то как раз можно жить! Бомбой, небось, всю заразу повычистило, как хлоркой!

Тот пренебрежительно скривился:

— Да нет никакой заразы, остынь…

— Ага, нет! Отчего же дохнут?

— Оттого, что незачем дальше жить и нечем…

— Ну так и подыхай тогда сам, тебе-то уж точно незачем…

— Зато есть чем, — гоготнул Жамов и почему-то подтянул провисающие портки.

— Седьмой вагон, санобработка, — оборвал дискуссию Литвиненко.

4

«Кто комплектовал состав? — раздраженно подумал полковник, выходя в очередной тамбур. — Этих идиотов надобно судить за саботаж. Ресторан, потом лазарет, потом пункт санобработки».

Он успел утомиться. Он и в начале инспекции не горел желанием пересчитывать мешки и бутылки, зная, что добрая половина движимого и недвижимого украдена — начнется разбирательство, его втянут, по его наводкам постреляют первых попавшихся… Душа у Литвиненко давно уж сделалась заскорузлой, но все-таки ему было противно, неприятно в этом участвовать.

Полковник прошел по седьмому вагону, не задерживаясь, лишь мельком отмечая, что кое-что осталось. Солдаты озабоченно топотали, подлаживаясь под черепашью скорость старика.

Литвиненко же вспоминал: молодой, серьезный, суровый по военной необходимости, в хирургическом халате с тесемками на спине, он идет по составу, кивая свежим инвалидам, и за ним поспешает сестричка. Пахнет паровозной гарью, ковылем, кровью, гангреной, карболкой; вагоны гудят от стонов, сочащихся сквозь зубы; играет гармонь: впереди — русская, позади — губная немецкая. «На всю оставшуюся жизнь… нам хватит подвигов и славы…» У молодого Литвиненко даже нет при себе оружия. Ему положено, но он не носит. Он не за этим здесь. Но когда налетает вражеская авиация, он, выгоняя под откос персонал и оставаясь с ранеными, палит по «мессершмитам» из «токаря», высовывается в вагонное окно…

В восьмом вагоне был еще один холодильник — он, собственно, и был вагоном, этот холодильник, или холодильником вагон, как угодно. В нем хранили провизию. Сложили все без разбора, как требующее низких температур, так и способное без них обойтись.

— Минуточку, товарищ полковник, — Жулев обогнал Литвиненко. — Тут у нас каверза.

Они задержались в тамбуре. Жулев полез в карман штанов, вынул ключ; то же самое сделал Жамов. За ключами последовали конверты, оба вскрыли их одновременно.

— Зяблик, — прочел Жулев.

— Зяблик, — утвердительно кивнул Жамов.

Они сравнили напечатанное на вложенных карточках, слова совпадали, зяблик и там, и там.

— Это коды на каждый день, — пояснил Жулев полковнику. — Их в полночь меняют.

Отомкнули щиток ключами, синхронно их вставив. Открылись две рукояти; Жулев оттянул левую, Жамов — правую.

— Путь свободен, — хором, но вразнобой объявили бойцы.

— Иначе что?.. — пасмурно заинтересовался полковник.

— А иначе нас бы расколошматило в клочья. И попалило бы. Тут скрытые лазеры и пулеметы. Это же, можно сказать, сердце поезда, — значительно пояснил Жамов.

— Намедни один полез, так потом полдня оттирали, — добавил Жулев.

Сердце поезда было простукано и прослушано; опытный Литвиненко заметил, что моторчик поизносился. Сердечные болезни — извечный бич, тут лазером не обойтись.

Полковник сам не заметил, как осерчал и добросовестно переписал недостающие килограммы. Почему, черт возьми, он должен отвечать? Не скажут же, что он это сожрал. Сегодня точно не скажут, а вот когда тронутся… или вернутся… Но никто не вернется, и говорить будет некому, и сожрать тоже. Он занимался бессмысленным делом, собирая уголья на головы неизвестных воров и готовя тылы по привычке.

Жулев кашлянул.

— Народ докторов прокормит, — напомнил он в утешение. — А могильщиков и подавно.

…Девятый и десятый вагоны были жилыми: один — купейный, другой — плацкартный, для солдат. Литвиненко пощупал сырые матрацы. Казалось, что на них еще вчера умирали всеми покинутые холерные больные. Бурые пятна чередовались с желтыми и серыми, из дыр выглядывала тяжелая вата. Купе пустовали, людей здесь не возили давно, однако в воздухе все же стоял неистребимый запах псины. Замки на половине дверей были сломаны. Задержавшись у конурки проводника, Литвиненко погладил мертвый, кем-то простреленный титан.

— Как получилось? — осведомился полковник, не оборачиваясь.

— Так это давно, еще в мирное время, — сказал Жамов.

Литвиненко уже думал о другом: слишком просторно. Старшего состава — раз-два и обчелся; лично ему будет крайне неуютно жить в пустом, продуваемом сквозняками купейном вагоне. Похожем на его жизнь, которая не сегодня-завтра соскочит с рельсов, и он трясется все более одинокий, вокруг него все меньше людей. Он помнил, как состав бывал забит под потолок; пациенты мерли, как мухи, и в этом была кипучая жизнь.

Описывать здесь было нечего; считать матрацы казалось унизительным, но полковник пересчитал. Отметил, что четырех не хватает, записал и мстительно подчеркнул. Матрац — вещь простая и понятная каждому. Это не какой-нибудь микроскоп. Кража матраца возбуждает и возмущает сильнее, гнев ощущается праведным, до матраца каждому есть дело, всяк примеряет эту потерю на себя — покушение на матрацы наверняка выведет коменданта из равновесия. Все равно как если бы ему недодали утренней каши.

— Одиннадцатый вагон, — объявил полковник.

Жулев и Жамов преувеличенно изумились, развели руки, содружественно присели.

— Так нету одиннадцатого вагона, — возразили они хором, с извиняющимися нотками.

— Как так — нету? У меня в описи он есть.

— Не можем знать, товарищ полковник. Все время стоял, а с утра его уже нет.

Ничего не сказав на это, Литвиненко отдельной строкой записал, что неустановленными лицами похищен последний, одиннадцатый, вагон.

5

Отправка поезда — событие редкое, торжественное и печальное, суровая радость. Никто не боялся бомбежек, потому что отправка самолета случается еще реже и куда более торжественна. Только торжеств не видит никто и даже не устраивает их, ибо самолету допустимо взлетать лишь в условиях абсолютной тайны. Не боялись и бандитских налетов, так как конные, пешие и моторизованные банды тоже переживали не лучшие времена и нуждались в особых услугах поезда Литвиненко не меньше, чем простые мирные жители. Не боялись вообще ничего такого отдельного — просто скорбели, заранее прощаясь с геройским составом навсегда. Призрачные надежды на его возвращение лишь усиливали грусть.

Гордое торжество наполняло сердца, ими же ограничиваясь; снаружи все выглядело обыденно. Полковник ждал какого-нибудь оркестра, хоть маленького, хоть из пожарных, но музыканты не пришли. Вся торжественность уместилась в транспарант, пущенный по боку поезда: «Из никуда в никуда, очищаясь в дороге».

По вокзалу расхаживали патрули; на мешках и чемоданах сидели странники без пола и возраста, маленькие и большие; сидели давно, усмиренные, постигающие вечность. Косой дождь колошматил и припечатывал кленовые листы, черный асфальт коротко и быстро дышал холодом. То справа, то слева отрывисто что-то гудело, а то еще сбрасывало пар; земля отражалась в небе — так далеко, что детали сливались в однотонную шерсть, серую и влажную; на земле и на небе, обходясь пальцами одной руки, считали осенних цыплят.

Там, где полагалось стоять одиннадцатому вагону, но стоял десятый, томилась в ожидании небольшая группа людей «— все штатские, хотя и одетые в офицерскую форму. Их единообразие скрашивалось четверкой священнослужителей: православный батюшка с зонтом и в рясе; мулла в повидавших виды зеленом халате и чалме; раввин — снова с зонтом; бритоголовый лама в ниспадающем оранжевом одеянии, мокром насквозь, сам сильно смахивающий на мандарин. Эти четверо держались чуть поодаль; поп, ощущая свое геополитическое главенство, неторопливо прохаживался; остальные непринужденно переговаривались между собой, обнаруживая тактический экуменизм.

Литвиненко обернулся на топот многих ног: размахивая красным флажком, незнакомый прапорщик гнал к поезду взвод сопровождения, он же взвод спецобслуживания. Это были санитары, грузчики, работники кухни — сплошь ополченцы, от щуплых подростков до матерых краснолицых дедов. Обмундирование сидело на них черт-те как, за спинами мотались мосинские винтовки. Брызги во все стороны летели из-под сапог. Священнослужители посторонились, солдаты протопотали мимо.

Из четвертого вагона вывалился жующий Жулев, заступил дорогу и замахал руками, скрещивая их над пилоткой.

— Вертайся назад! Куда разогнались, ваше место в хвосте!

Полковник приблизился к штатским, притворявшимся офицерами. Ни одного знакомого лица. Его, однако, признали за уполномоченную фигуру: смолкли, а двое неуверенно попытались вытянуться.

Литвиненко козырнул, словно обманчиво вежливый милиционер, прихватывающий недобросовестных пешеходов. Эти пешеходы перешли улицу на красный свет и радовались, что целы, что все обошлось, но все только начинается.

— Полковник Литвиненко, — представился он. — Смирно…

В группе произошло неуловимое изменение. Штатские офицеры продолжали стоять, как стояли, но будто бы умерли.

— Вольно, — полковник передумал. — Прошу представиться, — он повернулся к полноватому чернявому мужчине лет сорока, стоявшему крайним справа.

— Капитан Татарчук, — отрекомендовался мужчина. — Распорядитель широкого профиля, плакальщик, тамада. Сотрудник областного ЦРУ, стаж восемнадцать лет.

— Чего вы сотрудник? — Литвиненко приложил ладонь к холодному мохнатому уху.

— ЦРУ. Областной Центр Ритуальных Услуг.

— Вы из области? Там еще… — полковник замешкался. — Еще оказывают услуги?

За его вопросом повис другой, невысказанный: как вы сумели добраться до города, товарищ Татарчук? Почему вы вообще живы?

— Трехмесячная стажировка при крематории. С циклом прощального конферанса. По необходимости могу представлять дополнительную конфессию, атеистическую, — он указал на служителей культов.

— Понятно. Вы? — Литвиненко оставил его в покое и перешел к спортивного вида шатенке с короткой стрижкой и грубыми чертами лица.

— Капитан Свирская. Патологоанатом, двухнедельное усовершенствование по эвтанологии. Практика в Центральном военном госпитале.

Полковник рассматривал ее в упор, пытаясь оживить в памяти черно-белые лица женщин-однополчан. Представил Свирскую в белом халате, спешащую со шприцем в руке; в шприце — морфин, все то же самое, только разные дозы. Хотя морфин давно снят с производства, вспомнил полковник. Для эвтаназии применяют средства, не вызывающие химическую зависимость.

Он молча перевел взгляд на следующую фигуру.

— Старший лейтенант Ященко. Военный повар, — отрапортовал верзила лет тридцати, в бифокальных очках. — Специализация по диетологии при детском санатории. Недельная стажировка по эвтанологии.

— Зрение не подводит?

— Подводит, товарищ полковник. Но выручает обоняние.

— Что ж, поглядим. Вы?

Четвертый выделялся военной выправкой, он даже прищелкнул каблуками. Мокрый шлепок прозвучал неуместно.

— Старший лейтенант Болотов, военный инфекционист-лаборант. Усовершенствование по геронтологии.

Литвиненко поймал его внимательный взгляд: Болотов изучал командира с откровенно профессиональным интересом. Полковник усмехнулся:

— К вашему брату на прием не попасть. А и попадешь, так ничего не добьешься.

— Население стареет, товарищ полковник. А геронтология — дисциплина юная. Делает, можно сказать, первые шаги.

Полковник покашлял. До отправления еще оставалось время, и он мог позволить себе короткую беседу.

— Ну и… что говорит юная наука о нашей… непростой ситуации?

— Работаем, товарищ полковник. Эпидемический процесс налицо, но инфекционный агент пока не выявлен. Но мы не теряем оптимизма.

— А самолеты бьются, корабли тонут… тоже инфекционный агент или какой другой?

— Он, товарищ полковник, — Болотов выглядел воплощенной уверенностью. — Человеческий фактор.

— Острый износ — ив чем же тут человеческий фактор? Турбина, еще приличная, рассыпалась в пыль — при чем гут командир экипажа? Или механик?

— Не могу знать, — инфекционист ничуть не смутился.

Полковник поиграл желваками, отвел взгляд.

— Следующий…

— Майор Соболевский, — толстому коротышке давно не терпелось представиться, он встал неудачно и вот дождался. — Ваш заместитель по воспитательной части.

— Политрук, другими словами, — уточнил полковник.

— А по-прежнему — комиссары, — хохотнул майор.

— Кого воспитывать будем? Кого агитировать?

Соболевский пожал плечами:

— Личный состав. И местное население.

— И на предмет?

Майор вздохнул:

— На предмет единства. — В голосе его проступила скука, вызванная надобностью в сотый раз повторять очевидное. — Против изоляции и фрагментации. Наш состав — объединяющее начало, доказательство жизнеспособности государства. Бронепоезд выехал с запасного пути. Никто не забыт. И страна не отречемся от своих сынов и дочерей в суровый час. — Соболевский посмотрел на часы и нахмурился.

— Вы куда-то спешите?

— Музкоманда опаздывает, — недовольно ответил майор. — Она же агитбригада.

— Напрасно ждете, — разочаровал его Литвиненко. — Я ее собственноручно вычеркнул. Сами можете скоморошничать сколько влезет, а цирк мне не нужен. Перепьются после первого свистка, устроят разврат — вот и вся агитация.

Челюсть у майора отвисла.

— Как же так… Я лично согласовывал… это непродуманное решение, товарищ полковник…

— И вообще с агитацией перебор, — продолжил тот. — Вон, — он кивнул на духовных лиц, — у меня уже целая когорта миссионеров. Как бы не передрались.

— Ваша позиция мне непонятна, — отважно возразил Соболевский. — Как лицо, наделенное особыми полномочиями, я буду вынужден…

— Ну, стучите в свой отдел, — равнодушно перебил его Литвиненко, отворачиваясь.

— Я делопроизводитель, — лейтенант, перезрелый для своих погон, шагнул вперед, не дожидаясь, пока к нему обратятся. — Регистратор. Бухгалтерия, 1C, Эксель, Ворд. Моя фамилия Викентьев.

Полковник постоял перед ним в раздумье.

— Вам сдачу есть чем давать? — осведомился он. Руководство не залаживалось. Навыки сохранились, но руки дрожали и память рассыпалась, и было все равно. Близок локоть, да не укусишь, да и не очень хотелось.

— Товарищ полковник, — послышалось сбоку. — Повернитесь, пожалуйста, чуть-чуть в профиль. Извините.

Литвиненко повернулся и увидел седьмого члена звена, только что подоспевшего и в свое оправдание уже приступившего к работе. Оператор с капитанскими погонами, он же кинокорреспондент, снимал процедуру знакомства на видеокамеру.

— Капитан Лабешников, — добавил оператор, не отрываясь от видоискателя. — Стойте, как стоите, товарищ полковник. Очень хорошо. Не шевелитесь.

Сам он двигался: шел мелкими приставными шагами в опасной близости от края платформы.

6

Православного батюшку звали Лавром; имени муллы никто не мог запомнить, и он не настаивал, вообще ощущая себя не в своей тарелке и не надеясь на скорую встречу с единоверцами — во всяком случае, не ждал, что покойников от ислама вдруг наберется столько, что он вознесется над остальными конфессиями.

— Аллах милостив, — повторял он по случаю и без случая, разумея при этом, что они, высочайшей милостью, как-нибудь доберутся до Казани.

Мулла не возражал, чтобы его называли Керимом.

— Керим, Керим, — отец Лавр отечески-сочувственно трепал его по плечу. — Выйдет тебе Казань, мне знак был…

В подлинном имени муллы действительно содержалось нечто близкое «Кериму» — в качестве составляющей, равноправно соседствовавшей с другими морфемами.

Бен-Хаим был крепко выпивши. Он держался при этом уверенно и был словно наэлектризован: похаживал, готовый вот-вот перейти на цыпочки, и время от времени возбужденно взмахивал рукой. Губы его без устали шевелились в бороде, то и дело складываясь в саркастическую улыбку.

— Где ты, Иегуда, так набрался? — спрашивал Лавр; они были старые знакомцы.

— Чья бы мычала, — улыбался тот. — Чья бы мычала, Лавру-ша. — И зловеще посверкивал очками.

— Боишься, небось?

— Ошибаешься — радуюсь. Ликую. Давид пел и плясал перед Господом, и я пою, как умею.

— Так запишись в самодеятельность, — подначивал его Лавр. — Вон и комиссар стоит. Попросись к нему в агитбригаду.

Оскалясь, он обернулся на буддиста, приглашая коллегу к участию. Но лама стоял с непроницаемым лицом. В ниспадающих оранжевых одеждах обитал не ожидаемый бурят, а человек с типичной славянской внешностью — правда, налысо выбритый. Лама Ладошин был уже мужчина в годах, с солидным духовным опытом. В юности он потерпел за веру и посидел в сумасшедшем доме как диссидент вообще; Бог творит добро, как захочет, в том числе через зло, и госбезопасность невольно способствовала просветлению Ладошина. Он допустил в свое сердце Будду, и Будда, по малости сердца и по своей великости, не поместился там целиком, но до ламы Ладошин все же дорос.

Лама безмолвствовал, но держался дружелюбно.

