Алексей Смирнов

РЕЗИНОВАЯ ЧУМА

РЕЗИНОВАЯ ЧУМА

Корпоративный детектив

Посвящается моему брату Роману.

От автора:

...Все личные совпадения не случайны, но вымышлены. Некоторые фигуранты сохранили имена и фамилии.

В романе без спроса использованы выдержки из книги "Тренинг лидерства", серии "Эффективный тренинг", в переводе автора, издательство "Питер", с особой благодарностью к фокусникам слова и дела Элизабет Кристофер, Ларри Смиту, Роберту Эденборо и Джиму Стюарту.

Это первое и второе. Третье: строение, в котором разворачиваются трагедии, ни в чем не виновато, хотя и существует в действительности, как и все другие, его окружающие. Люди, в нем обитающие, занимаются совсем другими делами - просто автор волен тешиться любыми географическими объектами, в том числе реально существующими.

Автор извиняется перед Путиловским храмом.

Часть первая

Сокращение штатов

Большие чёрные птицы

Ну хули вам не сидится

На месте

Зачем вы кружите печально

С бедой нас на веки венчая

Пусть невеста мертва и скучает

Откроется страшная тайна

Когда снег весною растает

Трупы

Уставшие трупы

Как глупо

Зачем заканчивать школы и институты

Если мы в принципе трупы

Мыши малые мыши

Старались двигаться тише

Чтобы вдруг не попасться

В волшебные сны мертвецов

Александр Гнутов

1

Снежан Романов - это имя его чем-то мерцало: возможно, снежинками на лезвии топора. Матушка возражала, но отец увидел в телевизоре какую-то разнузданную Снежану, а мать Снежана была на сносях и не имела сил отогнать его от экрана. "Красивые глаза", - молвил отец задумчиво, свинявши очки и крепко выпив.

Так и родился Романов Снежаном. Дело было в июне.

С той поры ему постоянно хотелось лизнуть топор. Он отталкивал крепкой ручонкой мороженое и арбуз.

Но в прочем смысле не отличался ничем особенным: учился - Бог миловал отрока оценками как посредственными, так и хорошими; созревал сдержанно, всего с восемью прыщами во лбу, и ему прочили будущее большого начальника, ибо он при этом обнаруживал в себе наклонность без причины повышать голос.

К тому в придачу Снежану была свойственна прижимистость - в широком смысле том, что своего он не выпускал из зубов, а также неукротимая потребность в физическом пространстве. Ему везде становилось тесно - забавное сочетание качеств. Ведь это тесто. Его распирает, и его прижимают, да и само оно призадумывается, когда жизнь выпекает.

С другой стороны, тесто ничуть не прижимисто. Это его прижимают, а оно прет...

Но Роман не был тестом, а когда превратился в зрелого-молодого человека, семьянина, и получил высокое назначение, постановил все делать самостоятельно, с нуля. Ну, с нескольких нулей, которыми в сочетании с прочими цифрами располагал его папа. Он будет расширяться, а все приращенное начнет прижимать.

Однажды Снежан Романов, тайно вынашивая одну градостроительную мечту, позволил себе, едва засияло редкое солнце, совершить странный поступок, отвел девушку, с которой понемногу и по секрету от супруги гулял, на выставку "Ужасы города Петербурга". В афише указывались фигуры: Петр I, плывущий в лодочке по Неве; обещали Германа за игорным столом (на стенах висят портреты пиковой дамы, которые каждодневно меняются, а у Германа на лице - знак пиковой масти); Нос (очень смешная сцена, а еще того пуще -вторая: сверху появляется новый, второй нос, вылезающий вместо кукушки из часов); еще обещали прибыть Павел I (его не душат, но рядом с ним покажут на миг белое привидение), Распутин в адском пламени, да Раскольников с убитой процентщицей.

Чем приворожили Романова эти обещанные зрелища - непонятно. Дело, вероятно, объяснялось чутьем. У Снежана имелся нюх на коммерческую пользу. Девушка пошла. Она была секретарша, а Снежан был директор.

Надо отдать девушке должное: она ничуть не испугалась. Не прижималась к кавалеру, когда вдруг вспыхивал красный фонарь, разгорался факел, звенела цепь или липла к лицу синтетическая паутина. Но спутник ее вытаращил глаза. Они у него были вроде тех, что украшают омулевых рыб. Он всплескивал руками и, к удивлению немногочисленных смотрителей, сильно похожих на экспонаты, перебегал от фигуры к фигуры. Раскольников из последних сил, умученный лихорадкой, заносил топор; было ясно, что на Лизавету его не хватит, и потому та уже лежала, перерубленная первой. Петр Первый, не перерубленный нищим недоучкой, оскалил зубы в страдании, как будто дозволил их посверлить голландской бормашиной. Рядом, распространяя запах горького миндаля и заношенных атласных штанов, хмурился Распутин в роли Алексея Петренко, а в углу дремал ужасающий карла, из местной охраны.

- Мадам Тюссо! - обратился Снежан к своей девушке. Голос его дрожал.

- Меня Наташей зовут, - холодно ответила та. В то же время она была удивлена: Снежан впервые за их знакомство обнаружил столь искреннюю эмоцию. Буква "Р" всегда обнадеживает и намекает на приятный многим женщинам быковатый мачизм, на то же намекают и шарлатанистые психологи, графологи и толкователи имен, однако Снежан остается Снежаном.

- Мадам Тюссо, - взволнованно пояснил кавалер, поправляя очки. - Она держит всемирно известный музей восковых фигур. Они похожи на оригиналы, как две капли воды.

- А можно потрогать? - спросил он умоляющим голосом у служительницы.

Карла-смотритель проснулся и беспокойно заворочался. Он был вооружен карликовой дубинкой.

- Вообще-то нельзя, но вы, пожалуй, попробуйте, только очень аккуратно.

Пыл Снежана поставил в тупик и служительницу.

Очки у того сверкнули.

- Как живые, - шептал он, трепетно дотрагиваясь до какого-то кровавого бородача. Сверху обрушилась простыня-привидение, накрыв Снежана и Наташу, и под ней состоялся рассеянный поцелуй.

...Увести Снежана из музея было решительно невозможно. Он порывался все к новым заплечных дел мастерам, да еще к царю Петру; сами пыточные орудия его совершенно не интересовали. Под конец он решительно объявил:

- Мне нужно познакомиться с художниками.

- Со скульпторами, - тонко улыбнулась служительница. - С нашими бескорыстными ваятелями вечностями.

- Да, с художниками. Изготовителями.

- Что ж - вы можете расписаться в книге отзывов.

- Нет, - голова Снежана грозила оторваться, так отчаянно он ею замотал. Никто, никто вокруг не понимает его размаха, его притязаний. Снова подсовывают конторские книги - они и в корпорации ему до смерти надоели. - С самими мастерами. - Он вынул бархатную визитку с золотым тиснением. - В любое время. Я очень большой и занятой человек, но речь пойдет об исключительно выгодном заказе.

- Что же, мне спросить недолго, - буркнула служительница, у которой самым выгодным заказом был этот вот самый, последний гость. На выставке. И она видела, что распаленный очкарик ни на секунду не поверил в бескорыстие ваятелей вечности. Вечность ваяет только одно существо, и даже у него наверняка имеется какая-то непознаваемая корысть, хотя бы глупое гончарное любопытство.

Не в силах оторваться от гуттаперчевых палачей в атласных рубахах, Снежан Романов еле-еле дал себя вывести. Девушка Наташа проголодалась и по праву наложницы дернула его за руку, едва не содрав до крови "Ролекс".

...Чтобы растолковать, чем уж таким необыкновенным пленили Снежана Романова искусственные кровожадные рыла, придется зайти издалека, а это целая глава; начинать ее так скоро, едва разговорившись, не хочется, и потому мы просто сделаем некий выверт, тоже из городских ужасов, и отправимся на стройку. Из тех, которые снабжают приложением "долго" в качестве приставки. Снежан, когда она замерла, еще не был никаким руководителем, и руководить ему по причине малолетства приходилось разве что игрушечными роботами-трансформерами, которых он, кстати сказать, всегда ценил намного больше людей. Любую свистульку из тысячи подноготных деталей он мог собрать за десять минут, в то время как папа, по зову и долгу пола вроде бы обязанный помогать, провозился бы месяц.Его завораживала сама идея анатомической взаимозаменяемости: вот, казалось бы, рука, но вот она уже нога, да вдобавок стреляет, как огнемет, а череп... ну, вплоть до брюшного пресса и взлетного реактивного ранца. И первое, и второе великолепно получались из черепа.

В сознании юноши-Снежана уже бродила мысль о том, что неплохо было бы обзавестись ему такими же сотрудниками, благо его всяко готовят в администраторы разных звеньев. Он тогда уже слыл завидным женихом, белым воротничком, по которому сохли синие чулки. Его же влекли стекло и сталь. И сколь возможно - неограниченная власть, дозволяющая расширение.

Ну а стройка к тому времени давным-давно существовала. Она строилась. Точнее, нет.

Она находилась близ железнодорожного моста, по которому полусонные локомотивы перевозили грузы из порта. Вырастать из-под земли она начала задолго до того, как папа Снежана залюбовался телевизионной Снежаной. Страшное сооружение, железобетонный скелет из городских ужасов, похоронил не одно поколение горожан. Монстра ладили-преображали под выделку теплых стелек, что затеяли еще красные большевики. Для этой цели разнообразные литературные герои отлавливали бродячих кошек и собак. Располагавшийся рядом завод Кировский, он же Путиловский, для этого почина годился мало. Строение бестолково, как фиговым листком, прикрывалось двухэтажным косметическим магазином под вывеской "Калодерма", и ни один питерский шторм так и не снес эту лавочку, и долгострою не повредил. Не снес даже забора, которому со временем стало энергетически выгодно стоять под углом. Разве что сняли вывеску, да ржавыми листами заколотили окна - и все, благо калодермисты давным-давно укатили домой за невозможностью существования здесь, в стране, где название магазина всех веселило, а жены путиловцев пользовались косметикой другого сорта.

В стельках, однако, существовала острая зимняя, она же грибковая, надобность.

Вырыли котлован. Окружили забором. Запустили собаку, сразу куда-то сбежавшую. И возвели каркас, заколотили сваи, положили плиты, которые не менее двадцати лет напрашивались на звание главного местного ужаса. Его даже прочили в пресловутую выставку, но он был недвижимостью. Четыре этажа бетона и стали, продуваемые всеми ветрами (теперь их, этажей, стало куда поболе), приветствуемые с насыпи сочувственнопрезрительными локомотивными гудками. Лом, экскременты, троллейбусная остановка.

Кто-то и падал там по болезни замертво, бессердечной путиловской ночью, и рядом стояла початая бутыль портвейна, которую допивал уже в морге доктор Льдин, известный всей округе судебный эксперт. Прошли десятилетия, пока Снежан Романов не прибрал к рукам это бесхозное строение, не имевшее номера с адресом.

Не станем ходить вокруг да около, ибо у нас динамичный сюжет: ясно, что в этой затее Снежан полностью преуспел. Черт его знает, чего такого наворовал его папа, но хватило на все - и на скромные производственные мощности, и на стеклопакеты; и работягам заплатили, сколько затребовали. Здание засверкало полярным сиянием, само не веря во мрамор, лифты, склад готовой продукции и столовую. Теперь Снежан Романов примеривался ко всему, что имелось вокруг - например, к соседней подземной парковке; кроты, ее ладившие, углубились уже весьма далеко и вели электричество. Надо бы приобресть, пока он при средствах. Основные производственные мощности разместятся не в здании, только самая малость оных; главное здание, корпоративное сердце, отправится под офисы, бары, бильярды и рестораны.

Как-то раз, проезжая мимо будущей парковки, Снежан по-хозяйски возмутился:

- А что это за крест тут торчит деревянный?

Деревянный крест, что за оградкой, торчал там лет десять и всем примелькался. Возле него пили пиво с орешками, назначали свидания. Однако подвинулся даже подземный гараж, а крест устоял нетронутым. Снежан уже фантазировал, как самопальный крест выкопают бульдозером и будет гладко.

- Часовенка? - предположил шофер.

- Уже потемнел от времени - и все часовенка? Тормози, - Снежан раздраженно, как был, без шапки, полез из "мерина".

- Эй, мужик! - Он остановил первого попавшегося прохожего, с авоськой. - Чего тут за крест-то?

Мужик растерялся, начал оглядываться, ища толкование вне себя.

- Так вот поставили его, потому что тут Путиловский завод, - объяснил он не без того достоинства, которое всегда сообщается непричастностью.

- Что за ерунда? Церковь? Часовня? Могила чья-нибудь, убили кого при ларьке?

"При царе", - чуть не вырвалось у него.

- Нет, - мужик стал важен видом. - Просто крест. Потому что тут Путиловский завод.

Снежан Романов какое-то время таращился на него в тщетном высекновении рассудочных искр. Но ничего не высек. Плюнул, вернулся в машину: поехали.

Но креста решил пока не касаться. В тот момент не осмелился.

Кто его знает.

Кто-то же ставил его.

Тем более, что напротив и в самом деле широко раскинулся Путиловский завод, а в народе-заводе традиции всегда при почете.

Между прочим, "мерин" у Снежана был будь здоров: благословляется сия колесница. Очень хороший автомобиль. У него над приборной доской приютились три иконки, выложенные в рядок: Николай Чудотворец, Спаситель и Ксения Блаженная. Так похожи на клавиши, такие компактные и ладные, что многие считали их действительно клавишами. С соответствующими опциями. Ксения - от ментов, Чудотворец - от братков, а Спаситель - по воде кататься.

2

Духовенство, неуместным крестом отметившись, продолжало ставить Снежану Романову палки в колеса, набиравшие ход. Локомотивам, которые перевозят древесину в порт и разоряют дорогие Снежану леса - тем никто не догадается разворотить рельсину или пропихнуть палку; и даже в рабочем отсталом районе до этого никто не додумывается, даже напившись семерок и троек из одной бочки, даже после напитков для очистки стекла.

Путиловский храм стал вторым препятствием, после креста. И куда более грозным хотя бы благодаря пропорциям.

Получилось, как выражаются нынче, конкретно и адресно. Пневматическая пулька поразила мишень, уверенную в себе железно, и дородный бизнесмен перекинулся, снявши цилиндр.

Снежан Романов давно к нему, к этому храму, присматривался. Добротное здание. Неказистое, но прочное, уж ничем не уродливее чудовища, которое он в считанные месяцы превратил в блистательный корпоративный центр. И как раз по соседству, за забором и мусорной кучей. Это сооружение вообще ничем не напоминало храм и больше сгодилось бы на общежитие. Дом как дом, заселяй хоть сегодня и кем угодно, пачками выписывай ордера Золотой Орде.

К неудовольствию Снежана вдруг выяснилось, что оно, это пленительное здание, занято, и давно, и прочно. И если существует на свете недвижимость, то вот она, перед ним.

И как он прежде, мальчишкой еще, исследовав все окрестности, не удосужился выяснить, что сей за дом? Мешала, конечно, насыпь, а за насыпью - долгострой, кокон для бабочки корпорации.

Итак, топорщилось там, вдоль насыпных путей, зимой превращавшихся в детские горки, такое обшарпанное строение сталинской, а может быть, ждановской, фантазии. Крест и пара колоколов, вечно молчавших. Может, баптисты, а может, и кто похуже.

Не тут-то было. Оказалось - истинно православное сооружение. Богоугодного назначения.

Снежан машинально перекрестился, вошел. Да, бедненько. Деревянные настилы вместо полов. Все рассохлось, скрипит и трещит, требует покраски. Надо сменить проводку, это обязательно, да побелить, да покрасить, и лаком сверху. Корпорация только "за". Но атмосфера храма сохранялась. Мимо Романова пробежали какие-то дети с умными лицами и футлярами под мышками. Церковная школа тут у них, что ли, приходская? Воскресная? Или кружок, юное творчество? Снежан не разобрал, что за футляры: не то чертежные, не то скрипичные. Он был в растерянности и готовился к недовольству. Надейся на доброе, но рассчитывай на худшее.

Вышел непривычно молодой, ничуть не дородный батюшка, молча остановился перед Снежаном. Показательно долгобородый, и борода была густая, черная-смоляная. Очевидный предмет гордости - или гордыни, как у них говорят.

- Вы имеете ко мне какое-то дело? - внимательно спросил священник. Похоже было, что он видел гостя насквозь. Такой взгляд производил неприятное впечатление.

- Это действующая церковь? - Романов не стушевался и взял быка за рога.

- Да, - кивнул тот. - Все, как положено. Путиловский храм, некогда почтенный и знаменитый. Вот, взгляните брошюру. - Он перекрестился, принялся бить поклоны: - Слава Отцу, и Сыну и Святому Духу - и ныне, и присно, и во веки веков. Выживаем среди чумы.

- Что за чума? - снисходительно поинтересовался Романов.

- Резиновая, - ответствовал батюшка. - Целлулоидная. Она же пластиковая. Вы читали Фромма? Он еретик, но прав насчет некрофилии, грозящей живым душам: железо и сталь, бетон и цемент, мертвечина.

Снежан слышал о Фромме. Он взял брошюру, черно-белую, отпечатанную на дешевой бумаге. Да, судя по дореволюционному снимку, в былые времена сооружение выглядело куда внушительнее.

- Я бизнесмен и меценат. Вы бедствуете, - многозначительно заявил Снежан.

- Бывало и похуже, - рассудительно отозвался священник. - Храму больше ста лет. Рабочие сами попросили епархию. Прах Путиловой и святого великомученика Георгия Победоносца перенесли...

- Да, грандиозное было сооружение, - вежливо изрек посетитель.

Священнослужитель пристально рассматривал визитера. Он много чего мог бы ему рассказать. О Радкевиче, разработавшем проект храма. О том, как рабочие из своего кармана платили на возведение храма в память священного коронования Государя. О митрополите Антонии, в начале минувшего века освятившего храм; о нижнем приделе, где центральный придел был освящен в честь святого великомученика Георгия Победоносца. О том, что в освящении верхнего этажа принимал участие сам Иоанн Кронштадтский. О "пещере Гроба Господня" с витражами Коркина.

- ...Сначала храм не стали возводить прямо здесь, а заложили у проходной церковку поменьше, душ на семьсот. И освятили ее 19 декабря 1899 года - по старому стилю. Нынче это вышел бы Новый Год, 1 января, когда мысли путиловских рабочих весьма далеки от храмов. А господин Богомолов пожаловал землю, возле железнодорожной ветки, где и начали возводить каменное здание. Автором же храма стал Косяков, создавший проект "в русском стиле наподобие древнехристианских базилик".

- Позднее на нижний этаж перенесли прах самого Путилова и его жены, а до того чета покоилась на острове Гладком... Правый придел нижнего этажа был освящен в честь преподобного Авраамия Ростовского, а левый - в честь преподобного Серафима Саровского. Подле стен храма находился приют для сирот и детей из бедных семей обитателей Нарвской Заставы...

Но, прочитывая гостю брошюру вслух, священник все яснее понимал, что господину Романову все это глубоко безразлично.

Правда, Снежан оживился, когда речь зашла о годе 1917.

Он любил созидать, но созидание и разрушение - две стороны одной медали. Особенно когда последнее не затронуло лично тебя.

Священник тяжко вздохнул.

- Что было? Что могло быть? Многих похватали да постреляли, ибо имели влияние на местный люд. Протоиереев - Павлина Смирнова, Павла Яценко, Петра Успенского, других тоже... В мае 1922 года спохватились изымать ценности, но рабочие собрали такую толпу, что пришлось подавлять силой... А в 1925 году храм был закрыт и обращен в "Клуб Ильича" при заводе "Красный Путиловец", а после войны здание перестроили, сделав из него фабрику "Север". Но в 90-м мы ожили, еще остались прежние прихожане.

Поп замолчал.

- Что вам нужно? - напрямую спросил батюшка.

Снежан Романов коротко махнул рукой куда-то в сторону.

- Вы видели, что там у нас возвелось? Рядом с вами, под насыпью. Строили круглыми сутками, без выходных.

- Давно любуюсь этим долгостроем. Иные даже молились за него, ставили свечки - сдуру, конечно, да что возьмешь с простой и доброй души. Но я рад, что нашлись хозяева. Офисы откроете? Я обратил внимание, уже афиша висит.

- Офисы - это само собой, в аренду, без этого нынче вообще никуда, но будет и производственный элемент. Вообще, мы планируем выпускать стельки. И даже начали понемногу. У нас тоже своего рода возрождение. Северный город. Это очень выгодное дело, и мы могли бы оказать вашей церкви разумную помощь.

- Конечно, не безвозмездную? Разум - штука коварная, за ним присматривать нужно.

- Сущие пустяки. - Снежан осмотрелся уже по-хозяйски, и ему давно не терпелось так поступить. - Нас интересуют некоторые ваши строения и территории, под производство и склады. На условиях аренды, разумеется. Ну и сам храм.

- А храм-то зачем? - кротко полюбопытствовал батюшка.

- Да офисы эти чертовы, они же как опята множатся, - Снежан раздраженно скривился, как будто уже нашел с попом общий язык, они обо всем договорились и можно было пожаловаться на опостылевшую рутину бранным словом.

- Подите вон, - повелел поп.

- Простите?

- Покиньте храм. Сию секунду. Здесь таинства. Позволю себе напророчить: у вас они тоже начнутся. Правда, иного сорта. И очень скоро.

Снежан Романов не привык к такому тону общения. Но, когда наталкивался на противодействие подобного типа, никогда не спорил и не шел на уступки.

- Вы пожалеете, - пообещал он.

Священник перекрестился.

- Я не жалею ни о чем, я скорблю лишь о моей грешной душе. Храм сей был возведен для...-Он чуть запутался в эпохах. - Вы помните, что здесь творилось еще лет десять назад? Путиловские рабочие, завершив трудовой день, собирались на пустыре... пили, как свиньи... устраивали целые митинги... возлежали в грязи, аки римские язычники... подобно свиньям, разыскиваемые женами... а ныне они потянулись к Богу.

- Вы ошибаетесь, - Снежан надел головной убор, не думая больше об алтарях и ликах, сокрывавших в себе способность разгневаться. - На пустыре построили супермаркет, торгово-развлекательный центр, рынок, гараж, и вот теперь строимся мы. Непосредственно рядом. Нам тесно, нам нужно налаживать производство. У нас корпорация западного типа с зарубежными специалистами. Пустыря с портвейном уже давно нет. А свиньи как митинговали, так и сейчас митингуют. Вокруг магазина, комплекса, рынка. В автосервис заглядывают. И к нам придут, но мы пустим собак. И к вам заявятся, вы совершенно правы -да вон уже околачиваются, я встретил парочку. Куда они тянулись, туда и тянутся, то есть в грязь. А вовсе не к вам. Вы исусик, идеалист. До новых невеселых встреч. Вы горько пожалеете о вашей несговорчивости, - повторил он.

Не прощаясь, нарочито звучно поскрипывая досками, он вышел.

Священник перекрестил его вслед.

"Ты будешь первым, - тем временем думал Снежан Романов, перепрыгивая через грязь. - В музее Тюссо. Утеха, личная для меня".

Эти мастера и по фотокарточке слепят. А раздобыть фотографию захудалого попа совсем несложно.

3

Сейчас пришло самое время вернуться к подражателям мадам Тюссо, так поразившим воображение Снежана, и разъяснить, чем, собственно говоря, был вызван его детский восторг. Ведь даже малые дети уходили из павильона Ужасов разочарованными. Все ужасы, как они начинали догадываться, происходят в жизни, ближе к сумеркам, когда предвосхищается новый день.

Снежан, как уже откровенничал перед духовной особой, задумал наладить производство стелек всерьез, на западный лад. То есть он впитывал все современное и строил корпорацию по прописанному западному образцу. Его ничем не настораживало отечественное коммунально-роевое сознание. В Китае - там тоже муравейник, а чего натворили! От одного Шанхая хочется плакать злыми завистливыми слезами. Романов прочитывал горы переводной литературы - главным образом, психологической, касающейся бизнеса и его построения. И там, в музее питерских ужасов, ему припомнилась одна сногсшибательная идея. Куклы!

Это поветрие явилось вроде как из Японии, еще одного азиатского муравейника, и быстро разошлось по всему цивилизованному корпоративному свету. Резиновое руководство. Корпорация есть предмет некоторого естественного недовольства, и всем ее членам полезно сбрасывать излишки агрессии, она же - природная злоба и ненависть к начальству и подчиненным. Этим Россия сильна, как никакая другая страна. Об этом Снежану подробно рассказывал штатный психолог, по совместительству - фасилитатор, то есть пособник и подельник, обязанный содействовать и улучшать.

- Бить! - настаивал психолог, человечек тщедушный и обманчиво безобидный, внутренне вредный и мстительный. - Отделывать в полную силу, физически, не сдерживаясь ни в чем! Уродовать и калечить! Битами! Резиновыми палками! Деревянными! Закончил рабочий день - пошел и вмазал любому, хоть кому. Хоть вам. Ведь многим хочется.

- В этом есть рациональное зерно, - задумчиво соглашался Снежан Романов. Он бездумно наслаждался механическими звуками: шумом кондиционера и мелодичными звонками из лифтов. Смотрел на пластмассовую пальму в керамической кадушке. - И у нас уже оборудован подвал. Может быть, сразу стрелковый тир? Я могу закупить боевое автоматическое оружие.

- Нет, - поморщился психолог. - Они же перестреляют друг дружку. Вы снимете напряжение, но разрушите Сетку. Блоу вас выставит на посмешище. Вы еще гранат прикупите.

- Пожалуй, - Генеральный не стал возражать. Не зря же он завел в штате специалиста. Секретарша Наташа вела протокол и для потомков уточнила, что предложение внес штатный психолог. - Что же - каждого бить?

- Каждого, - убежденно ответил психолог.

- И меня, говорите? При мне же?

- В первую очередь. Но можно и не при вас. Каждый волен разгружаться в одиночку.

Снежан задумался.

- Надо бы камеры установить, повыше, - пробормотал он. - И спрятать. Чтобы знать, кто кого лупит. Это и вам поможет в работе.

Психолог заново восстал:

- Ни в коем случае. Выяснять, кто кого лупит - это и есть моя работа. Должна сохраняться полная анонимность отмщения. Иначе агрессия затаится. Она не проявится в полной мере. Еще и поцелуют вас вместо того, чтобы голову оторвать.

- Да не узнает же никто...

- Ваши люди узнают все, - убежденно ответил тот. - Даже при отсутствии наблюдения они сочинят кровавейшие кошмары. Изоляция, покой, анонимность, гарантия неприкосновенности - вот, что нам нужно в первую очередь.

- Может, лучше боксерские груши? - неуверенно спросил Романов, представивший, как менеджер по производству отрывает ему голову.

Психолог сочувственно и укоризненно вздохнул:

- Но вы же разумный человек. Руководящий. Высшее звено. Вы понимаете, что сходство необходимо? Желательно портретное.

- Они большие мастера, - настаивал психолог далее, ожесточенно что-то выкусывая из-под ногтя. Я тоже там побывал - любопытно стало. - Вы видели Екатерину, что загорает близ Гостинки? Это их изделие. Под ее патронажем торговали пирожками с печенью.

- И Петр, который там же разгуливает в зеленой треуголке - тоже? - саркастически спросил Снежан.

Психолог же явно находился под впечатлением и сарказма не принял.

- Вы напрасно иронизируете, - тут психолог припомнил, где находится, что состоит в штате и на довольствии, а потому решил умериться в препирательстве.

Генеральный директор понимал правоту собеседника. Если идея созрела, то ей - быть, как граду Петрову. Это он уже давно взял себе непреложным правилом. В конечном смысле он продолжает возводить этот Град.

- Хорошо, - ответил он лаконично. - К двум часам я попрошу все руководство собраться в малом конференц-зале. Обеспечьте, пожалуйста, явку.

Психолог, фасилитатор по совместительству, бодро вытянулся:

- Прикажете оповещать? - выправка во фрунт, а обращение - лакейское.

- Да, будьте так любезны, - Снежан изъяснился либерально.

Тщедушный человек бесшумно удалился. Снежан откинулся в кресле, заложил руки за голову. Испросил у Наташи кофе с капелькой коньяку и ломтиком лимона. Сейчас было можно. У него рождались мысли. В отличие от недавних русских бандитов, Снежан не пил водку и не посещал распутные бани, однако Наташу с ломтиком лимона иногда себе позволял.

Снежан Романов назначил маленький мозговой штурм, который обожал. Он вычитал о нем из одной из своих деловых книжек, настольных изданий цивилизованного администратора. Можно шагать в ногу со временем, не вылезая из кресла. Чем дальше и шире шагаешь, тем дольше не вылезаешь...

Сам по себе мозговой штурм - полезная вещь, и это признано многими, даже его противниками. Образуется проблема. Мелкая, крупная, но докучливая, подобная занозе, и нет ума, способного ее устранить. Тогда в бой вступает корпоративный рой. Все рассаживаются за круглым столом и высказывают соображения. Любые, самые дикие. Критика недопустима. И вот таким мучительным, зато интересным путем рождается истина.

В российских условиях мозговой штурм имел свои особенности. Во-первых, не то чтобы плохо обстояло дело с мозгами, но перечить начальству никто не привык. Если что-то предлагал Генеральный, то встречные предложения наталкивались на него, как на противотанковый надолб. Во-вторых, смущал лживый флер западной бесцеремонности без галстуков и пиджаков. Мы же свои, мы команда. В третьих, надо же хоть что-то придумать. А заниматься этим собравшиеся давно отвыкли и не хотят.

На все про все уходило минут сорок пять. Объяснение задач, разбивка участников, обработка идей, пленарная сессия. Снежан Романов боготворил эту кухню. Бывали дни, когда он сознательно затягивал особо ответственный штурм, преобразуя его в ритуал. Сам того не замечая, он, человек прогрессивных взглядов, тянулся к традициям.

Все участники полагали, что речь пойдет о войне, объявленной настоятелю Путиловского храма. О недавней короткой схватке уже стало известно всем. Но просчитались. Администраторов встретили сантиметровыми лентами и фотокамерами.

Гаттерас Арахнидде мгновенно предпринял попытку улизнуть - как ярый индивидуалист -фигура, описанная в корпоративной психологической литературе и требующая коррекции. Среди таких встречаются даже оголтелые и воинственные. К несчастью, их часто некем заменить по причине высокого профессионализма. Его придержали за сутулое плечико.

- Как же так? - пожурил его Снежан. - Куда это вдруг? Как вообще дела?

- Нормально, - пробормотал тот.

- "Отлично" надо говорить, - бодро поправил его Генеральный Директор, занимая место во главе круглого рыцарского стола. Вид у Снежана был такой, словно он только что выдернул неподатливый меч из легендарного камня и сделался английским королем. - У наших ребят (он был скромен, внутренне распыляясь в своем намерении) появилась замечательная мысль.

Он оглянулся на фасилитатора, который, будучи тем же психологом, тихо сидел в углу и молчал. Фасилитировать - способствовать, содействовать. Это было модное слово. Что же этот гад не фасилитирует? А между прочим, гад оформлен на две ставки - психолога и фасилитатора.

Так его позиционировал Снежан Романов, это слово, попахивавшее космосом, Генеральный тоже глубоко уважал. Он никогда не жалел денег на прогресс.

- Поступило предложение соорудить гимнастический зал для чучел, - без обиняков объявил Снежан. Он ощутил себя коварным разрумяненным клоуном, который колесом пошел вкруг арены, обещая скорый прилет воздушных гимнастов.

Гаттерас Арахнидде налил себе минеральной воды.

4

После мозгового совещания вспыхнул скандал, и совсем на другую тему.

В который уже раз к психологу пристала главная кубическая женщина из бухгалтерии, тоже состоявшая в руководстве и штурмовавшая мозговое смешение. Она представляла его муссом, который следует взбить. Снежан Романов старался избежать кубизма в любых его вольнодумных проявлениях, но дама слыла мастером животной стереометрии. Смирив эстетику сердца и отказавшись от классических форм, он дал Соломениде Федоровне зеленый свет. Она знала Эксель, 1С, и вообще казалась проницательным человеком -многое смыслила в бухгалтерии, да и во всем на свете.

- Вы! - орала на психолога Соломенида Федоровна. Она даже топала ногами, как будто перед ней уже стоял обещанный манекен. - Вы у нас, получается, на двух ставках! -Выговор, звучавший неоднократно, преподносился как важное открытие. - Вы и психолог, и фасилитатор!

Это слово давалось ей без малейшего напряжения. Потенциал отечественного речевого аппарата неизмерим. Да и сам по себе русский язык - он емок, терпим, даже жаден; он все сожрет и переделает, как ему будет удобно; через двести лет никто не усомнится в том, что слово "фасилитатор" явилось от древних славян, обосновавшихся на берегах Волги еще когда тоскующий дух не занялся творением и носился над водами.

- Дайте мне объяснить, - терпеливо втолковывал ей психолог, которого фамилия была, между прочим, Ронзин. - Психолог - консультирует и решает проблемы. А фасилитатор их продвигает.

- Не морочьте мне голову! Штурм уже закончился. Я была на совещании, - сотрясалась Соломенида Федоровна. - То есть на штурме. Я штурмовала не хуже вашего. Вы не проронили ни слова. И только в конце надели Генеральному ручку, на колпачок. То есть наоборот.

- Потому что иначе бы ручка высохла. Она была гелевая. А вы, материально ответственное лицо, ничего подобного не сделали.

- К этому, значит, и сводится ваше помогающее участие?

Она активно осваивала западную терминологию.