Когда его пригласили участвовать в железнодорожной миссии, он сразу согласился и этим удивил приглашающую сторону.

«Не ожидали, признаться, — сказали ему. — Вы совсем не боитесь ехать? Ведь лично у вас работы будет не очень много…»

Приглашатели намекали, что поезд навряд ли доедет до очагов отечественного буддизма, но лама Ладошин загадочно улыбнулся и ответил, что не хочет уклоняться от пути.

Ему напомнили, что это — с высокой вероятностью — последний путь.

«Тем более», — упорствовал лама.

Вообще, все служители культов откликнулись на это приглашение с готовностью. Да и миряне тоже. В городе свирепствовал мор, а из провинции — крайне редко — поступали противоречивые вести. Связь почти не работала; время от времени кто-то в глубинке просил о помощи, а кто-то, напротив, объявлял себя наместником царя и бога, заклиная отныне не вмешиваться в его самостийные упражнения, ибо иначе всем будет плохо.

Эти разброд и шатания наводили на мысль, что в глубинке не лучше. Но не имея возможности сопоставить, многие полагали, что на просторах заведомо безопаснее, чем в каменных джунглях. Там веет ветер и растет ковыль, там здоровее. Но ехать самостоятельно решались лишь единицы — во-первых, не на чем; во-вторых, не пускают, даже выставили кордоны, потому что в городе тоже много дел; в третьих, опять же, никто не знал наверняка, не выйдет ли большей беды.

— Так, что тут у нас? — к духовным особам подошел Литвиненко.

Ничего, кроме этого вопроса, поставленного слишком широко, ему в голову не пришло. Он чувствовал, что в беседе с этими людьми нельзя изъясняться так же, как он только что говорил с офицерами. Поэтому полковник непроизвольно умалил духовных особ до проказливых ребятишек, которые если даже и тихо себе играют, то всякое могут вытворить, за ними нужен глаз, и обратиться к ним лучше неопределенно и строго. Он и себя, подобно воспитателю, на время как бы низвел до их уровня, употребив личное местоимение, множественное число.

Формально они подчинялись полковнику, но он не находил за собой власти над ними.

«Велеть им построиться?» — пронеслась в голове глупая мысль.

— Построились, — вострубил отец Лавр.

Лама Ладошин стоял столбом, и остальные приняли его за точку отсчета. Бен-Хаим взял шляпу за широкие поля, натянул потуже и смиренно встал рядом; Керим присоединился к нему, сложив руки в жесте, который полковник истолковал как благочестивый. Отец Лавр занял место на левом фланге, откуда взирал на полковника с серьезной миной, из-под зонта.

— Вольно, вольно, — пробормотал Литвиненко. Он откашлялся, не зная, что сказать. — Спасибо за доблесть, — выпалил он вдруг и понял, что правильные слова нашлись сами собой. Он заговорил доверительно: — Не многие, знаете ли… — Полковник кивнул на офицеров: — Эти не в счет, они люди военные. Им приказали. Нет, они люди наверняка отважные, я ничего… Но ваше добровольное решение… оно выше всяких похвал. В моей молодости лишь коммунисты…

— Негоже сбрасывать крест, — скромно ответил отец Лавр. — Взялся — неси.

— Сразу и крест, — покачал головой ребби.

Мулла кашлянул:

— Сейчас самое время обратить человеческие сердца к Аллаху. Население беззащитно перед высшим промыслом, шелуха цивилизации осыпалась. Наш час наступил…

— Да, это посильнее экологических соображений, — согласился полковник.

Керим, ощутив в его словах иронию, оскорбленно умолк. Литвиненко, впрочем, говорил равнодушно, и его сарказм не отличался звучанием от волынки, куда дудит слабосильный старец.

— Боюсь, что ваше миссионерство под вопросом, — сказал Литвиненко.

Но посмотрел всем четверым в глаза и увидел страстную жажду направить и возглавить. Священнослужители не сильно скрывали это желание, более того: не замедлили перейти к делу.

— Господин полковник, — осторожно произнес Бен-Хаим. — Или правильнее все же — товарищ полковник? Прошу извинить. — Речь его в силу выпитого отличалась некоторой витиеватостью. Не дожидаясь ответа, он сам себе кивнул и продолжил: — Мы ознакомились с нашими ресурсами — бегло, в рабочем порядке, и немного встревожены. Как мне быть с омовением, например?

Керим и Лавр закивали, солидарные с Бен-Хаимом.

— Очищение требует теплой воды для омовения, а также холодной, не менее девяти кавов, в пересчете на наши единицы — двадцать литров. Это главная часть очищения, Икар га-Тагара. Но я не заметил в нашем… скорбном караване соответствующих резервуаров. Где мы будем брать воду? Я не увидел даже насоса. Не говоря о многом другом — мне понадобятся сосуды, вата, льняные полотна — могу ли я рассчитывать получить их в дальнейшем? И гробы. Я осмотрел гроб и не заметил, как ни старался, треугольной прорези на левой стороне нижней части. Предусмотрен ли штатами плотник или столяр?

— Присоединяюсь, — поддакнул отец Лавр. — Обязательно надо обмыть.

— Да, — согласился Керим. — Это жизненно необходимо. Лицо и руки по локоть моют трижды, голову и бороду — с мылом, теплой водой, и нужно добавить в нее гуль-каир. Это кедровый порошок. Мыла и порошка я не видел. Мы льем, протираем; усопшего кладем на левый бок и моем правый. Потом наоборот, итого — шесть поливов. Потом седьмой, после того, как надавим на грудь, чтобы вышли испражнения.

Литвиненко серьезно смотрел на него.

— А если снова обделается? Снова мыть? С моими покойниками случалось.

— Больше не нужно, — мулла поджал губы. — Только вытереть. Еще я не видел саванов и лифоф, для младенцев. И ни одного тобута.

— Простите? — переспросил полковник.

— Тобут — это носилки.

— Резервуар для обмывания у нас есть. Нам и самим нужно мыться. Целый бак. И шланг. За саванами обратитесь к коменданту…

Мулла Керим насупился, теряя почтение к сединам. Бен-Хаим тоже огорчился лицом, Лавр держался невозмутимо — как и лама. Потребности духовенства оказались намного разнообразнее и многочисленнее, чем офицерства, но возвыситься и диктовать не вышло.

— Еще по поводу обряда… Я должен ориентироваться по ходу следования. Местоположение Мекки — важнейший вопрос.

— Где топка, там и Мекка…

— Если вы будете кощунствовать… — начал мулла.

— К коменданту, — повторил Литвиненко. — А у вас какие будут пожелания? — он повернулся к Ладошину.

Лама загадочно улыбнулся.

— Обстановка такая, что зурдайн-судур, боюсь, не понадобится…

— Слава богу! — Литвиненко приободрился. — Отрадно слышать, а то у нас и этого нет…

— Это духовное напутствие. Лама беседует с умирающим и рассказывает ему о путешествии в загробный мир. Мы тоже обмываем, служим хуралы… зашиваем веки, выносим по правилам… иначе в семье будут новые смерти. Но ведь они и без того неизбежны, верно? — Ладошин улыбнулся еще раз. — Потом мы предаем тело одной из пяти стихий: земле, огню, воде, воздуху или дереву. С этим, я думаю, проблем не будет. На практике же тело часто просто-напросто оставляют в степи, волкам и собакам на съедение… Так, что у меня нет ни претензий, ни пожеланий.

В глазах его светилось мирное торжество.

— Мы тоже можем заочно отпеть, — проворчал отец Лавр.

…К ним, придерживая фуражку, бежал комендант.

7

Комендант закричал еще издали, метров с пятидесяти:

— Чего вы стоите? По вагонам!.. Живо, по вагонам!..

Его крики падали в осеннюю хмарь, как в оконную вату. Крытые платформы, как запотевшие окна в рамах, снесенных на свалку; кто-то поставил их прямо, с обеих сторон видно одно. Где-то упрямо и одиноко лязгало, что-то стальное ритмично долбило в такую же сталь, поверху положив тощую подушку.

Офицеры, сами не замечая того, подались к священнослужителям, сделали два шага. Духовные лица подались к офицерам.

Комендант добежал, остановился перед Литвиненко.

— Почему вы не грузитесь? Скорее, сейчас отправление!

— Почему такая спешка? — Полковник выудил тяжелые часы на цепочке, старый трофей. — Мне даже не сообщили маршрут, я жду, мне сказали, что еще целый час…

Комендант отвернул голову, беззвучно выругался.

— Нет у вас часа! Маршрут… какой, к черту, маршрут? Поехали — и поезжайте!

Согласный с его словами, состав дрогнул, дернулся и снова замер. Послышалось шипение, далекий паровоз окутался облаками пара.

Литвиненко развел руками:

— Батенька…

Лицо коменданта налилось кровью.

— Садитесь в вагон, — прохрипел он.

Сзади послышалось негромкое:

— Бронепоезд «Последний Путь» отправляется с запасного пути…

В сказанном не было ничего ужасного, но комендант взвился, напрочь лишившись выдержки:

— Кто это сейчас сказал?

Он схватился за кобуру. Маузера как не было, так и не было, но кобура уже висела, простая кожаная.

Духовные лица, показывая свою полную непричастность, смотрели в стороны. Офицерский состав стоял кое-как, без тени выправки, сохраняя молчание.

На кобуре щелкнула пуговка.

— Неужели началось? — спросил Литвиненко. Ему хотелось отвлечь коменданта.

Комендант отвлекся: взгляд его стал тупым. Он не сразу понял, о чем его спрашивают. Оружие так и осталось в ножнах; комендант рассматривал черную лужу и, казалось, подбирал слова. Паровоз ни с того, ни с сего свистнул.

— А-а, — комендант сделал рукой безнадежный жест: наполовину взмахнул, наполовину сграбастал из воздуха что-то ненужное. — Идите вы все…

Полковник напирал, сколько позволял возраст:

— Но все же? Что произошло?

— Послушайте, Литвиненко, — комендант страдальчески закатил глаза. — Чем раньше вы отсюда уберетесь, со всеми вашими могильщиками, плакальщиками и факельщиками, тем будет лучше для всех. И для вас в первую очередь. Произошло… Что произошло, того не поправишь. Езжайте с миром, не будите лиха. Мне бы от вас избавиться поскорее, а там уже… все равно, — пробормотал он. Нервно оглянулся и уставился в одному ему видную точку, где-то за дверями зала ожидания.

Литвиненко попытался рассмотреть, что он там такое увидел, но зрение никуда не годилось. Он зря им гордился, называя орлиным. Дальнозоркость, появляющаяся с годами, давным-давно сменилась общей поросячьей подслеповатостью. Он был уверен, что комендант чего-то ждет. Что-то готово появиться оттуда, из зала, наступает на пятки, так что собеседник переживает.

Воображение нарисовало язык огнедышащей лавы, неумолимо подбирающийся к вокзалу; селевый поток; снежную лавину; ядовитое облако. Комендант остается в подражание тонущим капитанам, гонит команду. Он так требовательно кричит в свой громкоговоритель, что усиленный звук обретает видимость.

И небо, словно в подтверждение догадке, быстро наполнилось разнообразными птицами. В единой расстроенной стае бестолково кружили и кричали вороны, чайки, еще какие-то пернатые, которых полковник не мог узнать. Они видели сверху нечто неразличимое с земли.

— По вагонам, — послушно скомандовал Литвиненко.

Его подчиненные засуетились, полезли скопом в первую же дверь, куда Жулев и Жамов, переместившиеся ближе и ведшие себя как разболтанные автоматы, уже загоняли солдат. Получился маленький затор, но вскоре рассосался.

Жулев и Жамов, верные коменданту, не паниковали.

Они тоже скрылись в вагоне, и оттуда доносился производственный рык.

Полковник остался в одиночестве, и некому было его подсадить. Коменданту не приходило это в голову. Большой нужды в помощи не было, не той конструкции вагон — Литвиненко не составляло никакого труда войти. Тем не менее он топтался в растерянности. Происходящее словно раскрылось перед ним как увиденное чужими глазами; постороннее восприятие неумолимо дописывало сценарий, навязывая банальность за банальностью. Одинокий долгожитель по определению нуждается в содействии при посадке в поезд. Без руки, заботливо берущей его за локоть, кино лишится достоверности. Хорошо, если бы кто-нибудь помог и с чемоданом; чемодан маялся в луже, обещая владельцу сердечный приступ.

Комендант, имея теперь вид нетерпеливый и отчасти виноватый, переминался с ноги на ногу и бросал быстрые взгляды на зал ожидания. Там, похоже, остановилась всякая жизнь. Литвиненко, мысленно выбранив себя за проволочку, оторвал чемодан от асфальта и поволок в тамбур. Ему почти хотелось, чтобы то, что, скорее всего, неотвратимо заползало в зал с другого конца, поторопилось и накрыло вокзал вместе с комендантом, паровозом, им самим; чтобы вся эта канитель побыстрее закончилась. Как медик он понимал и любил все закономерное, даже если закономерность оказывалась извращенной и вредной; случайностей он боялся, хотя на своем веку повидал их немало и среди них оказалось много счастливых.

Он знал, что всякий счастливый случай — высочайшее жульничество, посредством которого то непонятное, что зовется судьбой ли, Богом ли — неважно, чем, заманивает неопытных игроков, в душе мечтающих наивно верить и надеяться.

Остановившись в тамбуре, Литвиненко оглянулся и увидел, что коменданта уже нет. Он высунулся в проем — никого: ни странников, ни патрулей. Полковнику показалось, что справа, уже далеко, мелькнула черная тень, но в ту же минуту на платформу спланировала ворона, и Литвиненко не мог поручиться, что видение не было тенью ее крыльев. Или самими крыльями, что вероятнее. В следующую секунду ему почудилось, будто он находится совсем в другом тамбуре, куда подающая платформа второго вагона сваливает усопших, и в их загробном странствии к вагону номер один наступает пауза. На переправе им меняют коней, и от роскоши не остается следа. Полковник подумал, что уж кому-кому, а ему там самое место. Он давно застрял на обочине времени, прошлое и будущее обогнали его; прошлое не остается за плечами, оно, сверкая молодыми босыми пятками убегает, вперед, поэтому прошлое хорошо видно, а будущее незаметно подползает сзади, но вот уже и оно ковыляет мимо, так и не сумев придать полковнику ускорение.

Можно сказать иначе: люди живут задом наперед, им свойственно ошибаться и принимать закат за рассвет. Можно вспомнить о звездах, которые видно: их давно уже не существует. И еще — о смысле разных вещей, который не постигается не потому, что люди глупы, а потому, что смысл еще не догнал их; наступит время, и он опередит их на голову, ослепительный или нет, но всяко сам по себе, и отставшим останется смотреть ему в спину, постигая и утешая себя соседством.

Ему пришло в голову, что было бы логичнее выйти и остаться на перроне, а поезд пусть отправляется как хочет. Но долг приказывал остаться. Литвиненко был настолько стар, что видел себя не человеком, скорее — архетипом, воплощенным наследием поколений, и от этого становилось чуть легче; в этом смысле его положение на временной магистрали казалось правильным, он подпирал собой времена, он становился перводвигателем, но действовал не из прошлого, а опять же из наползающего со спины будущего, представляясь себе общим итогом, который не то чтобы был выше времени, а просто являлся чем-то иным, не имеющим со временем общих свойств. Может быть, самой вечностью.

Конечно, он не проговаривал этого и даже не мыслил связно; самоопределение не давало себя сформулировать и только изредка покалывало тупой булавкой.

Литвиненко поплелся через десятый вагон, мимо солдат, рассаживавшихся по полкам. Иные вскакивали, норовя поприветствовать командира как положено, другие делали вид, будто увлечены своими шмотками. В проходе он столкнулся с Жулевым и Жамовым, спешившими к выходу. Недавние гиды не дали команды строиться смирно, они сделали свое дело и потеряли к каравану интерес. Полковник, когда налетел на них, вдруг испытал к обоим нечто вроде отеческого чувства.

— Оставайтесь, поедем вместе, — он строго посмотрел на них, но тон был домашний. — Чего вы тут не видали? Ничего хорошего не будет.

Жулев и Жамов неожиданно стали очень серьезными.

— Никак нельзя, товарищ полковник.

Лица у них тоже сделались строгими. Домысли полковник недавнее, он счел бы их припозднившимися посланцами грядущего. Этого будущего он не увидит, ибо магистралей много, хотя спешат по ним одни и те же персонажи.

Состав дрогнул, невидимый паровоз свистнул вновь.

Жулев и Жамов молча козырнули, протиснулись мимо полковника боком и побежали к выходу. Литвиненко, не оборачиваясь, пошел дальше, в вагон для начальства. Он поймал себя на том, что ускорил шаг. Сейчас начнется движение, и он может споткнуться, упасть. Но не боится же он, в самом-то деле.

«Инстинкты, инстинкты», — бестолково вздохнул Литвиненко.

…Ему полагалось отдельное купе, он оставил там чемодан и вышел в коридор. Капитан Лабешников почтительно целился в него объективом. Литвиненко хотел извиниться перед Соболевским. Какая же глупость все эти препирательства и интриги; оператор, пропуская его, расплющился на стене, и Литвиненко побрел по проходу, заглядывая в отсеки. Соболевский нашелся в третьем: он обстоятельно разбирал вещи.

— Обустраиваетесь? — бессмысленно спросил полковник.

Майор, словно и не было между ними трений, воодушевленно ответил:

— Так точно, товарищ полковник. Налаживаю быт, готов соответствовать нравами.

Литвиненко, чуть морщась, присел на койку, посмотрел в окно. Мимо медленно проплывали промышленные строения, сплошь безжизненные; только в одном он приметил непонятную жизнь: распахнутые ворота, горит небольшой костер, людей — ни души. На оконном стекле косо расписывался дождь.

Соболевский чутко уловил настроение полковника.

— Товарищ полковник, — он понизил голос и стал предельно серьезным. — Как вы считаете, откуда все это? Зачем, почему? Что происходит?

Голос подрагивал от волнения, майор переигрывал. Литвиненко сидел нахохленной птицей.

— Я по роду деятельности часто сталкивался с депрессией, — проговорил он после паузы. — И понял, что она… как бы это? — Полковник попытался щелкнуть пальцами, но артрит не позволил. — Она возникает от сложности жить. Не то чтобы охота помереть, а просто не тянешь жизнь…

Соболевский вежливо кивал каждому слову.

— Вот и страна, — Литвиненко направил в окошко очередной взгляд. — Не тянет она уже, все… Сколько лет мучилась, пыталась, хорохорилась… хотела гореть в ночи маяком, а дров давно нету… и не было толком. Покойничками топили, веками, кончились и покойнички… сколько можно выезжать на идее, на долге? без каркаса-то. Расползлось бельишко, не заштопаешь… и ветер засвистел в прорехах… и гонит этим ветром то, чего прежде не знали… догнало и рвет в лоскуты, не называясь….

Теперь Соболевский посерьезнел по-настоящему.

— Товарищ полковник. Прошу извинить, но на вашем месте я не стал бы делиться этими мыслями с личным составом. Мне сказать можно, на то я и приставлен, а дальше — не следует. Ей-богу, товарищ полковник…

— Да не буду я, — Литвиненко скривил лицо.

8

Поезд шел неуверенно, за окнами тянулось грязное рыжее.

Литвиненко сидел истуканом. Не так давно он боялся, что будет нервничать, в любую секунду ожидая бомбардировки; теперь видел, что напрасно. Он даже поймал себя на равнодушной фантазии: налет оживил бы пейзаж, все худо-бедно пришло бы в движение. Нет, ничего такого ему не хотелось; будущее ужасно, но когда оно становится прошлым, то оба они, прошлое и будущее, отливаются в общую ностальгию по недоступному, хотя бы и кровь твоя растекалась не по сосудам, а по траншеям. Никто не жалуется, если, конечно, ничто не сломалось, потому что нетерпеливое будущее, наскакивая и уподобляясь разгоряченному переростку, не знает меры в удали и не смягчает ударов.

Так прошел час; может быть — два или три.

Литвиненко очнулся и посмотрел на Соболевского, вдруг вспомнив, что уже давно не слышит его реплик. Соболевский сидел, откинувшись на стенку; его челюсть отвалилась, гимнастерка была мокрая от слюны. Глаза закрыты, шинель расстегнута. От него отчетливо тянуло тленом; всем своим видом майор просился в первый вагон, на холод: разложение с фантастической скоростью пластало ему лицо.

Стараясь не задеть его за полные, вытянутые ноги, Литвиненко подкрался к двери, высунул вдруг ставшую черепашьей голову. Капитан Лабешников лежал на полу и подрагивал в такт колесному перестуку. Кисти его рук были изжелта-белые и пухлые, как тесто.

До чего же быстро, стоило только отъехать.

Полковник приступил к инспекции, смутно сравнивая ее с недавней ревизией. Нечто общее по части недостачи. Стараясь почему-то держаться на цыпочках, Литвиненко проведал офицерство и духовенство. Затем уже шаркающе-семенящей походкой полковник проследовал в тамбур, перешел в солдатский вагон. Дальше ходить не стал, все и так было очевидно. Поезд еле плелся, и опытный Литвиненко, нарезавший за войну не одну тысячу верст, мгновенно задался вопросом насчет машиниста и кочегара.

Чтобы пробраться в будку, ему придется показать чудеса ловкости. Слишком старый и слабый для акробатики, полковник, однако, отмел колебания. Можно дернуть стоп-кран — какой он здесь, кстати спросить? Которой конструкции? Литвиненко решил, что не будет этого делать. Будущее обогнало его окончательно, лично к нему по какой-то причине равнодушное; оставаться в прошлом, не ожидая ничего нового с тыла, представлялось невыносимым. Он не надеялся догнать наступившее грядущее, обходившее его по всем направлениям, он лишь рассчитывал не упустить его из виду вовсе; готов был удовольствоваться тем, что вечно, продолжая движение, будет видеть это будущее со спины, как фигурку, спешащую за горизонт. Это зрелище из тех, каких хватает на всю оставшуюся жизнь.

Экономя силы, не торопясь, с полуминутными паузами-привалами, он миновал вагоны с девятого по первый; восьмой прошел беспрепятственно: кодовые замки пришли в негодность, а лазеры и пулеметы, вероятно, приняли его за своего. Затем сосредоточился, готовясь продемонстрировать обезьянью ловкость. Отворил дверь, выглянул наружу, вдохнул осеннюю сырость пополам с гарью. Рельсы бежали вперед, уводя не то в марево, не то в зарево; поезд выставился платформой, подающей тела — вроде той, что была оборудована в ритуальном вагоне. Литвиненко чуть смежил веки и сделал первый шаг.

Он не вспомнил, как очутился в будке — шел ли побоку, полз ли поверху. Он туда попал, и это было главное. Но, конечно, неважное и напрасное, как все на свете.

Трупы машиниста и кочегара мешали ему поворачиваться, и он, напрягшись что было мочи, выбросил их под откос. Глянул, сколько осталось угля: в обрез, но это если загадывать дальнее следование, а Литвиненко не загадывал. Пламя гудело ровно и бессмысленно, полковник добавил ему пару лопат.

Он разбирался в анатомии паровоза, когда-то нужда заставила. Без кочегара, в одиночку, придется туго, но он никуда не спешил.

Можно было бы дать триумфальный гудок, возвещая победу воли над слепотой стихии; полковник воздержался. Ему показалось нелепым и глупым издавать звуки. Он принял управление, закаменел за штурвалом и видел себя летящим сквозь бурю; тесемки хирургического халата за спиной трепались и рвались, колпак грозило сорвать. Со стороны же прохожий, будь там прохожий, мог бы увидеть, как старенький поезд, едва осиливая двадцать верст в час, ползет по заброшенной детской железной дороге, куда его вынесло, может быть, час тому назад, а может быть — два или три.

Хищная оттепель

фантазия

От издательства

Рукопись, оказавшаяся в нашем распоряжении, не могла быть опубликована в первоначальном виде. Издательство сочло необходимым оговорить это обстоятельство по той причине, что приглашенный автор, имя которого остается коммерческой тайной, положил документальные материалы в основу самобытного повествования, применив, таким образом, художественный прием, оправданность которого целиком лежит на его совести. Для ясности мы приводим отрывок из оригинала, чтобы читатель убедился в невозможности напечатания этой сумбурной исповеди - потока, как выражаются в литературных кругах, сознания.

Сраные суки! Они заперли меня дома. Мало ли, что четырнадцать комнат. Суки, твари, подонки, они заварили дверь. Они забрали железом окна, кроме мансардного. Там дежурит автоматчик. Мне спускают жрачку в корзине. Дом оцеплен. Телефон отключили, проклятые они гниды, пидоры, пусть сгорят в аду, я все напишу про них, я расскажу про уродов. Это у них называется домашний арест. Они меня сгноят, но я напишу, как было. У меня нет никакой связи. Они даже электричество перерезали. Нет горячей воды. Педрилы паскудные, болотные гады, будьте вы прокляты.

И так далее, и тому подобное - жемчужины смысла теряются в нескончаемом потоке брани. Читатель не должен забывать, что даже этот фрагмент подвергся нашей тщательной правке: мы многое вымарали, расставили знаки препинания, исправили орфографические ошибки, а после вычеркнули вообще. Тем не менее литератор, которого мы привлекли к обработке рукописи, посчитал возможным вести часть рассказа от лица героини. Если окажется, что речь ее не слишком соответствует манере, принятой в известных кругах, то и за этот недочет несет ответственность наш автор. Мы, однако, видели свою задачу в обеспечении складности и плавности изложения, а потому закрыли, к примеру, глаза на тот факт, что героиня никак не могла быть свидетельницей ряда событий, о которых - как может показаться из текста - рассказывает лично. То, что более или менее относится к собственно ее сочинению, снабжено подзаголовками.

Хотя издательство не понимает причин, по которым Следственный Комитет передал рукопись в наше полное распоряжение, ибо расследование продолжается, и конца ему не видать, мы выражаем признательность этому уважаемому органу правоохраны.

Из пресс-релиза Следственного Комитета

...Следствием установлено, что Вонина Павлина Пахомовна на протяжении ряда лет злоупотребляла своей должностью в хозяйственном ведомстве Министерства обороны. Вонина, в частности, занималась продажей собственности Министерства самому Министерству по ценам, во много раз превышавшим установленные - предварительно выкупая эту собственность по ценам заниженным и снова от имени Министерства...

он рассказал что там у них внизу

есть галерея лиц и эти лица

свисают с веток в призрачном лесу

Алексей Цветков

Глава 1

Кислород Чикатило

Рукопись

...Вонина то, Вонина се. Всех собак повесить на Вонину.

Вонину запереть.

Я, конечно, перемудрила. Я сама себя вывела из правового пространства. И даже из географии. Моего дома нет на карте. Да и всего района там тоже нет, хотя это центр города. Юридически ни района, ни дома не существует.

Мне очень жалко себя.

Я большая, во мне сто четыре килограмма слоеного мяса. У меня опрелости. Еще начинается диабет. Я смотрю на себя голую в зеркало и понимаю, что совершенно беззащитна. Такая большая, и делай со мной, что хошь. Слезы ручьем, когда оглаживаю загривок - ну и загривок, и пусть, и что. И подбородок. Первый, второй, следующий. Я все подрагиваю от страха и горя.

Разве спасут меня четырнадцать комнат?

Я прячусь в туалет. Сижу там, потею. Свет не горит. Телевизоры мертвы. Пахнет кашей и кислым бельем. Мне спускают разные крупы, молоко, хлеб. Я высовываюсь в окно и дышу свежим воздухом. Раз в день, в один и тот же час, больше не разрешают. Я забираю корзину и одновременно дышу. Еще я слышу, как стрекочет вертолет. Это по мою душу. И где-то воют сирены - это уже по чью-то чужую.

Было так: Дженни туфлю потеряла. Долго плакала, искала. Мельник туфельку нашел и на мельнице смолол. Мне снилось, будто я это читаю вслух. Вроде бы я, но в то же время не я. Деточка какая-то стоит на стульчике, в бантик наряжена. Херувим в локонах. Утренник в детском саду, и вокруг - никого. И деточка я тошнотная.

Где тот стульчик? Теперь у меня трон. Подарок Сарафутдинова. Он у кого-то изъял и доставил в полночь, с боем часов. Не поленился, все сделал сам. Перетянул атласной лентой поверх розового букета, шофера отослал, принес лично. Сарафутдинов не малого роста, да и не мальчик; одышка у него, солидный живот, но трон еще больше, Сарафутдинова было не видно за ним, только слышно. Как будто это сам трон дышал, тяжело и с присвистом. Не то от натуги, не то от страсти.

Я оделась в бальное платье, приладила диадемку. Сарафутдинов совсем сошел с ума: он и меня поднял - на секунду, конечно, дольше было не выдержать даже ему. Стал цвета кирпича. Усадил, выпил шампанского из туфли, целовал педикюр. Той ночью я написала стихи. Сарафутдинов спал, а я смотрела и слагала строки о его волосах на подушке. Миндальные волосы ежиком. Моя любимая челюсть, трогательные клыки. Я писала, что беззащитна и беспомощна перед ним, не зная, что на самом деле пишу не о себе, а о нем. Он тоже оказался беззащитным и беспомощным. Он ничего не смог сделать.

Брожу в темноте. Они хотят меня ослепить. Болваны, как же я буду подписывать протоколы?

Детки тоже ослепли. Меня спрашивали, не жалко ли мне деток. Жалко, спору нет, но если честно, то в первый момент, когда я узнала, мне было жальче Сарафутдинова. Мой рыцарь был вынужден копаться в этом говне. Его терзали, на него давили, в нем убывала мужская сила вместе с достоинством.

В самом начале, как только он рассказал мне о детках, я приказала ему заткнуться. Я знала, что существует грязь, и я бы месила ее ногами, как все, ничего необычного, но волею судьбы я вознеслась, и сам Сарафутдинов предпочитал меня видеть на троне, так что окрысилась я по делу. Он-то, в конце концов, ходил по грязи, и я не возражала.

Он приехал, как обычно, к полуночи, уже прилично выпивший. Я налила себе и ему. Он снял китель, ослабил галстук и развалился в кресле. Весь, помнится, оплыл и обмяк и стал не то квашней, не то тестом. На щеках проступили прожилки, похожие на морковь в кислой капусте. Челюсть гуляла.

- Какой-то гад объявился, - пожаловался он сразу, без предисловий любви.

Сарафутдинов был генерал полиции. Я не стыдилась его. Он стал бы министром.

- Детей потрошит, - продолжил Сарафутдинов.

- Заткнись, - ответила я. - Не смей тащить сюда со службы всякую срань. Мне нет до нее дела.

Но он гнул свое, пришлось послушать. Мне стало ясно, что он озабочен всерьез, иначе бы не посмел говорить дальше.

- Маньяк, - сказал Сарафутдинов.

Он лег ко мне и отразился в зеркале. У меня большое зеркало на потолке. Я любила смотреть на Сарафутдинова, он будто пожирал меня, медленно извиваясь, в шерсти, пытался слиться со мной, но я была непроницаема, и он трудился, я вся была под ним - перед ним, бери не хочу, и было удивительно, что такому усердному не удается меня расслоить. Еще немного, и он бы утонул, растекся во мне мохнатыми щупальцами, но я выталкивала его. Клещ, захваченный каплей масла. Сарафутдинов был прекрасен, мой настойчивый герой. Люблю, когда он топчется мешком под увесистый рок, и много в нем говна, и стены дрожат, и весь он мужик. Прекрасное в нем уживалось с мерзким, и мне делалось особенно сладко, когда я не могла понять, где что. Я млела и отвращалась сразу; это настолько меня возбуждало, что все отверстия на пике восторга молниеносно расслаблялись.

- Соловушка моя, - заворковал Сарафутдинов. - Дынька. Ты моя хурма.

Помню, я дернула за шнурок. Теперь здесь темно, а прежде горели лампы в тысячи свечей. Нам обоим нравилось, когда слепит глаза и видна каждая взопревшая складочка, каждый прыщик, все волоски. Вот и тогда вокруг вспыхнуло. Я потянулась, немного стиснула Сарафутдинову яйца. Но свет на беду переменил его настроение. Может быть, он не ждал, хотя не понимаю, с чего бы. Мы всегда так делали. Свет навел его на мысли о зрении; мой генерал сморщился, сощурился. Он отлип и распростерся на простынях. С потолка на него глядел такой же Сарафутдинов, как будто настоящий умер, а наверху парила его освободившаяся душа - точная копия тела.

- Он зашивает им глаза, представляешь?

Сарафутдинов сел.

- Прекратил уже, а?

Я осталась лежать. Могу зарычать, да. Подозреваю, что во мне тоже обозначался контраст. Я в теле, но умею быть белочкой, тыковкой и хурмой, Сарафутдинов не врет. А бывает, что белочка вдруг превращается в заведующую овощным магазином. Иногда и газы отходят. Генерал даже вздрагивал, случалось, и сразу пил.

Он и тогда выпил, но не поэтому. Налил себе виски. Сожрал, как воду.

- Развешивает на деревьях, - монотонно продолжил Сарафутдинов. - Выпотрошит, потом застегнет одежку. Расстегнем - все наружу. Шапки наденет, туфельки. И повесит. Но сначала зашьет глаза.

Тут я его и пожалела. Он государственный человек, ему бы армией править или страной. А у него импотенция от забот.

Я свесилась с ложа, пошарила под кроватью, выудила горн. Проиграла побудку. Мы современные люди и время от времени играли то в пионервожатую, то в медсестру, то в штандартенфюрера. Горн был украшен вишневым бархатным полотнищем, как золоченой бородой. И Ленин вышит. Ручная вязка - хотя о чем я, вяжут колбасу. Короче, штучная работа.

Только генерал не угомонился и пропустил побудку мимо ушей. Встал, пошел, сунулся в китель. Детки детками, а я любовалась. Не Аполлон, о чем речь - горилла, кабан, но сколько силы! Какая гордая мощь! "Заслуженное брюхо" не комплимент, над ним упражняются в остроумии, но эти шутники просто не видели Сарафутдинова. Он так прекрасен, что я готова одолжить глаза. Вы видели, как шествует павиан? В нем есть величие. Он выше своего уродства. Подозреваю, что он специально натирает себе зад. Плевать ему на эстетику, у него есть клыки. Почти как у Сарафутдинова. Я говорила? Да, говорила. Я описала их в стихах, но это слишком личное, не для прозы. Да, я пишу стихи. Вы против, зайчики? Вы плесень. Навоз.

Сарафутдинов принес в постель фотографии и что-то еще, он называл эти бумаги ориентировками. Я уже поняла, что нынче он не в ударе. Коли так - отчего же не посмотреть, аппетит не собьется.

Там были настоящие ужасы.

Детки маленькие, лет по восемь-двенадцать. Мальчики и девочки. Висят, похожие на прошлогодние яблоки; потом лежат, на снегу. Лица спокойные, но кажется почему-то, что их разглаживали утюгом. Или проглаживали, как мятые страницы. Сначала были разные морщины, гримасы; потом не стало, ротики позакрывали, складочки выправили, глазки зашили. Фотограф их взял крупным планом. Очень грубые швы, толстые нитки. Я смотрела и никак не могла сообразить, что в них неправильного; я знаю, не ловите на слове, правильного там ничего, но была какая-то деталь, которая, с одной стороны, так и выпирала, а с другой - пряталась.