Помогающие профессии приросли еще одним резиновым понятием. Оно рогаткой натянулось через Атлантику.

- Именно. Как психолог я лишь - не лишь - активно консультирую, а здесь - слежу за приличным ходом вещей. Все прошло на уровне, и мне осталось лишь сделать маленькое замечание насчет высыхающей ручки. Это, кстати, классический случай Криса Аргириса. Он тоже так сделал. Промолчал весь мозговой штурм, просидел в углу, совершенно особняком, а после встал, подошел и надел колпачок.

- И вам за это полагается отдельная ставка?

- Позиционирование в должности не моя прерогатива, - с достоинством ответил Ронзин. -Это решение Генерального, рекомендованное Гордоном Блоу. Сходите и побеседуйте с Гордоном Блоу. Я чувствую, что с вами недоработали на утренней разминке. Не забывайте, что мое присутствие как фасилитатора важно само по себе. Люди чувствуют себя увереннее. Они знают, что помощь близка. Еще неизвестно, что бы случилось без меня. Вон у вас портрет висит на стене. Он ничего не делает. Вы снимите его на денек и посмотрите, какое начнется поведение.

- Известно, известно, - пробормотала Соломенида Федоровна, усиленно хлопая пылающими подведенными глазами. - Упала бы комета. Вы у меня будете первое чучело. Я вам всыплю горячих...

Ронзину было нечем возразить, потому что вопрос о кукольном театре в цокольном этаже был решен быстро и единогласно.

С тем, что морду пора бить многим и всем, администраторы согласились сразу. В атмосфере пульсировало агрессивное возбуждение. Поводов хватит. Никто не стал отказываться и от снятия мерок. Одна Наташа высказала робкое опасение:

- Ну, а если... если вдруг получится не агрессия? Ну, агрессия в расширенном виде... Если кому-нибудь захочется чего-то другого?

- Ну и не умрешь, - улыбнулся Снежан Романов. - Шлангом промоем - и снова в строй. Между прочим, о психологической разрядке такого рода тоже есть смысл подумать.

Он выразительно посмотрел через стол на фасилитатора. Ронзин согласно прикрыл глаза.

Без всякого повода Соломенида Федоровна взглянула на сидевшего напротив менеджера по производству и провела ладонью по горлу:

- Вот ты у меня где...

Она уже готовилась к тому, что будет после, пристально следила за фасилитатором и остро надеялась, что тот и дальше будет молчать, выкидывая ей изобличающих безделье тузов и джокеров из дорогого полосатого рукава.

Вдумчиво расписали реквизит, сочли участников, составили смету. Собственно говоря, мозговой штурм уже кончился, не начавшись, поступали одни лишь дельные предложения насчет фактуры, костюмов и спортивных снарядов, однако Снежан был очень доволен. Он даже позволил фиктивному бухгалтеру Пляшкову, чего раньше никогда никому не позволял, встать, взять его за пуговицу и подержать. Пляшков был бухгалтер липовый, на самом деле он работал астрологом и сейчас порывался что-то сказать, но Генеральный отмахнулся: после, и Пляшков коротко выступил только в самом конце, когда его мало кто слушал. Если Соломенида Федоровна активно выступала против двуликого Ронзина, то против откровенно подставного, нулевого Пляшкова ни разу не вымолвила ни единого злого слова. На то существовали причины. Она боялась. Пляшков был проницательным звездочетом, личным другом Снежана, а про оплату такого рода труда она ничегошеньки не знала и платила столько, сколько с нее спрашивали гадалки, которых она была любительница.

В кулуарах пошли всякие праздные разговоры.

- Я считаю, что это крайне полезное начинание - лупцевать кукол, - утверждал менеджер Мудроченко, главный по производству. - Ведь же не всякому врежешь между глаз. А манекен - он манекен и есть. Стоит бычок, качается...

- Сейчас доска кончается, - едко предостерег его Иван Сергеевич, менеджер по кадрам, человек себе на уме и редко встревавший с идеями.

- Да перестаньте, - отмахнулся тот. - Отряхнется и встанет.

- Наоборот... - Иван Сергеевич тонко улыбнулся. - Запутались в очередности.

- Ну, пусть идет свинья, - не унимался Мудроченко, возбужденно танцуя на месте и воображая себе крошево, которое останется от манекена Ивана Сергеевича.

- Тем более, что уже и убивали, - вставила словечко Соломенида Федоровна, оставившая Ронзина в покое до следующего штурма. К Гордону Блоу она не пойдет. Между прочим, еще один администратор, выписанный из-за границы иностранец Блоу, а также его напарник Паульс не явились на мозговую игру, но у этих людей всегда находились уважительные причины. Может быть, они своим отсутствием фасилитировали мероприятие.

В неформальном, покинутом Снежаном кабинете, администраторы пили чай и закусывали шоколадным вафельным тортом. Тоже неформальным, купленным на сдачу с какого-то бонуса.

- Когда это было? - презрительно спросила Наташа. Она, молодая, презирала увядающую Соломениду Федоровну. Юность жестока.

- Девичья у тебя память, а не скажешь, - в ответе главного бухгалтера заиграла ответная ненависть к обманчиво целомудренной юности. - Всего три месяца прошло. С соседней высотки, вон торчит красным кирпичом. Столкнули с крыши - и привет.

- То индус какой-то, - пренебрежительно заметил Мудроченко. - Обкурился своего гашиша. Понесло его любоваться панорамой, вот и сверзился. Скоро у меня, помнится, производство и заработало. Нашел себе колонию.

- Не скажи, - бухгалтерша не сдавалась.

- Да что не скажи? Милиция приезжала, ничего не нашла.

- Милиция ничего и искать не стала. Покатались вокруг, покурили - труп он на то и труп. Тем более, что какой-то нерусский, а в нашу зиму незачем соваться. Нашел себе колонию.

- Он пытался наладить аптеку, - Иван Сергеевич заново вступил в разговор. - Торговал каким-то гнилым товаром. Говорят, что у них в ампулах попадались мертвые комары.

- Приехала, нечисть, наших граждан травить, - отозвалась Соломенида Федоровна. - А у нас, между тем, стелечки - на весь мир известные! Из них даже рыбари себе подкладки делают.

Ронзин, остывший от гнева, отметил про себя это ее патриотическое, глубоко корпоративное настроение. Неподдельно командное. Склонный к протестантизму с долей экуменизма, он стремился если не любить своих врагов, то хотя бы замечать в них хорошее для богоугодного использования в коммерции. По сути, он склонялся к кальвинизму, но был недостаточно суров, хотя порой в нем просыпалась непримиримость к оппонентам, доходившая до фанатизма. В таком состоянии он был способен отправить еретика на костер.

Что до заезжих соседей-индусов, то с ними и вправду вышла очень неприятная история с криминальным душком. Эти гости города вдруг оккупировали высотное здание по соседству, на которое Снежан Романов тоже давно имел виды. Он чуть замешкался с бумагами, опоздал, и здание оказалось во власти иностранного капитала. И обитатели Ганга не собирались ему уступать.

Снежан поначалу засылал туда "казачка": посмотреть, чем дышат пришельцы. Не подумав, откомандировал тихого и вялого затворника, Гаттераса Арахнидде - якобы кандидатом, региональным дилером-пушером-коммивояжером, распространителем лекарств.

Арахнидде побрился, надел брюки, пиджак в клеточку и галстук даже, что вообще показалось невероятным, ибо он всячески игнорировал корпоративный дресс-код, пошел. Сначала ему сделал интервьюинг отечественный заместитель пришлого царька.

Первую фазу соискатель миновал, и через неделю его пригласили пред очи господина. Гаттерас вновь, уже раздражаясь, надел пиджак и брюки, пришел, как честная девушка в богатый дом, и прождал барина полтора часа. Молчалин нервничал, поминутно куда-то звонил и докладывал Арахнидде об этапах передвижения любимого раджи.

Наконец, кум и благодетель явился. Он был похож на маленькую черную лобковую вошь.

Разведчик грамотно рассказал о себе; раздобревший и возмужавший Маугли, нахватавшийся законов-джунглей, важно кивал и отпустил кандидата без комментариев. Впоследствии Снежан через доверенных лиц узнал, что кандидатура Гаттераса радже не понравилась. Может быть, он ожидал, что Арахнидде запоет и пойдет хороводной павой, бренча браслетами. Споет ему, притопнет ножкой и глянет из-под узорного покрывала.

А вот Романову мнилось, что лучше бы тот извинился за свои дикарские разъезды по культурному городу. Ему потом доложили, что это очень плохая компания; что начинать с нее дилерскую карьеру неприлично; что у них в ампулах опять-таки попадаются запаянные комары и прочая незнакомая фауна - а может быть, флора.

Снежан повыкидывал доставленные Гаттерасом проспекты с брошюрами; очевидно, опытный раджа что-то такое почувствовал и решил не рисковать.

И все-таки тот раджа, как верно помнила цепкая память Соломениде Федоровны, трагически скончался около трех месяцев тому назад и отбыл на родину для скорбного сожжения.

Заморский гость упал с крыши. Или из окна, деталей никто не знал за неимением вменяемых свидетелей. Несчастье, как нарочно, стряслось глубокой ночью.

Потом толковали, что средь родных пенатов ему якобы описывали особое звездное северное небо. Он даже всерьез надеялся полюбоваться северным сиянием - и северным оленем, если крупно повезет. Но вместо этого полюбовался бляхой на безжизненной ноге, да и то никто не мог разделить с ним восторга, кроме доктора Льдина, который иногда, по вдохновению, пропечатывал на означенных дисках личный "экслибрис" или просто ставил круглую докторскую печать. Он пытался вступать с усопшими в безмолвный астральный контакт, и временами ему казалось, что получается, а у иных санитаров и правда бывал успех, но здесь ничего не вышло, Льдин плохо владел языками, тем более хинди, а к концу рабочего дня - и своим собственным.

По случаю тому патолог Льдин сокрушался:

"Мне жаль этого бедолагу-индуса. Индусы умны. Я кое-что читал про Будду. Я запомнил у них: "Все живые существа суть Будды: живое существо - это Будда с аффективными омрачениями, Будда - это живое существо без аффективных омрачений". Ах, как мне понравились эти "аффективные омрачения"".

...Была милиция; приехали следователи, собака, представители консульства. Натоптали, насвинячили; обтянули то, что осталось от делового индоевропейца, пестрой лентой. Послали куда-то служебный автомобиль, который не вернулся. На этом этапе расследования дело застопорилось.

Снежан надеялся, что раджа воплотился в шакала.

...А дискуссия с чаепитием уже свернула вкось и снова переключилась на кукол.

- Что-то такое было, - менеджер по кадрам щелкал пальцами,- Птичка-полька... Карабас...

- Это злая сказка, - возразил мосластый, шкафообразный Мудроченко. - У нас же будет голый суррогат! Вот я вас, Пляшков, допустим, терпеть не могу. В морду не насуешь. А теперь после рабочего дня - милое дело! Пошел в гимнастический зал, выбрал биту потяжелее - и получайте...

- Это за что же, позвольте узнать? - осведомился Пляшков.

- А просто так. За прогнозы ваши дьявольские.

- А вы скоро умрете, - спокойно сказал астролог.

Согласился даже Гаттерас Арахнидде:

- Да, это прогрессивное дело.

Он редко высказывался, и его слова упали тяжелым непереваренным камнем. Соломенида Федоровна от неожиданности прикусила язык. И не только она - всем было ведомо, насколько ненавидит Гаттерас коллективы, команды и корпорации. И даже спортивные матчи не смотрит по той же причине.

- Меня мало кто будет бить, - беспечно заявила Наташа.

- Да вас пол-цеха измордует! А после - вторая!

- Да почему? За что?

- За то, что люди завистливы и злы. Вы носите кофе Снежану, этого достаточно.

Та покраснела и дальше уже помалкивала. Тем более, что слово "кофе" Соломенида Федоровна произнесла так, что напиток - латте - вылился и засох на платье Наташи.

Пляшков, долго и внимательно рассматривавший собрание, ушел.

- Кукол, стало быть, закажу я, - решительно изрек Мудроченко. - У меня хорошо поставлен контроль. Зеркальное качество. И недорого. И быстро. И с запчастями.

Кадровик Иван Сергеевич прищурился:

- А износ материала? Вот я вас ударю битой - вы воображаете, что от вас останется?

Мудроченко солидно ответил:

- Во-первых, Генеральный оплатит естественный износ. Это уже обсудили. Во-вторых, за что? Что я вам такого сделал?

- А платья? - спросила Наташа. - Макияж? Для сходства. У меня одних платьев...

- Голые встанете, - захохотал Мудроченко. - Представляете, сколько сразу выйдет агрессии?

- Голые - это идея, - снова вмешался Гаттерас Арахнидде. В нем пробуждалось что-то нехорошее, несвойственное ему, и даже щеки пошли пятнами. Он как-то вдруг втягивался в озлившийся коллектив, и этот процесс был ему самому непривычен, неприятен.

- Шпиона словим, - с удовольствием встряла бухгалтерша. - Наш звездочет ведь доложил нам сегодня, что в корпорации орудует вирусный крот-шпион.

- Шпиона? - Иван Сергеевич воззрился на нее с непониманием. Откровения астролога он, правду сказать, всегда пропускал мимо ушей.

- Его, голубчика. Вы, кадровик - и до сих пор не знаете, что на производстве орудует шпион? Лично я не сомневаюсь, что он ворует технологию наших стелек. Сливает ее тем же индусам. Стельки пропитываются тропическим ядом, и дело тогда труба. Вместо оздоровительного бега трусцой - гусиная ходьба.

Мудроченко крякнул. Он отвечал за производство и не заметил ни разу, чтобы на каком-то этапе стельки пропитывали ядом. Никто же не умер. Предположение ставило его под удар.

- Но куклы-то чем помогут?

- Он не выдержит психологического давления, - объяснил молчавший до сих пор психолог и фасилитатор Ронзин. Он не собирался рассуждать о шпионаже, но почуял тему, как пес, подсаженный на героин. - Наступит катарсис самопознания. Он поймет, что разоблачен, и под коллективными побоями во всем признается сам. Чувство вины - сильнейшая штука. Он решит, что ему достается больше других - ему так покажется, и он покается.

5

...Новоявленный производственно-офисный центр сиял стеклом, слегка уродуемый, будто женским пожилым бельем, двухэтажной "Калодермой", а против него тянулся мрачный петровско-сталинский Путиловский - Кировский завод, стену которого не были в состоянии увеселить никакие украшения. Угрюмая темно-зеленая твердь. К таким стенам ставят прямо под елочные игрушки, да стреляют в снежинку, что по глупости задержалась на помеченном зеленкой лбу.

Снежан Романов поглядывал на Путиловскую стену неприязненно. Он, конечно, еще слишком мелок, но со временем, разбогатев на стельках, доберется и до этого страшилища. Никакой зеленой стены, все будет корпоративно сиять и подмигивать. Красная надпись "Кировский завод" была видна издалека, еще со станции "Броневая" она светилась кровавым дьявольским начертанием. Она станет радужной, и тоже замигает, да пожалуй что и сменится на другую.

Он снесет все это к чертовой матери. Хватит лить пушки со слоновьими ядрами. Здесь заиграют огни, войдет во вращение колесо обозрения. Мрачный, вообще говоря, подобрался район. У них там, видите ли, порт - тогда понадобятся насыпные сооружения. Он пойдет к Губернатору. На Васильевском острове можно, а на каких-нибудь Турухтанных или Канонерском - нет... Или на том же Голом. Прах оттуда, к стенам корпорации, перевозить разрешается, а корпорация туда ни ногой...

Снежан ожесточенно пинал водосточную трубу, еще остававшуюся от косметической "Калодермы". Ничего. Хватит одного бульдозера. Романов нальет ему лично. Хоть в бак, хоть в глотку. Собственность на несчастное двухэтажное здание лежала, собственно говоря, уже у него в кармане. Оставались мелкие формальности. Последняя, но важная бумажка. Бульдозер можно было нанимать хоть завтра. Заодно и с крестом разобраться, что торчит против завода, наводя на мрачные мысли. После добавочной порции в бензобак решится и с ним...

Увлеченный захватом близлежащих территорий, Романов щурился на памятник старины, дачу Дашковой. Что за уродливое кольцо-коржик? Какие-то банки, загсы... из дачи могла бы выйти замечательная торгово-развлекательная площадка.

...Нынче он возвращался из Стрельны, где участвовал в важном межкорпоративном совещании. На подъезде к своему детищу Снежан, испытывая острую нужду в приятных ощущениях, велел шоферу, невзирая на поздний уже час, остановиться, и лично отправился осмотреть новое тренажерное помещение. Охрана засуетилась, отмыкая и замыкая цепи. Взметнулся полосатый шлагбаум, и в лице Снежана промелькнуло нечто царственное. Кровь! Окна в Европу не рубятся в белых перчатках - разве только в резиновых.

Отказавшись от сопровождения, он спустился в подвал, преображенный в физкультурный зал пыток, где пахло свежими красками и стружкой. Еще - свежайшей галошной резиной. Там, остановившись при входе, он утратил дар речи от восхищенного изумления.

Перед ним собрались все. Они выстроились. Он предполагал, что все разъехались по домам, а они задержались и ожидали вводных.

Стояла Наташа, готовая к комплексному употреблению. Подбоченилась Соломенида Федоровна. Сгорбился вечно унылый Гаттерас Арахнидде. Мудроченко держался бравым, румяным молодцем, на нем так и лопались штаны. Менеджер по кадрам Игорь Сергеевич стоял чинно, привычно прищурившись. Озабоченно смотрел астролог Пляшков. Ронзин неуловимым бесом сочетал в себе фасилитатора и штатного психолога. Ослепительный Гордон Блоу в полупорыве приобнимал смущенного Паульса. Поп еще не был готов. А замыкал процессию сам Снежан Романов. Сначала он не поверил своим глазам и решил, что смотрится в зеркало.

Позади громоздился штабель из тех же фигур: запасные комплекты.

"Всех премировать, - подумал Генеральный Директор, переполняясь агрессивными чувствами. - Всех".

Но кто же их будет бить?

Работников здесь было пруд пруди - клерки, уборщицы, начальники производств. И в том, что у каждого найдется уважительный повод, Романов не сомневался ни секунды. Он неприязненно посмотрел на гладкие, отполированные биты, нанизанные кольцами на специальные штыри. Он вообразил, как некая обиженная уборщица, отставив ведро и тряпку, берется за биту и...

Настроение дрогнуло. Снежану было неприятно вообразить не только удары менеджера, но и тем более то, что некий лифтер обрабатывает его манекен бейсбольной битой. Нет, для среднего и низшего персонала он оборудует отдельное помещение. Нынешнее - только для руководства.

Снежан выбрал орудие, замахнулся на себя, однако в последний миг передумал. Ударил Ивана Сергеевича. Тому ничего не сделалось, и даже не осыпалась краска - менеджер по кадрам чуть покачнулся, но устоял и продолжал стоять, как влитой. Щеки - тут тебе и левая подставлена, и правая. Тогда Снежан, набравшись смелости, ударил себя по скуле - с тем же результатом. Да, не напрасно потратили корпоративные деньги. Не воск и не резина, особый состав..

"Потом еще нарастим, за счет среднего звена", - пообещал он себе. Опять же много претензий к уборщицам, к охране - хамят... В итоге мы рассуем по подвалам всех. Отработал, приходи и разряжайся соответственно рангу. И пить будут меньше. Он все никак не мог разобраться, у кого голова светлее - у него, посетившего Ужасный Музей, или у Ронзина, набивавшего эту голову передовыми западными мыслями. Не в силах разрешить это затруднение, Снежан вдруг схватил биту и начал наносить Ронзину удары. Манекен философски качался, светясь понимающей улыбкой. Снежан вспотел, хотя лупил не в полную силу.

"Жаль, что они не кричат", - подумал он. И вот еще что: на манекенах почти не остается следов. У них и одежда резиновая, но как настоящая. Снежану хотелось, чтобы брызгала кровь и летели зубы, чтобы образовывались фиолетовые фонари, достойные ночей, улиц и аптек. Ему мнилось, что перед ним рушатся на колени, что прижимают к груди изувеченные суставы. Воображалось, как молят прекратить избиение, а он не прекращает, он только входит во вкус.

"Ну хотя бы что-то, - с отчаянием подумал он. - Пусть это будут детские пищалки." Снежан подумал о строптивом бородаче, что в рясе, из церкви. Ты встанешь во главу угла. Тебя отвергли строители, но ты постоишь.

Он сорвал новую биту и принялся крушить всех подряд: Ивана Сергеевича, Пляшкова, Гаттераса Арахнидде. Те тупо раскачивались, не отвечая на расправу. Романов отшвырнул биту, попятился.

Лицо у него было распаренное, пиджак расстегнут; он тяжело дышал.

"Лиха беда начало, - подумал Снежан, успокаиваясь. - Будет торжественное открытие, корпоратив. Люди войдут во вкус, им главное - показать добрый пример..."

Агрессия в самом деле улетучивалась, хотя обратной связи недоставало. Но она будет, когда соберется весь коллектив, она прочтется по лицам. Однако слишком частые и бесконтрольные посещения сотрудниками тренажерного зала не входили в его намерения. Агрессия - двигатель прогресса. Производство должно вестись агрессивно, маркетинг - тоже. Если агрессия снизится, то спад производства окажется неизбежным... кнут и пряник. Да, только такой вариант. Только что станет пряником, а что - кнутом? Снежан представился себе сам: румяный, резиновый, мордуемый битой. В этом чувствовался изъян. Кому-то он пряник, и это до невозможности обидно.

Придется еще почитать книжек, посидеть на психологических семинарах.

Надо работать над собой.

Ведь он - Чапай, ему нельзя хорониться за спинами прикасаемых. Он в бурке и папахе, на коне, и за ним мчится свора преданных вооруженных недоумков, а спереди надвигается психологическая атака с папиросой наперевес в безукоризненных зубах, и вот Чапай делает невозможное: он вдруг останавливает коня на скаку, и устраивает братание: придурки, что в пыльных шлемах, обнимаются с белой костью, понимающей психологию, и занимается заря новой жизни под видом корпорации стелек, а сам Чапай - он не тонет, и Анка не плачет над пулеметом, и Петька уже стоит резиновый, готовый к трепке.

Снежан Романов покинул тренажерный зал в самом прекрасном расположении духа.

Приобнял охранников.

- Мы еще с вами наделаем дел, - пообещал он. - А теперь - баиньки да отдыхать, очередность произвольная...

Тем, не слишком избалованным, было приятно видеть шефа в хорошем настроении.

На выходе Генеральный чуть задержался. Взглянул на краснокирпичную высотку, что маячила поблизости, и его кольнуло. Он спешно свяжется с менеджером по производству. Стельки стельками, а дело не терпит. Он задохнулся, когда представил, насколько можно будет увеличить оборот стелек, пропитанных вдобавок безагрессивными веществами - таких еще нет, но они появятся. У них, индусов, талантливые химики, программисты и шахматисты. Еще бы им не купаться в отвратительных охристых водах, кишащих паразитами, да разогнать обезьян, да вести себя приличнее...

Он видел себя королем совершенных стелек, полным феромонов.

Да, феромоны, аттрактивы. Это еще придется неоднократно обсудить. Ведь вовсе не дело, чтобы прохожие, подкованные Снежаном, начинали принюхиваться и откровенно волочиться друг за дружкой, а то и набрасываться. С другой стороны, существует президентская программа повышения рождаемости. С третьей, стельками пользуются рыбари-подледники, сплошь мужики... Вооружившись коловоротом, они способны... Ведь стельки - они не особенно женские и мужские, многое зависит от размера. И возбужденный рыбарь с миниатюрной ножкой... и вот уж ножка ножку бьет...

И вот Снежан Романов дома. Мирная домашняя обстановка хищного зверя сообщает ему нечто трогательное, вызывает желание погладить по желтоватому полярному меху.

Двое детей, собака-лабрадор, плюс мелкая живность. Всю эту честную компанию Снежан Романов терпеть не мог. Телевизионная супруга, почему-то - любительница конного спорта, да еще верящая в черта; дебильные отпрыски, слюнявое животное. Постоянная угроза пожара вследствие взрыва, подготовленного недоброжелателями, число которых множилось, или чего попроще, дурости прислуги или детских проказ. Хоромам его завидовал всякий, кто проезжал по правительственному Приморскому шоссе. Косогор, забор под убийственным напряжением, флюгер, корпоративный флаг со стилизованной стелькой и куры. Никто не мог понять, что там такое изображено, на флаге. Для пассажиров электрички, носившейся мимо вдоль залива, это было поводом к постоянным спорам.

Прибывая домой, Снежан Романов скармливал жене дежурный букет, а детям велел немедленно отправляться спать, в компании с лабрадором. В трубе уютно завывал ветер, чуть поскрипывала оконная рама, в дом ломился Питер Пэн - "Стеклопакет", - с неудовольствием думал Снежан.

Супруга, Алина, уже к тому времени переодевалась в кого-то, напоминавшего Романову гадость, румяную гейшу; чай устроили на циновке. Правда, Хозяин не прикасался к нему, предпочитая коньяк. Агрессия возвращалась. Он не ожидал, что это произойдет так скоро. Это же сколько придется переломать и сокрушить, чтобы терпеть Алину?

- Рыбочка? - заинтересовалась Алина.

Это была женщина сильно купеческого сложения, с богатым приданым и видами на мужнин рост. Вера в чертей этому не мешала - наоборот.

- Рыбочка так утомилась, что отравилась, - улыбнулся Романов. Его залысины лоснились все заметнее. Годы беспощадны. Однако безжалостное время покамест терзало его лишь выборочно, не касаясь корней. Он отчаянно хотел распялить рыбочку на циновке и заправить ей полкило дорогостоящей анальной бижутерии.

Все снова восстало в нем заново, как будто спад находился в составе психологической агрессивной синусоиды. Он дал бы с ноги и лакею...

- Рыбочка мучается животом, - ласково посочувствовала Алина и, еле касаясь ткани, провела ладонью по мужнему халату. - Что-то скушал?

- Ну да, эти фуршеты...

Супруг думал о Наташе.

"Нет, только не это", - решился Снежан: больше от контраста, чем от любви к Наташе или неприязни к Алине.

Она же наверняка побрилась, и к мокрой ванне прилипли черные волоски.

- Я устал, - пробормотал он, проталкиваясь сквозь вполне натуральный сон. Анальная бижутерия теперь пробудила в нем тошноту, и наговор на выдуманный фуршет прозвучал исключительно убедительно. - Этот попяра... я предложил ему такие бабки, что он построил бы внушительный собор... пошел бы в Патриархию, дорос бы до верха... но нет, ни в какую. Церковь Черепановых - чем не имечко вблизи от путей? Изобрели паровоз - и готовые святые угодники. Мы чтим традиции. Нам ведома воля Путиловских рабочих. Впрочем, она лежит на поверхности. Стеклотарой. Брошюрок напечатал? Лучше бы торговал газетами.

Алина достаточно тонко угадывала настроения мужа - от простой лени до искреннего негодования. Она смекнула, что он действительно чем-то расстроен.

- Что же все-таки стряслось, сладкая рыбонька?

- Пустяки, - отозвался Снежан, не размыкая век. - Все, почитай, уже наше. И гараж, и рынок, и центр, и даже метро. Представляешь, сколько можно продать в метро стелек? Грядут холода. И у нас был мозговой штурм.

- А-а-а, - разочарованно протянула жена. Она-то знала, что если мозговой штурм, то это -красный сигнал опасности вкупе с "лежачим полицейским". Пускай допивает коньяк и спит, коли форсировался Днепр. К чему сочинять про фуршеты с попами-соборами, когда штурмовались мозги.

Снежан Романов засыпал под коньяк, безуспешно стараясь приспособить фламандские груди Алины под полезные для мышления гречневые подушки.

Агрессивная синусоида струилась бесконечной змеей. Снежан представился себе осциллографом. Не так все и плохо: легкое последействие. Это было приятно, он наливался крупным молодильным яблоком. Технический отдел уже к завтрашнему дню обеспечит все потребное, и от манекенов останутся сплошные сопли. Конечно, резиновая основа сохранится неповрежденной. Слишком дорого плачено. Зато штаны, галстуки, побагровевшие ланиты, химические фонари, ссадины и порезы - все это можно оговорить.

Очередной мозговой штурм неизбежен, но жизнь сама неизбежна, и побиваемые манекены в ней - в первую голову.

6

Мозговой штурм бывал ограниченным, а бывал и расширенным.

Для кипучего разума не существует границ.

Легкие случаи обходились без вмешательства правой руки Снежана Романова. Ею был не психолог и даже не фасилитатор - поднимай выше. Сей представительный мужчина в сединах был некогда выписан из самого настоящего Лондона, тамошней Фонтаны, из организации под названием "Территориальный Императив". Господина с берегов Темзы звали Гордоном Блоу. Он слыл ведущим специалистом по тренировке организаций и приведению их в божеский вид. После его семинаров предприятия начинали работать как бешеные, угрожая кризисами перепроизводства.

К коллеге-психологу Ронзину Блоу относился покровительственно и с легким пренебрежением. Полезная штатная единица, но только если вовремя востребована. Востребовался психолог, он же фасилитатор, не всегда, невзирая на свой показательный, ворованный трюк с гелевой ручкой.

У Гордона Блоу имелась на вооружении целая система организационных изменений, и он отлично понимал, что рыночная Россия в них остро нуждается. Тут усматривался непочатый край работы, целина. В его распоряжении содержались столь хитроумные психометрические тесты и техники, что мозговые штурмовики разевали рты.

Блоу всегда передвигался по сверкающим коридорам подтянутым, без лишней стрелки в одежде и даже без складок; его рот слепил зубами из космических материалов. На лице его неизменно сияла улыбка существа, для которого не существует проблем. Проблем нет вообще. Есть задачи. Ему было ведомо столько схем, графиков, тестов и прочих уловок, что даже Ильич, пожалуй, нанял бы его кухаркой для управления государством.

От Гордона Блоу всегда резко пахло туалетной водой. Он ежедневно являлся в новой белоснежной рубашке, а жил в дорогой центральной гостинице. Точнее говоря, в миниотеле, каких в Петербурге развелось видимо-невидимо, и он впитывал там итальянское зодчество старинного особняка.

Стельки его не волновали. Стельки, так стельки - такой же товар, как все остальное. Мы продвинем их и завоюем рынок.

Блоу не пошел на штурм, посвященный куклам. Он счел задачу ниже своего достоинства. Против собственной копии не возражал и долго, ослепительно ею любовался.

Блоу вообще никогда не бранился. Ему все нравилось, а когда вносимые им изменения начинали приносить плоды, становилось уже поздно.

Высказывание Романова насчет того, что дела "должны быть отличные, а не нормальные", тоже принадлежало Гордону. Блоу был убежден, что частое повторение слова "сахар" создает во рту сладость, и по утрам по сто раз улыбался перед зеркалом. Щурясь то так, то этак. И это, как невероятно ни прозвучит, приносило результат. Возможно, у Гордона Блоу спазмировались какие-то лицевые мышцы - тут лучше бы разобрался патолог Льдин, но англичанин был пока что недосягаем для его секционных ножей и подносов. В согласии с теориями Блоу и других знатоков дела, последователей великого Райха, такая наружная физическая, зримая метаморфоза никак не могла не отозваться откликом внутренним, сознательным или бессознательным, но неизбежно положительным. Ведь улыбаться приятно, и все довольны, а сахар - сладкий.

- Вы присмотритесь к нашему Гаттерасу Арахнидде, - просил Снежан. - Это индивидуалист, шизоид по-вашему, ему неприятно быть в коллективе. Он физик, но он лирик.

"Когда физики настроят виртуальный мир, - говаривал Снежан, - всех лириков мы спровадим туда, вереницей, и они добровольно останутся там, без еды и питья, пока естественно не вымрут за ненадобностью".

Ему возражали, напоминая, что Эйнштейн, как будто, неплохо играл на скрипке.

- Так то еврейское, - отмахивался Романов. Понять, что именно он имеет в виду, удавалось не всегда и не всем.

Гордон отнесся к его жалобе крайне серьезно.

- Это очень опасно! - англичанин поднял палец, тускло сверкнув безупречно обработанным ногтем. - Такой человек, какой бы он ни был ценный работник, способен парализовать производство. Об этом написаны целые руководства. Это настоящий микроб, наводящий тоску, источник пессимизма и упадничества! Я поработаю с ним. Я втяну его в деловую игру, у нас как раз намечается тренинг лидерства.

- Мы займемся вашим отщепенцем, - пообещал Блоу. - Нет ничего удивительного, - беспечно продолжил он. - Такие насекомые заводятся в каждой системе. - Акцент его был едва уловим. - Они похожи на постельных клещей. Они микроскопические, их не видно, и нужно проветривание. Иначе может развиться аллергия, а в остальном они безвредны, питаются человеческой шелухой. Это неудовлетворенные жизнью люди, обиженные на всех. Ваш Гаттерас... Его не следует гнать, его надо втянуть, заинтересовать.

Снежан задумчиво поправил очки:

- Я не представляю, как и чем можно увлечь Арахнидде, - признался он. - Это пария. Однако я и вправду не хочу его гнать, это специалист экстра-класса.

- Предоставьте это мне, - милостиво предложил Блоу. - Обеспечьте явку, а дальше посмотрим...

Выбрав орудием Соломениду Федоровну, Снежан послал ее за Гаттерасом Арахнидде. Перед ней буксовал даже закоренелый аутист. Даже идиот, знакомый с десятком слов, сумел бы понять Соломениду Федоровну и подчиниться ей. Но и под ее натиском Гаттерас явился неохотно, весь затравленный, в перхоти, огорчая своим видом цивилизацию.

Гордон Блоу обошелся без преамбул.

- Послушайте, Гаттерас, - молвил он дружески. - Откровенно говоря, мы устроили это маленькое совещание ради вас. Нравится вам это или не очень, но вы являетесь членом крупного синдиката. Это не пустой звук, на синдикатах держится мир. Вы пьете и едите то, что выпускается синдикатами. Стельки - тоже не пустой звук. Подчас они спасают нам жизнь. Вы знакомы с обморожениями, видели их хоть однажды? Я не касаюсь феромонов, я напоминаю вам, что существует большая жизнь, полная реальных опасностей. Мы работаем на здоровье, вы понимаете это? Корпорация - то же Дао...

- Понимаю, - глухо уронил Арахнидде, даже не делая попытки умерить свое нескрываемое упрямство эгоцентрика. - Но я все делаю правильно. Мои личные показатели...

Он развернул прихваченный с собою ватмановский лист. Блоу поморщился, подал знак: свернуть обратно в рулон.

- Ваши показатели всем отлично известны. Они превосходны. Но... Вы сторонитесь коллектива, вы индивидуалист, а у нас - индивиды. Сейчас я прочту вам маленькую лекцию. Для индивидов существуют занятия, их четыре. Первый - занятие индивидуальное. Индивиды работают в одиночку, выполняя какое-то задание - читают текст, заполняют анкету... да мало ли? Индивид - он сам себе индивид... хозяин. В какой-то мере это мастурбация, которая безусловно полезна как профилактика застойного простатита, но в отношении общества, ждущего наполнения... не знаю, не знаю. Простите, я увлекся. Мастурбация - мой конек. Второе занятие - синдикативное. Здесь индивиды, - Гордон Блоу боготворил это слово, - работают уже в подгруппах. Добиваются группового результата. Третье занятие - межгрупповое. В группу участников объединяются целые синдикаты... Синдикаты начисляют себе баллы и сравнивают себя с остальными синдикатами. И четвертое занятие - синдикативный обзор. Анализ вновь переносится уже внутрь своего синдиката, где обсуждается все услышанное. Разве вам это не интересно?

Гаттерас Арахнидде помялся.

- Нет, - ответил он решительно.

- Тогда, - вздохнул Блоу, - мы будем вынуждены выработать для вас индивидуальный план. Вы слишком ценны для нас.

- Это еще что такое?

- Ничего хитроумного. Сначала это будет общегрупповой обучающий план, и вас будут втягивать в коллектив. Тестирование, самотестирование... ну, вы человек умный, разберетесь. - Он подошел к доске и начертил там круг, одна стрелочка неумолимо вела к следующей: Переживание - Эксперименты - Осмысления - Концепции. - Как видите, все просто. - Рядом нарисовал три совсем безнадежных, идеально ровных квадратика: Изменение поведения - Улучшенные результаты - Изменение установки. - Надеюсь, вам это понятно?

- Надейтесь, - зловеще вздохнул Гаттерас.

- Вы ведь типичный Теоретик и достойны занять свое место в команде, - сам себе удивился Гордон: настолько очевидная вещь. - Теоретик занимается стадией абстрактной концептуализации. Он логически осмысливает и синтезирует, соответствуя конверсионному стилю.

- А кто еще бывает? - заинтересовался Мудроченко, который незаметно подкрался и пропитывался корпоративной мудростью.

- Разные бывают. Есть Активисты - вот, например, Снежан и вы лично. Они самостоятельны и лучше всего учатся на примере "здесь и сейчас". Вот прямо как вы сию секунду, живое тому подтверждение. Вас же никто не звал. Есть Рефлекторы - они формируются на стадии осмысленного наблюдения. Есть Прагматики, любящие поэкспериментировать. Да много кого есть.

- А я? - спросила подоспевшая Соломенида Федоровна.

- А вы?... - Гордон Блоу на миг смешался. - Мне надо составить Сетку возможностей...

Слово "сетка" он зачастую произносил с прописной буквы, ибо трепетал перед ним.

- Все, - решительно объявил Снежан Романов и встал. До сих пор он только слушал и не встревал. - Полагаю, вы многое поняли, Арахнидде. Теперь мы отправляемся в наш спортзал, где попытаемся выразить взаимные чувства.

Ронзин, тоже внимавший откровениям Блоу, с облегчением покинул свой пост. Приняв на себя роль фасилитатора, он набрался мужества, доиграл ее до конца и, как всегда, ни во что не вмешался.

...О действенности методов Блоу в Британии шли вежливые споры, но все сходились в одном: выход энергии они давали немалый.

Сейчас предстояло новое даже для англичанина, немного стыдное, и это возбуждало коллективную сексуальность.

В цокольном этаже все разделись до спортивного белья, кое-кто обсыпался тальком, иные перебинтовали себе запястья и щиколотки. Биты на стендах подрагивали в предвкушении тяжелой работы.

Кто-то ухнул, подпрыгнул; кто-то не сдержал газы. Животное начало сработало и стало первотолчком, внушая, что все дозволено, и тварям дрожащим настало время дрожать.

Первая плюха досталась Снежану, и тот отметил, что бил Мудроченко. Мастера потрудились на славу, но у Романова треснула голова. Снежан решил не отвечать Мудроченко и сосредоточенно прибил астролога Пляшкова. Кукла загадочно сверкнула очами, как будто дождалась чего-то судьбоносного.

Наташа мутузила Соломениду Федоровну. Та стояла с непроницаемым канцелярским лицом, чуть качаясь осенней рябиной. Гордон Блоу врезал Ивану Сергеевичу, и менеджеру по кадрам теперь придется заменить череп. Ничего не попишешь - здесь расслаблялся коллективный разум, агрессия которого требовала выхода. Ограничивать и сдерживать энергетические выбросы недопустимо: так утверждал Блоу. Гаттерас уныло месил кого-то в углу - однако внял, отчасти, увещеваниям англичанина, и время от времени позволял себе выпады в коллективном духе, держался синхронно.

Соломенида Федоровна обрабатывала полуфабрикат: недоработанного попа, он и перед ней успел провиниться. Дело было давнее. Бухгалтерша с юных лет интересовалась эзотерикой, выискивая смыслы в именах, датах, цифрах и родимых пятнах. Когда, заглянув однажды в обезображенный храм, она спросила, что Церковь думает об ее персональном имени, настоятель охотно процитировал отца Флоренского, который отменно разбирался в имянаречениях. "Бзнуть и пернуть старая дама Соломенида. Это не сам же я, матушка, сочинил!" - кричал он вслед.

Снежан Романов ненадолго удалился в подсобку к жене, секретно изготовленной по его отдельной просьбе, и что там с нею сделал -неизвестно. Живая Алина в это время спала безмятежным сном, поцеловывая свирепого мопса. Собаку крупнее к ней не пускали, лабрадор ночевал на максимальном удалении.

А потом Снежан возвратился и тоже принялся за строптивого попа, слаженного наспех и меньше других похожего на прототип. Отдавил рясу, истаскал за бороду, удавил крестом на цепи, поналепил правдоподобных синяков. Агрессия выравнивалась, агрессия уходила.

Психолога-фасилитатора, припоминая ему колпачок, обхаживали всем миром. Оказывалось, его двойному окладу завидовали все до единого. Сам же он мирно хлестал по щекам Наташу, причем краснел от этого сам.

- Скоро ваш крот перестанет шпионить, - Гордон Блоу улыбнулся во весь голливудский рот.

- Вы думаете? - Снежан так приложил Пляшкова, что тот значительно отклонился и дал Генеральному Директору сдачи резиновым лбом.

- Скоро придет каяться. И мы подложим индусам хорошую священную свинью. Я уверен, что это их агент.

- У них коровы священные, - напомнил Романов.

- Коровы, свиньи... У вас, у многих народов, я имею в виду, неправильная зоология, господин Романов. Таких животных нет. Это вам сказали бы и Дарвин, и Линней. Есть потребители стелек. И есть Председатели, Направляющие, Работники компании, Новички, Командные работники, Исследователи ресурсов, Наблюдатели-оценщики и Завершители-отделочники. Вот и вся фауна, - Гордон похлопал Генерального по плечу. - Идемте в душ. Энергия се -великое достижение человечества. Как и энергия бу.

Англичанин был знаком с философией даосизма.

- Фауны, - поправил его Снежан, реагируя на "человечество".

- Да хоть флоры, - рассмеялся Блоу. - У нас еще будет возможность потолковать об этом подробнее... В сфере теории эффективных команд я думаю в самое ближайшее время применить систему "бета".

7

Старший оперуполномоченный, капитан милиции Мельников любил и ненавидел свой район - и ночью, и днем: "ни ночью, ни днем, не хочу быть воробьем, клюющим говно, а хочу навеки быть человеком" - такие стихи из далекого детского чтения он вспоминал теперь на утомленный жизнью лад. Погожих июльских ночей для него не существовало. Не замечал он и тихого снегопада в безветренные январские ночи, так как покуда с отяжелевших небес валил и валил мягонький снежок, галлюцинируя город под новогоднюю елку, Роман Мельников пытался мертвецки заснуть в милицейском общежитии, куда сбежал от надоевших родителей. И ему это удавалось. Он спал и не спал, в любом состоянии помня, что его могут выдернуть прямо сейчас, как дежурного доктора на зрелый аппендицит, и он возьмет универсальный допинг под именем ноль-пять дробь сорок, то есть водки бутыль, автомат на плечо, и потащится под снежинки, что тихо кружатся в детском хороводе. Мир для него был полон уродов, помоечников, алкашей и наркоманов; чернобородых джигитов с купленными паспортами, сифилитических "плечевых" и просто шпаны. И байки соседей по милицейскому общежитию то ли снились ему, то ли звучали наяву. Закрыв свои маленькие глазки на лунообразном лице, он сонно присушивался к этим рассказам и думал, что государство потеряло в его лице замечательного министра внутренних дел.

...Проезжая мимо обреченной "Калодермы", капитан приметил свет в цокольном этаже нового офисного здания. Горит и светит - что тут такого? Может быть, у них там обустроена баня или сексуальный зал по амстердамскому образцу с весами-грузами и коническими насадками.. Однако Мельников отличался сверхъестественным нюхом и решил вдарить по тормозам. Время позднее, вокруг - тишина. Потому что грабеж был возможен не меньше -чем уж так плохи стельки? Народ прет что ни попадя. И почему свет вообще горит? Почему было не выключить?

Охранник, защищенный пластиком, дремал. Капитан разбудил его. Не без пререканий проникнув внутрь, Роман на миг остолбенел: что за адская дьявольщина? Кукольный театр -первое, что пришло ему в голову.

Он вынул рацию.

- Возьми автомат, - приказал Мельников напарнику. - Два рожка.

Фонарь мелко подрагивал в его руке. Пистолет был снят с предохранителя.

Он лихорадочно размышлял. Он только что обнаружил убийство и кроме напарника вызвал СОГ - следственно-оперативную группу. В этом шумном балагане не хрен отдуваться в одиночку. Подоспевший напарник, которого чуть не вырвало ночной шаурмой, вызвал следака из прокуратуры. Но вообще в таких случаях решать приходится самому. Опер, собственно говоря, занимается розыском тех, кто совершил преступление. Опер - не следак. Он, опер, что называется, топчет землю: ходит-бродит, опрашивает, собирает сведения. Он обходит родственников жертвы, вычисляет ее знакомых, заведомо подозрительных и подлежащих наказанию; он устанавливает связи, то есть фактически делает все для поимки злодея.

Задача же следака - запротоколировать в соответствии с законом все, что накопал опер. Особенно если это старший опер Мельников, большой нелюбитель писать и страстный любитель копать разрушительно. Следователь - кабинетное занятие Он выезжает на место происшествия или еще куда, где надо что-то записать на бумажку. На задержание следаки никогда не ездят. Следак никого не ищет и никого не находит, ему это ни к чему. Если следователь - недоумок, то опер все берет в свои руки. Неформально. Так обычно и происходит.

Нынешнее кровавое дело выглядело карнавальным адом.

Все высокопоставленные сотрудники стелечного концерна оказались на месте. Куклы крепились к полу штырями. Многие были серьезно изувечены, но все приветливо улыбались. Кровь на лицах выглядела ненатуральной - каучуковой, что ли. Вся местная корпоративная администрация стояла смирно в окружении разбросанных бейсбольных бит. Здесь похозяйничала чума. И один из присутствующих был бесповоротно мертв.

Ужасало то, что это был самый маленький сотрудник, почти карлик, и никакой не манекен. Любой заморыш сумел бы свалить его мизинцем. Куклы стояли, а этот один лежал навзничь, с раскроенным надвое черепом. Раскололась и бита, а капитан Мельников отлично знал, какая это прочная вещь. Она разлетелась в щепки, и на них подсыхали кровь и мозги. Манекены, стоявшие по соседству, тоже были в крови, но делали вид, будто не имеют к случившемуся никакого отношения.

Старший опер Мельников, равно как и его напарник лейтенант Дудин, видели не одну сотню трупов. Они считались завсегдатаями анатомического театра, где трупной труппой руководил доктор Льдин, и часто позволяли себе перекусить там спиртом или просто водкой, найденной рядом с покойником. И закусить же мертвецким яблочком. Но этот карлик! Его просто-напросто нельзя было лишать жизни. Средних лет, сильно лысый, в начисто выбитых очках и без зубов, он не потревожил бы даже ничтожной мухи. Его можно было, если уж так понадобилось, зарезать, застрелить, задушить, просто толкнуть пальцем в сердце. На него можно было накричать, пригрозить увольнением. Но раскалывать голову битой, как спелую тыкву!

Мельников, приседая, начал оглядываться. Маньяк еще мог оставаться в зале. Роман застрелил бы его, не задумываясь. Но он по-прежнему не постигал, что за действо тут совершилось. Из какой категории. Надо будет заглянуть к отцу Малахии. Мельников по долгу службы был вхож в униженный Путиловский храм, и его там принимали неизменно приветливо: все-таки делали одно дело, противодействовали мировому злу. Может быть, тут собралась какая-то секта с пробным или уже вошедшим в обыкновение жертвоприношением?

Нет, не похоже. Здесь что-то еще.

Напарник подавил очередной приступ тошноты.

- Все в пути, - доложил Дудин, не сводя глаз с покойника.

- Надо поднимать местную администрацию, - отозвался Роман. - И разобраться, что за черная месса.

Почему среди кукол оказался этот один живой? Причем, похоже было, что покойный ничуть не нервничал, не сопротивлялся, не пытался бежать и покорно ждал своей участи.

Покойнику были коротковаты брюки, напрашивались пряжки и банты. И еще парик. И рояль с бокалом вина, партитурой Бетховена... Длинные клоунские ботинки.

Итак, стояли перебитые манекены, а он, потерпевший, скрывался один среди них, своих или чужих, или своих и чужих одновременно, и чего-то ждал. Чем его заманили? Чем привлекли?

...Начали подтягиваться сотруднички. У всех на лицах писалось одинаковое недоуменное выражение. Но капитан уже сообразил, в чем дело.

- Я вспомнил, я догадался. Это тренажерный зал, - объявил он безнадежным голосом. -Отдушина. Весь день такой офисный дуется на начальника, ходит при галстучке, и узла не распустить, а впору бы затянуть потуже, да намылить... у них в сортирах, кстати, почему-то всегда - жидкое мыло... простое воруют, что ли? А вечером - сюда, и в зубы ему, непосредственному руководителю. Заграничное изобретение.

Следователь Константин Юрьевич Дыхнарев не подвел и показал себя полным дебилом.

- Почему же этот мертвый, если все ненастоящие?- спросил он строго.

- В этом-то и вопрос, - отозвался капитан Мельников.

Он не любил Дыхнарева. Дыхнарев пошел в гору, когда захватил наркопритон, располагавшийся в жилой квартире прямо над его кабинетом. Сидел себе и писал документы, а за окном тянулись нитки. Состриг одну, пожав плечами, состриг вторую -третья тянется: что за притча? Затянул к себе, а на нитке - пакетик с дурью. "Дорога". Он даже посинел от такой наглости: над следственным отделом! Следак - ужасного вида орангутанг с попорченными гормонами и генами, ноги крестом, жирная пройдошистая рожа с якобы гарлемской щетиной - рванулся наверх. Так и есть: притон! "А у нас тут база", -изумленно оправдывались южане. Дыхнарев пошел на повышение.

...Впоследствии экспертиза показала, что со злополучной биты были стерты все отпечатки. А до того, при осмотре мертвого тела, обратила внимание коллег на перочинного вида нож, отыскавшийся при покойнике. Не совсем холодное оружие, но при созревшем желании можно перехватить и горло. И сердце пощекотать. Лишний предмет для такого жалкого субъекта.

8

...Утром капитан Мельников явился в корпорацию и, приученный к разводам совсем иного сорта, застал сотрудников корпорации за разгрузочно-развивающей игрой под названием "Пищеварение". Это была затея Гордона Блоу, сворованная им у его же коллеги, госпожи Кристофер.

Захваченный увиденным, капитан вопреки обычаю не вынул красное удостоверение, не представился, а просто пробормотал:

- Что еще такое?

Гордон Блоу немедленно приблизился к нему широкими, уверенными шагами. Он улыбался, будто слопал уже кило сахару.

- Гордон Блоу, инструктор, - назвался он скромно.

- Старший уполномоченный капитан Мельников Роман Николаевич, - рассеянно отозвался тот, пожирая глазами подозрительное зрелище.

- Это, - Блоу обернулся на гимнастический зал, откуда временно вынесли вещественнодоказательных кукол и где, затерши кровавое пятно, уже готовились ставить новые, - имеет целью развитие умения работать в команде.

Участников было человек двадцать.

Все они передвигались сложным русским хороводом, время от времени останавливались и кричали: "Чуф-Чуф!". Блоу был одет в синий спортивный костюм, на шее болтался судейский свисток.

- Видите ли, все это входит в систему приобретения корпоративной этики, - объяснил Блоу, совершенно не смущаясь перед личностью и званием капитана, равно как перед и фактом его прихода. - Они должны ощутить себя командой. Понимаете? КОМАНДОЙ! Тогда они горы свернут.

- Так что же они, черт побери, делают?

Гордон подмигнул:

- Имитируют пищеварительный процесс. Организм же един. Игрокам раздаются роли: пища, челюсти, пищевод, ферменты, стык толстой и тонкой кишки, печень, анус, молекулы испорченного воздуха и свежий воздух.

- И?

-И - что? - недоуменно вопросил Блоу. - Они играют в корпоративный дух.

- И есть те, что соглашаются сыграть анус?

- Конечно, есть. В крайнем случае, вопрос решается жеребьевкой.

- А говно? - серьезно спросил капитан.

- Оно подразумевается. Не будем буквоедами.

Мимо них, запыхавшись, промчалась пара молекул испорченного воздуха.

- И цикл повторяется, - продолжил Гордон. - Все меняются парами, все пробуют роли. Неизменность результата на выходе закрепляет успех.

Мельников наблюдал и прикидывал, не устроить ли ему что-то подобное в РУВД. Начальство давно проело ему плешь воспитательной работой.

Блоу посвящал его в тонкости соревнования без победителей.

- Игроки становятся друг против друга. Приходит пища. Она приходит... проходит... ее жуют... она обрабатывается ворсинками - просто поглаживают. Прикосновения вообще очень важны. Игрок, изображающий кишечный стык, выталкивает переваренную пищу на поверхность. Двое проходят через анус и присоединяются к свежему воздуху. Двое втягиваются обратно в кишечник, ворсинками. Между прочим: в реальной жизни, когда всосавшаяся пища встречается в потоке крови с кислородом, высвобождается энергия. Поэтому в итоге весь механизм вопит и прыгает, кричит "Чуф-Чуф"!

- Вы поняли, кто я такой? - осведомился Мельников.

- Да, - Блоу поднял на него удивленные глаза.

- Вы знаете, что ночью здесь произошло убийство?

Гордон Блоу привел себя в непродолжительное замешательство.

- Нуда, разумеется, господин... э-э... сержант?

- Капитан, - поправил Мельников, с трудом себя сдерживая.

"Чуф-Чуф" неслось со всех сторон. Корпоративный организм работал, как швейцарские часы. Мимо Мельникова пробежал потный, в тенниске, Игорь Сергеевич, игравший печень.

- Игорь Сергеевич! - огорченно крикнул Блоу. - Вы печень, вам нельзя уходить!

- У меня открылось пищеварение, - повинился менеджер.

- Тогда это славно. Вот так и работаем, так и вырабатываем корпоративное единство...

Мудроченко, изобразивший слишком большой кусок пищи, ворвался в ротовое отверстие, где им чуть не подавились. На выходе он с облегчением втянул кислород.

- Товарищ Блоу, - тихо сказал Мельников. - Ваше мероприятие придется прервать. Я должен допросить свидетелей.

- Допросите, - уверенно согласился тот. - Сходите сперва к Ронзину, у него как раз минута интеллектуальной игры. Там вам расскажут больше. А мы пока здесь управимся и будем готовы оказывать помощь.

Капитан помялся:

- На вас... это между нами, не в протокол... не оказывали давления? Не запрещали со мной откровенничать?

- Что вы! - расхохотался Блоу. - Приказано содействовать всем коллективом. Убийство, - он заговорил веско, - дело очень серьезное...

- Мне ли не знать...

Блоу не слушал его:

- Это предельный случай агрессии... Поторопись мы с куклами неделей раньше, ничего бы и не было.

- Вы уверены? - Мельников остро взглянул на него.

- Да я сотню раз твердил Снежану: нужна отдушина, нужно выпускать пар... пока нас всех тут не передушили...

- Да, да... Кто последний ушел из зала? - вдруг спросил опер.

- Я и ушел, - удивился Гордон. - Запер дверь, сдал ключи вахтеру.

- Здесь никого не оставалось?

- Только куклы, - вздохнул Блоу. - Да вы загляните к Ронзину. Он сейчас воображает куб, а это требует высокого уровня абстракции. Тут манекенами не обойдешься, необходим высокий интеллект для решения творческих задач.

- Это вы о стельках, что ли?

- А что вы имеете против наших стелек? - нахмурился Блоу и стал похож на злого короля из страшной сказки.

- Абсолютно ничего, - Роман принялся расшнуровывать ботинки. - Вот, полюбуйтесь: сам ношу и не нарадуюсь. Не уверен, правда, что это ваши...

Блоу раздувал ноздри:

- Это вселяет оптимизм, - согласился он. - Но вынужден просить вас меня извинить, ибо свежий воздух на подходе. Сходите, сходите к Ронзину.

За окном в эту секунду пролетело, падая, что-то большое. Организм распался, участники высыпали на улицу: на тротуаре, на свежем беспримесном воздухе, лежал Снежан Романов.

Он вывалился - или был вывален - с восьмого этажа, но, к счастью, не пострадал, ибо был запасным чучелом. Манекен несколько раз подпрыгнул, подобно резиновой бомбе из бородатого анекдота.

Настоящий Снежан выбежал последний, застегнутый неправильно.

- Вы видите? Вы видите? - орал Генеральный всем и невозмутимому капитану в частности. -Они стали меня отстреливать! Это предупреждение, рыба!

- Какая рыба? - спросил Мельников.

- Тухлая! Американские гангстеры присылают такие подарки своим неприятелям в знак начала войны...

- А вы - американский гангстер?

- Нет еще, - раздраженно бросил Снежан. - Но общее наступление корпоративного стиля понуждает нас быть готовыми к любой экзотике...

9

Ронзин, с подачи Снежана сосавший матку-психологию и быка-фасилитацию, пребывал в состоянии частичной медитации - как и участники его интеллектуальной группы. Занятие было сугубо медитативным, а потому никто не отвлекался на заполошные крики, несшиеся с улицы.

В группе Ронзина собралось совсем немного участников. Человек пять или шесть.

Психолог, преображенный на манер нецке, восседал на татами и делился инструкциями. Капитан уже догадался, что оба помощника Генерального пользовались одними источниками, вычерпывая оттуда массовые практические упражнения.

Среди присутствовавших находился Ангел Паульс, менеджер по продажам. Капитану уже успели нашептать, что этот человек подает своей изобретательностью большие надежды и как бы не вытеснил самого Ронзина, а то и самого Блоу не услал обратно в британский туман. Пока же Паульс, окалмыченный немец, впитывал каждое слово инструктора.

Ронзин почти не размыкал губ и говорил еле слышно:

- Вообразите куб... что угодно, похожее на куб... Теперь распилите его пополам. Теперь еще раз и посмотрите, что осталось...

Капитан Мельников мгновенно нафантазировал формочку для льда, в которой не видел никакого смысла. Ронзин продолжал, не меняя интонации:

- Какой получился куб - настоящий или воображенный? Сахар или форма? На что он был похож, сколько весил, какого был вкуса? Какого он был цвета? Вам жалко куб? Где он вообще находился? Вам хотя бы окно было видно?

- Да, да, - Мельников кашлянул, напоминая о своем прибытии. - Окно. Только что из окна выбросили куклу вашего шефа.

Его реплика не получила ответа.

- И кто там имелся еще, кроме куба? Вы сами его разделили - я имею в виду куб? Или он сам развалился? Вам помогали? Вы действовали руками или пилой?

- Битой, - негромко подсказал капитан.

- Вы что-нибудь слышали? - голос Ронзина сошел на шепот. - Куб разговаривал с вами, плакал? Остались ли ваши руки чистыми? Он разделился ровно или рассыпался? Ровно пополам? То, что из него получилось, тоже было кубами? Все ли они были похожи? Не очень ли маленькие?... А как вы от них избавились? Съели? Выбросили? Подарили? Приказали исчезнуть?

Через десять минут, когда физкультура закончилась, Ронзин поднялся с татами. Теперь он был красен, как пасхальное яйцо.

- Как вы смеете врываться? - визгливо закричал он на Мельникова. - Кто вы такой? Идет ответственнейший тренинг! Борьба с фобиями, развитие абстрактного мышления! И тут врываетесь вы! Нет, я не ручаюсь за успех... Теперь я не знаю, какие образы и последствия породят в умах участников эти кубы...

- Да вы бы заткнулись, - небрежно ответил Мельников, высовываясь в окно и видя там неподвижного Снежана. - Почему я должен каждому повторять? В здании произошло убийство! Ночью! Убит ваш сотрудник, некто Пляшков. Ему разломали голову бейсбольной битой... а вы мне бредите про кубы, да балуетесь пищеварением... Я допрошу вас всех. Лично. Потому что вы все меня раздражаете. Я применю к вам такие жестокие методы, что вы сами расскажете, как делили голову Пляшкова на сотню кубов.

Ронзин, слушая, сам медленно превращался в непоправимо тающий на жаре ледяной куб.

- Послушайте, - теперь он чуть не плакал. - Зачем мне убивать вашего Пляшкова? Он был сумасшедший, колдун. Не знаю, зачем его вообще приняли на работу. Мы с ним и парой слов не обмолвились. Я уходил из зала одним из первых.

- У вас мог быть дубликат ключа, - бесстрастно заметил Роман.

- Да на кой он мне сдался? - закричал Ронзин, выказывая непрофессионализм и несовершенство психологической подготовки.

Мельников только пожал плечами. Он задумчиво жевал спичку. Зачем выбрасывать резинового директора? Приняли за живого, пьяного до бесчувствия? Или это действительно акт устрашения, предупреждение свыше?

В этом что-то было, но капитан еще не знал, что именно.

- А как ваши стельки? - спросил он вдруг. - Не залеживаются?

Ронзин захлопал глазами.

- Это к Паульсу, - буркнул он. - Это он у нас менеджер по продажам. Очень, говоря между нами, творческий человек...

- Где мне найти вашего Паульса? - рассвирепел опер. - Он уже смылся!

- Так через полчасика - мозговой штурм, - испуганно ответил Ронзин. - Он обязательно придет. Возникли новые идеи насчет маркетинга...

- Я сделаю из вас куб, - пообещал Мельников. - И вы начнете самостоятельно фантазировать, как и зачем его пилить...

Он отправился к Генеральному Директору.

Тот не забыл ни про убийство, ни про неудачное покушение на свой манекен, но бизнес не ждал. Снежан успел немного успокоиться. Он допустил капитана на штурм и только развел руками: нежелательно, но ничего не поделаешь, присутствуйте. Стельки продавались не особенно хорошо, хотя Снежан Романов ни на секунду не терял присутствия духа -напротив, всем обликом демонстрировал, что дела развиваются как никогда замечательно. В иносказательном смысле он досыта наелся сахара Гордона Блоу.

В конференц-зале собралась прежняя компания. Об убийстве не говорили ни слова. Все мужчины успели принять душ и благоухали твердыми дезодорантами. Женщины пахли стельками особого фасона. Присутствовал и дополнительный человек: тот самый Ангел Паульс, специалист по продажам. Видно было, что ему предстоит держать ответ.

Паульс решил не ждать приглашения и двинулся в атаку первым.

- Ну а что делать, если они такие отморозки, - забубнил он. - Безработной шпаны развелось полно, - он посмотрел на Мельникова, пытаясь сообразить, очевидно, что это за тип и насколько недопустимый, - я вручил им товар. Пару коробок, на пробу. Любой маркетинг требует апробации, - Паульс ненатурально приосанился.

- И что же делали эти ваши помощники? - ровным голосом спросил Иван Сергеевич, который как менеджер по кадрам давно считал Паульса кадром лишним. Тем более, что из личной интуитивной неприязни с первого дня возражал против его зачисления в штат.

Роман Мельников изучал собравшихся, выражения их лиц. Все они были деловые. Пришли почти все, за уважительным исключением Пляшкова: Генеральный, двуликий Ронзин, Соломенида Федоровна, готовая на любой кофе Наташа, менеджер Иван Сергеевич. Индивидуалист Арахнидде где-то гулял. Добавились двое: Паульс и Гордон Блоу, не расстававшийся с улыбкой.

"Так себе совет", - подумал милиционер.

- Я дал им стельки, - с вызовом сказал Паульс.

- Дали. Дальше что?

- Ну, и пошли они по улице. Распаковали коробки... Повынимали товар... и стали гоняться за прохожими. Это же агрессивный бизнес, маркетинг наш! Преследовали их.

- Со словами?..

- Предлагали купить стелечки, - вздохнул Ангел.

- Как именно предлагали? Мне пришла жалоба из пикета метро, - Снежан убил в Ангеле всякие надежды.

- Кричали: купи, купи! А потом гнались следом и угрожали: по жопе тебе, по жопе!... Прохожие были вынуждены бежать.

Воцарилось тягостное молчание. Капитан, хмуря пшеничные брови, переводил взгляд с одного на другого. По идее, восемь подозреваемых. Их могло быть намного больше, все предприятие. Но у Романа сохранялось стойкое ощущение: убийца принадлежит к жреческой посвященной верхушке.

Во-первых, Пляшков, как он уже выяснил, все время порывался что-то сказать, но ему давали слово лишь в самом конце, когда никто не слушал, и так бывало не раз. Вот и вчера он выступил с каким-то объявлением, и капитан тщетно пытался выяснить его содержание. Когда Пляшков начал речь, все уже встали, задвигали стульями, заговорили...

Во-вторых, он самолично явился в тренажерный зал, занял место в строю и наполнился ожиданием: когда его придут бить. А бить его имели право только администраторы. Говорили, он об этом предупреждал. Он почему-то не сомневался, что кто-то сорвет на нем злость. И захватил с собой перочинный нож. Он показался Роману совестливым человеком, этот Пляшков. Ну, сумасшедший. Ну, астролог. Кто и как взял его на работу, зачем? По образцу Белого Дома? Где президенту военный звездочет указывает, который город бомбить и в котором часу?

В третьих, к этому, как явствовало из предварительных расспросов, было приплетено дело о промышленном шпионаже. Не так давно из соседнего здания выпал высокопоставленный индус. Возможно - случайность, но возможно - и нет. Пляшков, устанавливая шпиона, мог что-то прочесть на небе...

- А почему вы приняли Пляшкова на работу? - спросил Мельников, не обращая внимания на совместимость поведения уличных дистрибьюторов с гуманистической ориентацией компании.

Все замолчали, огорченные вмешательством опера. Паульс украдкой вздохнул, довольный резкой переменой темы.

- Это был нестандартный человек, - наконец подал голос Снежан Романов. - А у меня чутье на все необычное, потенциально прибыльное. И вот что главное: его прогнозы часто оправдывались.

- Странно слышать.

- Представьте себе. Он не был специалистом в производстве, но мог посоветовать в те или иные дни воздержаться от неких процедур... не чертить чертежи, не запускать станки... И причины всегда находились. Что-то да приключалось.

- Моему позвонил: будьте завтра крайне осторожны, Лев Силыч, - поддакнула Соломенида Федоровна. - Тот не послушался; на следующий день напился и потерял все документы с деньгами. Все.

- Занятно, - хмыкнул капитан.

- Вычерчивал графики. У него был циркуль в ногу величиной, глобусы - лунный и земной, карта звездного неба и черепаха.

Снежану это следствие надоело.

- Что вы еще придумали, господин Паульс? - осведомился он, демонстративно отвернувшись от капитана. - Я вижу, у вас возникли новые мысли. Мне передается ваш зуд. Товарищ опер, у нас мозговой штурм.

- У меня тоже штурм. Пусть товарищ Паульс поторопится со своей идеей, а после штурмовать буду я... Развели клонюшню! - гаркнул Роман Мельников, чего никто не ожидал, и хватил увесистым кулаком по столу. Глухо звякнул перстень, подарок покойного криминального шансонье.