- Видишь, целая постановка, - сказал Сарафутдинов.

Я сразу и поняла. Вот в чем было дело. Да он же и говорил: застегивает и вешает. Все деточки аккуратные, словно мама одела; ни тебе шапочка чтобы свалилась, ни развязались шнурки. Даже повязаны шарфики, поверх петель. Значит, их сначала подвешивали, а потом прихорашивали, наносили последние штрихи. Следующий снимок: уже без одежды, на столе. Распороты целиком, зияют черные ямы.

- Это не мы, - пояснил Сарафутдинов. - Не вскрытие. Все вынимает, но животы не шьет, только глаза.

Я швырнула фотографии на пол, всю пачку.

- Дело на контроле, - поспешно хрюкнул Сарафутдинов, словно извинялся. - С меня самого того и гляди шкуру снимут.

Надо было посочувствовать, и я погладила его по шкуре. Телеса моего генерала дрогнули, они совсем беззащитные, если вблизи. Я против воли представила, как шкура его - не цепляйтесь, что повторяю, шкура и есть - лежит перед камином у министра или кого повыше, и голова с клыками прибита, и перекрещенные сабли под ней.

- Зачем он зашивает глаза? - жалобно спросил Сарафутдинов.

Жалобно - от непонимания и усталости.

- Затем, что больной. Знаешь, Сарафутдинов, ты мне это больше в дом не носи.

- Они еще живые, когда шьет. И потом тоже. Медики говорят, что надо понять, тогда портрет нарисуется. А как поймешь, что у него в голове? Может, там сидит какая-нибудь галлюцинация. Вторая личность - Сергей Николаевич, например. Или Петрович. И командует. Как его возьмешь, Сергея Николаевича?

Он встряхнул головой, изобразил внезапную бодрость и шлепнул меня по заду. Смешно угадал, звон слился с боем часов.

- Вот разложился Чикатило на атомы. Кислород, водород. А мы дышим. Они везде.

Сарафутдинов встал, упер руки в бока и захохотал.

- Не нравится, да? Дыши глубоко, очень хорошо дыши!

В минуты веселья он притворялся гастарбайтером - а может, и впрямь деградировал. Напрасно кривлялся, поезд ушел, все у него уже висело. Не то перепил, не то по-настоящему переживал из-за деток.

- Стих напишешь про его атомы, да?

- Все мои стихи про тебя, Сарафутдинов. Скотина. Хочешь про атомы? Ладно. Напишу, как они в тебе вертятся. Деток своих прибери, мне деток хватает.

Это была правда, бери не хочу. Брать никто не хотел, зато донимали меня с утра до вечера, хоть в присутствие не ходи...

Глава 2

Прощальный шелест страниц

Рукопись

...У нас на балансе числились детские учреждения, пять позиций. Наследие не знаю, кого. Уже не важно. Черт его знает, зачем минобороны понадобились детский сад и цирк шапито. Там отродясь не было никаких военных. Я называла эти объекты крольчатниками. Номер один, номер четыре и так далее. Что там творилось, я не имела понятия. "Завхоз" - некрасивое слово для поэтессы, но если обнажать сути - кто это написал? не мое - то иначе не скажешь. Мы все были завхозами, работягами, в том числе сам министр. Простая и тяжелая работа, управление всякой собственностью, шило на мыло, зачеты и бартеры, ведомости и счета. Любой труд порождает некоторую черствость, иначе ничего невозможно сделать. Врач выстраивает стеночку, отгораживается; и мент выстраивает стеночку, потому что инфаркт случится, если вникать всей душой; министр вообще ничего не видит, он оперирует статистикой. Уже с уровня районного коммунального хозяйства заведующий возносится достаточно высоко, чтобы не различать людей. Это не хорошо и не плохо, так нужно. Специфика руководства. Вот представьте, что вы командуете собственным телом. Всеми соками, каждой дыркой и даже атомами, среди которых тебе и кислород Чикатило, и водород Шостаковича, и сера случайного прохожего. Обращая внимание на все подряд, вы не сделаете и шага. Поэтому существовали крольчатники под номерами от одного до пяти, и я знала, конечно, что под ними скрываются детский дом, детский сад, детская библиотека, дом творчества юных и цирк шапито, но забывала об этом, когда начинались большие цифры.

Не спешите мне завидовать. Сами видите, где я теперь и что со мной. Вот вам другой образ: океан. Шторм. Чем ближе к поверхности, тем опаснее. Да, если буря сильная, то и до дна достанет. Пронумерованные объекты зашевелились, но я-то вообще попала в водоворот или что там бывает, когда штормит. Наверху сцепились, повынимали компромат, и я для кого-то оказалась дубиной, дремавшей в углу, а мой министр - булавой. Мы разлетелись в щепки. А всякая слепая придонная мелочь лишь перетрусила. Меня поставили на якорь, как мину, чтобы в подходящий момент расстрелять из пушки. Надели на ногу браслет. Я чувствую тяжесть, меня тянет на дно. Сам Сарафутдинов и надел: сидел на корточках, загривок наливался, а он пыхтел в мои пальчики, такие перламутровые раковинки, они поджимались, прятались в коверный ворс; Сарафутдинов застегивал ремешок и клялся, что первым перекусит и выплюнет, когда разойдутся тучи, но я понимала, что это не по его клыкам, серьезнейший груз, я на рейде в окружении морского боя. Он все нахваливал этот браслет - и мыться в нем можно, и танцевать не трудно, мне даже идет, соблазн получился заоблачный, а я же птичка окольцованная в клетке, мне петь не дают, я отвела ножку, мою смешную толстую ножку, и как наподдам ему в хрюшник, даже чавкнуло; мне сразу руки за спину, а всё уже, браслет сидит, я под арестом, но домашним, держать меня незачем - они и не знают, схвативши, как им быть, стоят чурбанами и не пускают, не понимают, что мне такого сделать дальше, чтобы не посадили самих, а Сарафутдинов морщится с пола и машет им - отпустите...

Ладно, продолжим. Ночью он показывал фотографии с детками, а утром началось, хотя я не догадывалась ни о каком начале. Обычный день. Сарафутдинов опохмелился и уехал, а следом и я. Надела шубу и спустилась. Машина темная сплошь, тоже толстая, меня в ней не видно, я расстегнулась. Торпеда, а не машина; от нее расступалась и разлеталась серая грязь - дорога, прохожие, дома, небеса. Приехали в ведомство. День был приемный, два часа для просителей, и явились все пятеро, плюс какие-то еще. Меня насторожило, что с претензиями. Обычно приходят, когда что-то в принципе можно, но им никак, однако эти не могли не сообразить, что нельзя и незачем шляться, то есть наметились какие-то семена бунта или зародыши мятежа - короче говоря, недовольство с долей истерики.

Но я разрешила впустить. Служба есть служба.

Удивительно, что мужчины. Я даже не знала, что детской библиотекой может заведовать мужик. Это уже предел, дальше падать некуда. Да, она была на балансе, фамилия мелькала, но я не присматривалась, какое мне дело. И вот он вошел, обтерханный, молью траченный, хотя потрудился вырядиться, потому что все-таки понимал, что не в столовую намылился и даже не в гастроном. Песочный, дикий какой-то костюмчик, стоптанные ботинки, галстук за три рубля. Представьте, ноги вытер о ковер. Не иначе, разволновался. А может быть, дома так делает, воображаю его ковры.

- Здравствуйте, Павлина Пахомовна!

Каркнул, а не сказал, как подавился. Лицо похоже на утюг: затылок квадратный, а рожу будто сплющили под углами. Все выстроилось в ребро - подбородок, шнобель, межбровье. Волосы редкие, перхотные, зализаны к плеши. Глазками прямо искательно жрет. Ходят ко мне просители, как не ходить, такая моя планида и звезда, но этот приперся какой-то классический.

- Присаживайтесь, - говорю, - Дрон Ефимович.

И он с готовностью зашептал:

- Дориан, Дориан.

Я не сразу поняла.

- А? - спрашиваю.

- Дориан, - повторил этот убогий.

Ну да, я немного ошиблась. Откуда мне было знать, кто он? Вошел - я заглянула в бумаги, наспех прочла, что он Дрон. На всякий случай перечитала фамилию - Торт.

- Родители очень любили Уайльда, - шелестел мой заведующий, мой безнадежно директорствующий Дориан. - Я еще не родился, а они уже выбрали имя. Я еще ножкой толкался.

- Что у вас, Дориан Ефимович? - перебила я.

- Библиотека же, Павлина Пахомовна! - Торт изобразил крайнее страдание. - Мне приходят какие-то бумаги, проверки - тоже приходят. Пожарные. Санитарный доктор - вы знаете, наверное, Дмитрий Владимирович...

- К сожалению, не знаю, - отрезала я. - Дориан Ефимович, я очень занята. Изложите, пожалуйста, без предисловий.

- Библиотека, - повторил он, как дунул чем-то после дешевой еды. - Я навел справки - все хором советуют: идите к вам.

У меня чуткий поэтический слух. Я не удержалась.

- Так и выразились - идите к вам? Значит, библиотекой заведуете?

Торт пошел пятнами.

- Боже упаси, это я для краткости. Сказали со всем почтением: обратитесь, мол, к Павлине Пахомовне Вониной. Я, грешным делом, не знал, что нами владеют военные. Сначала удивился, а потом обрадовался. Солдат ребенка не обидит!

- Матрос, - поправила я.

- А? - Он вконец очумел.

- Дориан Ефимович, что вам угодно? У меня мало времени.

Торт вывалил язык. Я не шучу. Как шелудивая собака. Принялся дергать себя за ворот, ему стало душно, и по ходу разинул пасть. Раз он зашевелился - пахнуло каким-то селом. Ни слова не говоря и не сводя с него глаз, я включила вентилятор.

- Разгоняют же нас, Павлина Пахомовна, - пискнул Торт. - Говорят, что нарушения, но вы знаете, как это бывает.

- Как? - спросила я ледяным голосом.

Он взял себя в руки и кивнул.

- Хорошо, я все понял. Но деток-то куда? На тот свет? Они же книжки читают. Иногда. Уже почти нет, но иногда.

Снова детки. Я вспомнила пальтишки, шарфики, береты. Новогодние краски. Может быть, душегуб помешался на елках и наряжает? Надо будет подсказать Сарафутдинову.

- Здесь военные, Дориан Ефимович. У военных - командование, приказы. Велят на тот свет - отправятся на тот свет. Вы временно занимаете стратегический объект, и обстановка требует его освободить.

Для потомков я объясню, в первый и последний раз. Среди прочего Министерству понадобился склад под новое обмундирование. Модельные шинели, носки с подогревом, ортопедическая обувь, аксельбанты, белые перчатки, фуражки вертикального взлета - тульи стоят торчком и занимают место. Недвижимость стоит дорого, а у нас уже есть, но бюджет предоставил средства. Я считала это неразумным, библиотеку можно было просто освободить, но транши и гранты полагается осваивать. Поэтому я зачеркнула четыре нуля и выставила объект на торги. Открыла контору, та купила библиотеку, потом продала опять, снова нам, только нули вернула... Да вам ни к чему подробности. На разницу я прикупила десять складов, и еще осталось. Да, прилично осталось. И что? Во всем мире выплачивают комиссионные.

- Деткам надо дома сидеть, нечего шляться, - добавила я.

Напрасно добавила. Но меня понесло.

- Детки, - заметила я, - по улицам ходят, а им потом животы вспарывают.

Торт попятился.

- Что вы такое говорите, Павлина Пахомовна? - спросил он в ужасе.

- Да. Все уже боятся. К вам и так не ходят, а теперь вообще не придут.

Глупость с моей стороны, не спорю. Но Торт меня чем-то бесил. Любоваться в нем было нечем, обычная тля, такие не бесят, я их не вижу. Мне было непонятно, зачем он явился и на что рассчитывал. Мизерабль что-то вообразил, нарисовал какие-то горизонты, причислил меня неизвестно к кому, а я не могла сообразить, какие у него основания.

Наверное, я не выспалась. Аргумент был дурацкий, вообще посторонний - отчасти за неимением лучшего. Что я могла сказать? Мне было незачем отчитываться перед Тортом, но все же я сочла нужным смягчиться и снизойти.

- Решаю не я. Решает Министерство.

Я развела руками и даже печально улыбнулась. Более чем достаточно.

- Но нам-то куда деваться?

Он не о детках заботился, он горевал по своей синекуре. Куда ему, в самом деле? Только в дворники - и то не возьмут. Эта ниша была занята давно и прочно.

- Вы же сами книжки читаете, не только ваши детки, - нахмурилась я. - Про одно вы знаете, как бывает, а про другое не знаете. Разве я непонятно выразилась? Я пешка.

В его собачьих глазах отражалась ладья.

- Я напишу в газету, - пробухтел он и чуть не умер.

- Напишите, - кивнула я. - Соберите марш миллионов. Только сюда не ведите, здесь тесно.

- Ну да, помещений не хватает, - осклабился Торт, а я поняла, что он может укусить со всей дури.

- Охрана, - сказала я в интерком...

Глава 3

Грачи прилетели

Оцепление выставили настолько густое, что оставалось гадать, для чего: то ли от любопытных, то ли ради беспрепятственного перемещения Сарафутдинова. Тот прибыл лично, свитой и транспортом воплощая генеральский авторитет. Генеральские погоны подрагивали, готовые в любую секунду отвалиться, подобно ящерному хвосту, и замениться новыми, еще тяжелее и мягче. Стараниями Вониной вопрос был почти решен. Тяжелая дверь сверкнула, отразила пасмурный снег, и вот Сарафутдинов шагнул из машины в угрюмую зиму, заранее рыча. Фуражка зацепилась, сбилась; налетевшая свита обеспокоенно заплясала. Сверкнуло там и здесь, вдалеке: двор снимали на телефоны. Сарафутдинов наподдал подмерзшее собачье дерьмо, мечтая ощетиниться пулеметами.

О, этот март, проклятая пора! [От издательства: компенсируя нашему анонимному автору-обработчику моральный ущерб и профессиональную вредность, мы предпочли закрыть глаза на стилистический диссонанс и ненужные отступления.] Погосты голы - еще не прилетели грачи. Зима распахивает весенний кафтан, надетый для карнавала, и жизнь леденеет при виде морозных змей. И щеку поджаривает солнце; другую обжигает тень. И снег не валит, не кружится, но суется, разреженный, в солнечном свете, как будто по тугому мешку - летнему и лопающемуся от муки - хватили ледяным костылем. Вползает циклон, сугробы покрываются коркой перечного оттенка, шоссе разлетается жижей, и что бы ни ехало - все тарантас по внутренней сути. Уходит - и снова звезды, неотличимые от снежного проса, соседствуют с медленно желтеющей луной, а солнце, спрятавшееся за бруствером, садится на помидор, и разливается красное. Животные чаяния, вегетативные мечты о весне умерщвляются, препарируются, отливаются в ледовые фишки, щелчками сбиваются с белого поля. Мимозы отражаются в мелких лужах; вода господствует в трех состояниях - жидкая, твердая и повисшая в воздухе, где было рискнула зародиться некая эфирная жизнь. Клыкастый Сарафутдинов крушит сугробы; он носит форму, но зрение зоркого мистика способно приметить абрис обязательной дворницкой лопаты, закинутой на толстое плечо.

Он не обязан был присутствовать лично, однако дело зашевелилось под сукном, взгорбилось, утвердилось на коротких ножках и прорвало материю. Высунулась рожа злобного и счастливого карлика, открытая общественному мнению. Сарафутдинов решил появиться. Чем бы ни кончилось, никто не упрекнет его в бездействии.

Труп не снимали: дожидались начальства.

Черный тополь уже был украшен сдутым воздушным шариком и старым носком, брошенным с нижних небес. То и другое зацепилось еще по случаю веселого лета, и прочно. Их не сорвали никакие шторма. Нижний сук был сломан, и давно. Кто-то на нем веселился. Либо какой-то бугай, по маете хмельной хотевший повертеть "солнце" за неимением турника, либо местная ребятня, игравшая с тарзанкой. Может быть, кончилось травмой. Сук торчал низко, но все равно был выше человеческого роста. Повесить на нем мальчонку лет десяти не удалось бы без предварительной подготовки. Нужна была скамеечка, а то и лестница. Сарафутдинов огляделся в поисках ящика или чего-то подобного.

- Как он достал?

- Разбираемся, товарищ генерал-майор.

Ответ держал приземистый человек с болезненно красным лицом. Казалось, его растерли наждаком, однако при более пристальном рассмотрении становилось ясно, что это внутренний пожар, который просится наружу и превращается в верховой.

Сарафутдинов посмотрел на темные окна.

- Снимайте, - приказал он.

Краснолицый бросился распорядиться. Полусогбенный эксперт с фотокамерой не глядя попятился, освобождая проход. Люди в спецовках принесли компактную раздвижную лестницу. К Сарафутдинову подошел упитанный капитан.

- Он с такой же пришел, - полицейский шмыгнул носом, заклокотал и выстрелил тяжелым плевком. - Лестница. Затоптал, но мы осторожно копнули. Там две дырки в снегу.

- Фуражка надень, - велел Сарафутдинов.

В минуты волнения он временно забывал падежи, склонения и спряжения.

- В машине, товарищ генерал-майор. Виноват.

Не слушая его дальше, Сарафутдинов захрустел черствым снегом. Труп сняли и положили на брезент. Да, пацану лет десять. Дешевая, довольно грязная куртка застегнута на все пуговицы. На молнию, вероятно, тоже. Шапочка-пидорка надета неглубоко и чуть косо, лоб открыт целиком. Лыжные штаны, сбитая обувка.