За столом возникло подобие коллективного движения; Генеральный Директор побагровел. Пристально следившая за Романом бухгалтерша раскрыла рот, чтобы констатировать хулиганство, но Снежан величайшим усилием воли вернул себе самообладание и сделал ей знак: заткнитесь, Соломенида Федоровна.

- Мы вас слушаем, Паульс, - повторил он, засовывая пальцы за тугой воротник и что-то нащупывая на горле.

...Мысль Ангела Паульса обескураживала, но Генеральный мгновенно ею увлекся.

- Качество обслуживания! - возопил оживший и посвежевший после паузы Паульс. - Оно всецело пребывает вне нашего контроля. Продавцы отвлекаются, ведут посторонние разговоры, хамят покупателям. Уследить за каждым физически невозможно.

- Видеокамера? - вскинулся Мудроченко.

- Камеры, - уточнил Снежан.

- Уворачиваются, шушукаются по углам, - возразил Ангел Паульс. - Заклеивают жвачкой, портят, разворачивают. Никакой управы.

- И у вас, стало быть, созрело предложение, - догадался Снежан.

- Оно созрело. Нам надо засылать казачков.

- Кого засылать? - не поняла Соломенида Федоровна.

- Нам надо снова привлечь хулиганов - ну, не таких, поспокойнее. Давать им выпить граммов по сто и запускать в галантерейные салоны. Пусть они там ведут себя развязно. Не бранятся матерной бранью, ничего не ломают, но ко всему придираются, флиртуют... что мне вам объяснять? Мы же в это время фиксируем реакцию недобросовестных сотрудников. И увольняем их. Одновременно воспитывая терпимость и толерантность. Клиент есть клиент. Он явился за стельками. Мало ли, что он слегка не в себе? Его обязаны вежливо обслужить.

Снежан Романов задумался.

- Как же мы их позиционируем? - обратился он к Игорю Сергеевичу.

Тот пожал плечами:

- Внештатные контролеры.

- Но буйства точно не будет?

- Я клянусь, - Паульс прижал руки к груди.

- Да вот у нас и кандидат есть, - вдруг подал голос Мудроченко. - Капитан милиции собственной персоной! Товарищ капитан! Вам так или иначе придется втягиваться в наши процессы. Отчего бы не поучаствовать? Вам ли не выпить сто граммов, капитан? Не пошуметь немножко в наших филиалах?

- Это было бы идеальным решением проблемы, - заметил Снежан. И облизнулся, словно пробовал лезвие топора, да попал на колун.

- Мы будем звать вас Чарли, - сказала Наташа с непредусмотренной симпатией. Ей нравился пузатый, пшеничной раскраски Мельников.

Опер окончательно смешался.

- Почему - Чарли? - спросил он растерянно.

- Потому что Чарли Чаплин. Вы будете веселить людей, вытворять разные штуки... упадете в салоне или встанете на руки.

- Мы вас позиционируем, - заявил Снежан Романов, для которого этот вопрос был уже решен.

- Внештатным агентом? Лупить по жопе стелькой? Я боевой офицер! Я был на Кавказе, имею ранение и медаль... Я ежегодно купаюсь в фонтане!...

Романов смутился.

- Нет, что вы, - молвил он ласково. - Вы как были капитаном, так и останетесь... Будете вести следствие. Мы вам заплатим. Оденетесь как-нибудь проще...

- Как для фонтана, да? - язвительно заметил Роман.

- Совсем не обязательно. Можно утеплиться. Будьте достоверны, но не преступайте грань...

- Я-то знаю, где грань, - проворчал тот.

Изобретательный Паульс посоветовал Роману подсунуть продавцам стелек фальшивую карточку ("У вас в милиции разве их нет?"), или попробовать обмануть другим способом -это стоило доллара два. Всего у корпорации насчитывалось свыше 30 магазинов.

- А позиционируем мы вас как корреспондента ведомственной газеты, - вдруг просиял обычно бесстрастный Иван Сергеевич. - Сейчас в каждом ведомстве имеется свое издание. Вы получите дополнительный доступ к информации...

- Будете всюду ходить, всех расспрашивать. Журналист не так страшен, как милиционер. Мы скажем, что переманили вас на высший оклад. Что вы вообще больше не капитан. Это будет временная дезинформация, конечно.

- Нам и вправду давно уже пора завести у себя ведомственную газету, - изрек Снежан. -Давайте подумаем: какая она должна быть? Зачем она? Почему люди вообще читают газеты? - Постепенно заводясь, он определял новую повестку дня в классической штурмовой манере. - Газета должна быть...

- Деловой, - высказался Ронзин.

- Интересной, - Мудроченко бросил свои пять копеек.

- Актуальной, - поднял палец Игорь Сергеевич. - Помните, был дефолт? Все боялись, что начнутся увольнения. И наша газета, как могла...

- У нас тогда не было газеты, - напомнил Ронзин. - У нас и корпорации не было. Здесь стоял деревянный забор.

- В газете должна быть изюминка, - подмигнул Блоу.

- И юмор, и шаржи, - замахал руками Паульс. - Но выдержанные, без передержек... Насколько, к примеру, допустимо шаржировать Генерального?

- Настолько же, насколько лупить его дубиной по резиновой голове, - заметил Роман.

- И с кроссвордом, - Соломенида Федоровна подвела итог. Она знала все химические элементы и планеты Солнечной Системы.

- А я буду звать вас Чарли, - упрямо повторила Наташа, любуясь Романом.

- Будь по-вашему, - согласился Мельников, решив, что действуя изнутри этого резинового коллектива, он справится лучше. - Но вот теперь, в конце концов, я попрошу предоставить слово мне. У меня накопилась к вам уйма вопросов.

- Мозговой штурм, - умилился Мудроченко.

В голове его парили эскадрильи, стучали бортовые пулеметы, совершалось бомбометание. Каждое оставляло после себя впечатляющую воронку.

Снежан Романов посмотрел на часы.

- Замечательно - ваше слово, товарищ маузер, - он пошутил. - Только учитывайте - у нас производственный процесс.

- Я видел, - кивнул Роман. - Мне всего-то и нужно выяснить, кто кого бил и кто когда ушел. Начнем с вас, товарищ Блоу. Или мистер Блоу? Ведь это вы сдавали ключи вахтеру.

- Вы поудобнее устраивайтесь, - Мудроченко вдумчиво подвинулся. Роман раскинул ноги-столбы.

- Отлично. Расскажите, что вы видели, когда уходили.

Гордон, выглядевший спортивнее обычного, изобразил удивление:

- Что? Да ничего особенного. Манекены стояли, биты висели, где положено. Все, как задумано.

- То есть ни тела, ни крови? И бита цела?

- Ничего такого, - покачал головой Блоу. - Как можно? Я бы поднял тревогу.

- А почему вы ведете следствие, товарищ Мельников? - проскрипел со своего места Игорь Сергеевич. - Вы не следователь прокуратуры.

- Я отвезу вас на экскурсию в нашу прокуратуру, и вам все станет понятно, - пообещал Роман. - Итак? Вы отдали ключи, вахтер забрал их - и? Куда он их подевал?

- Да кто же его знает? Небось, уволок куда-нибудь к себе. Он смотрел футбол и был недоволен. Зенит проигрывал.

- Он не выходит из будки?

- У него там даже сортир. Очень любит спортивный телевизор.

- Хорошо, - спокойно произнес Мельников, хотя ничего хорошего покамест не услышал. -Теперь попробуем установить, кто отыгрался первым.

Мозговые штурмовики переглянулись.

- Я не помню, - виновато признался Блоу. - Может быть, и я. Засветил Сергеевичу и пошел отдыхать на лавочку. Наблюдать за процессом.

Игорь Сергеевич поджал губы.

- Короче говоря, все происходило в обычном режиме, - подытожил опер. -А что, позвольте спросить, у вас там за поп затесался? Весь измордован, и сделан хуже других.

- Это мои проблемы, - Снежан сумрачно сцепил пальцы. - Есть тут один поблизости. Не желает подвинуться на сотню метров. Ему Господь велел делиться, а он...

- Очень похож на отца Малахию из Путиловского храма, - подмигнул Роман.

- Он самый и есть, - отрезал Генеральный.

- Ну, с ним я потолкую... почему вдруг из него куклы изготавливаются...

- Толкуйте, мне скрывать нечего. Вы лучше разберитесь, какая сволочь меня с этажа сбросила.

- Разберемся непременно. Остальные, не слышно вас! Пляшущие мозги! Кто за кем уходил?

В этом пункте началась полная путаница, грозившая обернуться склокой. Никто ни о чем не помнил. Отметелили, кого мечтали, да разошлись...

- А вы? - Роман стрельнул глазами в Наташу.

Та молча ответила взглядом, зыркнула на Снежана.

- А когда ушел Пляшков? - спросил Роман.

Все переглянулись.

- В общей массе, если не ошибаюсь, - Гордон Блоу, оправляя костюм, тщательно подбирал слова. - По-моему, он дважды ударил Соломениду Федоровну... и быстро удалился.

- У вас были трения? - Роман нахмурился, глядя на бухгалтершу.

- Да какие у меня с ним трения! Это вот с ними у меня трения, - она ткнула пальцем в Ронзина. - Две зарплаты получает. И две премии.

- За какие же заслуги?

- Я вам потом все подробно распишу, - пообещал психолог.

- А посторонние в комплексе были?

- Откуда! Они своих жен бьют., дома, под яичницу с укропом.

- Я вновь напоминаю о своей особе, - подал голос Генеральный. - Мне угрожают. Мой манекен выбросили из окна. Это сигнал. В следующий раз биту расколошматят о мое темечко.

Мельников с хрустом потянулся, еще дальше смещая Мудроченко.

- Мы разберемся, - пообещал он. И подвел итог: - В общем, никто ничего не видел. Отработали друг дружку в бою без правил и разошлись по домам. Никто не задержался, кроме Блоу, который возвращал ключи. Как же так получилось, что бедняга Пляшков снова очутился на корте? Как он туда попал? Зачем застыл неподвижной фигурой? Он кого-то ждал? Ему кто-то назначил встречу, обидел? Он хотел, чтобы его избили, и лично поквитаться с мучителем? Не был ли он тайным мазохистом?

- Все мы тайные мазохисты, - вздохнул Блоу. Ронзин вторил ему невнятным звуком.

Повисла тишина.

Паульс, всеми забытый, за весь допрос не проронил ни слова. Снежан накрыл его руку своей.

- Ангел, не расстраивайтесь. Вы подкинули блестящую мысль. Я уверен, что товарищ оперуполномоченный безупречно сыграет свою роль. Нынче же вечером. Или завтра, или хоть через день. Правда, господин капитан?

Мельников пожал плечами.

- Я не исключаю. Но вы сами понимаете: я при исполнении. Надо сделать соскобы, пустить собак... И допросы - они еще не закончились. Мы в самом начале пути. Мне нельзя устроиться к вам на ставку.

- У нас есть собаки, - с готовностью отозвался Снежан.

- Серьезно? Советую им не пересекаться с нашими... Товарищ Ронзин, дождитесь меня. Мне крайне любопытно, какую пользу может приносить корпорации человек вроде вас...

10

Ронзин затащил Романа Мельникова в святая святых: свой кабинет, сплошь увешанный диаграммами, графиками и таблицами. Папок накопилось столько, что РУВД было впору позавидовать.

- Контролю поддается все, без исключения, - с порога заявил Ронзин. - Все можно подсчитать, измерить, установить с высокой долей вероятности. Организации, концерны, корпорации в этом смысле ничуть не уступают отдельным людям. Просто требуется системный подход.

- Вот это что? - Опер ткнул пальцем в клетчатый листок с отчетливым следом от чайного стакана.

- Это открытие. Теперь уже рутина, а в прежние времена... - Психолог-фасилитатор закатил глаза. - Это Решетка Лидерства, которую создали Блейк и Моутон.

- Тоже мне открытие, - пожал плечами Роман. - Чем больше у тебя в обезьяннике, за решеткой, тем больше и лидерства...

- Вы не в курсе. В основе Решетки - элементарные положения. У всех организаций есть три общие черты: Задачи, Люди, Власть. Если перейти на английский язык, то получается три "Р". Власть - это самое интересное. Ее хочется всем, да не каждому можется. Поэтому, для эффективности производства, у нас проводятся мозговые штурмы, основанные на Решетках; семинары, ей посвященные, командное строительство, межгрупповое развитие, обретение идеальной стратегической модели, реализация и консолидация..

- Реализацию мы видели, - отозвался Мельников. - Такую, что за консолидацию не возьмется ни один морг. Откуда вы наползли, черт побери? Из каких Америк? Что вы морочите мне голову?

Ронзин постарался не обидеться.

- Я помогаю вам найти убийцу, - сказал он твердо. - Это в моих интересах. Я понимаю, что подозрение лежит и на мне.

- Лежит, - заверил его Роман. - Не поделили с Пляшковым Соломениду Федоровну - вот и готовый мотив...

Он устроился за столом, начал перебирать бумаги. Ронзин ревниво маячил за спиной.

- Вот это, - опер подцепил лист. - "Континуум методов". Обозначены Квадранты А, В, С и О. Что это такое

- Как же! Стартом из квадранта А естественный путь развития приводит к финишу в квадранте Э. Я вижу, вы ничего не понимаете, - раскипятился фасилитатор.

- Да я не понимаю одного, - признал Роман. - Каким же образом от всего этого вдруг станет больше и лучше стелек? И что за войны у вас ведутся с прилегающими субъектами? То храм им не дает покоя, то целый завод...

Ронзин втянул голову в плечи:

- Это не моя компетенция! Я стараюсь способствовать психометрически, чем могу. Тестами Кеттелла, например. У всех, между прочим, нахожу, что моральные нормы либо не усвоены, либо сугубо корпоративные... Но позвольте, я продолжу, вы же интересуетесь моей работой. В каждом коллективе, - назидательно сообщил Ронзин, - чем бы он ни занимался, существуют и выделяются: Председатель, Направляющий, Работник компании, Новичок, Командный работник, Исследователь ресурсов, Наблюдатель-оценщик и Завершитель-отделочник. Так написано у Джима Стюарта. Примерно так и выстроена наша администрация.

- Ну, с Председателем понятно, - согласился Роман. - А вот Направляющий - это кто? Чем он занят? За что ему деньги платят.

- Откровенно признаться, функции Направляющего исполняю я, - скромно ответил Ронзин.

- Так я и думал.

- Я борюсь с инерцией. Сообщаю энергию, даю указания. Ориентирован на достижения и задачу. Иногда мне, конечно, помогает Гордон Блоу как старший по званию.

- А что - кто-то не ориентирован на достижения и задачу?

- Паршивая овца всегда найдется...

- Допустим. Работник компании - он чем отличается от командного работника?

- Первый делает, второй администрирует...

- Ясненько... Мудроченко и все остальные.

- В известной мере.

- Так. Хорошо. Кто такой Новичок?

Ронзин откровенно удивился:

- Да это же вы сами...

- Ах, да, я запамятовал. Ну, с Исследователем Ресурсов проблем быть не должно. Игорь Сергеевич. К Наблюдателю-Оценщику тоже вопросов нет, лучше Соломениды Федоровны не найти. А как насчет Завершителя-Отделочника?

-Это низшая каста, - Ронзин понизил голос. - Это и есть Гаттерас Арахнидде, оторванный от коллектива. Его надо срочно включать в команду, пока не укокошил еще кого. Обратите на него внимание. Это изгой. Он замышляет зло, хотя внешне старается. От него можно ждать любого агрессивного акта...

- Вы полагаете, это он? Какие у вас доказательства? Ну, нелюдимый человек - зачем же мордовать Пляшкова. Между прочим, откуда взялся сам Пляшков? Кто он такой по вашей градации? Кто его пригласил, оформил - Направляющий? Исследователь Ресурсов? Наблюдатель-Оценщик? Кому вдруг понадобились его фантастические услуги? Стельки нашептали из ботинок?

Ронзин помолчал. Пляшков никогда не укладывался в Решетку.

- Просто колдун и мошенник, - предположил он. - Завистник, лузер, неудачник. И шпион, хоть от тех же индусов. Верьте мне. Это был он.

- Но Снежан не такой идиот, чтобы так запросто купиться...

- Он во всем поступает на западный лад. Да и в Кремле без астрологов тоже ни шагу. Нужно много продаж.

- Вы там днюете и ночуете, в Кремле, - улыбнулся Мельников.

Распахнулась дверь, просунулась всклокоченная голова Мудроченко.

- Гаттераса Арахнидде убили, - произнес он севшим голосом.

11

Любимым растением Арахнидде был кактус.

Горшочек на блюдце стоял позади процессора, на офисном столе.

Кактус самодостаточен, им было комфортно вдвоем. Кактус является ботаническим аналогом непонятно кого - вероятно, верблюда. Плеваться ему никак, и он колется. В нем заметно продуманное несовершенство.

Снежан - тот повсюду ставил кадушки с ненастоящими пальмами, да бисер метал под видом садов и камней, и Гаттерасу все это казалось отвратительным. Когда-то в его дому жили другие растения; в горшках на подоконнике росла любопытная троица: дуб, кипарис и лимон. Дуб куда-то пересадили, и мало кто знал, какая теперь под ним существовала свинья - может быть, она перетирала на мясо желуди, а может, уже явилась с бензопилой, захотевши благоустройства.

Кипарис и лимон скончались от обеспеченной старости.

Какое-то время Арахнидде владел одинокой лилией. Держал ее, как женщину, дома. Лилия маялась в несоразмерно здоровом горшке на кухонном буфете, над плитой. Однажды, особенно надышавшись жареной картошкой, она даже расцвела единичным цветком, первым и последним. Потом Гаттерас года два вглядывался в нее, как вглядываются в лицо умирающего. А кактус удобен тем, что с ним не поймешь, живой он или мертвый. Вынул, воткнул его обратно, и он стоит. Зато его владелец был непоправимо и достоверно мертв. Ему проломили голову очередной битой, когда он, в привычном одиночестве-затворничестве, занимался творческой разработкой Решетки. Экран монитора тускло светился сквозь уже запекшуюся кровь. Бита сидела в разломленном черепе, как в футляре.

- Капитана Гаттераса полюс Северный затер, - глупо процитировал кто-то детский стишок.

- Лопнул ледокол, - констатировал Мельников, старательно выталкивая зевак из кабинета отделочника.

На гуттаперчевый шум прибыл судмедэксперт Льдин. Отшельника нашла Соломенида Федоровна, хотевшая от него росписи в ведомости.

- Когда-то его вывезли из Испании, - взволнованно болтала бухгалтерша. - Совсем еще мальцом, в тридцатые годы. А уж у нас он увидел такое, что и молчаливость можно простить...

Она расплакалась в микроскопический платок.

Льдин не слушал ее.

- Арахнидде, Рома - это от слова "паук". Однако наш клиент уже окоченел...

Доктор Льдин натянул перчатки, распаковал чемоданчик. По ходу он, как имел обыкновение, делился разными новостями и внезапными озарениями, аффективными омрачениями.

- Мне давеча один деятель рассказал, что ДНК, оказывается, издают колебания. Эти колебания существуют даже у покойников. Их можно отследить, перевести в звуковой формат и послушать. Рассказчик признался, что не удержался и послушал-таки песни какого-то покойника - копирайта, разумеется, никакого. И тот ему спел: сперва, как положено, нечто невнятное и космически-разумное, но, к досаде меломана, в ораторию постоянно встревало какое-то взвизгивание и улюлюканье, и я задумался о месте, где этот концерт дается в оригинале. Откуда, так сказать, ведется трансляция. А вообще - как могли бы зазвучать погосты и мавзолеи!..

Льдин взял мертвого Арахнидде за плечо.

- А что до арахнофобии - это всего лишь одна из фобий. Лечится последовательной аппроксимацией. Это, чтобы ты Рома, понял - постепенным приближением. Посмотреть. Потрогать. Погладить. Расстегнуть. Разрезать...

- Погоди здесь резать, ты машину-то отправь, - напомнил Роман.

- Отправлю. И еще сон мне вышел...

Льдин, завидуя настоящим операм, косил под агента Купера, который щелкал смертоубийства, как орешки, опираясь на сны.

- Это был крайне тревожный сон. Кое-какие параллели узнались сразу. Во-первых, там был Финский залив, с которым все ясно, потому что я в последние дни часто выезжаю под Зеленогорск. Во-вторых, там были два рыла, в которых я мигом узнал вчерашних уркаганов из морозильника. Ножом убитые! - значительно подчеркнул патологоанатом. - У твоего звездочета тоже был ножик. Но в остальном не разобрался.... Я пришел на пляж удить рыбу. Увидел двух человек, стоявших по колено в воде, тоже с удочками. И решил, что все хорошо, соседи замечательные, не опасные...Но дальше что-то произошло, и это событие вдруг развязало этим рылам, рыбакам то есть, руки. Они подошли ко мне с победным видом и сказали, что теперь-то начнется. Теперь-то им почему-то можно браконьерствовать. И подтянули к себе сети, в которых болталась пара здоровенных, объеденных с хвоста рыб. А моя удочка сиротливо лежала на песке. Рыла побрели в залив, уходя все дальше и дальше, с сетями. Потом они незаметно опять оказались рядом. И я стал объяснять своим родным, что книжки наши выйдут очень скоро, что нас с этими рылами верстали вместе и уже отправили в печать. Рыла снисходительно кивали. И сейчас я ищу дальнейшие аналогии. Конечно, вспомнил одну древнюю историю про рыбаков, которые тоже вот так бродили по водам, будучи ловцами рыб, а к ним подошел некто и сказал, что они будут ловцами вовсе не рыб... В этом случае моя роль остается загадочной. Я не решаюсь отождествиться с этим третьим лицом, пришедшим на пляж, чтобы сделать из рыл приличных людей. Хотя остро хочется...

Решив, что Роман все равно не поймет, что было очевидно по выражению оперативного лица, доктор Льдин отказался от истолкования, зато пауки засели у него в голове, и он ударился в очередное аффективное омрачение, так что его не без труда усадили в машину.

...Гаттераса Арахнидде увезли в последнее путешествие, а Роман Мельников, лишь поставив в известность об убийстве Следака и не желая с ним связываться, начал осматривать место преступления. Покойный и вправду вел какую-то паучью, скрюченно-перепутанную жизнь. В тесном офисе царил хаос, но из тех, где нужное всегда окажется у хозяина под рукой. Окровавленный монитор продолжал показывать квадратированную схему: от квадратика Индивид четыре стрелочки отходили к Команде. Ниже Индивид делился на две взаимоисключающие разновидности: Отдельный и В Составе Команды. В раздвоении Команды было больше премудрости: Оперативная группа и Команда управления. От всего этого книзу бежали стежки: Легкость с левого полюса и Сложность - с правого. Еще ниже было написано совсем непонятно: Тип "загадка", Связь с фактами, Связь с решением и Ценностное решение.

Похоже было, что Ронзин действительно не терял времени. Гаттерас медленно изменялся. Он учился. Он изыскивал выгоды в сиянии с коллективом.

Рядом с компьютером лежала толстая папка бумаг с отчетами о выпущенных стельках.

Повсюду стояли переполненные пепельницы, взамен зажигалок - спичечные коробки, один очень большой, хозяйственный. Принтер, ксерокс. Носовые платки, китайская лирика, фотографии каких-то испанцев на стенах. Штук десять гелевых ручек, ни одна из которых не писала. И при этом при всем - ощущение идеального порядка.

Убитый сидел спиной к двери. Защелка была отомкнута. Возможно, Арахнидде кого-то ждал - хотя бы Соломениду Федоровну с ведомостью. Телефон был разряжен.

Двигаясь с предельной осторожностью, опер обошел перепачканное в крови вращающееся кресло. Кровь засохла. К Арахнидде подкрались сзади, он не ждал беды. Ударили очень сильно, пусть и не так сокрушительно, как Пляшкова.

Но - мотив? Серьезного, настоятельного мотива как не было, так и не находилось. Роман успел спросить, побывал ли Гаттерас в тренажерном зале - нет, вчера не ходил. В кресле валялось скомканное махровое полотенце. Убит никому не нужный, безобидный штатный астролог. Из окна выброшен манекен Генерального Директора. Проломлен череп работнику-одиночке, Завершителю-Отделочнику, ценному сотруднику. Он пока не видел возможности свести эти факты воедино.

А потому надлежало проявить решительность крайнюю.

Роман позвонил Снежану Романову:

- Рабочий день отменяется, - объявил он спокойно. - Или приостанавливается.

- Почему? - спокойно спросил Снежан.

- Потому что я приступаю к допросам с официальным пристрастием. И первым, товарищ Романов, будете вы. Прошу пожаловать в мой кабинет.

- Какой кабинет? - поразился тот. - У вас здесь нет кабинета...

- Вы позиционировали меня как редактора ведомственной газеты и штатного хулигана-провокатора. Мне давно полагается кабинет.

- В самом деле, - смутился Генеральный Директор. - Идите к Ивану Сергеевичу, получите ключи от офиса двести двенадцать. Я буду там через полчаса. Но вы, товарищ Мельников, не забывайте и о журналистике! Газета должна быть позитивной. Пусть первый номер будет траурный, но газета при этом должна вселять оптимизм и ориентировать на результат...

- Оптимизма пока обещать не могу, а вот насчет результата постараюсь, - отозвался капитан Мельников.

От Снежана Романова так и веяло смертным холодом. И капитан приготовился разговаривать жестко. Но вышло так себе.

12

Офис номер двести двенадцать был гол.

Сидеть пришлось на свежевыбеленных подоконниках. Они едва успели высохнуть. Мельников держал протокол на коленях, а Романов тем временем думал, что эта писанина не имеет никакой юридической силы.

Против ожидания разговор начал сам Снежан.

- Нашли куклу Арахнидде, - сообщил он. - В самом подвале. Изрезана в клочья.

Мельников обругал себя. Действительно: и как он не подумал, а куда же подевался манекен астролога, если тот занял место собственной персоной?

- Кто нашел? - позорно спросил Роман.

- Таджик-уборщик. Метет, а там целый ворох. Специально резали, со вкусом, даже выкололи глаза, а они - самые недешевые. Это же не просто резина и не воск, у нас особый состав. И растоптали.

"Снова эксперты", - вздохнул Мельников. Собаки придут. С людьми.

- Все было заранее задумано, - не унимался Генеральный. - Это не просто под наплывом чувств меня кто-то выбросил. Кто-то забрал Арахнидде из тренажерного зала, тайно вынес, привел в негодность...

- А где манекен Пляшкова? - неожиданно спросил опер.

- Астролога? - недоуменно вопросил Снежан Романов. - Да в той же куче. Прах к праху, как говорится. Смешались при столь печальных обстоятельствах.

- А при других смешиваться не приходилось? В смысле - нежелательным образом пересекаться? С вами, например?

Генеральный подобрался, насторожился.

- На что вы намекаете? Между нами не было конфликтов, за исключением мелких производственных. Ну, запрогнозированный запах вдруг оказывался не лучшим... Пляшков кивал на звезды, а я ему про эти звезды... всякое, короче, говорил.

- Давайте отвлечемся, - предложил Роман. - Мне нужно уяснить общую картину. Итак, вы - я не интересуюсь, какими средствами - приобрели местного ящера, его возводили десятки лет. И захотели выпускать здесь стельки. Почему именно стельки?

- А почему бы и нет? У нас они особенные, эксклюзивные, с феромонами.

- С чем, извините?

- С феромонами. Это специальные мужские вещества, издаваемые железами для соблазнения женщин. Аттрактивы. Наше ноу-хау.

- И что же? Они соблазняются?

- Рыбаки говорят, что плотва клюет, - пожал плечами Снежан. - Это лучшее, что может предложить современная наука для сближения полов, гармонизации межличностных отношений мужчины и женщины всех возрастов и социальных категорий. Наше производство имеет большое социальное значение.

-Допустим. У вас цеха, производство. Вы расширяетесь...

- Так земелька нынче ничейная...

- Это еще вопрос... Ходят слухи, что вы намерены охватить своей деятельностью даже Кировский завод.

- Почему нет? - скромно потупился Романов.

- И Путиловский храм, - небрежно добавил Мельников.

Снежан потемнел лицом.

- Вам поп уже напел, я правильно понимаю?

- Оставим его в покое, на время. У меня было время пообщаться с вашим психологом.

- Это с Ронзиным? - осторожно спросил Романов.

- С ним. У меня сложилось впечатление, что в вашей компании с его подачи, да под присмотром Блоу активно насаждается чуждый нашему обществу стиль работы. Мозговые штурмы, выдуманные классификации, странные гимнастические упражнения, мистические решетки... как на это смотрит ваш менеджер по кадрам, Иван Сергеевич?

Снежан улыбнулся:

- Прекрасно смотрит. Его самого отобрал лично Блоу, и благодарности Ивана Сергеевича нет предела, Правда, как менеджер по кадрам Иван Сергеевич выступил против Блоу. Он идеальный Заместитель - существует такая роль. Незаменимый Второй Человек. Человек не винтик, он значительно сложнее. И западная экономика безусловно доказывает, что при должной организации производственного процесса это именно так.

- До меня еще дошли слухи и о том, что вас атакует промышленный шпионаж. Это так?

- Это не исключено. Покойный Пляшков не раз прибегал ко мне с разными впечатлениями, подозревая то одного, то другого. Он и перед гибелью, после штурма, прилюдно дал слово явиться в зал к манекенам, где ровно в полночь планеты откроют ему... имя злодея, шпиона и убийцы. Его мало кто слышал, сдается мне...

- Почему же вы молчали об этом?

- Потому что меня никто не спрашивал.

- Кто еще это слышал?

- Трудно сказать. Все могли. Но люди уже встали из-за стола, отвлеклись...

- Не причастны ли к этому ваши соседи-индусы?

Снежан пожал плечами:

- Во всяком случае, они тоже занимаются ароматизацией. У них разработаны особые демографические окуривания. Да сравните численность населения! Сколько живет у них и сколько у нас!

- Я слышал еще, что вы вошли с ними в долю. В смысле недвижимости.

- Не отрицаю. Вошел.

- Но не сразу? Сначала были трения?

- Трения всегда неизбежны. Это бизнес.

- Однако они прекратились после того, как их руководитель разбился?

- Вы напрасно вспоминаете этого индуса. Было проведено расследование, и наша непричастность оказалась полностью доказанной.

- Но здание-то почти целиком ваше.

- Ну и что?

Снежан смотрел на него холодно.

- Древний вопрос: кому выгодно? - философски заметил Роман. Школа Милиции явно пошла ему на пользу.

- Ну, тогда мне проще взорвать подземный ядерный заряд, каких тут полно, и расчистить место, - парировал Романов. - Болван обкурился, опился русской водкой и сверзился с крыши.

- А что ваша жена? - спросил Мельников, напитавшийся корпоративными слухами.

- Жена? Она тут при чем? Она дома сидит.

- Нет ли у вас где ее манекена?

Тут Снежан подмигнул ему:

- Для разбирательства с женами манекены не требуются...

- С их кавалерами - тоже...

Романов захохотал.

- Моя жена? С Арахнидде?... С Пляшковым?...

- Я рассматриваю все версии, товарищ Романов. Имейте мудрость не обижаться.

- А вы не рассматриваете версию о самоубийстве?

Глаза у Романа полезли на лоб:

- То есть как?

- Ну, очень просто. Пляшков зарывается, дает неверный и непотребный прогноз. Допустим, предрекает кому-то болезнь или смерть. Это не дает ему спокойно спать. Он был мистический человек, с болезненным чувством ответственности. И вот он меняет себя на куклу, в бешенстве кромсает манекен, идет в зал и ждет человека, который вполне заслуженно с ним разделается.

Старший оперуполномоченный потер кончик носа: хотелось врать и врать.

- Мне кажется, это слишком вычурно...

- Он и был вычурен, до крайности.

- А Гаттерас? Еще одно самоубийство? Как бы вашу лавочку вообще не прикрыли, товарищ Генеральный Директор.

- Мозговой штурм? - предложил он вместо ответа. - Нет-нет - насчет вашей маскировочной журналистики...

13

Старший оперуполномоченный без толку прошатался по корпорации, допрашивая всех, кто подворачивался на пути. Увлеченное трудами руководство футболило его, как могло. Уйма вопросов, которые он задал, не получила уймы ответов. Казалось, что по отдельности в этом содоме вообще никто не понимал, что происходит рядом. Результат огорчал. Хотелось домой, в отделение-общежитие; Роман побрел туда через родные дворы. Он не нуждался в путешествиях и не любил их, ему хватало впечатлений от окрестностей.

Например, на березовый сук подвешена автомобильная покрышка. Забросить ее на такую высоту невозможно ни с земли, ни с балкона. Совершенно бесперспективное серсо. Надо подогнать какую-нибудь машину с люлькой или приставить очень длинную лестницу, обыкновенной стремянки будет мало. Старший уполномоченный даже нарочно становился под этот сук и прикидывал расстояние. Почему она там? Как? Кто? Тайна. Похожую покрышку безуспешно метали всем отделением, на спор, и все придворные старушки умилялись, наблюдая богатырей.

А в сотне-другой метров от отделения-общежития, во дворах, расположилось нездоровое желтое здание: Факультет Народов Крайнего Севера. Стоит там, сколько Роман себя помнит, а помнит Роман себя издавна, хотя и с разрывами.

Здание исправно приходило в упадок.

Больше всего досталось двухэтажной шайбе-пристройке. Она осыпалась, испакостилась, обезлюдела, и вдруг наступательное влияние средних широт прекратилось, и соседи увидели, что и впрямь они напрасно называют север крайним.

Все стало, как и должно быть и скоро будет на Бескрайнем Севере: открылось кафе "Любимый хабиб". Северяне пришли. И многие из прибывших моментально облюбовали не хабиб, а милицейский обезьянник.

У каждого времени свои приметы.

Проспект, близлетевший мимо корпорации Романова, рынка, креста, гаража и Путиловского завода украсился неоновым фаллосом, красным и опрокинутым вниз головой. Он очень подробно прорисован, с хорошим знанием анатомии. Ножка фаллоса содержит надпись: "Хабиб", а крайняя плоть и головка соответственно - "любимый кафе". Так что никакой арабской вязи, которой пугают националисты, не будет, все напишут по-русски - "любимый кафе" и "нелюбимый отделение милиционер". А чуть подальше над магистралью развевается алый лозунг: "Вам нужен этот геморрой?"

В сознании Романа он каким-то образом связался с любимым кафе, то есть с фаллосом, а в последние дни - с империей Снежана.

Корпорация росла и ширилась как бы в противовес, и милиция балансировала между Востоком и Западом.

Капитан Мельников жил и служил в безликом фабричном округе, в окружении Турбинных, Промышленных, Бумажных и Чугунных улиц. Вот, казалось бы, и все - ан нет, не тут-то было! Он обитал в своеобразном оазисе среди чугунных пустошей, с умиротворенным удовольствием проходил по тихим, почти безлюдным зеленым дворам со старыми тополями и юными кленами. И помнил еще, как собирал в маленьком парке желуди, катался на полуразваленной деревянной карусели, пытался выудить ершика из пруда глубиной в полметра. А площадь с Кировым, который был зелен от голубиного помета, как сам себе правительственная ель?

А парк, который Роман с наступлением новых времен стал называть Садом Приутюженных Тропок? Хороший был парк. С закатом Советской власти все развалилось, и парк в том числе. Правда, даже в условиях начального капиталистического безобразия он сохранял известную прелесть. Эстрада заросла буйной зеленью и сделалась вполне живописной. В пруду купались собаки, иные - вместе с хозяевами. Укромные алкогольные уголки превращались в мужские клубы с допуском избранных дам.

Но вот начались корпоративные изменения. В парк приехали многочисленные строительные вагончики, тракторы, бульдозеры и прочая рабочая сила. Пруд почистили, устроили лесенки, чтобы удобнее было пакостить, и его, разумеется, загадили моментально. Полувековые деревья перепилили на дрова. Вернули убогий бюстик Васи Алексеева, который свергли в запале, и памятник революционной шпане стоял, отлитый заново, с особенно гадкими, сглаженными чертами.

Снесли кольца с лесенками, убрали качели. Посулили построить много хорошего для детей -ну, что им нужно: казино там, бар, и вообще сказочный мир. Не построили. Раскатали дорожки, понаделали низких оградок, проехались катком по алкогольному гайд-парку, долбанули железной грушей по зданию администрации, проделавши там дыру в три человеческих роста, и уехали. С тех пор в парке все было гладко, ровно. Выл ветер.

Пустынно и очень прилично, всюду вежливые газоны. Входишь и идешь, не задерживаясь. Быстро проходишь по вылизанным дорожкам. Выходишь на три буквы, повинуясь незримому указателю.

Вне парка - миллионы возможностей, десять распивочных в стометровом радиусе, и можно гулять по кругу, подобно пони из трогательного мультфильма.

Нарвская Застава в представлении Романа была ничем не хуже Триумфальной Арки, и это впечатление лишь усиливал спрятавшийся за воротами, на площадочке, маленький литой генерал Говоров, окруженный трамвайным кольцом. Многочисленные огороды, что разбивались чуть дальше, врезались в народную память и стали одноименным переулком. Там жили незатейливые обыватели рабочего склада, не имевшие кукол для избиения.

Были и свои ужасы, не попавшие в коллекцию тех, что впечатлили Снежана Романова. Например, осыпавшаяся до петровского кирпича баня, о которой ходили страшные легенды, и в них сразу верилось при одном на нее взгляде. Истребительная больница в три этажа. Двух- и трехэтажные домики с палисадниками, где могло происходить что угодно - и происходило.

А вот и железнодорожный переезд, рядом с которым расположилась стелечная корпорация Романова и которым пользовались, как горкой, едва наступала зима; высоковольтные вышки, да и сам долгострой, превратившийся в офисы Романова - все эти вещи были Роману родными. Покуда тянулся долгострой, тянулась и жизнь; теперь она отмирала фактически в окружении подземных гаражей и забегаловок с венерической шавермой. А новейшие Торгово-Развлекательные Центры напоминали чужие планеты, о которых не знала даже любившая кроссворды Соломенида Федоровна.

И крест, перед которым подвинулся могущественный гараж, стоял.

Тысяча мелочей, и старший опер обязан все подмечать, подвергать анализу, делать выводы и в свободное от службы время философствовать. Летними ночами Роман Мельников изнемогал, мучимый невразумительной и вроде не криминальной бесовщиной. Соседи спали, а он не спал. Томился от шума. Окно закрыть нельзя, потому что жарко, и все слышно все всю ночь во дворе наигрывает гитара, поет уголовным голосом не то про голубые глаза, не то про голубые цветы. А следом, ночью же, приезжал экскаватор и начинал выковыривать по дворовому периметру поребрик-бордюр, старательно уложенный пару лет назад. Кромешная темнота, ничего не видно. Нечленораздельные выкрики и жеманный визг. Почему эти звуки через каждые три минуты перемежаются со взрывами чего-то, выстрелами из чего-то и разбиванием чего-то? Что там вообще происходит?

Роман нервно вставал, подходил к окну, всматривался во мрак. Ничего не разобрать. Мечутся и пляшут какие-то тени, кто-то сгорбился на лавочке.

Казалось, там завязывается каучук, предшественник резины.

14

Очередная фортификация Днепра со взятием ледяной крепости, то бишь мозговой штурм, столь любый Снежану, утратил всякую связь с расследованием. И Роман, как ни старался, не мог вообразить себя Эркюлем Пуаро, согнавшим администрацию для финальной раздачи трендюлей. Он будто нечаянно запорхнул в совещательный зал, подобно докучливому ночному бражнику, который только шуршит и побуждает пришлепнуть.

Ронзин предложил разминку для сплочения коллективного органа. Особенно в виду скорого выступления Ангела Паульса и официального наделения опера новыми полномочиями. Паульс взирал на психолога с одобрением.

- В зверушек сыграть хорошо бы, - посоветовал он. - Идентификация плюс регрессия. Сбросить спесь, почувствовать себя детьми...

Генеральный был только "за".

"Да, офисный планктон", - подумал Роман. Он много раз слышал это выражение, но никогда его не употреблял, общаясь больше с людьми из других кругов. Ряска, слизистое цветение стоялой воды.

Ронзин думал о Гаттерасе Арахнидде. Тот не втягивался в коллектив, и в этом проявлялся личный непрофессионализм Ронзина. Психолог-фасилитатор рисковал лишиться бонуса, трехнедельной стажировки в Калифорнии, присвоения старшей ступени.

Он начал раздавать карты с игровыми зверьками, в образы которых предполагалось вжиться, вести себя соответственно и тем сплотиться еще дружнее. Он обрадовался, когда сдал себе Жабку.

- Я Жабка, - с однообразной радостью повторял Ронзин. - Я Жабка.

Молодому журналисту Роману Мельникову достался Медведь. Роман довольно расхохотался. Администрация притихла в ожидании разъяснений, и Роман, смущаясь немного, объяснил правила.

- Мне приходилось играть в Медведя. Игра-то это какая-то запутанная и жестокая. Но лесная такая, кондовая; есть в ней что-то еще со времен Ярилы-Перуна. Мы в нее играли в армии, и в Школе Милиции тоже. Называется просто: "Медведь пришел". Стоит стол. Такой весь грубый, деревенский. Печка, полати, чугунки, ухваты, ухватки, ужимки, щи, банька по-черному.

Все внимательно слушали. Жабка уронила слюну.

- Ну и вот. На стол сажают голую бабу с раздвинутыми ногами. Вокруг стола становятся мужики, а на столе расставляют граненые, конечно, стаканы, потому что в них есть солидность и увесистость. Младший по званию или возрасту наливает водку. И когда мужики берут стаканы в руки, баба зычно командует: "Медведь пришел!" Мужики лезут под стол, где выпивают водку. Баба одышливо командует: "Медведь ушел!" Мужики вылезают из-под стола. И все это повторяется по следующему и следующему кругу. Ну, и вылезают в итоге не все. А выигрывает тот последний, который единственный вылезает из-под стола. Он и трахает эту бабу... Если, конечно, может. И если на столе еще баба.

Паульс и Блоу переглянулись. Апробировать двойным слепым методом, читалось на их лицах. Вполне удачная разминка, своего рода техника лабилизации.

А Мудроченко уже хотел играть.

Разогрев удался, разминка состоялась. После регрессии с идентификацией слово получил Паульс. Ему, человеку немецких кровей, не терпелось перевести задуманное "в реальную плоскость" - выражение, пожалуй, более точное, чем рассуждения толстовских офицеров-немцев о переносе войны в пространство.

У Паульса пульсировали живые идеи. Коварная изобретательность Паульса не заканчивалась на хулиганстве в магазине. Помимо стелек фирма имела долю в производстве разного рода сигнализации. Надо же расширяться. И вот отдел кадров, руководимый Игорем Сергеевичем, да под присмотром Ронзина и Паульса, озаботился наймом взломщиков. С учетом реальности уголовного срока, платить последним пообещали хорошо. Особенно тем, кому-таки удастся взломать систему охраны. Паульс придумал запустить змею, не доверяя собакам. В ходе последовавшего мозгового штурма всерьез обсуждался вопрос о закупке сыворотки. Решали: позиционировать ли такую услугу и как.

- Нет, давайте без змей, - решительно отказался Роман. - И вернемся к стелькам. Как вы сказали? Нахамить, обмануть? Диктуйте адреса.

- Много не пейте, Роман Николаевич, - Соломенида Федоровна была предельно искренней в своей тревоге.

"Хорошо, - думал Роман. - Они сами напросились. Если вы сами санкционируете тайный сыск, мы прошвырнемся по вашим точкам и поглядим, чем вы дышите".

Он, разумеется, не собирался выпускать ведомственную газету, хотя на излете мозгового штурма его позиционировали главным редактором. В этой позе Роману было никак. Он не думал в нее становиться. Допросы оставшихся он отложил, надеясь устроить какую-нибудь заваруху и вынудить противника действовать первым. Всему этому сумбурно учили в Школе Милиции, но всего, что там преподают, запомнить невозможно, и старший оперуполномоченный больше полагался на случай.

- Так можно мне с вами? - не унималась Наташа. - С девушкой правдоподобнее.

- Работай иди, - Снежан отослал ее.

- Чарли, - печально сказала секретарша.

...Капитан наметил галантерею, что состояла в собственности Снежана и находилась неподалеку от местной клоаки, пьяного серпентария, откуда Роман не однажды вывозил мертвяков. В помощники и свидетели пригласил Дудина и доктора Льдина. Капитан объяснил им, что предстоит немножко похулиганить.

- Выразить недовольство их стельками, - уточнил он.

- Дерьмовые стельки, - согласился Дудин.

- Их в прозекторской отпиливать приходится, - пожаловался Льдин.

- Много не пить, - предупредил Роман.

В шалмане их встретили как дорогих гостей. Унесли дырявую скатерть, постелили целую, в клеточку, поставили солонку и перечницу.

Вынесли по сто пятьдесят, нацедили номерного пивка.

В Романе Мельникове чувствовался вожак. В том, как он носил свой объемистый живот, как содвигал стаканы, как навязывал товарищам бутерброды. Усы у него пушились, в глазах разворачивалась оперативная работа.

- Ну, пошли, - позвал он часом позже.

...Галантерея была заурядная, располагалась на углу; торговали в ней приезжие восточные люди, которые вообще торговали в округе всем, что волшебным образом попадало им под РУКУ.

- Добрый день! - бодро заявил Роман с порога. Его качнуло, и он подумал, не так ли уж серьезно заблуждается Наташа насчет комичного Чарли. Прозектор Льдин был мрачен и держал в руках стельки, с утра отпиленные от безымянного покойника. Дудин смотрел строго и покашливал в кулак. Напарник был маленький, но шустрый. Рыгнул он сразу, глядя в камеру наблюдения.

- Мы насчет стелечек, - объявил Мельников. - Ноги потеют. По-моему, безобразие - где тут у вас старший?

Низкорослая, смуглая толстушка посмотрела на него неприязненно.

- Вон вы какой кабан, - объяснила она.

- И пиво не выветривается, - продолжил Роман, придерживая кабана до поры. - Нас вчера премировали всем коллективом, выдали стельки. Мы, как положено, решили обмыть. Набуровили пивка, опустили... так вот воняют до сих пор.

Продавщицы переглянулись. Камера исправно запечатлевала происходящее.

Из неприметной белой двери вышел поджарый кавказец, налысо бритый.

- В чем тут дело?- спросил он с подчеркнутым акцентом. - Кто-то обмывает стельки?

- Для нас они ценнее орденов, - обиделся доктор Льдин и сунул свой товар кавказцу под нос. Тот отшатнулся с выражением ужаса на лице.

- И пятьсот рублей разменяйте, - Роман полез в карман за фальшивой купюрой.

Предчувствуя неприятности, управляющий кивнул кассирше:

- Разменяй ему, Зарема.

- А почему - "ему"? - оскорбился маленький Дудин. - Почему не "им".

- Размер тоже не тот, - претензии Романа множились.

- Уважаемые, я сейчас вызову наряд, - решительно заявил держатель магазина. - Вы пьяны и ведете себя, как свиньи.

Дудин ударил его в глаз, а еще через пять минут весь магазин был арестован, закован в наручники, заперт на обед и отправлен в обезьянник местного РУВД.

- Принимайте гостей! - улыбался Роман.

- Что - эти самые и убили? - поражались сослуживцы.

- Хуже...

Арест отметили, и Роман продолжил слияние с неприятелем. Романову позвонили; всем участникам не только выдали по два доллара, но и вызвали по врачебной бригаде на каждого, с капельницами. Услуги обязывают и привязывают, а вызвать бригаду - не на метро прокатиться.

Медицинские процедуры отпускались в красном уголке, куда и прибыла корпоративная делегация - смотреть, сочувствовать и мотать на ус.

- Да, поспешили мы с журналистикой, - между делом заметил Паульсу Снежан.

Капельницы капали, оперативники дремали. Капельницы - коварное дело; если прокапать одну, то человек вроде и трезвый, и что-то соображает, однако его неодолимо тянет в прежнее состояние, и Роман очень кстати вспомнил об отложенных допросах.

- Допросы начнутся сейчас, - изрек он непререкаемым тоном, вставая с койки. - Соберем всю шоблу и расколем до малого таза.

Доктор Льдин славился тем, что ему как патологоанатому полагалось и даже рекомендовалось располагать резервами. Действие капельниц сошло на нет через тридцать минут; еще через пять Дудин уже гнал по ночному проспекту, направляясь в корпорацию Снежана.

- Им такие мозговые штурмы не снились, какой сейчас будет, - угрожающе цедил старший уполномоченный.

Дудин посвистал собакам, и те угомонились; вахтеру свистать не пришлось, он обо всем догадывался сам. Допрос продолжался всю ночь и омрачился мелочью: не разобравшись, сгоряча допросили кукол. Потрясая битой, Мельников грозно прохаживался вдоль резиновой шеренги. Вопросы задавались и повторялись вновь. Допрос манекенов ни к чему не привел, резиновая администрация упрямо молчала.

Роман, отчаявшись, обратился к манекенам с пылкой речью:

- Нам совершенно напрасно навязывают западную модель организации труда. Прививают корпоративное мышление - зря! Кому-то не хочется, чтобы нация развивалась самостоятельно. И сколько же можно им повторять, что западные демократические ценности еще только вызревали в нетрезвом сознании, когда у нас уже было Новгородское Вече? У нас хорошие традиции. Живая мистика нашего русского патолога, доктора Льдина, будет надежным заслоном от вашей корпоративной мертвечины... В нашем отечественном могильнике жизни больше, чем во всей вашей кипучей деятельности...

Льдин стоял бодряком, готовый пить и вскрывать. Лицо излучало ласковую серьезность, а пепельная голова была лишь чуть больше наклонена к плечу, чем обычно.

Он подхватил:

- Смерть во спасение против смерти в погибель. Иного не дано. Вы считаете меня фигурой второго плана? - прищурился доктор на подследственных кукол. И попрощался: - Ладно, увидимся...

Дудина покачивало, он предложил:

- Вроде тут рядом индусы, они звучали. Сгоняем к ним? Допросить не вредно. Пощекочем им будду.

Роман уже молчал. Та, что называла его Чарли, добралась до него и добилась, чего хотела, но тоже оказалась резиновой. Он понял это не сразу. Ласковое "Чарли" до утра прыгало у него в голове резиновым мячиком.

Часть вторая

Топор и стужа

1

Индусов навестили.

Время стояло позднее, здание почти пустовало, но для высоких гостей сотрудники, в еще не до конца утраченной надежде расследовать падение начальника, нашлись.

Милиционеров приняли дружелюбно. Понимая, что собственно расследование откладывается, их угостили горячительным импортным напитком и даже порадовали национальным танцем живота. У Романа Мельникова тоже имелся живот, способный составить честь всем падишахам и раджам; он присоединился к администратору в белой сорочке с закатанными рукавами и станцевал с большим удовольствием.

Уважили и хозяев: припомнив им многобожие, назывались русскими богами Велесом, Бореем и Перуном, хотя не удержались и наглумились над именами.

Распрощались засветло, и Тадж махал им на прощание. Дудин клялся, что приметил у кого-то хобот.

- Хороший дом, - похвалил доктор Льдин. - Не зря твой Снежан на него позарился.

- У меня тут все замечательное, - с неожиданным чувством ответил Роман. Он испытал кратковременное умиление своим участком и районом вообще.

На следующее утро капитан-журналист, имея вид пасмурный, пошел в администрацию, где Ронзин, Паульс и Блоу вели очередную игру-разминку. Ронзин явился злой. На сон грядущий психолог смотрел фильм ужаса про живую занозу - прекрасную санитарную ленту, побуждающую к уколам от столбняка. Человек превращался в кровожадного продолговатого ежа и вел себя соответственно - до закономерного взрыва бензоколонки.

- Коллега, это тот редкий случай, когда сон - всего лишь сон, - утешал его Паульс. - Итак, друзья, мое предложение следующее: давайте мы с вами сыграем...

- Нет, - оборвал его старший оперуполномоченный. - Игры приостанавливаются. Я снимаю с себя полномочия торгового эксперта-журналиста и приступаю к моим прямым обязанностям.

- Нет, позвольте, - голос Блоу сделался ледяным. - Игра состоится. Отменить ее властен Генеральный Директор, но он задерживается. А дальше поступайте, как велит вам профессиональная совесть.

Капитан настоял на своем и выдернул из утренней психологической физкультуры Соломениду Федоровну. Играли в Усыновление Яйца, а главный бухгалтер была женщина одинокая.

- Пусть компенсируется! - негодовал Блоу. - Пусть сублимирует!

Опер пригрозил тренеру рапортом, и Блоу заткнулся. Это была его любимая игра. Экономная и бездетная Соломенида Федоровна отказывала психологам в фондах на тамагочи, не видя в оных прелести; Снежан тоже жался, и тренеры обходились яйцами.

Цивилизация катила к диким невским берегам благодатные волны, оставляя на побережье целые умозрительные цепи, шеренги, фаланги, дивизии этих яиц, нуждающихся в корпоративной заботе. Огорчало одно: вечерами, после разрядки, приходилось не только приводить в порядок наказанные манекены, но и подбирать яйца. Иногда. Кто-то бил. Какая-то сволочь приносила и разбивала вместо того, чтобы воспитывать себе офисное потомство и чуткость вообще.

Система яичного патронажа была весьма замысловата. Роман стоял, засунув руки в карманы, и сумрачно думал: почему, собственно говоря, усыновление, а не удочерение? Он даже обратился с этим вопросом к Ронзину.

- Очень дельное замечание! - воскликнул тот. - Тут налицо дискриминация по гендерному признаку. Но яйцо до поры неразумно. Воспитавшись, оно само себе выберет пол...

- Чего же тут выбирать? - не понял Роман. - Либо - либо.

- Вы заблуждаетесь, - подкрался Паульс. - Полов не меньше пяти.

- Как это? - изумился милиционер

- Все дело в том, кем вы сами себя считаете. Мужчиной, женщиной, женщиной в теле мужчины, мужчиной в теле женщины, женщиной и мужчиной в теле лица...

- Это и в смысле политики серьезная проблема, - добавил Блоу. - Все же они хотят одинаковых гражданских прав и свобод. Мы еще не столкнулись с настоящим лоббизмом...

Впечатленный существованием многих полов и страдавший похмельем, Роман велел Соломениде Федоровне подождать и стал слушать правила. Игра, в первую очередь, воспитывала ответственность. В перспективе за стельку и корпорацию в целом, но пока - за яйцо. Родитель усыновлял сырое яйцо, везде носил его с собой в кармане, записывал свои мысли о нем, беседовал с ним - преимущественно в режиме монолога; ходил с яйцом в душ. Содержал в комфорте, водил гулять, а если бывал занят лично - нанимал няню. Спал он тоже с яйцом.

Если случалось несчастье, родитель закатывал поминки, оплакивал яйцо три дня, соблюдал траур. Только после этого ему разрешалось получить новое яйцо.

- У Кристофер вычитали? - Роман уже насобачился и разбирался в тренерах не хуже книжного Жеглова, который знал кликухи доброй тысячи воровок.

- Незаурядная женщина, - откликнулся Паульс.

- А сами-то вы какого будете пола?

Тот немного смутился.

- Я не вполне определился... Моя половая принадлежность в значительной мере виртуальна. Мне нравится виртуальный секс, с компьютером. Можно вообразить и нарисовать что угодно - не обязательно человеческое существо или животное. Это могут быть... ну, я не знаю... какие-нибудь затейливые ракушки с морского дна...

- И вы с ними...

- Нуда...

- Но руки-то заняты клавишами!

- Ну ведь не обе...

- Пойдемте, Соломенида Федоровна, - Роман взял бухгалтершу под локоть и повел к выходу. Оставшиеся разбирали яйца: вынимали их из "мошонки" - так, не чураясь народной простоты, в корпорации именовали магазинные контейнеры на десять экземпляров каждый.

- У меня битое! - обиженно крикнул Мудроченко.

- Отведете его в поликлинику, - посоветовал Ронзин.

Пока они шли в бухгалтерию, Мельников успел переговорить со следаком, который томился в ожидании внятных рапортов, обязывающих к задержаниям. Роман пообещал сделать все, что было в его силах.

- Вы едите яичницу? - неожиданно спросил капитан.

- Регулярно, - удивился следак. - А в чем дело?

- Напрасно, - упрекнул его Роман. - Я объясню при встрече.

В бухгалтерии они с Соломенидой Федоровной заперлись.

Соломенида Федоровна была в свои сорок пять ягодкой опять. Ну, немного постарше, но ягодкой. В манере кубизма. Мозги мозгами, хотя бы изнуренные штурмами, да все на месте: и бессмысленный тугой поясок, и косметика больше для откровенной готовности, чем для девичьего шарма; завивочка, накладные ногти, юбка выше коленок. Она расположилась на диване, довольно вольно, выгодно для обозрения.

- Мы с вами побеседуем откровенно, Соломенида Федоровна. Я слышал, что вы болеете за дело, экономите средства. Ронзиным недовольны.

Та фыркнула:

- Мазурик. Чисто мазурик. Как будто сам резиновый.

- А ведь и верно. Но давайте о Пляшкове. Смотрите: я ничего не записываю.

- Да вы записывайте, Роман Николаевич, мне скрывать нечего.

- Ну, я лучше головой запомню. Ронзин - он все-таки психолог, человек с дипломом. А кем был Пляшков? Я не сомневаюсь, что его позиционировали удачно, комар носа не подточит. И все же - в каких отношениях вы с ним находились?

- В прекрасных, - с жаром ответила Соломенида Федоровна, взявшись за грудь. - Ярчайшая личность. Что ни скажет - не в бровь, а в глаз. Между прочим, диплом он тоже показал.

- Неужели? И какой же?

- Я так навскидку не вспомню, надо посмотреть. Какой-то Магической Академии, с присвоением высшего чина. Звездочет и духовный практик.

- Уж не гипнотизер ли?

- Влиял, - не стала отрицать Соломенида Федоровна. - Не напрямую, но... обволакивал, привораживал. По нему многие сохли.

- Даже Наташа? - с неожиданным неудовольствием спросил Роман.

- Больше Паульс, - сухо ответила бухгалтерия.

- Отлично. И все-таки: астролог. Специальность для нашей промышленности новая. Откуда такие симпатии?

- Да оттуда, что он много верного говорил. Он ведь работал всерьез, не халтурил. Расчеты делал, вычислял. Как посулит, что день не задастся, так и выходило. Иногда был просто цыган: наворожит, а оно и сбудется. Бухгалтера обмануть сложно, главного же - вообще нельзя.

- Но его многие не любили?

- Никто не любил. Правду кто любит? В глаза-то. Иногда он, конечно, ошибался, что-то у него не сходилось. Но основные прогнозы... Снежан ему в рот смотрел, ловил каждое слово. Все, все чего добились, - Соломенида Федоровна обвела кабинет пухлой рукой, - так это Пляшков напредсказывал. Да и по мелочам. Просто в быту. Звонит и советует: отмените корпоратив. У нас восьмое марта было. Перенесите, просит, хотя бы на девятое.

- И?

- Не послушались. И вышел скандал с большой дракой, перепились все, многих в милицию отвезли.

Роман что-то такое припомнил.

- Не самое сложное пророчество, - заметил опер.

- Не самое. Но сколько раз он и меня домой возвращал: утюг не выключила или газ... предсказал два инфаркта... и в делах - в делах незаменим, только слушай его, покупай и продавай. Снежан так и делал.

Роман вскинул брови:

- Инфаркты предсказал? Это серьезно. Но как же он сам-то тогда? Он, Соломенида Федоровна, никого не боялся, не жаловался? Может быть, ему кто угрожал? Ведь при нем ножик нашли, он с ножом ходил.

Бухгалтерша взялась за сердце.

- Видно, значит, и про себя что-то высчитал. Нет, господин военный, мне он не жаловался. И я не слышала, чтобы кто-то на него откровенно катил бочку. Бывали, правда, недовольные -Паульс пообещает напродавать на миллион, а Пляшков кивает на звезды: планеты, дескать, не в тех Домах... Если половину возьмете - считайте, уже повезло. И угадывал!

- А Паульс, небось, уже дырочки на погонах вертел?

- Ну, про дырочки я не знаю, но перед шефом пел соловьем. И мне все напоминал, чтобы бонус ему не забыла выписать...

- Стало быть, у менеджера по продажам был зуб на астролога?

- Бывал! - строго поправила его бухгалтерша. - Бывало же и по-другому. Со всеми случалось. Он же не Господь Бог был, Пляшков. У нас по старинке: не угадал - голова с плеч, угадал - пляши изба и печь. Так значит, с ножиком ходил? - прошептала она, не выпуская сердца. Соломенида Федоровна оглянулась на колокола Путиловского храма, двумя желудями болтавшиеся в окне, быстро перекрестилась. - И решил, - продолжила она, - что такая ему получается звезда. Дождался, пока все ушли, а сам остался стоять. Вместо себя.

- Но зачем?

- Видно, хотел посмотреть, кто явится по его душу. Говорил, что узнает шпиона.

- Однако его уже отлупили, он свою дозу получил.

- Стало быть, не получил. А зачем иначе? Стоять среди этих болванов и притворяться болваном?

- Да, у вас тут притворства не любят, - закивал Роман. - Все как на ладони.

Соломенида Федоровна не уловила сарказма.

Опер покивал головой, побарабанил пальцами.

- Соломенида Федоровна - Пляшков, когда со звездами общался, не мог сливать с них информацию конкурентам?

Соломенида Федоровна блестяще схватывала сленг.

- Это чтобы ему самому шпионить? Так он сам этого шпиона искал. Или вы думаете... Нет, товарищ капитан. Боже меня сохрани, наговаривать понапрасну. Такое говорить...

Она защищала Пляшкова, не признаваясь в боязни того, что тот и после смерти мог прогневаться, отомстить, навести на нее какую-нибудь злую порчу.

- Да я понимаю, что о мертвых либо ничего, либо хорошо. И все-таки нужны очень веские основания, чтобы вот так, дубиной, размозжить человеку череп. Он мог что-то узнать, проболтаться?

- Болтал он много, - с горечью согласилась бухгалтерша. - Как выйдет ему откровение, так и спешит делиться. Как что шепнут ему планеты, так он бегом к Романову. И тоже шепчет, тычет в какие-то графики. Здесь, мол, у вас прибавится, а здесь - убавится. Я не удивлюсь, если выйдет, что Пляшков и того индуса приложил, - Соломенида Федоровна поджала клубничные губы.

- Это откуда же такие страшные подозрения?

- А оттуда, что болел он за дело. Эти индусы - известные колдуны. От них все цыгане пошли. Приехали и стали наводить порчу, вот покойник и взялся за главного вредителя. Обратите внимание, товарищ следователь: все сразу образовалось само собой. И здание уже почти наше, и азиаты не суются.

- Ну, допустим. Вы только больше об этом никому не говорите, - попросил Роман, зная, что это бесполезно.

- И Алинка ему доверяла, - вдруг доложила бухгалтерша.

- Какая еще Алинка?

- Так Алинка же, Генерального жена. Лечилась у него, когда особые звезды, и хорошо помогало.

"Этого еще не хватало", - пробормотал про себя капитан.

- Об этом тоже каждой собаке известно? - спросил он для порядка.

- Почему каждой? Всем, кому положено. Мы же команда, - с гордостью напомнила Соломенида Федоровна.

Новое приключение: ревнивый мотив.

- Так-таки и помогало?

- Прямо светилась. Особенно когда Марс в апогее.

В дверь постучали. Вошел Иван Сергеевич. Карман у него оттопыривался: там грелось яйцо, и он его наглаживал и баюкал.

- Простите, господа... и товарищ уполномоченный, но главный бухгалтер нам срочно нужна.

- Держите язык за зубами, - посоветовал Роман на прощание. - Мой вам совет. Дело нехорошее и опасное, а вы женщина откровенная.

2

С утра в отделении разгорелась небольшая дискуссия. Мозговые штурмы заразны. Роман говорил одно, а Дудин предполагал другое.

В обезьяннике, с ночи еще, кто-то обоссанный орал во весь голос, и Роман врезал дубинкой по прутьям решетки.

- Сейчас вообще в СИЗО поедешь, - пригрозил он.

- Слушай, Роман, - сказал Дудин, допив стакан. - Я все думаю на этого Ронзина. Что-то он скользкий.

- А чем тебе Ронзин не угодил? Какие у него мотивы? Отпетый западник, прогрессивный, Снежан его лично позиционировал.

- Ну да. Сначала в одну позицию, потом в другую. Бухгалтерша-то твоя говорит, что слушал Снежан больше астролога, доверял ему. Ронзин боялся, что вот-вот вылетит.

Дудин налил себе еще. Роман поддержал.

- Ладно, предположим. А почему - Ронзин? Почему не Паульс и не Блоу?

- Да за этих сколько валюты плачено!

- Паульс из наших.

- Ну и плевать. Ронзину все равно было опаснее. Не забывай: бухгалтерша. Это еще та стерва, я таких навидался. Пришли девчонки, сидят в сторонке. В дешевом кабаке. Золотые зубы, штукатурка, водочка, цыплята табака. "А что, девки?" - передразнил Дудин. - "Один раз живем!" Меха на них, побрякушки, глазами так и стреляют по шоферне... И пивком лакируют, водочку-то. А уж жрут! Всем за полтинник, все квадратные, каждая не ниже зама по кадрам...

У капитана зазвонил телефон.

- Мельников, - неприветливо ответил Роман.

- Роман Николаевич, это Снежан Романов. Не разбудил? Вы нам очень нужны.

- Что, еще кого-нибудь замочили?

- Да нет, маленький мозговой штурм. И непременно с вашим участием. И чтобы ваш коллега тоже поприсутствовал.

- Это Дудин, что ли? - удивился Роман.

- Он самый. Будьте так любезны.

- Ладно, договорились, - опер непочтительно сбросил вызов. - Теперь им и ты понадобился, - обратился он к Дудину. - Давай, вспоминай: не натворили ли мы чего в этом Бомбее?

- Да все как обычно, - развел руками тот.

- Тогда поехали. В конце концов, там теперь моя работа, мне прогуливать совестно.

...Штурм начался необычно.

Не было уже привычной деловитости, а все сидели по местам смирно и дожидались директивы. И сразу делалось очевидно заранее, что все эту директиву поддержат. Дебаты исключались, все было решено.

Игорь Сергеевич, обогнавший милиционеров и вошедший минутой раньше, горевал.

Они вместе садились в лифт, у менеджера по кадрам оттопыривался карман. Грузный капитан ненароком надавил животом, и в кармане щелкнуло.

- Яйцо! - зарыдал Игорь Сергеевич. - Мое яйцо! Я только вчера его усыновил и даже еще не придумал сказку на ночь! Мы только что и помылись в душе! Теперь мне траур и штраф! Гордон, когда я смогу получить новое яйцо?

Блоу держался предельно серьезно.

- Это несчастный случай, Игорь Сергеевич. Вы были неосмотрительны, когда входили в лифт с Романом Николаевичем и Соломенидой Федоровной. Но всего не предусмотришь. Штраф уплатите, организуете скромные поминки, а новое яйцо я выдам вам сегодня же.