- Расстегните его.

Служивый шнырь проворно присел на корточки. Точно, есть молния. Медленный, неуступчивый скрежет, как будто по ржавым зубцам. Сарафутдинов шагнул вперед и открыл, что исполнитель расстегнул не только куртку, но как бы сразу всего покойника - под одеждой зияла багровая яма. Внутренностей не было, кровь спустили - не здесь, это делали в каком-то подполье. Мясная пещера, местами шершавая. Слабо пахнуло железом. Лицо розовато-синюшное, но чистое...

- Умыли, - обронил кто-то.

Веки были прочно прихвачены грубыми нитками. По три шва на оба глаза, хвостики на узлах подрезаны. Нитки порыжели, отверстия чуть тронуты кровяной ржавчиной. Сарафутдинов сел на корточки, принюхался.

- Должен был обосраться.

- Так вымыли его, товарищ генерал-майор.

- Личность установили?

- Никак нет. Я дал команду проверить заявления о пропавших...

- Не знаешь, как они у нас регистрируются, да? Почему он такой синий? Снова топили? - Это вопрос он задал подоспевшему эксперту.

Тот кивнул.

- Очень похоже, товарищ генерал. Еще, конечно, не сто процентов... Но цвет лица, отсутствие следов... надо посмотреть конъюнктивы...

Сарафутдинов выпрямился.

- Ищите подвал, - произнес он почти моляще. - Гараж. Цех. Что угодно, где есть ванна или какой резервуар.

- Но может, это квартира... какая ванна в гараже?

- Может, - огрызнулся генерал. - Ты потащишь в квартиру, труп за трупом? Соседи, а? Люди не слепые. Вон, высыпали! - Он дернул головой, указывая на окна, и складчатый загривок скрипнул на холоде.

- Собака след не взяла, - доложил кто-то.

- Не кормить три дня, - приказал Сарафутдинов.

- Слушаюсь. Товарищ генерал-майор, собака не виновата. Перечная смесь.

- Ты тоже не кушай, дорогой.

- Есть не кушать.

Сарафутдинов стоял, не зная, что еще придумать.

- По квартирам пошли? - спросил он наконец.

- Пошли, товарищ генерал-майор. Но вряд ли будет толк. Вешали, конечно, ночью. Люди мало что спали - еще и темно.

Генерал запрокинул голову.

- А вон же фонарь современный болтается. Сенсорный.

- Разбит уже несколько дней.

- Он высоко, как разбили?

- Стреляли из пневматики, спать мешал, светил прямо в окно.

- Выяснить, кто стрелял.

- Уже выяснили, товарищ генерал-майор.

- Тогда бейте, ищите связь.

- Бьем, товарищ генерал...

- Плохо бьете! - заорал Сарафутдинов, сжимая кулаки и наступая на побелевшего коротышку, о котором не знал, не слышал и видел впервые. - Как это он так угадал, а? Слюшай! Ты мне вообще тут? Что мальчишка висел - все сразу ослеп, да?

Овчарка ела генерала глазами. Она улыбалась, она вывалила язык. У нее была удивительно глупая морда.

- Он обычного роста, товарищ генерал-майор, - коротышка сменил тему, решив доложить хоть о чем-то - может, похвалят. - Или она. Судя по следам. Весит как будто много, но он же нес труп.

Сарафутдинов вынул фляжку, свинтил крышку, выпил, утерся. Не говоря ни слова, пошел к машине. Дверца была распахнута, и к нему уже тянулись заботливые руки, готовые принять и усадить.

Генерал остановился, не обращая на них внимания. Повернулся.

- Зачем шьет кожу, а? - крикнул он. - Глаза почему шьет?

Глава 4

Стратегия шапито

Рукопись

Когда явился без перерыва второй, я смекнула, что хозяйствующие субъекты договорились. Очевидно, они собрались в приемной всем кагалом и рисовали мысленные картины хозяйствования. Панорамы и полотнища, не меньше.

Ведомство у нас военное, в секретарях сидит верный капитан. Муха не пролетит. Я его покрестила в первый же день, как он заступил. Призвала, велела запереть дверь. Капитан молоденький, чей-то сынуля. Он вмиг покрылся пятнами, потому что догадался очень быстро. Я повернулась к нему спиной, навалилась на стол и стала ждать, что он сделает. Секретарь, что греха таить, растерялся. Богатство открылось ему. Засуетился, перепугался; не знал, за что взяться - одной рукой платье задирал, а другой уже обратно натягивал и расправлял складки. Ладошка намокла, стала прыгать. Я дала ему еще полминуты, и мальчишечка справился. Ну, конечно, это был не мой генерал. Сарафутдинов не топчет, а пашет; у него даже не поршень, а коленвал или шатун - короче, плуг для десяти борозд за раз. Капитан по сравнению с ним обладал востреньким карандашиком, который сразу во мне потерялся. Я, как сумела, поточила ему. С тех пор у него сделались оловянные очи. Он и раньше не рассуждал, а после нашего щекотного внутрисобоя вообще перестал.

Я могла распорядиться перемочить всю эту скорбную кодлу, и он перемочил бы. Но передумала. Решила расшвырять их сама.

- Кто там еще? - спросила я в интерком, как только выставила Торта. - Пусть заходят по одному.

И зашел директор цирка шапито, нахально назвавшийся: Петр Бомбер.

Я где-то видела афиши, не к ночи будь помянуты, где этот тип красовался в цилиндре и полумаске. Я не сомневалась, что у него псевдоним, но оказалось иначе.

- Приветствую вас, почтеннейшая Павлина Пахомовна!

Этот директор попался наглый, в отличие от библиотекаря. Шагнул ко мне, протянул обе руки. Я холодно взглянула исподлобья.

- У вас пять минут, я очень занята. Присядьте, если хотите, и говорите быстро.

Бомбер сел на край стула. В нем, как и положено циркачу, угадывалась пружина. Я думала, таких уже не делают. Черные волосы напомажены, расчесаны на прямой пробор. Усики, как будто нарисованные углем; алый рот. Мне показалось, что он и глаза подвел.

- Павлина Пахомовна, пощадите цирк. На что он военным? Ребятишкам радость.

Мне начали надоедать ребятишки в качестве козырей и джокеров.

- Цирк военным и вправду не нужен. Его построили для семей военнослужащих. Семьи разослали по гарнизонам. Министерство нуждается не в цирке, а в земле, на которой он стоит. Что у вас рядом?

- Кладбище, - бодро и быстро отозвался Бомбер.

- Именно. Его предстоит расширить под нас.

- Семьи возвращаются?

- Придержите язык. У вас все?

Директор цирка вдруг упал на колени и пополз ко мне, простирая руки.

- Павлина Пахомовна! Пожалуйста, не трогайте нас! Фабричный район, новостройки. Людям некуда деться, наше маленькое шапито - лучик света... Куда, в конце концов, позволите податься лично мне?

Я не стала поднимать его с колен. Этот идиот рассчитывал произвести на меня впечатление скоморошьей раскованностью - может быть, развеселить, но не растрогать, не настолько же он был туп. Совсем наоборот, он действовал по науке. Наверное, книжки прочел, а то и сам догадался звериным умом - ломал, что называется, мне шаблон. Мешать ему было незачем, пусть сломается у него.

- Вы кто по специальности будете? - спросила я дружески. - Коверный? То-то я смотрю...

- Я фокусник, - уныло отозвался Бомбер. - Иллюзионист. Немножко гипнотизер. Детвора меня любит. Я никакой не администратор, мне все это чуждо и неприятно...

- Да, гипнотизер из вас никакой, - кивнула я. - Полный провал. Насчет администратора тоже согласна. Март на дворе! Ваше заведение простаивает. Почему, позвольте узнать?

- Так шапито же, - простонал Бомбер. - Это летний формат...

- А Родина - формат круглогодичный, - сказала я веско. - Ее нужно защищать. Для этого необходима оптимизация инфраструктуры Министерства обороны...

- Ракетную шахту построите на месте цирка?

- Она уже есть, - шепнула я доверительно. - Не знали? Мы тоже фокусники, товарищ Бомбер.

Горе-директор побледнел.

- Хотите сказать, Павлина Пахомовна, что наши собачки... наши слоны... поют и танцуют над межконтинентальной ракетой?

- Как и все мы, - подхватила я. - Если кому заикнетесь - вам отрежут язык. Я рискую местом, свободой и жизнью, информируя вас.

До мизерабля дошло, что над ним издеваются в пролонгированном режиме. Он, видно, был готов унижаться дозированно, с чередованием смешных и серьезных моментов - по цирковому обыкновению. Но вот он смекнул, что режим для него один, общий. Господин Бомбер вспотел, грим потек. Так и не встав с колен, он полез за пазуху, выдернул какие-то мятые бумаги. Я на секунду подумала, что появится кролик.

- Вот подписи, - сказал он хрипло. - От жителей района.

Я кивнула в угол, где штабелем стояли коробки.

- Знаете, что это?

- Нет.

- Подписи. От жителей районов. По самым разным поводам. Положите туда.

Тогда он встал и выложил последний козырь.

- У нас договор с дю Солей.

- С кем? - Я жалостливо скривилась.

- Цирк дю Солей, - пробормотал Бомбер. - Это всемирно известный коллектив. Их гастроли - событие государственного масштаба, и если они сорвутся, будет международный скандал.

- Всемирный коллектив намерен выступить на нашем кладбище? - скептически переспросила я. - Что ж, мы их пустим. Для такого случая мы временно расконсервируем объект. То есть законсервируем. Подготовьте мне справку и перешлите по почте секретарю, я введу в курс нового директора объекта. Мне вызвать охрану, или с вами обойдется?

На лице Бомбера отразилась борьба. Зрелище было немного жуткое: маска пошла рябью. Белила, румяна и тушь заволновались, обозначились кости - скуловые, челюсть, и даже каким-то бесом намекнули о себе носовые хрящи. Лик изготовился лопнуть, наружу рвались острые углы. Руки Бомбера пришли в бестолковое движение. Я невольно приковалась к ним: очевидно, в минуты волнения директор бессознательно отрабатывал актерское мастерство. Из-под манжет запрыгали карты. Облизывая алые губы, Бомбер смотрел мне в лицо, а пальцы выстраивали вееры и гармошки.

- Неужели вы не были маленькой, Павлина Пахомовна?

Голос его срывался; брови, губы и нос наезжали друг на дружку; блестящий пробор ритмично дрожал, как хвост у заводной собачки.

- Неужели вы не помните цирк?

Карты легли передо мной полукругом. Все это были пиковые тузы. Бомбер, продолжая сверлить меня взглядом, махнул рукой, и они стали бубновыми. Он потянулся не глядя и вынул у меня из-за уха шестерку.

- Налепите ее себе на лоб, - предложила я. - Выметайтесь, уважаемый. Библиотекарь, который приходил перед вами... да вы, наверное, видели, как его проводили.

Между прочим, я помнила цирк. Настоящий, в добротном здании, с живым оркестром. По арене кружил мотоцикл с медведем верхом; в коляске сидел еще один. Медведь. Дрессировщик стоял сзади и держал огромное красное знамя. В шапито Бомбера выступали под фонограмму. Его договоренность с иностранным цирком следовало проверить, но участь самого Бомбера была решена независимо от исхода.

- Деткам радость, - прошептал он чуть слышно.

- Сколько там еще человек в приемной? - осведомилась я.

Тот облизнул кровавые губы.

- Трое. В смысле наших. За остальных не скажу.

Как я и думала. Они пронюхали и теперь действовали сообща. Удивляться не приходилось - я сама разослала уведомления.

- Значит, два плача о детках я уже выслушала. Осталось три.

Лицо Бомбера вдруг успокоилось.

- Четыре, - возразил он.

- Что, вы еще не наплакались?

- Нет, я закончил. Четвертый будет ваш.

- А, - я кивнула и потянулась к интеркому. Но вдруг моя рука замерла. Я смотрела на нее, как на чужую.

Бомбер тут же кивнул, и она упала плетью.

- Маленькая демонстрация, Павлина Пахомовна, - объяснил он зловеще, хотя я видела, что директор умирает от страха. - Небольшое чудо. Нельзя забирать последнее у креативного класса. Честь имею.

Он вышел, а я озадаченно смотрела на руку. Потом набрала номер генерала.

- Сарафутдинов, - сказала я. - Прижми, пожалуйста, хвост директору шапито.

- Только не сейчас, Пашенька, - пробасил он издалека. - У меня еще один труп.

- Где? - зачем-то спросила я.

- Возле библиотеки.

Глава 5

Концерт ля минор для скрипки

Сарафутдинов не поехал смотреть другие места. Его вызвал министр.

Генерал стал похож на гигантскую испуганную жабу. В нем что-то невольно взбулькивало, и водитель тревожно посматривал в зеркальце, устрашенный невидимыми внутренними процессами. В глубинах генерала разворачивалась кишечнополостная работа, подобная вулканической деятельности. Водителю было нечего бояться, но он боялся. Генерал был предельно физиологичен, и он постоянно воображал, как пассажир взрывается селевым потоком. К тому же генерала могли снять. Водитель и в этом случае ничего не терял, он стал бы возить другого, но все равно было страшно. Пять малолетних покойников за ночь в условиях кампании за счастливое детство могли свалить кого угодно.

Министр был Сарафутдинову земляк.

Генерал считал себя визирем при султане и относился к министру соответственно: ненавидел и преклонялся. Его насторожил дружеский тон. Министр позвонил ему лично и был преувеличенно радушен: тараторил, как на базаре - говорил что-то про плов, которого им нужно покушать, вспомнил родственников, справился о здоровье. Сарафутдинов знал, что это очень плохо. И министр знал, но продолжал комедию, ибо так был устроен этнически. В старину генералу могли отрубить башку сразу после братского обеда с кальяном и плясуньями. Сарафутдинов подыграл министру, ведомый тем же звериным мотивом, однако стал мрачнее тучи. Случилась некая неприятность. Покойников было много, он этого не отрицал, но дело, с другой стороны, лишь только началось. Маньяк орудовал месяца полтора, не срок для серьезного следствия.

Министр лично встретил его на пороге, и это вовсе не лезло ни в какие ворота. Тучность Сарафутдинова не помешала ему поклониться коротко, но с фантастической грацией.

- Проходи, дорогой, - трещал министр, ведя генерала под руку. - Никого не пускать! - бросил он секретарше. - Проходи, садись хорошо, кушай фрукты, коньяк!

Шторы были задернуты. Стол оказался и впрямь накрыт - на скорую руку, но со вкусом. И не стол - столик. Он ломился от винограда и хурмы, зажатый меж двух колоссальных кресел перед плазменной панелью во всю стену.

Сарафутдинов не прикоснулся к яствам, хотя благодарить и кланяться не перестал. Министр усадил его, сел сам, потянулся за пультом.

- Посмотрим, дорогой! - весело пригласил он.

Генерал ухитрился поклониться и в кресле, послушно полуприкрыв глаза. Министр ничего не сделал, но свет погас. Все вокруг повиновалось ему. Экран зажегся, и Сарафутдинов мгновенно узнал сегодняшнюю жертву номер четыре. Девчонка лет четырнадцати, одетая в красные шелка и увенчанная диадемой, стояла на сцене, изготовив смычок. Вокруг нее подрагивал сумрак - запись была неважная. Скрипачка сверкала черным и красным, выхваченная белым прожектором. Она прижала скрипку подбородком, взмахнула рукой и породила вихрь. Скрипка у нее оказалась электрической. После десятка аккордов вступили другие - невидимые - инструменты: клавишные, ударные, басы. Вспыхнули и заметались разноцветные огни. Мелодия расправлялась в бешеном темпе, подобная огненному цветку; со всех сторон к девчонке потянулись уродливые тени - они ломались в танце, простирали скрюченные руки, сникали, отступали и вновь надвигались. Прядь распущенных черных волос выбилась на лицо и упала на правый глаз. Сарафутдинов с шумом втянул воздух. Этот глаз он видел часом раньше, на фотографии. Тот, разумеется, был зашит. Иначе выглядела на снимке и белоснежная шея: на сей раз злодей увлекся и взял немного выше, распоров свою добычу до самого подбородка.

Силы тьмы, как догадался Сарафутдинов, тоже накатывались все яростнее; по сцене поползли клубы дыма, взметнулись газовые цвета морской волны - очевидно, именно волны они представляли. Слабо высветился задний план, где стояла толпа статистов, безмолвно воздевших руки.

- Ну, ты узнал, дорогой? - осведомился министр.

Сарафутдинов кивнул.

- Это, хороший ты мой человек, спектакль театральной студии при Доме творчества юных. Вот у меня справочка, - министр невесть откуда извлек пару сшитых листов, которые все равно было не прочесть в темноте. - Это фантастическая история про глобальное потепление, называется "Хищная оттепель"...

Генерал тоскливо взглянул на зашторенное окно, за которым оттепелью не пахло. Но скоро, очень скоро черный лед разойдется, заструятся бурые ручейки, снег сойдет, и обнажатся новые мертвецы.

- В общем, там такое дело, что все вокруг утонуло, и люди выстроили огромные плавучие города-башни, - продолжал министр. - Их осаждают разные хищные подводные существа, мутанты, пираты... - Он махнул рукой. - Ты знаешь, дорогой. И вот в одной такой башне живет с друзьями юная героиня-скрипачка, на музыку которой почему-то сползается вся эта нехорошая дрянь... злые силы пытаются противостоять, но ничего не могут поделать, они очарованы этой скрипкой, сдаются... Но вижу, тебе это не интересно!