Менеджер всхлипывал, скорбя по яйцу.

Снежан Романов обратился к Роману:

- Роман Николаевич, вами многие недовольны. Расследование не продвинулось ни на шаг. Об Арахнидде вы забыли вообще, равно как и о покушении на меня. Результатов экспертизы до сих пор нет. Моих сотрудников арестовали в милицию, и сократилась продажа. Газетное дело застопорилось. А вы, хоть и временно, числитесь в нашем штате. Есть предложение изготовить вашу куклу. Вы не возражаете?

Этого опер не ожидал.

- Мою? Стоять с вами в одном резиновом строю?

- А что в этом такого? - поднял брови Блоу, подпиливая ногти.

- А вот мы спросим вашего коллегу: господин Дудин - вы бы хотели располагать куклой вашего начальника?

На Дудина было больно смотреть.

- Рома, - пробормотал он. - Честно сказать, ты иногда... Но рука у тебя тяжелая. Иной раз так и хочется тебе... это самое...

- Да пожалуйста, - Роман пожал плечами. - Если у вас резины на меня хватит и воска. И пластилина. А ты, Дудин, отправишься за это на производство. Потолкуешь с простым народом, а то мы все по верхам шаримся. Я говорил, но мало, и ты к народу ближе. И я разговаривал как журналист, а ты побеседуй, как мент... хватит кривляться.

Капитан теперь хорошо понимал, что простой рабочий человек, который ни в чем не виноват, с удовольствием поможет милиции. А вот за сотрудничество с газетой можно и поплатиться. Сейчас его удивляло, как он не сообразил это раньше и вообразил себе какие-то выгоды, вытекавшие из нового назначения. Снежан вскружил ему голову корпоративными химерами.

- Я рад конструктивности вашей позиции, - удовлетворенно отметил Снежан.

Заговорил Блоу:

- Я надеюсь, что вы также признаете свою вину, заплатите штраф за умерщвленное яйцо и организуете стол. Скромный прощальный корпоратив.

В ответ уполномоченный выставил ему дулю.

- Сами обмывайте ваши яйца. Отпевайте их, хороните их, поминайте... Я зайду к отцу Малахии и закажу панихиду.

- Передайте ему заодно, чтобы подыскивал себе новую епархию, - равнодушно добавил Генеральный. - Здание перепрофилируют. Там будет склад готовой продукции. Разрешение подписано в городской администрации. Там, кроме пары болтающихся колоколов, нет ничего исторически ценного.

Снежан ударил ладонями по столу и встал:

- Ну что, на сегодня можно и закруглиться? Господин Блоу предлагает нам новую интересную разминку. Только не забудьте вынуть яйца... А вам, Роман Николаевич, я делаю компенсацию. Я понимаю, что вы отчасти унижены и шокированы. Я попросил товарища Паульса, и он любезно согласился продолжить ваше корпоративное образование.

Мельников не стал возражать. В конце концов, Ангел Паульс был следующим, кого он намеревался допросить. Слепая вера Соломениды Федоровны в таланты Пляшкова не принесла большой пользы.

Правда, Паульс был опасен умением завести в другую степь. Что и сделал.

Едва они очутились в кабинете менеджера, Паульс не дал Роману и рта раскрыть.

- Вижу, что вы до сих пор не пропитались нашими идеалами, - и он нарисовал новый рисунок, на сей раз что-то вроде бус. - Известнейший на Западе специалист Питер Сендж выдвигает некоторые признаки, которые необходимо развивать в любой организации. И в нашей. И в вашей.

Книга Стюарта была уже заложена на нужной странице.

В бусинках, которые перерисовал себе Паульс, значились пункты. В целом она именовалась двойной петлей личностного и организационного развития, со ссылкой на какого-то Гарратта. В глазах у старшего оперуполномоченного зарябило. Он начал читать: Обзор организационных структур. Обзор профессиональных отношений. Обзор процессов отбора. Система оценки. Анализ потребностей в развитии. Направления развития. Процесс развития. Выполнение работы. Направления развития бизнеса.

На этом мандала замыкалась; от бусинки к бусинке тянулась кривая стрелочка, бусинка вытекала из бусинки. И только выполнение работы перечеркивало круг, почему-то напрямую связываясь с системой оценки. Черта делила круг на Инь и Ян.

- Начинаете понимать? - радовался Паульс. - Эта система здесь отлично привьется... Но главными, конечно, остаются индивиды. О них вы уже знаете. Направляющий, Новичок, Завершитель-отделочник...

- Поэтому, коли так важен, завершитель-отделочник был убит, - подвел итог Роман. - Это вы его убили, Паульс? Ведь вся ваша шобла считала его лишним, мухой в сметане. Он давал результат без всякого вашего шаманства. Не проще ли избавиться от такого?

Паульс испуганно снял очки:

- О чем вы говорите? С чего бы мне? У нас есть психолог, фасилитатор... это им полагается работать с индивидами замкнутого стиля. Арахнидде мне ничем не мешал.

- А где вы сами находились в момент убийства?

- А какой это был момент? - прищурился Паульс, не давая себя подловить. - Его нашел Мудроченко, с него и спросите.

- А кого вы чаще всего избиваете в зале?

- По настроению, - пожал плечами Паульс и посмотрел на опера столь выразительно, что тот угадал свою параллельную участь.

- Вот еще, - Паульс потянул очередную закладку.

- Не надо, - остановил его Роман. - С меня достаточно вашего бреда. Скажите только, какое место в этой вашей цепочке занимал покойный Пляшков. Как астролог.

- Он находился сразу везде, - гордо ответил тот. - Он прозревал события в комплексе, указывал вектор.

- Вектор, стало быть, - кивнул Роман и вышел, не прощаясь. Спрашивать о битах, очередности ухода и полотенцах не имело смысла.

В вестибюле его уже дожидался огорченный Дудин.

- Только не порти настроение, - сердито сказал Роман. - Идем в машину, хлебнем пивка, покурим. Ты, я вижу, побродил по цехам?

- Как приказал, - уныло ответил тот. - Убогие зальчики. Ножницы, гладильные доски, утюги, какие-то древние прессы. Работников - раз два и обчелся. Эту резиновую западную кодлу все ненавидят. И даже не скрывают, что сами убили бы, доберись до ихнего зала... Мудроченко для них - первый зверь. Бухгалтерша - второй. Вообще, какое-то очень маленькое производство, и стелек мало. Куда им расширяться? И чем-то ужасно воняет.

Они вышли из здания корпорации, Дудин уселся за руль, Роман загрузился рядом.

- Клеем, небось, - философски заметил Роман, откупоривая пиво.

- Нет, чем-то еще. Тетки в синих халатах стригут эти стельки, кромсают, примеривают. Мужики развозят в тележках. Честно тебе скажу: не впечатляет. Очень боятся, что вот-вот примут четвертого психолога, какую-то москвичку. Говорят, что хуже черта. Занимается группами начинающих, а они, бедняги, даже и не пробовали. Злая, как ведьма, потому что до мужиков жадная. А про убийства вообще молчат. У нас, говорят, такой район простецкий. Каждый день кого-нибудь убивают.

Роман попыхивал сигаретой и размышлял. Жена Генерального, которую сдала ему Соломенида Федоровна, не шла из головы. Мягкий гипноз, массаж, загадочное звездное небо, муж штурмует мозги.

- Прокатимся за город, - решил он. - Пора навестить эту Алину, что при Снежане. Пляшков к ней захаживал - вот тебе мотив.

Дудин завел мотор.

- А Гаттерас? - напомнил он. - Ты и в самом деле о нем позабыл.

- С ним сложнее, - отмахнулся Роман. - И в то же время проще. Газуй, не тяни.

У Нарвских Ворот он спросил:

- Дудин, признайся честно, ты действительно собрался избивать мою куклу?

- Да нет, - расплылся тот в улыбке. - Мы с ней водочки треснем...

- Это славно. Кстати, с меня уже сняли мерку. Предупредили, что много материала пойдет, но Снежан не скупился.

3

У Нарвских Ворот задержались, прихватили доктора Льдина. У того был выходной день, и он напросился участвовать в оперативных мероприятиях. Он любил это дело и никогда не упускал случая, добровольно расширяя круг своих обязанностей. Как и Роман не мог спокойно пройти мимо морга, обязательно заходил и слушал мистические и сновидческие откровения доктора.

Особняк Снежана Романова был крепким орешком, но только не для Романа. С охраной препирались недолго - отчасти в силу общей внушительности капитана и убедительности его доводов, отчасти же по той причине, что скучающая Алина очень обрадовалась гостям.

Она вышла, лично проводила их в дом, лично и ловко обнесла закусками и напитками. Дудин смотрел на это с тоской. Все же он вел машину и не мог позволить себе отдохнуть с размахом.

Роман расположился на диване, заняв его весь; прочим Алина гостеприимно указала на шкуру перед камином. Курился кальян.

- Все это Снежан построил сам, собственными руками, - с гордостью объяснила порозовевшая Алина.

- И шкуру добыл? - Дудин скосил глаза.

- Нет, шкуру купил. Снежан - противник убийств. Он, случается, начнет сердиться, рвать и метать, но это все пустые слова. У него же руководящая работа.

Роман осматривался, принюхивался, прислушивался.

- У нас к вам, Алина - не знаю, как по батюшке...

- Просто Алина, - та потупилась.

- Так вот, у нас к вам... Алина... есть несколько вопросов. Совсем немного. Вы догадываетесь, о чем. Но вас ведь не было в зале, что вы можете знать?

Та, согласная, округлила глаза:

- Конечно! Что же мне знать?

- Разные мелочи. Ну, например, вам известно, когда произошло преступление. Во сколько в тот вечер ваш супруг возвратился домой? Конечно, вы вправе не свидетельствовать против близкого человека.

- Ах, - Алина томно махнула рукой. - За минутами домашнего хозяйства теряешь часы и дни. - Все домашнее хозяйство выполняли за нее заграничные роботы вкупе с домохозяйкой-уборщицей. - По-моему, он приехал, как обычно. Немножко возбужденный, потому что в куклы свои играл. Как маленький, сказала я ему.

- Так, так, - Роман кивал. - Вам известно, Алина, кого убили?

Та залилась краской:

- Ужасное варварство! Бессердечие! Даже если кто-то был обижен его прогнозами. Светлый был человек, душка, без мыла умел влезть.

- Да? - заинтересовался Льдин.

- В душу. Заглянет в глаза, возьмет за руки и все расскажет. О тебе, о себе, о будущем вообще... Обещал, что будет большая война, но не скоро, а прежде в Сибири распустится каменный цветок. Приступит к массажу...

- Цветок? - не унимался игривый Льдин.

- Нет, Пляшков.

- Будем откровенны, Алина, - Роман выглотал бокал коньяку, зажевал "мазуркой". - Между вами с Пляшковым что-то было? Клянусь, мы ничего не скажем господину Романову.

Против ожидания Алина не возмутилась, не смутилась, а погрузилась в ласковую задумчивость.

- Как знать? - прошептала она. - Он учил меня особому дыханию, вводил в транс... Если что-то и было, в вашем, - она вдруг погрубела, - солдатском понимании, то иначе... Это разворачивалось в астрале, среди планет... мы парили...

- На орбите Венеры, - встрял Льдин и полез в портфель за спиртом. Ассортимент его не устраивал, выглядел непривычным.

- Да, - прошептала Плотницкая. - Как вы угадали? Там зелень и солнце, и кружат влажные смерчи... А Марс - он холоден и жесток, ему не смеешь не подчиниться.

- А Юпитер? - спросил Роман, поглаживая огромный живот.

- Юпитер давит... притягивает неимоверно, и это очень приятно.

Она широко распахнула глаза и посмотрела прямо в зрачки старшего уполномоченного. Дудин, глядя на это, вздохнул и ударил патолога по плечу, шепнул ему на ухо:

- Нам тут с тобой делать нечего. Мы с тобой астероиды, под номерами...

- Белые карлики, - нежно поправила Алина, отличавшаяся тонким слухом.

- Снежану было известно об этих массажных встречах? - осведомился Мельников, невольно сопоставляя себя с Юпитером и его спутниками.

- Но сам Снежан о них и договорился, - удивилась Алина. - Он сам пригласил Пляшкова, год назад. И был от него без ума, все расспрашивал о будущем - будущем бизнеса, конечно. Утверждал, что общеукрепляющие беседы с таким выдающимся человеком мне будут только на пользу...

Опера переглянулись. Подстава? Ловил на крючок? Выслеживал, заказал частного сыщика? Рассчитывал отделаться от лощеной и вощеной гусыни?

- Я не понимаю, почему Арахнидде, - пробормотал Льдин. - У вас бывал Арахнидде? Его звали Гаттерасом.

- Гаттерасом? Нет, не припоминаю. Я бы запомнила такое яркое имя.

- Пляшков, конечно, утверждал, что ваши с ним планеты гуляют чуть ли не по одной орбите?

- Ну да, - Алина не переставала удивляться. - Откуда вы все знаете?

- Я сам немного астролог. Но мы об этом потолкуем позже, на подлете к Юпитеру...

Незаметно вся компания перешла к неформальной части беседы, и все, о чем они разговаривали, не представляло оперативно-розыскного интереса.

Уехали довольные.

...Роман отобрал у доктора Льдина остатки спирта и высадился у храма отца Малахии.

В Путиловском храме царила благочестивая тишина.

Малахия встретил Мельникова, как родного: перекрестил, они даже не без неловкости обнялись. Опер молча показал батюшке бутыль с чистейшим секционным этанолом.

- Что ж отказываться, - не стал противиться поп.

Выпили по первой и второй, затем поп спросил:

- Что тебя гложет, Рома?

- Да я и сам не знаю, - тот смущенно отмахнулся. И, без перерыва, вывалил все про кукол, деловые игры, штурмы, Снежана и его соблазнительную Алину. Рассказать про резиновую Наташу он так и не смог.

Малахия пренебрежительно скривился, разлил спирт.

- Бог сам накажет. Мне отмщение, и Аз воздам. А тебе я грехи твои отпускаю. Работай спокойно, ищи душегуба. Или в тебе любострастие взыграло? - строго спросил Малахия.

- Да какое там, - покривил душой Роман, только что прощенный.

Помолчали.

- Слышал я, что Снежан твой надумал бульдозером крест срыть, что против завода, -сообщил Малахия. - Употреби-ка власть, запрети ему это делать. Иначе он и там понаставит кукол, и здесь...

- А что, еще не стоят? - глупо спросил опер и тут же пожалел о сказанном. Поп встал из-за стола.

- Ступай отсюда, сын мой, с миром. Да пребудет на тебе печать Божия.

Мимо них вприпрыжку пробежали девчонки с папками.

- Иди, иди, - батюшка наступал.

И Роман вышел, глубоко раскаиваясь в идиотизме и бестактности. Он не спросил Малахию, о чем хотел - вылетело из головы.

4

Манекен, повторявший Романа Николаевича Мельникова, неожиданно понравился оперу. Даже улавливался легкий запах пива.

В кукольном ряду он стоял самым крайним, рядом с Генеральным Директором.

- Старались, - улыбался Снежан. - Спешили. Одна мерочка с вас полчаса заняла.

Роман обошел себя, полюбовался, поправил галстук, который - в отличие от простых оперов - всегда носил. И взялся за дело: нет, он не стал никого избивать, он всего-навсего отправился допрашивать Мудроченко.

Оскорбленный поп не шел из головы. За что он так обидел и попа, и прихожан? Лишился ценного информатора. Ну, ладно, с этим крестом он разберется. Выставит там патруль, и пусть кто сунется.

...А производство действительно нуждалось в расширении.

Убогие стопки, обрезки, допотопные механизмы, похмельные работницы. Среди всего этого почему-то кругами разъезжал автопогрузчик. Опер принюхался: пахло и впрямь какой-то гадостью.

- Опять милиция, - проскрипела какая-то бабка. Легенда о журналистике продержалась недолго.

Роман едва увернулся от развеселившегося погрузчика.

- Небогато у вас, - признал он.

- Так территорий не хватает, - с готовностью ответили ему.

В этот самый момент вошел менеджер по производству. Мудроченко был одет в синий комбинезон и каску, в нагрудном кармане - карандаш.

- Вот и мой черед настал, - по-простецки улыбнулся менеджер по производству.

- Да, се ля ви, - невпопад отозвался опер. - Но вообще говоря, мне нужны стельки. Ноги, знаете, мерзнут. Ходишь, бродишь, патрулируешь...

Менеджер встрепенулся:

- Какие желаете? Ножка у вас нестандартная... Синие, серые, с привлечением женского пола?

- Я как-то больше привык с его отвращением...

- Понимаю... Настасья Михайловна! Подберите товарищу милиционеру стельки. Все включено, все бесплатно, - добавил он, хотя Роман и не собирался платить. Опер Мельников принюхался:

- Как-то странно воняют ваши стельки. Я даже не соображу, в чем дело.

Мудроченко, видать, ко всему притерпелся.

- А я и не замечаю. Матерьял поступает с добавкой любострастных веществ.

Роман старательно принюхивался, но никак не мог вспомнить, где уже соприкасался с этим любовным ароматом. У Алины? Нет, ничего подобного... Тогда где же? Ведь буквально на днях...

Шустрая Михайловна схватила опера за ногу, расшнуровала ботинок, сунула руку, вздохнула. Ничего не сказала, пошла к штабелям.

- Маловато производите, - заметил тем временем Роман.

- Так ведь астролог ему советовал, - развел руками Мудроченко и показался грузнее, чем был. - Иначе горе сулил, разорение, поджоги. Расширяйся, твердил. Говорил, что оно, дескать, и так все, конечно, неплохо - зарплата, жена... - Тут Мудроченко осекся.

- Да не тушуйтесь, дальше протокола не пойдет, - пошутил Роман.

- И Гаттерас был с ним заодно, - почему-то шепотом заговорил Мудроченко. - Арахнидде. В смысле прогнозов, а так сторонились друг друга. Все тоже считал, выкладки делал. Говорил, что ищет шпиона. Что кто-то завелся и работает на сторону. Оба прямо-таки осаждали Снежана. Молчун сует одни бумаги, а Пляшков - свои...

Здесь у Романа запел мобильник. Звонил доктор Льдин.

- Интересный поворот событий: твоего Гаттераса Арахнидде убили накануне. Ближе к вечеру, но никак не позже. Я абсолютно уверен...

Опер помолчал.

Да, конечно. Бурая кровь. Давно свернувшаяся. Долго же они разбирались.

Он воззрился на Мудроченко, а тот терпеливо ждал новых вопросов. Роман испытал к нему внезапную неприязнь. Все вопросы волшебным образом отпали. Капитан махнул рукой.

- Что такое? - угодливо вскинулся менеджер по производству.

- Не ваше дело, - грубо ответил Роман.

Ноги сами понесли его к недоброжелателям Арахнидде - Блоу и Ронзину. И Паульсу. Все трое оказались на месте - в кабинете психологической разгрузки. Кабинет был обставлен со вкусом, оснащен плазменной панелью. По панели катили зеленые волны, плескала вода, а психологи попивали такой же зеленый китайский чай из китайского чайника.

- Расслабляетесь, - определил Роман.

- Релаксируем, - учтиво поправил его Гордон Блоу.

- С чем пожаловали? Новые обстоятельства? - вскинул голову Паульс.

- Старее некуда. Блоу, вы отвечаете за тренировки. Я точно знаю, что Арахнидде время от времени ими манкировал. Он был убит намного раньше, чем его обнаружили... в зал не пришел. Вас это не насторожило?

Гордон огорченно поежился.

- Раньше?... Это ужасно, это кошмар. Не пришел - и все.

- И никто не дернулся?

- Нет...

- А ключи у вахтера? От его кабинета?

- Да перепил наш вахтер, - досадливо ответил вместо Блоу Ронзин.

- Вас не спрашивают. Не вы ли ему и наливаете? Особый функционер в организации, запойный алкаш?

Ответом на это стало оскорбленное молчание.

- Вы все еще нас в чем-то подозреваете? - осведомился Ронзин, теребя кончик носа.

- А как же. Этот отщепенец портил вам поголовное зомбирование. И что-то вычислял. Может, вашу третью зарплату, Ронзин? Нет у вас такой?

- Вы изъясняетесь в недопустимом тоне, - заметил Паульс. - Третьей нету.

- Поверьте, мы люди опытные. Сверяясь с трудами Стюарта, мы разработали для Гаттераса отдельную программу, - Паульс полез в ящик стола, выудил лист. - Можете ознакомиться. Так работают с одиночками.

Роман пробежался по списку глазами. Снова квадраты, один вытекает из другого, с комментариями. Начало: согласовать форму деятельности. Следующим пунктом: определить критерии и функции мониторинга. В курсиве - якобы сам процесс: мониторинг исполнения. Временной интервал между собраниями группы. Его еще и отчитываться намеревались таскать, чучела мало. Квадрат: подготовить персональную самооценку. Другие квадраты: поделиться персональной самооценкой и - оценка окружающими, вопросы и обратная связь; добровольные действия каждого члена группы.

Добровольные действия опер уже имел удовольствие наблюдать.

Квадрат: пересмотр персональной оценки. Ну, тут любой переоценит, лишь бы отвязались эти слепни. Составление плана личных действий. Реализация личного плана действия. Проверка прогресса.

Так.

- И до какого пункта вы с ним дошли? Я перебил бы вас уже на второй ступени.

- Мы еще не начали, - уныло признался Блоу. Роман перевернул лист. Там был нарисован эрегированный член и написано: "Аналитический инструмент под названием "Семь С". Структура. Стратегия. Системы. Способности. Совместные ценности. Сотрудники. Стиль.

- Со стилем ясно, - молвил Роман, сворачивая план развития Гаттераса и укладывая его в карман. - Считайте это изъятием улики. Кстати: кто нарисовал орган?

- Я, в перерыве, под волны, - признался Паульс, весь пунцовый.

- А права... - начал Блоу.

- Засуньте их себе поглубже, - оборвал его Роман и вышел. На очереди у него был менеджер по кадрам.

5

Игорь Сергеевич сидел в офисе, мало чем отличавшемся от былых кадровых канцелярий. Два дела лежали перед ним, две папки: Арахнидде и Пляшкова.

- Здравствуйте, Роман Николаевич, - менеджер встал, поздоровался с опером за руку.

- Здравствуйте, Игорь Сергеевич, - Роман был вежлив, ибо испытывал чувство вины перед кадровиком. - Вы уже простили меня за яйцо?

- Конечно. Кто прошлое помянет...

- Вы отходчивый человек. Отрадно видеть, что нас с вами занимают одни и те же вопросы, -Роман кивнул на папки. - Я присмотрелся к вам и решил быть откровеннее, чем с остальными.

- Даже не знаю, чем заслужил...

- Да пока ничем, так что отрабатывайте. Вам нравится то, что здесь происходит? Только честно.

Иван Сергеевич вздохнул и пожал плечами:

- Производство есть производство. Оно меняется. Я работаю, мне платят. Мои личные предпочтения не играют никакой роли.

- Но сами вы роли играете? Например, с яйцом? Никогда не поверю, что вы искренне убивались.

- Роли играют везде. Если Генеральному угодно, чтобы я рыдал над могилой яйца, я буду оплакивать целую птицефабрику.

- Позиция понятна. И вот перед вами два дела. Фигуранты мертвы. И я не могу понять: ведь вся активность исходит от Генерального. Это он покушается на храмы, гаражи, метро и заводы, это он собирается сносить магазин. Он мешает массе людей. Убить, в первую очередь, должны его самого. Но вместо этого сносят головы простому клерку и откровенному жулику.

- На Снежана уже покушались, - напомнил Игорь Сергеевич, сцепляя кисти. - Куклу помните? Недвусмысленная угроза.

- Да ну, какая чушь, - Роман скривился. - Мы говорим о реальных трупах. Вот их два. Оставим Гаттераса. С Пляшковым куда непонятнее. Зачем он встал в строй? Почему вы вообще приняли его на работу? Астролога? Есть такая профессия?

- Романов распорядился, - вздохнул Игорь Сергеевич. - Мне-то какая разница? Пусть хоть уфолога берет. Он вообще черт-те кого берет - Наташу вот принял, дурищу. А потом сам и похвалялся, что резиновая оказалась куда интереснее. Они вообще-то, после побоев, -менеджер доверительно подался к Роману, - все друг дружку...

- И вас тоже?

Тот пожал плечами:

- А куда денешься?

- И каждому видно, кто кого?

- Ну а как тут не увидишь.

- А в действительности?

- А кто ж ее разберет. Действительность полна секретов.

Роман молча уставился на Игоря Сергеевича. Тот ответил тем же испытующим взглядом.

- Значит, Снежан настоял?

В тоне капитана звучало откровенное недоверие.

Подумав и явно нехотя, менеджер по кадрам признался:

- Настояла Снежанова жинка. Тот ее приворожил, сулил миллиарды. Соломенида Федоровна полчаса распиналась. А Снежан по всему западному сходит с ума, он и ухватился за мысль. И не пожалел нисколечко, каждое его слово впитывал.

- Почему же он затесался в кукольный ряд? - в очередной раз спросил у себя Роман, вслух. И сам себе ответил: - Чтобы посмотреть. Посмотреть, кто явится по его душу. И при случае -защититься перочинным ножом. И как он, прорицатель, не смог предсказать своего собственного будущего? Вы-то сами как, Иван Сергеевич? Никого из них не убили?

- Я бы всех их перемочил, - ответил тот. - Приходите сегодня на тренировку, посмотрите.

- А остальное? Заключительный этап?

- Нет, от этого увольте, - менеджер решительно выставил ладони. - Вы знаете... - И менеджер по кадрам вдруг почему-то разоткровенничался. Резиновая чума зазевалась. -Знаете, чего мне отчаянно не хватает по утрам? Не тостов каких-нибудь с джемом, и не яиц в морщинистых мешочках, и даже не бекона с курсом валют. Мне не хватает советских газет. Недавно я перебирал шкаф и нашел их целую пачку - желтых, семидесятых годов. И на сами-то эти газеты мне было, мягко выражаясь, наплевать, но вот имелись в них такие маленькие заметочки, в черных рамках, робко напоминавшие о конечности пусть даже светлой жизни...Как я любовался этими заметками! И я понял вдруг, почему развалилась наша страна. Они все как-то разом умерли. Она лишилась Значения, которое в них воплощалось. Осталось каких-нибудь несколько человек. Встретились, побродили по тропинкам, пиная осеннюю листву, и разошлись за неимением интересующих тем...

Роман, немного смущенный этим потоком сознания, откланялся, как только умеют кланяться старшие оперуполномоченные. Он не знал, о чем еще спрашивать Игоря Сергеевича. Возлияния, неизбежные при любом расследовании, плохо сказывались на мозгах.

Проще выражаясь - капитан Мельников уже давно ничего не соображал и поступал по наитию.

Этот кадровик - тот еще тип, скользкий. И актер замечательный. Как убедительно оплакал яйцо!

...Наташу он разыскал без труда, она сама спешила ему навстречу с какой-то папкой, и они столкнулись.

- Чарли, - с лица секретарши слетели остатки интеллекта.

С женщинами Роману всегда бывало легко и трудно. Обычно, испытывая нужду, он забирал из обезьянника ту, что почище, вел домой, мыл ее там, пил с ней и отпускал. Однако Наташа вела себя необычно, и опер испытывал растерянность.

А Наташа, как мы указали в самом начале, не любила восковые ужасы Петербурга, зато ей нравились брутальные ужасы, животные, самцовского свойства. А у Романа были наручники, дубинка и пистолет. В имени же "Чарли" ей, помимо того, что она объяснила сама, ей чудилось нечто порочное, извращенное.

- Хорошо, что этого Пляшкова убили, - Наташа, безошибочо угадав рабочее настроение Романа и желая ему угодить, заговорила первой, прямо на лестнице. - Он старый был и волосатый. Я вообще не хотела здесь работать, с первого дня.

- Что же не уходите?

- Снежан пообещал мне куклу слепить, - мечтательно произнесла та. - Еще в музее. Не ужасную. Мой манекен, в красивом платье. И ставить по праздникам на почетное место.

"Да, - про себя согласился Роман. - Кукла получилась славная".

- И все?

- Ну... - Наташа замялась. - Он ничего, Снежан. Мне нравился. Но кукла ему понравилась еще больше, и он все ее! А я маюсь неприкаянная! Как я его лупила за это! Битой! А ко мне, как устанут - в очередь. К кукле. Блоу всегда норовит первым. Даже Соломенида Федоровна чего-то там рылась... Живую - так меня наоборот, только и колотили!

- И это только к вам очередь? - осторожно спросил Роман.

- Нет... Они как дубинами намахаются, так все друг друга, куча мала... Блоу говорил, что за границей в корпорациях так и делают. Полное слияние команды. Мы же команда.

Роман сосредоточенно нащупывал новую мысль.

- Ну, хорошо... Наташа. А вы не припомните, кто вас тогда... последним?

- Что ж не помнить. Мудроченко взгромоздился, манекен чуть не лопнул.

- А первым? Снежан, конечно?

- Нет, он Блоу решил потрафить. Пошел бить Ронзина. Только я боюсь, что сейчас уже все равно, кто тогда был последний. Потому что потом еще были... - она снова замешкалась.

- Ну, это понятно, - кивнул опер. Он сам не понял, зачем обо всем этом спрашивал. Ответы не продвинули расследование ни на дюйм.

- А у вас есть наручники? - спросила Наташа.

- Есть. Но у меня срочное дело, - отозвался Роман и поспешил вниз по лестнице.

- Этот Пляшков с его Алинкой крутил! - крикнула вслед Наташа. - Может, и не стоило убивать...

Капитан не придумал новых вопросов. Ему сделалось душно в здании корпорации. Он чувствовал себя запертым в склепе, где похоронены машины. В морге, в обществе доктора Льдина, ему бывало намного лучше. Там пульсировала жизнь, слышная одному доктору, и Роман любил слушать о вечном и потаенном. Но сейчас он не был готов посетить даже Льдина. Тайное биение жизни не воспринимается на трезвую голову, а пить капитан больше не мог. Он решил прикоснуться к живому-бессмертному традиционным способом и отправился в Путиловский храм.

С покаянием, к которому всегда располагает похмелье.

Отец Малахия принял его ласково, словно ничего промеж ними и не было. О покаянии, что удивительно, и слушать не захотел. Безошибочно угадав мотивы Романа и его состояние, он назвал это покаяние подкупом Господа Бога.

Тогда Роман, чтобы хоть как-то загладить вину, принялся рассказывать отцу Малахии о ходе расследования, а заодно поведал и то, о чем в прошлый раз умолчал: о кукле самого настоятеля.

Малахия отнесся к его рассказу спокойно.

- Над образом моим глумятся? Пусть их, - так он отреагировал на свальный грех. - Судьба Содома известна, и Гоморре пришлось не лучше...

Они выпили мировую. Капитан не нашел в себе сил отказаться.

- Ты продолжай, - священник благословил его. - Тебе зачтется.

- Я не очень-то верую, - повинился Роман.

- И Бог с тобой. Он поймет. Потому что иначе здесь выстроят Город Солнца. Демон Ра уже прикидывает, в какие квартиры ему поселить свою песьеголовую команду. Здесь будет то же самое, - Малахия залпом допил чарку. - Если ты не остановишь сатану. Пляшкова, грешника, я знал. Я могу кое-что рассказать...

6

Бездна притягивает. Известно, что если долго в нее вглядываться, она рано или поздно посмотрит на тебя. Капитана тянуло не только к бессмертной жизни, но и к нежити. Он распинался и сам это чувствовал, но общество Блоу, Ронзина и Паульса влекло его неодолимо, соперничая с доктором Льдиным.

Сам того не замечая, он все чаще наведывался в их логово.

- Мы не захотели стоять в стороне и тоже ведем наше маленькое частное расследование. Ни на что не претендуя! - заверял Романа Гордон Блоу.

- Мы изучаем данные на Гаттераса Арахнидде, - пояснил Паульс, поглаживая спрятавшуюся в густой брови бородавку. - Где мы ошиблись? В чем?

Роман рассматривал схемы и графики.

- Данные практической психометрии по Роберту Эденборо, - пояснил Блоу.

Капитан уставился на переплетенные кольца. Паульс принялся растолковывать:

- Вот этот, большой круг - это его Индивидуальные Факторы. Средний, на него наехавший -это тест 1, Помеха, Иррелевантное и Подтвержденное измерение. Третий круг - Тест 2 и Помеха. Все они пересекаются. Средний и малый круги внутри большого дают в пересечении Излишнее Измерение.

- А что это такое в большом кружке сверху, в стороне? Зубчатое, как пила?

- Это внешние факторы по отношению к индивиду. Вы, например.

- Или бейсбольная бита.

- Согласен, - кивнул Паульс. - Ну, а сама окружность круга - это Профессиональный Успех.

- А он был, успех-то?

Психологи переглянулись.

- Ну а как же! Он все выполнял в срок... не вылезал от Генерального и даже, увы, докучал ему. Это все новейшая наука, - с гордостью заявил Ронзин, будто сам ее выдумал. "Участие двух похожих тестов в прогнозировании профессионального успеха".

- Сами тесты, кстати, делу не помешали? - поинтересовался Роман. - А то я гляжу - так и прут, суки... Мать моя женщина! А это что же?

- Это "Пулеметный" подход к тестированию, - сказал Блоу.

- Хорошее название, - похвалил Роман. - Но пулемета у вас не нашлось, только дубина... Вы не пробовали наколотить в биты гвоздей?