- Мы найдем, кто это сделал, - хрипло сказал Сарафутдинов.

- Конечно, найдешь, - уверенно кивнул министр, подал знак, и экран омертвел. Медленно разлилось электричество, наполнившее светильники золотым светом. - Уже десяток трупов, да? И последние пять - только за сегодня, да?

- Так точно, - выдавил тот.

- Этот ролик, - министр кивнул на панель, - уже разошелся по всему Интернету. Из юного дарования сделают мученицу. Нас будут травить - уже начали шельмовать...

- Возьму его лично, - твердо пообещал генерал, не веря себе нисколько и зная, что и начальник не верит.

- Да я же не говорю, что не возьмешь, - министр всплеснул руками, участливо заулыбался, однако в глазах его маячила лютая бездна. - Я тебя пригласил, чтобы помочь! Ты кое-чего не знаешь...

Сарафутдинов не мог вскинуться целиком, потому что был грузен, и вытянул, сколько мог, только шею.

- Смотри, - посерьезнел министр. - Мальчик был детдомовский. Девочка висел во двор библиотеки, да?

Он тоже стал коверкать язык, но вовсе не от волнения, а из желания обозначить глубинные узы и подчеркнуть, что дело между ними двоими едва ли не родственное, стоящее выше всех прочих соображений.

- Другой девочка играл на скрипке в доме творчества. Четвертый - мальчик, да? - оказался на кладбище, где цирк. Пятый был во дворе детского сада. Я уверен, дорогой, что он туда ходил. Точно тебе говорю!

Генерал бездумно и нервно полез рукой куда-то под себя, чесаться.

Министр помолчал.

- Наверху идет бой, - молвил он удрученно. - Каждый должен определиться со стороной. Военные пошатнулись. Вай, какие были военные!

- Не улавливаю, товарищ министр, - признался Сарафутдинов.

Тот придвинулся.

- Твой Вонина - он во какой, славный, завидую! - Министр сладко прикрыл глаза и очертил ладонями нечто, долженствовавшее означать женский зад. Потом игриво ткнул генерала пальцем в живот. - Роскошная женщина. Но она делает очень большую ошибку. Она все это продает - библиотеку, цирк, детский сад...

Сарафутдинов наморщил лоб.

- Прошу пояснить, - попросил он жалобно.

Министр развел руками.

- Думай сам, дорогой! Пять объектов - пять мертвецов. Может, военные не при чем, но отмываться все равно не отмоются!

- Были же и другие, - пробормотал генерал.

- Э! - отмахнулся министр. - Кто их вспомнит? Кто их будет считать? Тебе будут этих помнить!

Сарафутдинов мучительно соображал. Он никак не мог взять в толк, на что намекает высокий земляк. Если Павлина продавала что-то чужое, то не сама, а потому что ей позволили или велели, хотя могла и сама, если одурела. И если в сферах развернулось сражение, то она слишком близко к поверхности. Морской бой незаметен для обитателей дна. Чем ближе к свету, тем ужаснее волны. Внезапно возлюбленная представилась генералу на месте скрипачки: все утонуло в оттепель, плавучие исполины гасят друг друга из всех калибров, со всех сторон подкрадываются хищники - и только она стоит, одинокая, со светлыми стихами о любви. Накатывают пенные валы, бьется скрипичная нота. Ведомственное имущество качается на понтонах.

Министр понял, что дело сдвинулось.

- Значит, под Павлину копают, - констатировал генерал. - И выше берут. Валят министерство. Что же мне делать? Я не могу не ловить маньяка.

Собеседник заледенел.

- Как так - не ловить? Я что, запретил? Очень ловить! Лови!

- Я все понял, - кивнул Сарафутдинов, помедлил и просто спросил: - Как думаешь, чья возьмет?

- Не знаю, - отозвался министр. - Не знаю, дорогой. Я тебя просветил, я тебе сочувствую. Думай своя голова!

- Может, и нет никакого маньяка, - пробормотал тот.

Министр выставил ладони:

- Я так не сказал! Все! Иди, работай и очень хорошо думай!

Крякнув, Сарафутдинов поднялся. Он сдвинул каблуки, и будто сошлись две тумбы. Слоновьи ноги чуть шаркнули, скрипнул загривок: генерал поклонился. Министр смотрел сочувственно.

Снаружи Сарафутдинов иначе взглянул на весну. [Издательство напоминает, что художественные домыслы о сокровенных впечатлениях и переживаниях фигурантов остаются на совести переписчика.] Потеплеть не успело, однако он вообразил уже не Вонину, а себя самого на льдине посреди зловещего изумрудного океана. Вокруг него скользили плавники, выбрасывались щупальца, и Кракен медленно поднимался из глубины, уже угадываясь в сгустившемся электричестве. Взлетали чернильные фонтаны; растекались ядовитые пятна; медузы, окрашенные во все цвета мира, группировались в обманчиво уютные и даже трогательные зонты, парашюты и дирижабли. Чудовища выстраивались свинячьими клиньями, готовые атаковать друг друга, и генерал содрогался, признавая в них знакомые высокие черты. Багровое солнце садилось, и небо с водой окрашивались кровью. Незримый подводный гад, обремененный специальным заданием, сеял смерть среди малых, которым лучше бы повесить на шею жернов; долг обязывал генерала найти и обезвредить чудовище, но аппаратная мудрость предписывала зашить себе рот и глаза, по образу и подобию убиенных. Лед таял по краю, шел трещинами, и генерал приказывал себе выжить в поединке титанов. Он не хотел похмелья в чужом пиру.

Глава 6

Трицератопсы

Рукопись

- Заводите остальных, - велела я капитану, когда Бомбер выкатился вон. - Там еще трое, правильно?

Мой оловянный солдатик уже вытянулся в струну.

- Никак нет, - возразил он виновато. - Четырнадцать человек.

У меня не собес, чтобы сидеть десятками.

- Пригласите директоров. Там должны быть заведующие детским садом, детским домом и домом творчества. Пусть войдут сразу все. Остальным скажите, что я уезжаю в министерство.

Капитан отрывисто кивнул. Я обошла его стол, толкнула грудью. Мой адъютант попятился, уперся в стену.

- Дверь запри на минуту.

Он скользнул приставным шагом, щелкнул ключом, вернулся и вытаращился на потолок. Я пошарила у него в брюках. О нет, это не мой генерал. В штанах у Сарафутдинова всегда было как в паровозной топке или медвежьей берлоге: жарко, мясисто, поначалу немного вяло, зато изобильно. С генералом мне не хватало рта. Капитана мне было мало. Я встала на колени, постояла, но не докончила дела. Буратино, а не мужик.

- Хорошего понемножку, - объяснила я, утирая губы. - Плохо кушаете, товарищ капитан.

- Никак нет...

- Значит, не в коня корм. Да и какой ты конь? Пусть заходят.

Я пошла в кабинет, и позади отомкнулся замок.

Ковер пружинил подо мной - не мог, конечно, это меня распирала энергия. Казалось, что я могу совершить все и в любую секунду сделаюсь невесомой, запрыгаю огромным мячом, раздосадованная лишь мелкостью дел, мне порученных. Тут я вспомнила о звонке Сарафутдинова. Мелькнула мысль, что дело действительно неприятное. С другой стороны, мне будто кто-то подыгрывал. Не прошло и получаса, как я попрощалась с Тортом, а близ его библиотеки - моей библиотеки - уже объявился покойник. Только-только я нашпиговывала Торта соображениями безопасности для детства и юношества, а кто-то уже управился подвести материальную базу. Лучше, конечно, было бы держаться в стороне от области обитания этого психа. Мне стало бы спокойнее, окажись это какая-то другая библиотека. С иной стороны, теперь я могла показать рвение и закрыть это место прямо сейчас. А завтра продать, наконец, и впредь не иметь к нему никакого отношения.

Бедные детки!

Я так и повторила троим, которые вошли.

- Бедные детки! - скрестила я руки на роскошной моей груди.

Судя по лицам, они не поняли.

Я предпочла постоять для внушительности, не села за стол. Сдвинула брови, добавила свинца. Они, конечно, тоже не осмелились сесть. Я слышала, как мой капитан за дверью разгоняет второй эшелон просителей.

Первый сделал маленький шажок. Одной ногой. И сразу вернул ее на место.

- Павлина Пахомовна, простите нас за вторжение, - начал он.

Я усмехнулась. Воробей вообразил, что имеет слониху.

- Представьтесь, пожалуйста.

- Тыквин Андрей Андреевич, - спохватился он. - Я заведую детским садом.

- Как же вы, мужчина, справляетесь? - вырвалось у меня.

На мужчину он, разумеется, не тянул, как и никто из ходатаев. Толстый - ладно, лысый - тоже не беда, однако ножки такие короткие, что мотня чуть не пол метет. Вот кому было впору заведовать шапито. Будь у меня время и желания, я бы их переставила. Ну, и ручки под стать ногам: еще немного - и кисти росли бы сразу из плечевых суставов. Весь обтекаемый, будто капля под носом; женские плечики Тыквина продолжались в широченные бедра, а дальше он резко сужался, благо ноги не допускали плавного перехода.

Тыквин угодливо забулькал.

- Крутимся, Павлина Пахомовна, изворачиваемся, как можем, жена помогает.

Пресвятая богородица, он был женат.

Некрасивые люди! И этим сказано все. Сарафутдинов называет их "шерстью". В тюремной иерархии она означает какое-то дно. Откуда ползло это доисторическое счастье, где отсиживалось, чем кормилось? Я думала, таких не бывает. Мне казалось, они засохли во глубине времен - в пыли редакций когда-то передовых журналов среди казенных картотек и шкафов; в президиумах лестничных советов; в культурных парках за шахматами в окружении засранных пионеров. Я полагала, они давно обернулись гербарием, до которого страшно дотронуться - настолько он ветхий. С тех пор, как они объелись белены, пролетели десятилетия. И вот они явились на свет, подслеповатые диплодоки, замшелые трицератопсы - точно, их трое, анатомические мужчины без пола и смысла.

Второй изображал респектабельность. Есть такая порода: реликтовый барин. Толстый серый костюм, жилетка, часы-цепочка, упитанный вишневый галстук. Мягкие щеки, острая седая бородка, очки, дутый перстень, старорежимный портфель. Дома, небось, кутается в истертый халат, не вынимая запонок и любуясь манжетами; восседает за древним письменным, зеленого сукна столом, играет полукилограммовой ручкой - обдумывает афоризм. Он оказался директором детского дома, и я сразу заподозрила в нем извращенца. Представившись, он дальше не успел раскрыть рта, как я его упредила.

- А к вам идут проверки - независимо от ведомственной принадлежности объекта.

В его утробе бесшумно взорвалось что-то зловонное. Он стиснул губы, чтобы не повалил дым. Я знаю таких. Велеть бы ему раздеться - явилось бы недельное исподнее.

- Вы же Мирон Моисеевич Булка? - зловеще осведомилась я, прошла за стол и заглянула в бумаги, как будто давно что-то знала о нем.

Он собрался и приосанился. Это стоило ему трудов.

- Странная комбинация, - заметила я, ощущая себя в ударе.

Булка зарумянился.

- А вы, - обратила я к третьему, - представляете, как нетрудно понять, Дом творчества юных?

Этот шагнул ко мне на целых два шага и отрывисто поклонился. Еще одно ископаемое, на сей раз вырядившееся в духе стиляги шестидесятых годов. Или пятидесятых, я их не различаю. На языке у меня вертелся вопрос, почему его не приняли, как опять-таки выражался Сарафутдинов, и не закрыли. Это чучело бродило по улицам в дудочках-брюках и полосатом пиджаке - приталенном, с подбитыми плечами; на голове красовался пегий кок. Вместо галстука - ослепительный желтый ромб в разноцветных квадратах. Я могла поклясться, что в шапито он был бы намного уместнее Бомбера. Мерзкие косые височки, узкие темные очки, удушливый аромат каких-то духов.

- Наверное, вам лучше известен мой сценический псевдоним, - объявил этот тип с неописуемым нахальством. - Меня зовут Ойчек Молчун. Я чечеточник. Вы не могли меня не видеть, я не однажды был в телевизоре.

- Не видела, - покачала я головой. - Когда это было, до революции? Вы не похожи на молчуна. Но можете называться так, мне все равно...

- Молчун - сценический образ, - не унимался третий - пятый - директор. - А что до революции, то вы, скорее всего, спутали меня с великим Бастером Китоном, комиком без улыбки. Я посчитал разумным заимствовать его метод...

- Это, если не путаю, было немое кино? - подхватила я по наитию, потому что понятия не имела, о ком он толкует.

- Безусловно, - просиял Ойчек.

- Тогда следуйте вашему кумиру во всем. Закройте рот, будьте любезны. У меня мало времени. Я работаю. В отличие от вас троих.

Не стану скрывать - я вела себя с ними не слишком учтиво. Но как иначе обозначить приоритеты и диспозиции?

- Что это у вас? Петиция? Дайте сюда.

Я потянулась за бумагой, которую давно тискал и мял Андрей Андреевич Тыквин. Прошение увлажнилось, мне стало тошно. Булка уже трудился над портфелем, там у него лежала вторая - ходатайство от каких-то попечителей, как он пригрозил.

Я бегло взглянула. Витиеватое послание за пятью подписями: трое присутствующих плюс Бомбер и Торт. Опять мелькнула тревожная мысль: как они скооперировались? Похоже было, что их кто-то наставил и направил. Директор библиотеки не обязан знать ни директора шапито, ни тем более графика распродажи министерской недвижимости. Я вчиталась внимательнее. Да, они всяко не в коридоре спелись. Объекты поименованы, пропечатаны, прошение составлено от имени пятерых и подписано каллиграфически, не на коленке. Под меня кто-то рыл. Мизераблей наставили и подослали, но все это не имело значения, благо меня хранило личное распоряжение министра.

- Ну что же, - молвила я, откладывая бумаги. - Было очень приятно познакомиться сразу со всеми хозяйствующими субъектами, а то все было недосуг. Знакомство наше будет коротким. Я вас увидела, услышала, документы приняла, вы можете быть свободны.

Три уродца потерянно переминались и переглядывались.

- Но позвольте, - сдавленно пискнул Булка. - Как же быть с интернатом?

- Переедете на периферию, - сказала я, хотя не была обязана. - Договоренность с областью уже есть. Вам же лучше - свежий воздух. А в вашем здании будет военное общежитие. Где мне людей селить?

- А в доме творчества? - осведомился Ойчек Молчун.

Он спросил подозрительно вкрадчиво.

- Воскресная школа для военнослужащих. Вы разве не в курсе, что в основу нынешней государственной идеологии положена духовность? А у вас в туалетах стоят автоматы с презервативами!

Молчун на то и Молчун, чтобы взорваться. Я знала, что так будет.

Отставной чечеточник затряс пальцем, вновь наступая на меня, и заблажил, забрызгал вдруг слюной:

- Пусть для начала вычешут из бород капусту от суточных щей, да вынут хрящи осетровых рыб! - Ойчек выл, воображая себя витией. - Дождутся, что их опять же по щам перетянут мокрыми... писюнами!..

На последнем слове он сбился, мнимая интеллигентность взяла над ним верх. Впрочем, истерика оставалась истерикой - будучи загнан в угол, он мог и ужалить.

- Вон отсюда, все трое! - гаркнула я и встала.

Откуда мне было знать, что булкиных сирот поставляют на самый верх - я слабая женщина, не искушенная в высших силовых играх. Но это, как говорится, другая история. Правда, она объясняла, с чего вдруг эта компания так оборзела; они чувствовали невидимую поддержку, хотя и не знали заступников.

Но я все равно их выставила.

Глава 7

Апартаменты под ключ

В квартире недавно жили, и человек, остановившийся в прихожей, не хотел знать, как.

- Сергей Иванович, это я, - сказал он в телефон.

Мобильник молчал.

- Вот, Сергей Иванович, пришел я на место, и если навскидку, то все меня как будто устраивает...

Говоривший еще застал жилицу, когда договаривался об аренде помещения; дальше все происходило без нее. Та, похожая на толстую сказочную собаку, только-только переборовшую запой, вышла к нему с грязной ложкой в руке. Она ела кашу. Инфернальная баба разинула пасть, со вкусом облизала ложку квадратным языком, напоминавшим дворницкую лопату, а после вытерла о свитер, плотно облегавший цирротический живот.

Жилица стреляла свиными глазками, поджимала губы. Она догадывалась, что с квартирой неладно, однако держалась уверенно и нагло. Гость, впрочем, не собирался торговаться, и они быстро договорились.

С той встречи ничего не изменилось. Жилицы не стало, а вот ее присутствие по-прежнему улавливалось, как будто она, распертая кашей, взорвалась и рассыпалась на кварки, которые втянулись в сырые стены.

- Так что вы не горюйте, Сергей Иванович. Что поделать, если нас выселяют! Мы прекрасно устроимся в этих казематах.

В комнате стояла вода. Неизвестный то ли строитель, то ли архитектор, соорудил там наклонный каменный пол. Добротное, старых времен каменное покрытие; человек с телефоном не мог понять, откуда взялся такой здоровенный блок полированного гранита. Возможно, был распилен и нашинкован огромный валун, сошедший некогда с ледником. Пол от порога уходил под наклоном к мутному окну с битыми стеклами. Начиная с середины комнаты, в этом естественном косом котловане стояла зеленая вода. В ней кто-то жил. В углу валялись тряпки, которыми вытирали все. Слив в туалете не работал. Близ унитаза поселилась початая банка тушенки, источавшая неимоверный смрад. С потолка на шнуре свисал холостой патрон. Он состарился и покрылся пылью, отчаявшись мечтать о свежих лампах.

- Вы знаете, Сергей Иванович - хочу поделиться с вами, пока никого нет. Вчера я читал Писание, и вот на какие строки наткнулся: "...жатвы много, а делателей мало; итак, молите Господина жатвы, чтобы выслал делателей на жатву Свою". Да это же про меня! Что скажете, Сергей Иванович? Как вы думаете?..

В прихожей по растресканному паркету сновали мокрицы, виртуозно огибавшие ботинки вошедшего. Что-то всхлипывало, где-то низко гудело. Стены хворали кожной болезнью, шершавая сыпь - обнаженная штукатурка - сливалась в отталкивающие очаги. Остатки обоев были покрыты бурыми пятнами, похожими на кровавые следы, но это была никакая не кровь, и тем ужаснее они выглядели.

- Давайте, Сергей Иванович, потолкуем о Небесном Царстве. Мы с вами смертные грешники, но мы туда попадем. И знаете, как? Через малых, которые суть ангелы. Спросите меня, зачем я зашиваю им глазки? Можете не спрашивать, я и так отвечу. Чтобы они нас запомнили. Мы въедем в Царство, если позволите выразиться, на их плечах... Мы последние, кто отражается в их глазах. Зашивать же приходится непременно, ибо оттепель, и птички голодные... Они слетаются к древу жизни, вредят херувимам...

Человек прикинул, сумеет ли он исхитриться и добраться до окна, не намочив брюк. Все, чего он хотел - проверить батареи парового отопления. Пошатать трубу. В ней очень кстати завыло, и понеслись бесы - не то веселые, не то скорбные; в трубе причитало и бормотало, она чуть подрагивала, вся испещренная смертными каплями воды. Мужчина плюнул, разулся, закатал брючины и пошел босиком. Лицо его гадливо кривилось. Он пожалел, что не взял рабочим комбинезоном, а лучше - костюм химзащиты.

- Все бы вам помалкивать, Сергей Иванович. Озорник вы! Мало ли, что я рассказывал - не сломаетесь еще раз послушать. Ладно, впитывайте новости. Так вышло, Сергей Иванович, что мы, похоже, попадаем под какую-то программу защиты. Может быть, нас и не выселят. Может, нам повезет. Не знаю, в чем дело, но гадину, которая хочет продать наше место, собираются сковырнуть. Раз уж мы оказались поблизости - поможем этому славному делу...

Вода была теплее, чем казалась.

Он дошел до трубы. Все на соплях. Дернул, что было сил, и та не подвела, устояла. Но это до поры. Он оглянулся на сумку, которую оставил на пороге. Та была набита разным железом - ножами, наручниками, пилами и топорами. Пришелец выбрался на сухое место и поискал глазами, чем бы вытереться. Ничто не годилось, тряпье грозило расползтись в пальцах. Выругавшись, он натянул носки прямо на мокрое.

- Натерпелся я с вами, Сергей Иванович!

Мужчина завел глаза к лишайному потолку. Он прикинул, нет ли смысла облагородить самый вход, чтобы внутренность не пугала с первого шага. Немного подумав, решил не обременяться.

- Да, Сергей Иванович. О наших херувимах. Освобожденные от скверны, избавленные от требухи, они украшают лозу подобно дрожащим листочкам...

Он прислушался к шумам. Дом жил прибитой жизнью. Где-то встукивал молотком невидимый сосед. Хлопнула входная дверь: кто-то зашаркал по лестнице, перхая и всхлюпывая. Сразу же все и смолкло. Во дворе-колодце полагалось не жить, а долго болеть и медленно умирать. Мужчина постоял, потом повернулся и заглянул в зеркало. Он отразился там темнее, чем был. Шляпа, нахлобученная по брови, превращала его в идиота. Хотелось схватить шляпу за поля и рвануть вниз, чтобы вышел ошейник, а на макушке осталось бы нечто вроде кипы.

Он улыбнулся от уха до уха, представив это.

Глава 8

Швейные принадлежности

Рукопись

Браслет, надетый мне на ногу, можно перестричь ножницами, и ничего не случится. Мне ли этого не знать. Это разработка нашего Министерства, на которой мы оптимизировали миллиард или два, я не помню. Только резать его незачем, потому что я все равно не выйду, а выйду, так не дойду, а если даже дойду, то не знаю, куда, потому что некуда.

И ножниц в доме нет.

Их изъяли.

Вместе с хирургическими иглами, от крови то ли ржавыми, то ли просто грязными.

День Пяти Мизераблей - да, мне приятно это слово, оно поэтично, а поэзия высока и обращает низкое в небесное - завершился без происшествий. Ископаемые ушли, а прочую публику без шума и скандала выставил мой капитан, и я еще немного поточила ему стерженек или что у него там - коготок, хохолок, я по-разному называла, пока развлекалась. "Писюн", как выразился допотопный чечеточник. Тоже удачное слово, только для улицы.

Я связалась с городским комитетом по культуре и попросила никуда не брать этого хама, когда с домом творчества будет покончено и он останется не у дел. Духовенство строит новые сорок сороков при подряде Минобороны, а этот носитель прекрасного расписывает, как хорошо перетянуть кому-то по щам.

Потом я поехала домой. В салоне мурлыкала музыка, и во мне лениво слагались хвалебные стихи о Сарафутдинове. Твой кадык среди плоти, что я целовала... Твоя грудь исполина, где я ночевала... Твои ноги-колонны, что я омывала... Твоя челюсть с клыками поверх одеяла... Жемчужины горнего, затерянные в грубой мужественности. Чуть позже, как часто случается в стихосложении, я незаметно переключилась на себя и поменяла размер. Я богата по праву, мне это по нраву... Я красива, и в этом великий закон... Неимущий убог, пусть канает в дубраву... Пресмыкаться и бедствовать он урожден...

...На пороге я села. Это метафора. Я привалилась к косяку, не веря глазам. Очутись я на Марсе - было бы не так странно. Кто-то разгромил мою квартиру. На первый взгляд, бесцельно, ради искусства хаоса. Многое просто посбрасывали без всякой нужды, расшвыряли, разорвали, разбили; кто-то явился не только искать неизвестно что, но и нагадить. Это было немыслимо. Нигде же не значится ни квартира, ни дом, повторяю, ни целый микрорайон; моего адреса ни у кого нет, у меня пятьдесят степеней защиты, вооруженный консьерж, сигнализация, видеокамеры, частные охранники - в минуте ходьбы. Я бросилась к потайным ларцам: ничего не украли. Не тронули и сейф. Налички в нем было не больше миллиона, я не храню деньги дома, но откуда могли это знать погромщики?

Я все-таки села, и больше посадка метафорой не была. Мне пришло в голову, что налет одобрили наверху. Никто не проник бы ко мне без высшего дозволения. Консьерж отвернулся, камеры выключили, вообще все здание обесточили, охране велели сидеть тихо. Но кто, почему? Я знала, что в эшелонах происходит волнение. Но мой министр оставался несокрушим, он относился к сонму грозных божеств, которые не проигрывают. Он дважды навещал меня, и я отметила в пуховых перинах, что он не хуже Сарафутдинова. Положа руку на сердце, признаюсь, что он был лучше. Загривок, килограммовые ядра, челюсть, дикий зык на излете соития - все оказалось по моему вкусу. Он не мог мной пожертвовать, я находилась слишком близко к нему. Но кто поднял руку?

Знакомая с детективами, я ничего не тронула и сразу позвонила генералу. Тот ответил растерянно и даже вяло - правда, пообещал немедленно приехать с опергруппой. Я разволновалась всерьез. Я ждала, что Сарафутдинов начнет метать молнии. Он прибыл настороженный, фуражку нахлобучил по самую переносицу. Его внимательные глазки осторожно сверкали из тени двумя яркими точками.

- Работайте, - бросил он подручным, и те принялись за дело. - Идем пить, - приказал он мне, и мы пошли в кухню.

Сарафутдинов никогда не командовал мною. Только в койке. Наши любовные утехи делились на два этапа. Сначала я сама настаивала, чтобы он меня мял и ломал, наседал, нагибал, притискивал, немного шлепал, засовывал толстенные пальцы куда не положено и всячески по ходу раскрепощался: взрыкивал, хрюкал, пускал ветры, причавкивал, ронял слюну. Этот первый этап оказывался дольше второго; следующий начинался, когда Сарафутдинов впадал в неистовство и все это делал по собственному почину, без напоминаний и просьб. События резко ускорялись; перекрывая ревом ритмичные музыкальные басы, Сарафутдинов разряжался и накрывал меня обессилевшей массой. Но то была постель. В остальное время генерал держался кротким зайчиком, потому что между нами существовало расслоение. Или дистанция. Генерал знал, что я принимала моего министра. Для стирания разницы ему пришлось бы принять своего.

Но сейчас он вел себя как хозяин.

Его шестерки трудились, исследуя каждый очаг разгрома, их не было видно. Я слышала их тараканье шебуршание и тявканье. Кухня тоже оказалась разорена - бессмысленно, как выразился какой-то терпила, и беспощадно. Кто-то залез и просто нагадил. Зачем? Я не находила ответа.

Мы стали пить водку.

- Павлина, - прохрипел Сарафутдинов, - сегодня он вывесил пятерых подряд. В том числе девчонку-скрипачку, довольно известную. Ходил со складной лесенкой, ночью, и вешал. Я эту артистку видел. Такая шустрая, играла фантастический спектакль о будущем. Там, значит, везде... наступила оттепель, все растаяло и утонуло... города плавают, вокруг всякие пираты и акулы...

- А почему так сладко? - спросила я. - Ты так про нее говоришь, что неровен час, весь потечешь. Понравилась скрипачка? Может, мне тоже скрипку купить?

- Ты что, ты что? - забормотал генерал, отшатнувшись и защитившись жестом. - Какой сладко, я рассказываю тебе!

- Ты лучше расскажи, кто у меня похозяйничал, - перебила я и выпила граммов сто или сто пятьдесят, сама не разобрала, будто вылила в мойку. - И объясни, как эта сволочь сумела миновать все кордоны. Где записи с камер?

- Камеры были выключены, - Сарафутдинов не смотрел на меня. - Консьержа допрашивают. Он клянется мамой, что ничего не видел, не слышал и просто не помнит.

Я согласно покивала.

- Очень хорошо. Выключены. А он не помнит. Сарафутдинов, прекрати вилять. Откуда ветер? Кому понадобилось меня напугать?

Генерал опустил глаза, налил полстакана и тоже выплеснул в себя, будто в волшебный рукав, из которого хлынут далее блевотные лебеди, пруды, дворцы и прочая сказка. Ему было очень неуютно.

- Павлина, - теперь он не хрипел, а клекотал, - что за объекты ты продаешь? Пять штук. Пять объектов - пять трупов за ночь.

Меня будто под дых ударили. Этого я не ожидала. На миг я потеряла лицо.

- Что - объекты? Почему объекты, при чем тут они?

Сарафутдинов навалился на стол мифическим красным быком, огнедышащим Минотавром; от него несло луком, чесноком и спиртным.

- Павлина, дело плохо. Я был у министра. Наверху идет бой. Ты мухлюешь с ведомственным имуществом - и вот тебе, как на заказ, убивают из детдома, убивают из детского сада, подряд... Тем более сейчас, когда все с ума сошли с этими детьми. Дети, Павлина, нынче политика, от заграницы их спасли, а ты все торгуешь!

- Но этот маньяк и раньше убивал, - пролепетала я. - Ты сам рассказывал, Сарафутдинов...

- Э, мало ли что убивал! Может, он раньше не нарочно убивал! Может, важные люди посмотрели и подумали: ай, как хорошо убивает! Пусть еще немножко убьет для нас...

Тогда я налила себе доверху.

- И что из этого, Сарафутдинов, что теперь делать? Чего ты от меня хочешь?

- Я не знаю, чего хочу, - мой генерал убрался со стола и подвигал челюстью туда-сюда, туда-сюда. - Ты понимаешь, в каком я положении? Если это ихний маньяк, то как мне быть - искать его или нет? А если найду - закрывать или пусть гуляет? Наши верха против ваших верхов, Павлина. Министр мне понятно намекнул! Я его прямо спросил: что, не ловить? А он мне: зачем не ловить - очень ловить!

- Так что же тебе непонятно?

Сарафутдинов закатил глаза, и на их месте образовались влажные перепелиные яйца.

- Да как же он прямо мне скажет, что не ловить! Он сам не знает! Может, это не наш маньяк, а просто сам по себе... Мне самое время пулю в лоб, вот что. Как ни сделай - все виноват!

- Ну уж пулю, Сарафутдинов. Не смеши меня.

Я прикончила стакан и чуть успокоилась.

- Аккуратнее с этой недвижимостью, Павлина. Костей не соберешь. Там едет каток! - Генерал поднял палец. - Вониной не останется, будет лепешка.

Мне вдруг пришла в голову невозможная мысль.

- Послушай, Сарафутдинов. Говоришь, их нынче ночью поубивали?

- Не знаю, когда поубивали, эксперты работают. Но развесили ночью, да. А почему спрашиваешь?

- Сегодня ко мне явились все пятеро. Начальники этих точек. Прибыли дружно, как один. Я, конечно, всем разослала уведомления, но все-таки странно, что они друг о друге узнали и объединились. Их крольчатники ничем не связаны - разве что все они детские.

- И что с того?

- Обожди, не гони. Я раскидала их, но не в этом дело. Вдруг это кто-то из них?

Сарафутдинов тупо уставился на меня.

- Ну да, - продолжила я. - Кто-то один, который душегуб, сгоношил остальных, и все они пришли.

- Зачем? - потрясенно отпрянул генерал.

- Тебе лучше знать! - я повысила голос. - Ты же плетешь про интриги, не я! Послал бы ты к ним людей - пусть выяснят, кто зачинщик. Может быть, его-то ты и ловишь.

- Но это же бред, душа моя.

- А он, по-твоему, нормальный?

Сарафутдинов помотал башкой. Не то от выпитого, не то от переживаний он стал из красного коричневым, а также лиловым и сизым, и я забоялась, что его обнимет кондратий.

- Глупость какой-то ты мне сказала, - изрек он в итоге, путаясь в падежах и родах. - Пьяная болтаешь.

- Ну, тогда думай сам, - разрешила я. - Тогда не знаю, какого черта ты вообще заладил об этих трупах. Если заговора нет, то и плевать я хотела! Объясни мне лучше, как так вышло, что мне квартиру перевернули вверх дном. Кто заказал, кто наехал, куда ваши смотрели? Если министры на ножах, то может, твои у меня и рылись?

- Павлина, - зарычал мой генерал.

Тут вошел какой-то пенек, от которого пахло псиной.

- Товарищ генерал, - позвал он негромко. - Можно вас на минутку? Вам надо взглянуть.

Сарафутдинов грузно встал, потопал за ним в прихожую; я допила и направилась следом. В дверях я чуть не врезалась в сарафутдинову спину - живой комод, перекрывший проем. Пришлось его потеснить.

Сарафутдинову показывали находки: ножницы с иглами, все бурое от крови.

Глава 9

Билет в цирк

Оттепель! [От издательства: см. выше ] Движение в поднебесье, аромат перемен. Навстречу с фекальных газонов восходит почвенный пар; все перемешивается, имея в себя от всякого жившего и живущего. Разливается влага, оживают чудовища, лениво кружатся города, распространяющие эфирные кольца; сверху взирают ангельские полки, упрятанные в небесную сбрую, их сдерживает могучая рука. Все, что истлело, воспаряет и распадается на частицы: вот оно было, и вот не стало - что есть истина? так вопрошает отчаявшийся микроскоп, напирая на "что". Она расползлась под пальцами, которые тоже ничто. Отчаянию вопреки, оттепель обещает надежду и не обманывает. Что-то высокое смещается, налезает пластами само на себя, сулит пролиться и даровать расцвет садам и болотам. Оголодавшие птицы достраиваются падалью и собираются петь.

Рукопись

Я простодушно попросила Сарафутдинова выбросить все эти якобы вещественные доказательства. Пожимала плечами и спрашивала, на что они ему сдались - это же очевидный абсурд. Кому-то вздумалось глупейшим образом подставить меня. Неизвестный принес в мой дом эти предметы и учинил погром, благо не видел другого способа привлечь к ним внимание органов. Я же сама и вызвала полицию. Он правильно рассчитал.

Однако Сарафутдинов замялся, заюлил и начал плести какую-то дичь о резонансных делах. Он заявил, что ему-то, дескать, все совершенно очевидно, но люди непосвященные могут решить иначе. Они, сказал он, способны вообразить, будто я чем-то связана с душегубом. Они, по его мнению, даже могут подумать, что я сама наняла этого полоумного, имея целью дискредитацию и обесценивание ведомственных объектов. Короче говоря, какая бы между нами ни существовала связь, она была налицо.

Мое терпение лопнуло, я вспылила.

- Да зачем же квартиру громить? И на кой мне черт доносить на саму себя?

Пряча глаза, мой генерал объяснил:

- Может, вы что-то не поделили, и он пошалил сам. - Сарафутдинов прижал к груди руки: - Клянусь, Павлина, я так не думаю! Но ты же знаешь людей.

Я свела руки, вытянула их. Мои пухлые королевские ручки, на которых он столь упоенно сосал пальчики, что однажды без малого подавился квадратным перстнем. Мои цепкие лапки с алыми коготками, которыми я дразнила и ковыряла его слоновью мошонку.

- Арестуй меня, Сарафутдинов. Доставай свои браслеты.