Ронзин взялся за переносицу:

- Не понял вас...

К новому большому кругу слева прилепились пять поменьше, и все пересекались. А справа, вверху, скалились все те же Внешние Факторы. Откровенно недружественные, судя по зубчатости.

Большой круг - несчастный Гаттерас Арахнидде - со всех сторон атаковался вострыми стрелами: Индивидуальные Факторы, Профессиональный успех, Добавленная ценность -повторявшаяся и добавлявшаяся в четырех наползающих кружках, пятый пока пустовал, но и там должна была неизбежно добавиться ценность.

Справа, вне круга, сыпались стреловидные помехи, бившие по ценностям. Слева зонтиком расходились новые стрелы: Тесты.

В центре атакованного круга было начертано: Излишки.

- Это он и был излишек, ваш Гаттерас?

- Да вы присмотритесь, - снисходительно придвинулся Блоу, обдавая Романа мятным дыханием. - Все наоборот! Это из него, изнутри летят стрелы, а не в него! Это Излишки бьют по Добавленным ценностям!..

Опер совсем запутался.

- Значит, некие излишки мешали ему получить добавленную ценность? Пятую?

- Ну разумеется!

- Он чего-то требовал?

- У него были плохо развиты коммуникационные навыки, - сказал Ронзин. - Приходите с утра на разминку. Уверен, что вы выйдете в финалисты.

Оперу в очередной раз сделалось дурно, и он удалился. Он соскучился по коллегам, по шумному первому этажу. Там обитали свои, там не стояли манекены для битья - для этого всегда находились живые экспонаты.

... В РУВД, едва он вошел, было шумно и весело.

Гостивший в отделении Льдин, помянувший очередного висяка, пересказывал свой сон про Милицейский И-Цзин.

- И приснилось такое, прямо там, при каталке. В этом сне меня агитировали превратиться в другое существо, а когда я спрашивал, в какое - молчали. С виду эти создания были людьми, но попадались и собаки с кошками. И вроде был один медведь.

- Медведь пришел! - восторженно крикнул Роман.

- С ними я не разговаривал. Все эти твари обладали способностью мгновенно растворяться и вновь возникать; кроме того, они столь ловко убалтывали обычных человеков, что те незамедлительно - благо от них требовалось только согласие - становились такими же. Они множились в ужасающем темпе, и даже с предметами стало что-то происходить. Например, когда я сбежал на улицу, потому что уже не был уверен в сущности собственных домашних, там оказалась белая табуретка, стоявшая посреди проспекта на двух ножках, под углом. А мои уговорщики не отставали. Наконец, развеселенные моим бесполезным упрямством, они стали выкидывать новые фокусы. Стоило мне взяться за какую-нибудь вещь - папиросу или стакан - как эти предметы мигом испарялись. И вообще уже все вокруг летало и мерцало огнями, мостовая наклонялась, опереться было не на что. В небе обнаружились необычные летательные устройства: это были гексаграммы из Книги Перемен. Существа - и старые, и новообращенные - стояли на них неподвижно, со скрещенными на груди руками и взглядами, устремленными вдаль. Их становилось все больше. Желая прекратить сие бесчинство, я начал искать милиционера. Но милиционеры, как тут же и выяснилось, тоже плыли под облаками, скрестив на груди руки и стоя на китайских гексаграммах.

Льдин утверждал, будто читал и целиком воспринял Книгу Перемен. Иногда он гадал на гексаграммах, и вечно ему выпадала оперативная бригада с трупом в кузове.

Все слушали с разинутыми ртами, а Роман тщетно силился вообразить круги, которые начертили бы по такому случаю Блоу, Ронзин и Паульс.

- Как оно у тебя? - не делая перерыва, осведомился доктор Льдин. - Продвигается дельце?

Роман вяло отмахнулся:

- Новая форма жизни. Захватывает район, расширяется. Ничего нового у меня нет. Мордуют кукол, трахают, над живыми издеваются, устраивают деловые зарядки. Понятия не имею, что с ними делать. Увертливые, как ужи. Плюс какой-то промышленный шпион.

- Куклу Арахнидде изнасиловало пять человек, - доложил Льдин. - Живого - то есть мертвого - Пляшкова никто не тронул.

Опер покрутил головой. Пулеметный тренинг, добавленная ценность, бонус - резиновая Наташа.

Вне всякой связи со сказанным Льдин пересел на любимого конька:

- На днях мне показалось, что старина Фрейд перемудрил со своим толкованием сновидений. Он лезет, куда его не зовут; он делает бредовые выводы, свидетельствующие лишь о его личном душевном неблагополучии. Ведь все же лежит на поверхности. Обо всем же просто-напросто рассказывается вслух. Надо просто напрячься и хорошенько прислушаться. Я имею в виду обычный храп. Это и есть рассказ о сновидении. Человек спит и выводит, казалось бы, примитивные рулады. Но в действительности все не так. Там слова. Слушайте внимательно: "Бе-е-ед-ный я... бедный... я... аха... блядь... ничего не давать... Бе-е-едный я... Кха, кха. У-ху. Ррррррр.... Умру. Кшишь, спишь... спи, спи. Бедный я..." Вот и все, что он там узнает, во сне...

Он покосился на зачитанную до дыр книгу из серии "Лучший подарок: Наука выпивать с пользой для здоровья".

Он замер над плиткой, где уже вздыхал кофе в эмалированной кастрюльке.

- Все-таки их кто-то убил, - напомнил Дудин. - И в строю манекенов откуда-то взялся живой Пляшков.

Роман принюхался, сунул руку за пазуху.

- Сигаретку!! - дрожали прутья.

- Я у них стелечек прихватил, - он повертел стельками. - Странно пахнут, и маловато их там... правда, Снежан еще не сумел хапнуть приличного места под склад.

- Может, ОБЭП привлечь? - озабоченно предложил Дудин, наполняя стаканы.

- Может быть... - рассеянно произнес Роман. - Мутное производство, и у начальника фамилия подходящая. Дурак дураком. Двойные оклады выписывают жулью. Но мы пока еще попытаемся своими силами. Вы знаете, что из меня тоже сделали куклу? Как из командированного. Ко мне ведь уже накопились отрицательные эмоции, они требуют выхода.

Роман с наслаждением вдыхал запахи отделения, умея оценить даже аромат зоологической клетки. Но приятный и привычный букет отравлялся стелечными миазмами. - И чем от них несет? Это не наше что-то, какая-то экзотика.

После романового рапорта вся милиция уже тоже хотела себе манекенов и с вожделением поглядывало на существо в сатиновых трусах. То притихло и съежилось в углу.

Льдин выпил и занюхал стелькой.

- В лабораторию их, - он ударил кулаком по столу.

Доктор Льдин принялся пересказывать новый сон, капитан уже не разбирал, чей - его ли собственный или доктора. Роман засыпал на лавочке, млея от этой колыбельной.

- На днях мне было явлено сновидение повышенной сложности, которым не могу не поделиться. Оно - о Преображении. Будто сидим мы с приятелем в каком-то занюханном учебном классе, а исламские радикалы раздают пачки каких-то листов. Все брали, а мы с приятелем отказались. Исламисты посмотрели на нас неодобрительно, но ничего нам не сделали. Дальше мы идем по некой улице, довольно пустынной. И вдруг с небес раздается хрустальный звон. Задираем головы и видим, что солнце растроилось и расчетверилось, превратилось в плавающие круги. А потом все небо прояснилось, и утвердилось одно, новое, солнце: желто-зеленое с красным крестом в середине. Ясно и безоблачно. Внутри нарастает восторг. И мы вопрошаем мысленно: что, неужели? И нам кто-то, тоже мысленно, отвечает: да, свершилось Царство Божие. Теперь все будет иначе и хорошо. От этого мне несколько жутко и радостно. Приятель куда-то смылся, а я увидел себя в помещении, напоминавшем провинциальный кинозал. Там разворачивались первоочередные преобразовательные мероприятия. На сцену выгнали человек десять грешников, которых Иисус (я Его пока не видел, но знал, что Он уже в зале) весело и добродушно пожурил, быстренько назначил какие-то легкие наказания, и они исчезли. А я очутился за столом вместе с Иисусом. Вокруг стола сидели люди, и каждый выражал свое сокровенное, истинное. Я же знал, что мне не о чем говорить - только о ежиках.

Иисус был без ног, калека, сидел на стуле, и весь казался каким-то приплюснутым, похожим на краба, с намеком на панцирь, но очень привлекательным, хотя и с некрасивым лицом. Он с дружеским участием приглашал всех по очереди выступить. Наконец, дело дошло до меня.

"Ёёёжики, уууууу! - немедленно воскликнул Иисус, вытянув губы в трубочку. Конечно, Он от века знал, что ежики - в моем ведении. - А Я ведь ежика сделал голым!"

Этим Он намекал, что последующее обрастание ежей иголками является моим творческим взносом в миросозидание. Дальше я не помню, и сейчас меня только сомнение терзает: отчего крест на солнце был толстый и красный, аптечный?

Из обезьянника понеслось:

"Какие могут быть обиды, Альбина, милая моя? Мое последнее либидо, песнь лебединая моя!"

7

Оперативники занялись изъятием стелек.

Мудроченко расхаживал с удивленным и в то же время доброжелательным видом. Снежан стоял в дверях, уперев руки в боки.

- Так, значит, получается, Роман Николаевич? - обратился он угрожающе. - Мы принимаем вас в команду, доверяем вам, а вы вместо того, чтобы искать убийц, роетесь в нашей продукции? Разве погибших забили стельками? Ступайте на разминку! Вас еще не уволили. Господа Ронзин и Пульс приготовили веселую конкурентную игру.

Соломенида Федоровна в спортивном костюме стояла у него за спиной, кивая и соглашаясь неизвестно с чем. Роман посмотрел на часы: действительно, было время разогрева. За неимением другого дела он пошел.

...Господа Ронзин и Паульс расставляли стулья. Они принесли штук пять.

- Очень простая игра, - бодрящим тенором пообещал Ронзин. - Фокус в том, что вам самим придется ее придумать. Стулья это намек. Разбейтесь на группы и обсудите условия, а потом начинайте... Все будет сниматься на видео и после обсуждаться: какие были идеи, предложения.

- Тьфу ты, - плюнул Снежан Романов. - Какие тут могут варианты, в таких декорациях. Правило одно: кто смел, тот и съел. Команда! Начали! Можно по двое на один или по трое.

Его поняли с полуслова. Соломенида Федоровна сразу заняла целый стул, и места больше ни для кого не оставалось. Седалище Мудроченко тоже не оставляло надежд. Рядом с Генеральным остался кусочек сиденья, но сесть туда никто не посмел. Целый стул отхватил себе и Роман, но при виде Наташи подвинулся, и та с удовольствием села.

Игорь Сергеевич остался стоять, ему не хватило места. Можно было потеснить Снежана, но кадровик не посмел. Без мест остались и тренеры, даже спортивный Гордон Блоу.

Роман встал, вышел, вернулся с двумя стульями, поставил их в стороне.

- Для ныне отсутствующих, - пояснил он. - А так бы играли. А теперь уже больше не посоревнуются никогда.

Говоря это, Роман внимательно следил за лицом Снежана. Оно оставалось ледяным.

- Так в армии, - пояснил опер. - Стоит себе вечно пустая, аккуратно застеленная койка для погибшего героя части. Считается, что он остается в строю. И наши погибшие пусть тоже остаются в строю. Они еще не сказали своего слова...

- То есть по ведомости проводить? - вскинулась Соломенида Федоровна.

- Это уж вы сами решите...

Сама собой наступила минута молчания. Потом Роман, видя, что разминка себя исчерпала, захватил Паульса и увел его в дальний угол. В голове шумело, глаза слипались, мысли еле ворочались.

- Гражданин Паульс, - обратился он к менеджеру со всей отпущенной ангелами задушевностью, - вы занимаетесь продажами. Что вы делаете здесь, вне магазинов и складов, в компании массовиков-групповиков?

Глотая слова, Паульс начал быстро загибать пальцы. Некоторые слова он почти проглатывал.

- Мы функционируем в континууме, - торопился Ангел. - Я занимаюсь не только продажами, я развиваюсь и скоро буду держать экзамен на специалиста по изменению организаций. Для ясности я должен перечислить эти функции. Первая: оценка деятельности. Индивид просто должен знать, что ему нужно делать. Может быть, ко мне в кабинет?

- Это пример? Ему идти к вам в кабинет?

- Что вы, это приглашение. Как вам будет угодно. Вторая: новый начальник или новые коллеги. Третье: новая процедура или новая система. Реорганизация или реструктурирование. Значимая организационная политика. Наконец...

Роман поплыл мозгами, оставил его и зашагал прочь.

- Последнее! - кричал ему в спину Паульс. - Фундаментальное организационное изменение!

Капитан побежал.

Фундаментальное изменение впечаталось ему в голову и повторялось в ритме сердцебиения.

"Шел бы ты к черту, реформатор! Прямо сейчас и уволюсь. Нашел себе куклу..."

Но Снежану оказалось не до Романа. Разминка не оградила Генерального Директора от мрачных мыслей, и он не сразу понял, о чем говорит капитан. Роман, видя это, спросил:

- Ау, гражданин директор! - Он пощелкал перед Снежаном пальцами. - Вы слушаете меня? О чем я сейчас говорил?

- У меня проблемы, - пожаловался Снежан вне всякой связи с услышанным. На столе попискивала телефонную трубка, которую он забыл положить на рычаг. - С проклятой "Калодермой" закавыка. Она портит панораму, и даже троллейбусную остановку объявлять неприлично, а в Администрации строят козни. Защищают. Все было на мази, и вдруг застопорилось. Говорят, что там какая-то редкая лепнина под крышей. Сейчас поеду ругаться...

- "Калодерма"-то постарше будет всей вашей богадельни, когда та была еще долгостроем.

- И что теперь? Вон в самом центре разбирают исторически важный дом. Под метро. Значит, можно?

- То под метро, а вы под стельки. Гражданин Романов! - настойчиво произнес капитан. -Вернитесь на землю.

Снежан поднял на него глаза.

- Чего вы от меня хотите, капитан? - спросил он раздраженно. - Вы полный профан. Ваше следствие - идиотство. Вы алкоголик, постоянно пьете, надоедаете моим людям вопросами об одном и том же, постоянно угрожаете, срываете наши мероприятия. Что вам угодно знать? Желаете в сотый раз выслушать о моих отношениях с покойными? Арахнидде был шизофреник. Вычислял шпиона, всех подозревал Мне это надоедало, я гнал его... Пляшков? Он был талантлив. И звезды ему обещали, что пока от шпиона беды не будет... Звучит дико, но он постоянно угадывал. Я знаю, зачем он явился ночью в зал. Утверждал, что в полночь звезды все ему откроют. Все покажут и растолкуют. И кто убийца, и кто шпион... Потому что они среди нас. И он должен находиться в обществе их подобий, для большей четкости понимания. Пляшков был человек отважный. Он принял вызов, заменил себя собой, встал и стал ждать откровения.

- И оно явилось. С неба. В деревянном исполнении. Ладно. Гипотеза не хуже другой. Я так и запишу: затесался среди кукол для усиления космических лучей. Вы, гражданин Романов, слишком разнервничались. Оскорбляете меня при исполнении. Отправляйтесь в вашу Администрацию, крушите "Калодерму", а мы займемся нашей непосредственной работой.

- Какой? - безнадежно спросил Снежан. - Арестами?

- Если бы, - вздохнул Роман. - Мыслями.

Генеральный Директор махнул рукой.

- Самомнение, однако, - пробормотал он.

Капитан сделал вид, что не расслышал. Однако обида не проходила, и пару часов спустя он уже жаловался на Снежана Романова верному Дудину и доктору Льдину. Друзей переполняло сочувствие.

- Они опять стали показывать мне какие-то круги и квадраты, и я чуть с ума не сошел...

- Ты пей лучше, Ромушка, - ласково подсказал доктор Льдин.

Крепко угостившийся Дудин предположил удивительную вещь:

- Малахия, - уверенно заявил он. - Почему нет? Они с Пляшковым давно, очень давно были на ножах. Вы разве не слышали? Ну, как же.

В кабинет постоянно заглядывали какие-то существа, но принимали совещание за мелкокалиберный корпоратив и сразу исчезали.

- Мы как-то выпивали с Малахией, - Дудин раскраснелся, и вроде как от легкого стыда. - Я ведь давно с ним знаком, мальчишкой пел в хоре.

- Ты? - изумился Роман. - Ты, Дудин, еще и пел в хоре?

- Ну да. Голос был ангельский. А батя запретил: иди, говорит, работать. Отслужишь - и вон, хоть в милицию. Я батю не ослушался.

- Враги человеку домашние его, - процитировал Льдин. - Иначе стоял бы ты на хорах. Впрочем, рано или поздно мы все прилепимся к хору... и запоем, запоем... надеюсь, нам раздадут ноты и текст.

Роман сидел на столе и мерно качал слоновьей ногой.

- Малахия знал Пляшкова, тот долго к нему ходил, - сообщил он. - Это правда. Малахия говорит, что покойник жуликом не был. Что ему и впрямь было открыто многое, и призывал не зарывать талант в землю. К Богу его звал, послужить. Попророчестовать. Может, сказывал, и на подвиг юродства пойдешь, если силенок хватит. Но тот отказался. Хуже того: явился в один прекрасный день и попросил благословить его на корпоративную службу при Снежане. Что надо, дескать, вытягивать страну делом, поднимать производство. Малахия лукавого за версту чует. И отказал, и с глаз прогнал. Пляшков на него тоже озлился и, надо думать, стал капать Снежану на мозги. Когда их штурмовал. Мол, звезды советуют Малахию потеснить, а то все развалится....

- Тоже, талант, - хмыкнул Льдин, которому стало нечем штурмовать и он позыркивал на орлов-однополчан, уже ставших в его глазах двуглавыми. - И так все развалится.

- Малахия прознал, Пляшков по старому знакомству проболтался, - продолжал Роман. -Малахия пришел в ярость. Он заявил, что сознательный пролетариат не допустит захвата храма. В нем даже что-то появилось... не то от молодого Маркса, не то от пожилого Энгельса. "Опиум сладок народу" - вот что сказал Малахия.

- Да, но магазин-то круглые сутки открыт, - напомнил Льдин.

- Идите вы все, - рассердился Роман. - Во имя спасения храма... чтобы Малахия пришел и убил сперва Арахнидде, а потом Пляшкова? Нет, я не поверю.

Кривляясь, Льдин сказал:

- Критика в процессе мозгового штурма недопустима.

- Да твоя крепость уже догорает, - огрызнулся опер. - Оставим Малахию напоследок. Кого мы забыли? Мудроченко?

- По-моему, полный дурак, - заметил напарник.

- То-то и оно. С производством такого объема он еще кое-как справляется. А если Романов захватит большую территорию? Дурака-то и попрут. Может быть, Гаттерас о том и докладывал: падает производство. И Снежан соглашался. Дурак и укокошил, сдуру-то. Живого человека за куклу принял!

- А не наоборот? - прищурился Льдин.

Все уставились на него:

- Что, что наоборот?

- Может быть, Мудроченко померещилось, что вместо Гаттераса за компьютером работает кукла. И он ей врезал от души, чтобы не читала проценты. И в технологию не вникала.

- С технологией и правда что-то не так, - согласился Роман. - Отчаянно вонючие стельки. Вот понюхайте сами, - он принялся расшнуровывать ботинок.

- Нет-нет, Ромушка! - замахал руками Льдин. - Ты забыл, где я тружусь. В морге спокойнее, можешь не сомневаться. Не разувайся, пожалуйста...

- Послушай, - спросил вдруг Дудин. - А все-таки зачем тебе заказали куклу? Тебя же не взаправду приняли в штат, тебя поставили в какую-то ненедолговременную позицию.

Опер пожал плечами:

- Почем мне знать? Малахия тоже не в штате, а болван стоит и страдает. Заманивают, видно... Хотят перетянуть. Начальником службы безопасности, например. А почему бы и нет? - Он гордо огляделся. - У них такого еще не числится. А странно, почему?

- Я тебе объясню, - ответил за Дудина Льдин, в момент отрезвевший, как он один и умел, и сделавшийся очень грустным. - Во-первых, их безопасность охранял Пляшков. Во-вторых, их кто-то крышует, я в этом абсолютно уверен. И в третьих - тебя просто хотят убить. Как Пляшкова.

- За что меня-то?

- Ты что-то узнал.

- Но я как не знал ничего, так и не знаю.

- А убийца считает иначе. Ты что-то увидел, услышал, но пока не понял. Дождись, когда тебе предложат ночное дежурство в кукольном театре. И в эту ночь приготовься, что тебя явятся убивать. Битой.

Старший оперуполномоченный, соглашаясь, не без удовольствия подумал, что все-таки находится при деле и занимается своим делом. И место, которое в жизни, тоже - его. А то он уж принюхивался к себе: только ли стельки? Не стал ли он резиновым трупом западной выделки?

А Льдин вдруг настроился на астральную волну убитого Пляшкова и перешел к футуризму.

- Они прививают нам корпоративное мышление! Да мы иначе и не жили никогда, всегда колхозом! А скоро, вот увидите, возьмутся и за генетику. Уже взялись, и тоже выпишут Блоу, и он примется выправлять ситуацию. Как подумаешь, сколького мы лишились за эволюцию, так начинает душить жаба. Хорошо бы генетикам вмешаться. Не нужно создавать никаких роботов, и никакой сверхчеловек тоже не нужен. Все уже есть! Наши зародыши стремительно проносятся мимо живописных станций под названиями "Червяк", "Рыба" и "Прочие Гады". И негде преклонить голову. А вот бы сойти, взять себе самое хорошее. От вирусов - непостоянство фигуры. От амебы - пластичность. От губок - губы. От рыбы -жабры. От таракана - мозги. От ящерицы - регенерацию. От птицы - клюв. И, черт с ними, крылья. От слона - яйца. От медведя - анабиоз. Это же чудо, что получится. Самое классное надо взять, конечно, от лягушек. В медицинском институте этому не учили, но я вроде читал, что самец у них здорово как размножается: запрыгнул в купальню и прыснул там под себя, а все вокруг уже беременные.

- Войдет такой субъект, всем вышеназванным оснащенный, в метро и, допустим, покашляет, - буркнул Дудин. - И пожалуйста: весь вагон ждет головастиков. Если он еще и маньяк, то хрен такого поймаешь.

- Возьмем, - уверенно сказал Роман.

8

- Как продвигается ваше расследование, Роман Николаевич? - не без издевки спросил Снежан Романов из-за стола. Он сидел с видом мрачным, но конструктивным. От него расходились невидимые, но ощутимые лучи надежды.

Однако Роман поглощал лучи, не отражая их.

- Оно продвигается очень неплохо, - нахально ответил он. Капитан хорошо выспался и чувствовал себя немного увереннее. - Это не семимильные шаги, но и не старческая поступь. А у вас как дела? Что слышно из "Калодермы"?

Романова перекосило.

- Застопорилось! - гаркнул он. - Без пяти минут памятник архитектуры. Такой хороший Путиловский храм они переделали под склад, только крест и оставили при мошонке о двух колокольцах... А здесь им припомнилась старина. Но Снежана Романова еще никто не смог остановить и не остановит. Я возьму эту конуру под охрану. Я построю там проходную... открою бар...

- Не советую, - возразил Роман. - Баров у нас в округе и без того пятнадцать штук. Милиция вам спасиба не скажет.

- Ладно, фитнес-центр. Кабинеты психологической разгрузки. Манекены туда поставлю, в конце концов. Вам ведь все равно, где стоять?

- В резиновой форме - пожалуй...

- А у меня к вам тоже вопросец имелся, - озабоченно вскинулся Генеральный. - Менеджер по производству доложил, что вас не устраивает качество нашей продукции.

- Воняют, - согласился Роман. - Чем-то заморским. Вы забыли? Я уже жаловался, и не менеджеру, а лично вам. Мне-то что, я человек холостой, да работаю, можно считать, в сортире... но если купит человек семейный... или, не приведи Господь, влюбленный...

Снежан сделал пометку в блокноте.

- Я провентилирую этот вопрос, - слова его чуть не сложились в каламбур.

Роман не знал, кому довериться больше - Гаттерасу или Пляшкову. Гаттерас работал на совесть, но ненавидел коллектив и сам мог шпионить неизвестно за чем. А Пляшков, похоже, был искренне предан Снежану, Алине, стелькам и от чистого сердца хотел помочь, прислушиваясь к звездам: а это он и впрямь умел делать, он слышал их, если верить Малахии.

Или от нечистого.

Патологоанатом добавил давеча еще кое-что. И думать об этом вообще не хотелось.

- Я жду очередного клиента, - пробормотал он на прощание и зевнул во весь рот.

- Кто-то звонил? - не поняли провожавшие его Роман и Дудин.

- Нет. Из вашей конторы. Кого-нибудь да привезут. Я не знаю, кого именно, теперь это уже неважно. Это может быть кто угодно.

- Но не я? - с опаской спросил Роман.

- Не, Рома, не ты, - утешил его Льдин и потрепал по плечу. - Пока - не ты. Это - чтобы тебя...

- Кто-то думает повесить на меня труп? - расхохотался опер.

- Нет, у них другая философия...

Выходя от Снежана, Роман изнемогал, вычисляя очередную жертву. Он верил интуиции Льдина не меньше, чем Снежан - интуиции Пляшкова. Долго мучиться ему не пришлось. Вечером в кукольном театре был обнаружен Мудроченко с головой, разрушенной до основания - как обычно, бейсбольной битой. Менеджер по производству лежал в ногах у резинового Романа.

Новенькая форма Романа-манекена была забрызгана кровью и мозговым веществом, которого на сей раз оказалось немного меньше, чем прежде.

А группа как раз прибыла на разминку, выпустить пар, и вот теперь выпускала его, не двигаясь с места. Никто не произносил ни звука. На это было больно и горько смотреть: стоящий Мудроченко, чей манекен никуда не делся, еще без единой царапины, с улыбкой, весь грузный и услужливый. И чуть подальше - другой: такой же, но только лица уже не осталось.

У Романа зазвонил телефон. Это был Льдин.

- Ехать? - осведомился он лаконично. - Я соберу бригаду, ты занимайся там своим...

- Куклу не успели убрать, - зачем-то сказал Снежан, и молчание возобновилось.

Развитие событий виделось ясно: рабочий день кончился, и Мудроченко, как полагалось в режиме резины, пошел в качалку на ком-нибудь отыграться. Там его либо кто-то уже караулил, либо догнал и нанес удар.

Ронзин всплескивал руками:

- Какая команда! - восклицал он. - Какая получалась дружная, слаженная, рабочая команда, ориентированная на успех!.. И вот такие гештальты...

- Может, у вас как раз все как надо получается, - возразил ему на это Мельников. - В итоге останутся одни эти ваши резиновые или какие там, восковые истуканы, и получится то, к чему вы стремились... Это и будет идеальная команда.

Стоявший рядом Блоу с банным полотенцем через плечо, холодно заметил:

- От вашей работы тоже немного толку. Я направлю в городскую Администрацию предложение организовать в правоохранительных учреждениях такие же занятия.

- Вы живых людей просто так лупите, ни за что, даже за кукол не принимая, - тявкнул и Паульс.

Все они вдруг почувствовали себя на конях, трех белых конях.

"Несущихся в снежную даль", - достроил Роман, и его что-то кольнуло.

...Приехала бригада, уже посмеиваясь и перешучиваясь, быстренько приступила к делу. Опять придется каждого допросить: Роман не находил в себе сил.

Он доложил Генеральному, что идет в отделение совещаться, а сам отправился домой. Любимыми дворами. Завернул в чанашную, где иногда похмелялся, а чаще обедал. Созерцание трупа не влияло на милицейский аппетит.

Там тоже что-то происходило.

Иногда люди сходят с ума так, что почти здоровы. Роман чувствовал, что рассуждает в правильном направлении - применительно к уголовному делу. Видно, что они хотят чем-то поделиться с миром, на что-то пожаловаться, о чем-то рассказать, но им либо не хватает выразительных средств, либо они этими средствами неправильно пользуются.

Постоянно кажется, что вот еще самую малость - и такому человеку помогут, исполнят его невыносимые желания. И он сразу поправится, и пойдет созидать. Сейчас в чанашной бесчинствовал какой-то человек в расстегнутом пальто и сбившейся шапке. Лицо у него было такое, как если бы ему только что показали передачу "В мире животных", которой он поразился и возмутился на всю жизнь. Человек перемещался порывистыми, очень широкими шагами.

- Дайте мне есть! - кричал он, шурша денежной бумажкой.

- Пожалуйста, - испуганно отвечали повара. Они торопливо показывали ему разложенный товар. - Вот возьмите мясо, вот салат...

- Дайте мне хлеба! - изумленно орал человек, расхаживая вдоль окошка.

- Вот хлеб, берите! - просили его добрые женщины.

- Я хочу есть! Дайте мне есть!

Человек отошел от хлеба и заметался по залу. Помелькав какое-то время, он решительно взялся за стул и подсел к какому-то мужчине, который высасывал суп.

- Ну, всё, - сказал человек и грубо придвинул к себе чужое второе.

Мужчина продолжал есть, не глядя на соседа. Но, едва тот вонзил вилку в это второе чужое, аккуратно отложил ложку и с видимым облегчением встал. Он молча схватил несостоявшегося едока за пальто, поволок к двери и вышвырнул в мир, наружу, где тот заблудился навсегда.

Но что-то же в нем кипело! Он что-то знал. И не сумел объяснить.

Капитану было неприятно соотносить себя с этим сумрачным существом, навсегда заблудившимся в реальности. Он тоже что-то знал, он чувствовал, но топтался на месте. И экспертиза топталась там же. Роман нервничал и донимал доктора Льдина нетерпеливыми расспросами.

Льдин укоризненно улыбался:

- Я ведь не эксперт-криминалист.

- Да брось, вы каждый день с ним бухаете.

- Он говорит, что стельки пропитаны каким-то незнакомым веществом, которого туда никогда не добавляют. Возможно, от пота. Возможно, для соблазнения дам. Сейчас вычисляют формулы - там не одна, похоже. Много компонентов.

- Продвигают, стало быть, забугорную парфюмерию. Только хреново у них получается! От меня все в последнее время шарахаются.

- А ты давно их стирал? - осторожно осведомился Льдин.

Роман задумался.

- Да как надел, так и ношу... времени-то прошло!

- Понимаешь, в чем дело: спецы говорят, что ни один из выделенных компонентов не способен ни соблазнить, ни вылечить от пота. Вот послушай, был мне тут сон...

- Опять ты со сном, - скривился Роман. - На хрен мне твои сны.

- А ты все же внимай, - уже заунывно проговорил Льдин, перемещаясь в сон, и тот, как ни удивительно, тоже касался оружия. - Невыносимо реальный сон: в нем я застрелил одного опасного человека, своего благодетеля. Благодетелем он был потому, что помог мне купить в Центре Фирменной Торговли, что у Нарвских ворот, небольшой револьвер в ящичке. И видно было, что за эту любезность он потребует от меня каких-то ответных услуг. Поэтому, прямо возле указанных ворот, я его и застрелил, в машине. Он там сидел, а я всунулся и стал стрелять. Первая пуля пошла неудачно, попала ему в левую половину живота, это совсем не смертельно было, и я увидел, как его перекосило от возмущения. Но следующие три пули пришлись куда положено. Умеренно потекла кровища, он завалился, а я уже спокойно прицелился и угодил ему в лоб. Выстрелы были почти бесшумные, курок нажимался мягчайшим касанием, и никто мне не сделал замечания, все шли мимо. И меня захлестнул восторг: надо же, до чего просто, я и дальше так буду делать. А когда проснулся, почувствовал, что именно так и стреляют по-настоящему. Как будто и вправду кого-то укокошил. Револьвера очень жаль; остаток сна я провел в поисках места, куда бы его выбросить. И, видимо, нашел, да уже запамятовал. Точно знаю, что не в местный пруд: во-первых, он очень мелкий, а во-вторых, уже замерз. Теперь машинально сую руку в карман, досадую: до чего же там пусто.

Роман смотрел на Льдина молча.

И Льдин ответным проницательным взором изучал его:

- Правильно, Рома, - похвалил он опера. - Сними свою пушку с предохранителя, тебя вот-вот начнут ликвидировать. Для кого-то ты стал чересчур опасен.

И он удалился обратно, в свой сон, запивая слова и фразы медицинским спиртом, благодаря чему его сновидение неуклонно теряло мнимую способность помочь расследованию. Не желая слушать его дальше, Роман попросил патолога заткнуться. Или ступать со всем этим к Гордону Блоу. Тот не заткнулся и продолжал объяснять капитану в спину:

- Мне нравятся сны-галлюцинации, даже страшные. Как правило, для их прихода на ночь надо что-нибудь принять. Ну, снотворное какое-нибудь. Или после долгой пьянки, день на второй, они появляются - разноцветные, несуразные. С утра хотя бы знаешь, что поспал. А то бывает, что они становятся унылым продолжением событий минувшего дня. А событий-то нет...

...Головоломка сложилась во сне, как менделеевская таблица элементов. И оценить это открытие по достоинству мог только Льдин, черпавший жизнь в пассивном сновидении, а лучше - в смерти.

Неизвестно, была ли в том заслуга доктора.

Проснувшись, Роман обнаружил, что имеет перед глазами полную картину происходящего; ускользавшее и тем досаждавшее вышло на первый план. Правда, никаких фактов у него по-прежнему не было. Но у Менделеева их тоже было не густо, а преступный маньяк никак не мог знать, что сыщик пуст. Подтвердить озарение капитан мог только самоотверженной практикой.