В моем предложении имелось двойное дно. Мы надевали наручники, когда располагались к запретным и острым проникновениям. Чаще их надевала я - генералу. Он понял, опасливо оглянулся - оперативники так и шныряли вокруг, ничто не могло укрыться от их внимательного сыскного взора. Я ничего не добилась. Сарафутдинов не стал меня арестовывать, но я заметила мелькнувшее замешательство, молниеносное раздумье. При виде запястий в нем сработал рефлекс - на него полсекунды; другая половина пошла на работу мысли. То есть он не исключал. Эта сволочь пусть коротко, но прикинула: да или нет.

- Пиши фамилии, Сарафутдинов, - велела я, и он покорно вынул девственно чистый блокнот. - Торт, Бомбер, Тыквин, Булка и Молчун. Последняя - псевдоним, я не помню, как его звать по жизни. Это кто-то из них. Или все вместе. Они хотят моей крови.

- Ты мне глупость сказала, Павлина. Все это совпадение.

- Не дури. Совпадение слишком многозначительное. Ты знаешь сам.

Генерал вздохнул и сдвинул на загривок фуражку. Тулья оказалась на одной линии с его плоским лицом, и только челюсть торчала, подобная каменному крыльцу.

- Ну, или может быть так, Сарафутдинов: ты сам подбросил мне эту дрянь. Вот уж тебе никакие консьержи не помеха. Я так и скажу, если спросят.

- Павлина, - зарычал мой генерал, но я уже знала, что нащупала сокровенную точку джи, и дожимала.

- Наверху потекло говно, ветерком потянуло, и ты тоже завонял. Решил пришить мне этими иглами сраные песочницы с читальными залами. Вообразил, что ваша берет? Не связывайся с военными, Сарафутдинов.

- Ты лучше посмотри, не взяли ли чего, - буркнул он. - Золото, камни, деньги! Документы какие-нибудь.

- Почем мне знать, чего там не хватает, - отмахнулась я. - Не суетись, я посмотрю, посмотрю. Я уже посмотрела. Нам обоим понятно, что все на месте.

Но мы, разумеется, все проверили снова и выяснили, что я была права. С документами генерал и вовсе сморозил глупость. Мне сделали виртуальный диск, произведенный от десяти других, тоже виртуальных; ни одна сволочь не могла до них докопаться, если я не хотела, а то немногое, что неизбежно оказывалось на бумаге, я не хранила дома, это была собственность Министерства.

- Твои иголки, Сарафутдинов, - твердила я, хотя в голове понемногу складывалась другая версия. - Ты в курсе, что я записала на камеру, как ты меня харишь?

...Было глубоко за полночь, когда генерал выпроводил свою опергруппу. Моими посулами он хоть и был устрашен, но от улик не избавился и оформил их по всему протоколу. Я видела, как он разрывался: остаться или пятиться от меня дальше на случай чего? Он остался - на полчаса.

Тогда я решилась. Мы снова сидели в кухне и пили, только уже не водку, а коньяк.

- Знаешь, кто твой маньяк, Сарафутдинов? - спросила я. - Это Бомбер. Мое дело сказать, а дальше делай, как хочешь, только учти - если совсем забудешь, где берега, и наедешь на военных, никакой Бомбер тебе не поможет. Я буду тебя топить.

Генерал сосредоточенно чавкал. Ему нравилось послевкусие. Никогда этого не понимала, мне всегда хотелось скорее запить или зажевать. Привычки молодости, традиции ивановской коммуналки, откуда я родом.

- Зачем Бомбер? - хрюкнул Сарафутдинов. - Кто он такой?

- Директор цирка. Он фокусник и гипнотизер. Очень удобная профессия, чтобы снять охрану и залезть в дом. Это раз. Два: фокуснику проще простого приманить деток. Они потянутся строем, как зайчики. Вроде крыс, которых утопили. Не желаете ли, мол, пару билетов в цирк?

Генерал нервно облизнулся.

- Каких крыс утопили?

Я вздохнула. Столкновение культур, а если проще - пещерная серость.

- Забудь, это сказка. Он цирк охраняет, Сарафутдинов. Потому что именно в цирке он потрошит малышей. Отберут помещение - все вскроется.

- А почему он потрошит животы и шьет глаза? - глупо спросил Сарафутдинов, как будто я могла знать.

- Вот сам у него и выясни.

Тут он начал вздыхать, чесаться, ерзать и привставать, как будто не знал, куда себя деть. Ему вроде бы хотелось уйти - полагалось уйти, но в то же время хотелось остаться. Или полагалось остаться. Я не наивна и не считала, что он терзался служебной невозможностью погрузиться в мои жаркие соки. Я даже не думала, что он боялся оставить меня по той причине, что погромщик вернется и открутит мне голову. Его донимали другие сомнения. Он подозревал меня в намерении скрыться и просчитывал кадровые решения, которые повлечет за собой мое бегство. Остро запахло мускусом.

- Ступай, Сарафутдинов, - позволила я. - Иди, служи дальше. Я никуда не денусь.

- Точно будешь здесь? - встрепенулся он.

- Очень хорошо буду.

Я редко глумилась над его азиатскими оборотами, но сейчас был подходящий случай. Сарафутдинов ничуть не обиделся - напротив, он встал с великим облегчением, хотя я видела, что в нем рассеялись не все страхи.

- Павлина, не ходи никуда.

Он погрозил пальцем, прикидываясь, будто шутит шутки.

Мне не терпелось переодеться в китайский халат, я оставалась в тесном европейском костюме и вся взопрела. Мои розовые устричные складочки натерло за день, их саднило, микроскопические грязевые крошки растворялись и едко впитывались в распаренные поры, все было липко и душно.

Сарафутдинов ушел.

Я прошла в спальню, повалилась на ложе. Тварь, которая вломилась в мой дом, метнула подсвечник в потолочное зеркало. Я легла неудачно и отразилась так, что удар как будто пришелся мне аккуратно в чрево. Змеились ломкие трещины, и мне казалось, что на меня возлег многолапый паук. Скверная примета. Искаженное отражение возвращается к оригиналу и разбивает эфирное тело в согласии с причиненным ущербом.

Прибирать я не стала. Завтра. Это забота Фатимы.

Выпитое припечатало меня к покрывалу, и мне расхотелось переодеваться. Я просто таращилась в сердцевину стеклянного насекомого, но мысли подспудно варились, ворочались и складывались в пока еще не осознанное решение.

Утром я не поехала в ведомство - вместо этого я приказала ведомству явиться ко мне. Мелькнула мысль, что телефон уже слушают, но я отогнала ее. Как будто его раньше не слушали.

- Тёма, - сказала я, - ноги в руки и живо ко мне. Никому ни звука. Все отменить.

Тёмой звали моего капитана.

Я караулила его на выходе. Перед этим я заглянула в будку консьержа и кое-что ему объяснила.

- Слушай предельно внимательно, гнида, - я ухватила его вострую морду в горсть и дернула. - Я не знаю, кого ты вчера впустил. Кто прошлое помянет, тому глаз вон. Но если ты, бактерия, хоть намеком вякнешь, кого ты только что выпустил, я тебя урою. Я спроважу тебя в самый ад. Думаешь, мне конец? Не надейся. На тебя мне власти хватит.

Консьерж вдруг преданно заскулил - единым долгом звуком, не находя благоговейных слов. Он поджал обе лапки, словно сурок. Я толкнула его в кресло. Смахнула с пульта какую-то дребедень и вышла.

Тёма вошел при погонах, в сверкающих сапогах.

- Мы едем в цирк, - я развернула его к двери лицом. - У тебя пистолет заряженный?

Капитан пошел бархатными пятнами, но отрывисто кивнул.

Мне почудилось, что я угодила в дамский детектив. Но было ясно, что генерал не ударит палец о палец. А за ночь я окончательно уверилась в Бомбере и собиралась прижать его к ногтю.

Глава последняя

Сергей Иванович

Рукопись

Ранней весной шапито простаивает. Бомбер напрасно намекал мне на якобы врожденное равнодушие к цирку. В детстве мне там нравилось. Я и цирк любила, и конфеты, и мороженое, и лимонад, и однажды обожралась в буфете до диатеза. Во втором акте вся исчесалась, разодрала волдыри, а я была в белых колготках, ножки полненькие такие, славные, как сейчас, и вот все измазала кровью да шоколадом. Воздушные шарики, флажки, петушки - мне все это покупали. В дыре, где я родилась, было целых два цирка, но не сразу, а подряд. Первый зачем-то взорвали, хотя он был еще ничего, а второй построили через пять лет. Я не собиралась идти по стопам руководителей старой формации и взрывать шапито. Под ним, конечно, не было никакой ракетной шахты. Я собиралась развернуть здесь образцовый военно-полевой храм, который работал бы в режиме круглогодичной инновационной выставки. Я не сказала об этом директору. Конфигурация шапито и соседство с кладбищем показались мне подходящими - кое-что надстроить, кое-что переставить.

Маржа не маржа, а цирк и вправду стоял без дела. Никакой крепкий хозяйственник не стал бы взирать на это спокойно. Будний день, обочина жизни; где-то шуршат грузовики, разлетается веером бурая грязь; потеплело, но пасмурно. Здесь же все вымерло, лишь изредка подает голос кладбищенское воронье. И шапито имел похоронный вид: расписанный в многие краски, но все равно темный от копоти. Над парой слонов из гипсокартона кто только не потрудился - на них начертали непристойности, их били, щипали, колупали попоны; может быть, в пьяном раже даже выкусывали из них фрагменты, продавили, сбили клыки, изрисовали хоботы так, что те превратились вовсе не в хоботы. Убогие аттракционы, качели и карусели ржавели и гнили, парковка обернулась гумном. Охрана - пенсионер в будке. Я коротко объяснила ему, кто мы такие, и знаком приказала сидеть, потому что он уже дернулся вытянуться во фрунт и глаза стали, как будто он сию секунду проглотил килограмм белены.

- Где директор?

Старый шептун отвечал, что Бомбер на месте, в помещении, а больше там и нет никого. Я велела ему контролировать, что называется, периметр, хоть это была и полная глупость, но ему так не показалось, он только кивал.

- Другой выход есть?

Юродивый, конечно, вообразил, будто я спрашиваю в противопожарном смысле.

- Есть! Даже два!

Я не стала его разубеждать, а про себя решила действовать тише. Можно было оставить Тёму снаружи, но я прикинула и поняла, что с ним мне будет спокойнее.

Мы с капитаном вошли внутрь. Невзрачное, с позволения сказать, фойе, пустые лотки, деревянные лавки. Я старалась держаться уверенно, но все же двигалась крадучись. Капитан расстегнул кобуру. Я предупредила его, что дело опасное. Мы проследовали по ипподромной дорожке к манежу. Помещение было куда просторнее, чем представлялось снаружи. Вымерший амфитеатр, мощный центральный шест для поддержания шатра. Другие шесты, промежуточные и боковые. Под куполом - сиротливая воздушная оснастка. Опилки, впитавшие неистребимый запах зверья; пыльные малиновые ковры, полумрак; бледные световые столбы, протянувшиеся высоко от каких-то не то окон, не то иных производственных отверстий.

Что-то упало, стукнуло и отдалось глухим эхом. Затем булькнул капитан. Я повернулась и увидела, как он медленно оседает на колени. Кровь тонкими фонтанами выплескивалась из перерезанных артерий. От капитана метнулась черная тень и спряталась за шторкой в десяти шагах от меня.

"Надо забрать пистолет", - спокойно подумала я, обратившись в мыслящую машину. Но кобура, понятное дело, уже опустела. Пуговка расстегнута. Пальцы иллюзиониста, стосковавшиеся по сценическому искусству.

- Бомбер, - позвала я. - На что вы надеетесь? Выходите, поговорим.

Капитан повалился ничком и остался лежать, мелко дергаясь прощальными сокращениями. Бомбер выступил из тени, целясь в меня. Он почему-то оделся в черный, с алой подкладкой плащ, и вскинул свободную руку нетопыриным крылом. На голове красовался цилиндр. Лицо у него было совершенно безумное - больное болезнью, а не просто пьяное от крови и разгула чувств.

- Как вы попали в мой дом? - спросила я лишь затем, чтобы занять его разговором.

- Ключики, - осклабился Бомбер. - В вашем кабинете, когда вы изволили любоваться фокусами. Откатал, мне их выточили за час.

- Консьержа усыпили?

- Усыпил, - кивнул он, блуждая взглядом.

- Но зачем?

- Хотел, чтобы вами пристально занялись, обратили внимание. Может, и уцелела бы радость для деток.

- Но я оказалась умнее?

- Быстрее, - поправил он. - Ну, мы это сейчас уладим.

Я поспешила продолжить:

- Это вы подговорили остальных? Хотели затеряться в компании?

- И затеряться хотел, и обозначиться громче.

- А что за лесенка, с которой вы бегаете по ночам?

Я тянула время, но Бомбер, хоть отвечал, мелкими шажками приближался ко мне.

- Есть такая лесенка, цирковая, для эквилибристов...

- А почему зашиваете глаза?

- Это не ваше дело, Павлина Пахомовна. Чтобы птицы не выклевали, если угодно. Я отпечатываюсь в глазах и потом попаду в рай. На крыльях ангелов. Детки меня проведут... Я же артист, я знаю, что такое контрамарки.

Он поднял пистолет, но его ударили по руке, и тот выпал. Слева, справа, сзади напрыгнули люди, но Бомбер с визгом вырвался и пустился бежать. Пуча глаза, в сбившемся на затылок цилиндре, с разоренным пробором и прыгающими усами, он больше напоминал старинного комика, чем возомнил о себе Ойчек Молчун. Оперативники бросились в погоню. Конечно, они следили за мной. Сарафутдинов, явившийся последним, протопотал мимо и глянул на меня лишь мельком, дабы убедиться, что я цела. Бомбер тем временем уже скрылся во мраке по другую сторону манежа. Сарафутдинов пошел по арене. Для этого шествия, которое вполне могло сойти за парад-алле, не хватало оркестра. Я ощутила себя на вторых ролях и поняла, что еще немного - и меня ототрут, а потому пустилась вдогонку и вскоре обогнала генерала. Как только это случилось, я обнаружила, что мчусь со всех ног.

В коридоре-кольце захлопали выстрелы. Мелькнула алая подкладка. И вдруг все собрались на одном пятачке: Бомбер отшвырнул пистолет капитана, поднял руки и привалился спиной двери, бледный, как смерть. Теперь он смахивал на классического Пьеро. Его окружили, я протолкнулась ближе. Где-то позади раздувался Сарафутдинов, он еще не дошел.

- Нельзя! - зачастил Бомбер, загораживая вход. - Это служебное помещение, туда нельзя!

Он перестал быть Пьеро. Лицо Бомбера внезапно сморщилось, и он сделался обезьянкой. Таким он, видимо, и был по жизни, внутренне, источенный и высушенный помешательством.

Его схватили за руки, за плечи, дернули в сторону, ударили ногами в дверь.

- Не трожьте его! - завизжал Бомбер. - Там Сергей Иванович! Не смейте к нему, вы пожалеете, вы не имеете права его трогать!

Подоспел генерал.

- Какой-такой Сергей Иванович? - прохрипел он, вторгаясь в проем.

- Не ваше дело! - выл директор. - Сергей Иванович! Сергей Иванович!

Я заглянула и замерла. Первый оперативник приблизился к грязной оцинкованной ванне, квадратной, заглянул внутрь и отшатнулся. Он пятился, пока не уперся в стену, и там остался стоять с широко расставленными ножищами. Второй, когда посмотрел в ванну, скорчился и начал блевать.

- Сергей Иванович! - кричал Бомбер.

Зашел туда и Сарафутдинов. Он потоптался у ванны и вернулся в коридор, остановился там и принялся мрачно разглядывать свои ботинки. Бомбер выкатывал глаза и всхлипывал, его держали.

- Убедился, Сарафутдинов? - осведомилась я.

Генерал вздохнул, посмотрел на Бомбера.

- Пусть идет, - буркнул он.

Оперативники смешались.

- Виноваты, не поняли.

- Что не поняли, пусть идет, - Сарафутдинов повысил голос, поднял глаза на Бомбера. - Пошел отсюда! Я теперь знаю тебя, берегись, ходи прочь, пока цел!

Руки разжались. Бомбер осклабился сквозь слезы, черные от грима, и стал отступать. Его походка делалась все более упругой с каждым шагом. Он даже попытался отвесить поклон, хотя еще весь дрожал; сорвал цилиндр, взмахнул им, метнул его, как летающий диск.

Сарафутдинов повернулся ко мне.

- Извини, Павлина, вы задержаны, гражданка Вонина.

...Я не знаю, не знаю, что они пишут на меня; я красивая, бедная, я спадаю с лица, мои платья висят мешком; мне не даются стихи, я хочу шоколада; меня возили-допрашивали, мне ничего не сказали о детках; мне кажется, их похоронят во всяком смысле и не повесят на меня, им хватит сучьев, но что же тогда, почему замолчал мой министр, куда он уехал, вы суки, вы твари, вы, господа, сущие звери, я сижу взаперти, меня хотят замуровать, меня сошлют в африканское посольство к людоедам, я хочу посмотреть телевизор; никто не знает, где я; никто не найдет меня, моего дома нет, моей улицы нет, и района нет тоже, и меня тоже нет, а на нет нет суда - его и нет; я боюсь подходить к окну, за ним уже распускаются почки и что-то цветет, там стало теплее, а меня пробирает холод...

январь-апрель 2013

Content

Алексей Смирнов
Малахитовый бегемот.
Фантастические повести

Малахитовый бегемот

Допрос Бенкендорфа

Служители Энтропии

Преамбула

Часть первая МААТ

Часть вторая МЕНТА ПИПЕРИТА

Часть третья СПЕКТРАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ

Мор

Часть первая Детство, отрочество и юность

Часть вторая Шунт

Часть третья Ледяной дом

Последний путь

Хищная оттепель фантазия