"Мистика или спирт?" - гадал капитан. Доктор настолько часто делился снами, что Роман поневоле присматривался к собственным грезам. И тот же доктор отмечал замечательную яркость сновидений, посещающих спящих в состоянии акогольного голода. Эти сны чрезвычайно подробны, они хорошо запоминаются; именно они кажутся продолжением бодрствования. Роману было не жалко лавров, он охотно принял помощь доктора, которую тот оказал по наитию, бессознательно, в состоянии стихийного аналогового мышления, когда связи, доступной разумному постижению, нет, однако одно порождает другое.

...Прямо с утра капитан позвонил экспертам-криминалистам. Те раздраженно ответили, что вещества, которыми пропитаны предъявленные к экспертизе стельки, действительно создают иллюзию ароматизации и вообще зарубежной экзотики, но по составу больше напоминают лекарственные смеси в диком сочетании.

Роман отправился в Корпорацию.

И выяснилось, что сильно поусохшие мозги все еще сохраняли способность ходить на штурмы: оставшиеся в живых расселись по местам, а Снежан восседал в директорском кресле и несказанно обрадовался приходу старшего оперуполномоченного.

- На пару слов, Роман Николаевич, - Снежан выпрыгнул из кресла, подобно барсу.

Они вышли за дверь, и Генеральный зашептал:

- Роман Николаевич, у меня к вам имеется очень, очень убедительная просьба. Сейчас перед всей командой вы намеком или, если хотите, полунамеком, объявите, что дело почти раскрыто и вы поймаете убийцу уже в ближайшие сутки.

- А зачем? - Роман с интересом склонил башку набок.

- Не спрашивайте, - Снежан замотал головой, - не могу. Просто скажите. Тем более, что вероятность такого события действительно возросла, я правильно понимаю?

- Я не уполномочен об этом распространяться, - сухо молвил Роман.- Но просьбу вашу уважу. Отчего, в самом деле, не успокоить людей? Тем более, что эксперты растолковали мне, какого рода информацию собирал в своем офисе Арахнидде. Чем он там занимался.

В этом Роман сблефовал. Он лишь сию секунду вспомнил, что неплохо было бы поинтересоваться у специалистов этим вопросом, ибо он по спиртной забывчивости до сих пор не удосужился это сделать. Ведь Гаттерас постоянно совал Генеральному распечатки-откровения. Хотя по большому счету это уже не имело значения.

Подумав, Роман добавил:

- Впрочем, вам я скажу. Я действительно скоро возьму этого гада.

- Еще лучше, - Снежан расцвел. - Так объявляйте! - Они вернулись к собранию. - Господа! Все мы - одна команда. И наш командный игрок Роман Николаевич Мельников хочет сделать важное сообщение.

Лица у собравшихся были постные, энтузиазм не приживался. Ликвидация менеджера по производству заставила каждого задуматься о собственной участи.

Роман сделал краткое заявление. Да, в деле наметились обнадеживающие сдвиги. Да, он стоит на пороге открытия и не сегодня-завтра вычислит убийцу.

Лицо солидарного Снежана Романова тоже стало топорно-суровым.

- Поэтому я, обдумав этот вопрос неоднократно, прихожу к выводу об установлении дежурств. В тренажерном зале, откуда, похоже, и тянется всякое зло.

- Не хотела вот я идти смотреть эти Ужасы, - пробормотала Наташа. - А что? Зеркало треснет - уже плохо. А тут почти настоящих избивают.

- Охрана отказывается дежурить в зале, - продолжал Снежан. - Говорит, что не хочет впутываться в уже раскрученное уголовное дело. Поэтому первое сегодняшнее дежурство я поручаю вам, Соломенида Федоровна. На место вашего манекена встанете вы...

Главный бухгалтер всплеснула руками:

- Помилуйте, да как же я управлюсь? А если он придет меня убивать? Мне и не выстоять ночь, у меня ноги больные, у меня варикозная болезнь, - и она действительно, позабыв о своей обычной манере преподносить себя выгодно, выложила на стол перебинтованную ногу.

- Мы снабдим вас свистком и дадим баллончик с парализующим газом, - Снежан был категоричен. - Я подписал приказ. Бонусы, премиальные, сверхурочные - об этом, Соломенида Федоровна, можете не беспокоиться. Выпишете себе сами. Совещание закончено, господа. Отправляйтесь по рабочим местам. Только вы, Соломенида Федоровна, задержитесь на минутку, я дам вам дополнительные инструкции. А вы, Роман Николаевич, загляните ко мне минут через десять...

Бухгалтерша осталась сидеть, не отнимая руки от левой груди. Остальные потянулись на выход. Коллектив разбредался по конуркам; опер задержался у кабинета Блоу. Дверь была приоткрыта, Блоу заметил Романа, приглашающее кивнул, предложил сесть. Одновременно он вел международный телефонный разговор: подрабатывал в должности менеджера по торговле; впоследствии он должен был передать Паульсу приобретенный опыт. Работала громкая связь.

- Покупая наш ароматизированный продукт, вы извлекаете из этой сделки значительный benefit.

- Какой я буду иметь benefit, купив этот продукт?

- Benefit, получаемый вами при покупке данного продукта, состоит в том, что этот продукт полезен для вашего здоровья.

- Wow! Но почему же вы не объясняете, какой мне будет benefit от хорошего здоровья?

- Benefit от хорошего здоровья, которое вы обеспечите себе покупкой нашего продукта, заключается в создании чувства комфорта и престижа.

- Как же мне испытать эти чувства? Я в замешательстве!...

- Закройте глаза и вздохните поглубже. Представьте себе ситуацию из прошлого, в которой вы испытывали комфорт и престиж. Вы можете представить себе такую ситуацию?

- Да, когда я пошел в ресторан. Это было в День Благодарения, wow.

- Прекрасно. Теперь на секунду представьте себе ситуацию в будущем, когда вы снова пойдете в этот ресторан. Постарайтесь вызвать в себе ощущение комфорта и престижа.

- О, как это будет великолепно!

- Таким образом, всякий раз, когда вы будете вспоминать посещение ресторана, вы сможете без особых проблем вызывать в себе это чувство комфорта и престижа.

- Но зачем же мне вызывать в себе это чувство? Какой мне от него benefit?

- Benefit здесь заключается в том, что вы, регулярно вызывая в себе чувство комфорта и престижа, сможете улучшить состояние своего здоровья.

- И я получу реальный benefit?

- О да. Но главный benefit вы получите, приобретя наш ароматизированный продукт, потому что в этом случае ситуация упростится настолько, что вам, чтобы вызвать в себе чувство комфорта и престижа, уже не нужно будет вспоминать, как вы ходили в ресторан на День Благодарения, где пережили ощущение комфорта и престижа.

- И этот benefit...

- Совершенно верно. Этот benefit - хорошее состояние здоровья, которое повлечет за собой ощущение престижа и комфорта.

- Где я могу получить дополнительную информацию о benefit, который я извлеку из вашего продукта?

- Я предлагаю вам записать номер нашего телефона.

- На кой черт мне записывать ваш телефон? Какой мне с этого benefit?

- Ваш benefit от записывания нашего телефона будет состоять в том, что вы получите исчерпывающую информацию о возможностях испытать желательное для вас чувство комфорта и престижа на фоне хорошего здоровья.

- Но что произойдет, если я откажусь от пользования вашим продуктом?

- В этом случае, вы, к сожалению, не извлечете benefit, состоящий в хорошем здоровье на фоне желательных для вас ощущений комфорта и престижа.

- Как это понимать?

- Представьте мысленно ситуацию в прошлом, когда вы, допустим, попали в нежелательную для вас автомобильную пробку и не успели в ресторан на День Благодарения, где вас ждал желательный для вас benefit...

- О-о-о!.... О-о-о!.......

- Не расстраивайтесь. Теперь вы с легкостью перейдете от нежелательных для вас негативных ощущений к желательным для вас позитивным ощущениям, если закроете глаза, вздохнете и мысленно перенесетесь в прошлую ситуацию, когда вы пришли в День Благодарения в ресторан, где ощутили желательные для вас комфорт и престиж... Между прочим, в качестве бонуса вас больше не будут беспокоить плоскостопие и потливость ног. И вы перестанете простужаться, что в нашу эпоху общей климатической непредсказуемости чрезвычайно важно...

Роман слушал и прицокивал языком, болезненно переживая собственное косноязычие. Он бы так не сумел. Посмотрел на часы. С невольным уважением отвесив Гордону Блоу прощальный поклон, покинул кресло и отправился к Снежану. Возле двери он столкнулся с Соломенидой Федоровной - та как раз выходила, благоухая лекарствами и коньяком. Лицо ее светилось от счастья.

- Заходите, Роман Николаевич, располагайтесь, - Романов сделал приглашающий жест. - Я, как видите, провернул одну комбинацию.

- Я так и подумал. Мне вообще показалось странным, что потенциального убийцу ставят в известность о дежурстве. Такие вещи обычно держат в тайне.

- Именно поэтому я назначил Соломениду Федоровну, которую ногтем легко сковырнуть. Она опасна для убийцы. Она всюду сует свой нос и знает про все на свете. Может сболтнуть лишнее, даже не понимая, насколько это важно. Она - следующая жертва, я в этом уверен... Ну, а когда все вышли, я освободил ее от этой почетной обязанности. На дежурство заступите вы, Роман Николаевич. А манекен уберем. По ходу спарринга посмотрим, кстати, кто будет мутузить его с особенной яростью. Ибо сердце мне подсказывает, что вы и в самом деле вот-вот разгадаете тайну. Небось, уже и отрапортовали?

Роман улыбнулся:

- Зачем же? Рапортовать будем, когда преступник начнет плакать и каяться.

- А разве не положено доложить?

- Мало ли, что положено. Милиции полагаются свисток и фонарь, но у нее и этого нет, поэтому она бьет молча и не глядя...

10

Капитан строго-настрого запретил Дудину и всем прочим заходить в зал, но предписал затаиться поблизости.

Печальный Льдин подавленно попросил:

- Ты решился? Хотя бы выслушай на прощание мой последний сон.

- Только если короткий.

- Он короткий. На днях я увидел себя входящим в православный храм, в сопровождении какой-то четы. Эта чета меня туда и привела, хотя люди, насколько я помню, были крайне несимпатичные. А в храме - будочка с пожилым католическим священником, чисто выбритым, в берете. Приветливо приглашает рукой: мол, извольте, исповедуйтесь. Сидит там себе, закутанный в синюю с фиолетовым мантию, очень добрый. Я почесал мимо: что еще за дела. Походил внутри немного - все очень чуждое, непривлекательное. Тут мои сопровождающие ахают: оказывается, происходит какой-то праздник, и я должен был целовать небольшой крест, стоявший в стаканчике для карандашей, на столике. В стороне, сразу и не заметишь. И то, что я этого не сделал - очень плохо. Я быстренько, многократно прикладываюсь к этому кресту, а заодно и к некоему кулечку, который лежит рядом. Вот, вроде, и все. А сегодня всю ночь подтирал тряпкой лужицы рицина. Это яд. Но перед этим активно убивал этим рицином разные деревянные предметы: шкафы, секретеры, бюро. Насасывал в шприц и вкалывал. Сигнал опасности, как пить дать! - неожиданно взревел доктор ЛЬдин.

И ему сразу же поднесли.

После чего старший оперуполномоченный привел себя в полное портретное сходство с манекеном. Разве что расстегнул на кобуре ремешок. Манекен стоял в форме, а капитан, как нормальный опер, форму не носил - надевал в исключительных случаях. Вроде сегодняшнего.

Роман похлопал патолога по плечу.

- Предупрежден - значит, вооружен. Спасибо тебе, Льдин. Ты настоящий агент Купер. Тебе прямая дорога в кино.

- У меня свой сериал, ежедневно, - махнул рукой патолог. - Входное и выходное, проникающее и не проникающее. Групповое, единоличное или вообще не было...

...Опергруппа выехала затемно, остановилась под мостом. Поверху лениво прогромыхал грузовой состав, разгоняя свистками сумерки. С подобия храмовой колокольни уныло свисали два колокола. Народ кто спешил, кто шагал преувеличенно ровно. Здание корпорации играло рекламой, приглашало арендовать офис, но в окнах стояла темнота, ибо закончились и разминка, и разгрузка, и сам рабочий день.

Роман послушался Генерального и в ходе спарринга присматривался, от кого ему достается больше других. Ошибиться было трудно: Наташа старалась вовсю и вся взопрела.

У Романа это вызвало досаду.

Он недолюбливал таких женщин. Он хотел себе наташу с толстой косой до попы и чтобы варила борщ.

- Видел? - подмигнул в раздевалке Снежан. - Ты не смотри, что баба. Я потому и деру резиновую... Но это не для протокола, капитан.

- Учту, - кивнул Роман, поглаживая пуговку на кобуре.

Они покинули зал последними. Надо было унести оперов манекен и спрятать за грудой строительного лома.

- Сколько раз я говорил Мудроченко убрать это безобразие! - покачал головой Генеральный. - Ну что был за человек! Впрочем, молчу. Он мертв, а потому о нем - ни звука.

Роман придирчиво осматривался.

- А вахта?

- Вы видели вахту? Когда мы сдавали ключ, вахта уже находилась при последнем издыхании. В скором времени она будет уволена.

...В кукольный театр-подвал они вернулись незамеченными. Там стояли и тупо смотрели перед собой Ронзин, Соломенида Федоровна, Наташа, Снежан, Блоу, Паульс, Игорь Сергеевич и сам Роман Мельников.

- Да, вошли вы в расход, - посочувствовал Роман.

- Ерунда, - отозвался Генеральный. - Я, господин детектив, отобьюсь. Все окупится, все оправдается... - Он огляделся по сторонам в поисках посторонних. Таковых не нашлось. Вахтер сопел и храпел в своей будке, и его вообще не было видно. Проходя мимо, Роман и Романов заметили, что он сидит, уткнувшись лицом в книгу проводов и встреч.

- Ну, взяли?

Роману было чуть странно приобнять себя самого и свалить за груду металлолома. Что-то в этом было знаковое, напоминавшее дурную примету. Он поймал себя на желании поменяться с куклой местами.

- Я думаю, нынче не случится ничего выдающегося, - произнес Генеральный с подкупающей надеждой. Манекен был тяжел, и Снежан потирал ладони. - Формальность. Но будет заложен почин.

- Великий, - подхватил Роман. - Будем надеяться, что со временем он сведется к апрельским субботникам с песнями.

- Ну... - Снежан чуть помедлил, протянул оперу руку, заглянул в глаза. - Желаю удачи. - Мне, пожалуй, самое время уйти. Осваивайтесь. Постарайтесь не сопеть, у вас есть эта дурная привычка. Надеюсь, что завтра мы с утречка все вместе от души посмеемся. И даже устроим не мозговой штурм, а какое-нибудь мозговое расслабление. Ведь мы даже толком, по-христиански, не помянули погибших.

- Да, это непорядок, - признал Роман.

И остался один.

В подвале слабо светила длинная трескучая лампа, было сыро и холодно. Повсюду мерещились черти, впечатанные в отремонтированные стены. Забугорные дьяволы, явившиеся из конкретного католического ада в абстрактный православный.

При нем не было ни рации, ни телефона: все условились о режиме мертвой тишины, которая и наступила. А в мертвой тишине обязательно что-нибудь померещится. Роман припомнил предысторию: выставку Ужасов Петербурга, о которой ему рассказали Снежан и Наташа. Интересно, каково находиться там в одиночку, глубокой ночью? В компании с Распутиным и Дамой Пиковой Масти? Пожалуй, что не настолько неприятно, как среди этих, уже материализовавшихся бесов, которых ежедневно видишь ожившими.

Но, рассуждал Роман, по ночам неуютно, наверно, в любом музее, ибо всякий музей есть напоминание о смерти. Чтобы отвлечься, он принялся вспоминать, как однажды, будучи еще курсантом посетил Эрмитаж.

"А теперь в ресторан", - молвил он с облегчением, немного посидев в Галерее 1812 года, где ознакомился с благородными лицами и пересчитал ордена.

Это были светлые и теплые воспоминания, и они согревали в подвальной сырости.

Но Роман отвлекся от теплых воспоминаний, за сотню метров заслышав крадущиеся шаги. Казалось, что сырость покрывается ледяной коркой.

11

Он уже доподлинно знал, с кем увидится.

Старший оперуполномоченный капитан Мельников всегда предпочитал ходить на зверя лично и желательно - в одиночку. И в засаде. И чтобы под водочку. И водочки он действительно выпил, ибо идущему было прекрасно известно, что перед ним будет стоять не манекен, а настоящий Роман Мельников, имеющий право благоухать всем, чем ему вздумается.

Опер, не шевеля ни мускулом, неотрывно смотрел на череду бейсбольных бит в ожидании, когда преступная рука протянется к той самой, заветной, персональной. Но в этом он допустил просчет. Преступная рука не потянулась к бите, она простерлась к Роману и навела ему в узел милицейского галстука сверкающий пистолет. Роман понял, что достать своего он не успеет никак. Недостойно, однако, обнаруживать свою растерянность перед мерзавцем.

- Вы еще глупее, чем мне поначалу казалось, Роман Николаевич, - заметил Снежан, не меняя прицела. Рука его была тверда, как сталь. - Мои подручные из местных бомжей всего-то за бутылку облазали все окрестности и нигде не нашли ваших людей. Вы и в самом деле явились сюда в одиночку, опрометчиво рассчитывая справиться с убийцей самостоятельно.

- Наказание неотвратимо, - строго напомнил Роман. - Напрасно вы путали дело, пристегивали бухгалтершу. От отчаяния, не так ли?

- Преступление, наказание, - Снежан Романов махнул свободной от пистолета рукой. Он был в перчатках. - Все это было выдумано и написано левой пяткой, чтобы купить жене шубу. Вы разве не знали об этом? А между тем только так все и пишется, вплоть для законов. Но я уверен, что все-таки вы ждали не кого-нибудь, а меня одного. Вы не сомневались, что клоп и шпион - это я. Почему? Почему не Ронзин? Знаете, как болел за дело Ронзин? Как он переживает за команду? Когда он узнал о вычислениях Арахнидде... он лично вызывался прибить отщепенца и выродка, считал его никчемной куклой, но я не разрешил. В серьезных делах я полагаюсь только на себя.

- Я тоже, - заметил Роман. - Вы сказали, что Пляшков обещал назвать имя не только шпиона, но и убийцы? Эта ваша оговорочка давно сидела во мне занозой, а я все не понимал - и что такое меня тревожит? Убийцы - кого? Он же якобы погиб первым, и о других тогда, на утреннем совещании, еще и речи не было... Надо следить за речью, господин директор. Арахнидде! Он говорил об Арахнидде, который вычислил вас и которого вы убили раньше, и Пляшков знал, что тот мертв... знал от звезд. Мозаика сложилась. "Капитана Гаттераса полюс Северный затер". Северный полюс - доктор Льдин, да. Но Северный полюс - еще и Снежан...

- Получается, мы все же достойны друг друга, охотник и хищник, - заулыбался Снежан. - А мне-то казалось, что вы столько пьете, что мыслям тесно... Одной вашей беспородной фамилии достаточно: что за банальщина для хозяина бала? Разве вы главный герой? Итак, Ронзин, хотя для острастки и предупреждения действительно собирался посадить на место Гаттераса куклу, говорил правду: Арахнидде вычислил во мне клопа и шпиона. Он отследил, что я сливаю соседям-индусам не только и не столько производственную информацию о стельках, которая мало кого интересует в их стране, но и ту, которую они считают стратегической, насчет завода напротив... да мало ли о чем они спрашивали... о всякой ерунде... Что делаю я это с целью последующего шантажа заводского руководства на предмет территорий, где всюду, всюду расстелятся наши командно-корпоративные стельки... Только в командном смысле клопом и шпионом стал сам Арахнидде, предавший команду... Блоу, Паульс - они тоже уговаривали меня хотя бы выгнать отшельника. Один Иван Сергеевич помалкивал.

- Это вам Пляшков рисовал такое будущее?

- Да! Он рисовал! Он всегда угадывал, это был Божий человек, у него существовал дар! Предсказывал сделки, болезни, автоаварии!

- И Пляшков знал, что вы шпионите на индусов?

- Знал, не знал... лучше бы ему не знать! Он предрекал, что любое сотрудничество с индусами пойдет производству на пользу. И снова был прав! А дурной Арахнидде все не верил в мое личное верховодство, все совался со своими расчетами, пока до него не дошло... Пляшков предупредил меня: с Арахнидде нужно кончать. Я это понимал. Но понимал и то, что в этом случае кончать придется и с Пляшковым, он станет слишком осведомленным лицом. Я доверял ему собственную жену, но дел моей жизни!... нет, никогда...

Парабеллум все метил в Романа и ни разу не дрогнул. Это вселяло чувство уважения.

А Снежан, как и намекали в Путиловском храме, нуждался в исповеди. Лучшего исповедника, чем без пяти минут покойный Роман, ему было не найти.

- Об индусах я догадался без ваших выкладок, и с Арахнидде вы погорячились.

- Как же вы догадались? - недоверчиво спросил Снежан.

- Да по стелькам. Они нестерпимо воняют. Так пахнет индийская кухня - то-то я не мог сообразить: и где же это я ее нюхал, причем недавно? Вы с индусами туда что-то добавляете, ведь так? И что же это за ароматизаторы?

Снежан криво усмехнулся.

- Ах, вот оно что. Что ж... несколько месяцев назад мы устроили с ними вечер международной дружбы. Они фармацевты, выпускают ядовитую дрянь, с ними никто не желает связываться. Мы договорились, что я мало-помалу занимаю их хоромы, а они сливают мне в стельки лежалый товар, которому пропадать. Огромная партия. В качестве пропитки. Мы оформляем это как аттрактивы... ну, здесь сложная комбинация. Они остаются в выигрыше, а если бы просто списали-вылили, то черта с два.

Роман испытал непреодолимое желание разуться и стоять на холодном цементном полу босиком.

- Ну, хорошо, - согласился капитан. - Предположим, что все это так. Вы - человек целеустремленный, западного перекроя. Вам хотелось перемен, вам хочется превратить в ядовитую стельку весь город и сделать ее Ужасом Петербурга... Вы были готовы убрать с дороги любого, снести завод и метро, распахать поле, расселить жилые дома, захватить храм... но чем вас не устроил менеджер по производству? За что погиб Мудроченко?

- Да просто дурак, - пожал плечами Генеральный. - Мне нужны были вы, я должен был создать неотразимый повод для дежурства. Я не сильно-то и трудился: подошел сзади и треснул. Он все делал через задницу: и лекарства заливал не те, и производство не двигал... пень пнем.

Оба помолчали, глубоко вздохнули и испытующе взглянули друг на друга.

- Ну что, пора? - деловито осведомился Снежан.

- Если можно - осталась еще одна, главная неясность. Просветите, будьте добры!

- Чем могу, извольте.

- Почему все-таки Пляшков явился сюда по собственному почину и занял место манекена?

Снежан Романов снисходительно улыбнулся.

- Ну как же вы не сообразили? Это все его звезды. Информация проскользнула, но услышал ее только тот, кому она была адресована. В тот самый трагический день Пляшков, как вам известно, после штурма поднялся и объявил, когда никто уже не слушал его, что нынче же, ровно в полночь, он будет знать имя крота-шпиона.

- Ему было мало доводов Гаттераса?

- Мало. Пляшков всегда дожидался, когда Зодиак произнесет последнее слово. Он не был уверен, что это я затер Гаттераса. И он добавил, что это знание требует особой обстановки. Что он должен вживую быть в обществе хотя бы подобий предполагаемых кротов и убийц... то есть здесь. Поэтому и пришел, поэтому и встал. Я тоже уже стоял там, не менее натуральный. Ровно в полночь астролог ахнул, и я выступил из шеренги...Он попал в неприятное положение. Раз обещал - придется назвать, тем более что он и сам горел желанием найти шпиона. Он подозревал меня, но точно уверен не был. А тут выясняется, что да, действительно, я и есть шпион.

Снежан разыграл диалог:

"Ох! Мне открылось, ты червь и есть!"

"Поздно открылось!" - захохотал я и нанес удар.

Снежан нахмурился.

- Ну? Что вам еще непонятно? Зачем я выбросил собственный манекен из окна? Для интриги. Зачем изрезал? Для нее же. Еще вопросы?

- А ведь Пляшков заявился с ножиком и надеялся одолеть шпиона, - заметил Роман. - Все было немного иначе... Вы прекраснодушны, господин Романов, вы полны иллюзий.

- То есть как? - Снежан впервые смешался. Ствол чуть дрогнул.

- Да уж как есть. Он, пусть и верил звездам, но питал насчет вас серьезные подозрения. Цифры суть цифры, но это вотчина Арахнидде. Плюс ваша жена. Промышленный, а то и еще какой, шпионаж - все это было выгодно Пляшкову, он не стал бы вас разоблачать. Звезды правильно подсказали: шпион объявится, и это будете вы... Вы замахнулись на военный, стратегический объект. Он всячески одобрял ваши безумные планы. Ему было нужно, чтобы вас в итоге посадили. Он захватил ножик, чтобы вас не убить, только обезвредить - к сожалению, он не успел, не рассчитал. Ему бы ничего не сделали за самооборону, останьтесь вы в живых. Они с Алиной полагали, что вы наворовали уже достаточно, чтобы им безбедно существовать в вашем чудном загородном домике. А индусы в это время сами бы все тут скупили с твоей подачи... гражданин бывший директор.

Лицо Снежана стало медленно наливаться краской.

- Что ты плетешь, поганый мусор? - он шагнул вперед

Роман приготовился действовать, но замер, уловив движение позади Генерального. То был запойный вахтер, бесшумно покинувший будку. Только вместо вахтера Роман видел перед собой отца Малахию - бледного, как Конь Апокалипсиса. Священник держал на отлете пожарный топор, который снял со щита.

- Звезды рассудят нас, - процедил Снежан.

- Именно так, - сурово согласились сзади.

Роман не успел ничего сделать. Косо свистнуло лезвие, и голова Снежана со стуком покатилась по простуженному полу. Снежан сел, потом лег навзничь.

- Так вот почему так лежал Пляшков, такие кровавые полосы, - не к месту смекнул Роман. -Убийца его разворачивал, как будто тот натурально выпал из ряда.

Малахия кого-то процитировал:

- Мы должны делать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать.

- Кто это сказал? - машинально и бездумно спросил капитан.

- Роберт Пенн Уоррен.

А голова Снежана смотрела вполне умиротворенно - он добился главного, о чем мечтал с детства: вкусил топора. За окнами выла метель.

12

Старший оперуполномоченный Мельников был для бомжей не меньшим авторитетом, чем Снежан-толстосум, у которого они бегали на посылках. А потому предпочли не заметить патрульную машину под мостом.

- Рад тебя видеть. Рад. - Дудин обнимал Романа.

Льдин привычно смотрел на отрезанную голову, воображая ее на секционном подносе, а заодно фантазируя насчет ее ответного воображения: она любовалась последним танцем Саломеи. Роль жестокой танцовщицы кое-как пыталась исполнить Соломенида Федоровна, которая полагала, что сослуживцы сейчас думают, будто она размышляет о чем-нибудь страшном для Ирода с плеткой в кукольном театре, тогда как вот она, дома, обязанная молчать, пить валидол с коньяком и метаться по комнате в халате и тапочках на босу ногу. Льдин помотал головой. Он замечтался. Никакой Соломениды Федоровны поблизости не было, и он понятия не имел, чем она занята.

Свидетель-понятой Малахия, заранее переодетый хмельным вахтером, понуро сидел на полу, и руки его были скованы наручниками. Малахия бормотал:

- Это чтобы на крест - и пострадать. Да. Пострадать. Вера - она к тому понуждает. И крест уже готов, по мою душу. Тот, что перед гаражом. Недаром Снежан все порывался его сковырнуть.

- Да опомнись, Малахия! - Роман весело толкнул его в плечо. - Никто тебя не тронет. Ты выпил, перепутал вход, вошел не в храм, а в капище. И применил топорную самооборону. Тебя немножко подержат и отпустят. Мы же договорились, слово офицера.

- Пострадать, - не успокаивался Малахия, непротивленчески кивая бородой. Из-за спины в него испуганно, для порядка целились два молоденьких румяных сержанта.

- Все будет отлично! Соломенида Федоровна расскажет нам, как услыхала шаги, уронила свисток и потеряла сознание. Она, небось, и правда сейчас не в себе. Мы вызвали ее, чтобы ввести в курс дела... Так и случилось. Вошел Снежан с намерением меня истребить, налетел на свидетеля Малахию, завязалась потасовка. Сейчас мы выволочем его куклу и распотрошим, как он поступал с остальными...

Дудин деловито подтянулся.

- Товарищ капитан, пора бы слить в Контору смежникам этих деятелей... Паульса, Блоу... Подстрекали, санкционировали, тренировали, организовывали.

- Не люблю я смежников... Но правда твоя. Эту бравую команду нашей молодости мы погоним взашей...

Тут сапожным грохотом загремели ботинки, и вошел сам глава РУВД, по званию - полковник. С отеческой усмешкой оглядел территорию.

- Вот так бы всегда, товарищ Мельников! Рубить и рубить им бошки, нуворишам нашим. Что ж - они сами копают себе могилу.

- То про него на пустыре поставлен крест, напротив завода, - подал голос Малахия, внезапно переменив мнение о назначении креста. - А он, несмышленый, грозился бульдозером...

- У него и с дрянной "Калодермой" не вышло, - презрительно сплюнул Дудин, а всезнающий Льдин, уже выспавшийся, загадочно проговорил:

- Не скажи... неспроста...

Полковник, опасаясь разглашения новости, которую приберег для персонального сообщения, расправил усы.

- Всем вам, товарищи, я объявляю благодарность...

- Служим Отечеству!

- А что до вашей "Калодермы"... готовьтесь, господа офицеры, к переезду. В Администрации дали добро, то есть новое здание для нашего РУВД. Хватит нам ютиться по трущобам.

Многоголосое "ура" прокатилось по залу. Полковника схватили и стали качать. Кому-то полковника не хватило, и он стал качать манекен Игоря Сергеевича, который вживую только еще брился, собираясь на службу.

- Не скрою - рыдали все наши этажи, - посуровел полковник, будучи восстановлен на пол. -По разным причинам... Преступник лез из кожи, но ФСБ сказала: нет! Этих детей Востока сейчас, между прочим, тоже берут, прямиком из постелек...

- Из-под стелек... - пошутил Льдин.

- Еще и в диверсии обвинят, - предположил Роман. - Травили наше население. Я, может быть, и раньше не очень ароматизировал женщин, а теперь и вспомнить боюсь...

- А мы сегодня устроим корпоративчик и поглядим, - лукаво подмигнул полковник. - Ведь здесь корпорация? Значит, будет кооператив... ну, вы меня поняли. Наш кооператив, по-нашенскому! - от избытка чувств он потряс кулаком. - Новое здание... оно и в самом деле... по имени своему... пока не до конца готово... Дом планировали под снос, но мероприятие отменили.

Молчаливый Малахия сидел и прислушивался к тому, что ему сверхъестественно открывала отдельно лежавшая голова.

"Мне всегда хотелось быть сильным. Шпионом, директором, электронным червем и даже электронным глистом".

"Глистой", - поправил его священник.

"Глистом", - упрямо настаивал тот, пеняя на женское начало в собственном имени, которое уже постепенно заменялось и готовилось смениться иным, вечным, полученным от Создателя.

"То не милиция за лиходейство. Это живые сны патолога Льдина против мертвой резины очередного Романова", - так пояснил кто-то третий.

Слушал его и Льдин, но слышал что-то свое.

...На свежем воздухе все задышали спокойнее и ровнее, оставив бригаду заниматься скучной работой. Рука Льдина пощелкала замком портфеля, порылась там, нашла, подключилось горло, послышались шумные глотки. Уже в машине полковника, куда сели избранные - Льдин, полковник, Роман, Дудин и водитель - напарник опера ударил себя по лбу:

- А что же индус?

- А что за индус?

- Да тот, что сверзился из окна несколько месяцев назад, как манекен. Нет ли связи?

- Ну так на то он и был индус, - рассмеялся полковник. - Он сам и выпал. Вон они что вытворяли.

Он приказал шоферу разворачиваться.

- А потому что нечего к нам приезжать, - высказался Роман. - Родина это знаете что? Это не громкое слово, а состояние души. Вот его душа и переселилась.

Они с полковником пожали друг другу руки. А после пожали Дудину и Льдину, который мучительно удерживал за кончик тигрового хвоста увертливый сон.

Роман румянился, как пончик, присыпанный сахарной пудрой.

- Но свою судьбу он так и не угадал, - задумчиво произнес он, размышляя о Пляшкове -истинном пауке, державшем людей на нитях.

- Видать, не дано.

- Он не обманул звезды, а очень, похоже, этого хотел. Стремился и напрашивался.

- Да, но за что отыгрываются сами звезды? На ком - понятно. Любому ежику ясно, кто им куклы да манекены. А вот за что?

Зазвучал Льдин.

- Человек... бормотал он, уже окончательно засыпая. - Человек не способен снести голову одним ударом пожарного топора. Тем более, если топор не наточили ни разу за всю его историю. Но если что невозможно человеку, то Богу возможно все...

Его не перебивали, и он продолжал:

- Шутит ли Господь Бог, веселится ли он? Юмор, как мне и не только мне кажется, рождается из несоответствия формы и содержания. Человек потешается и покатывается со смеху, а Господь, как везде указывают, скорбит. Или тоже веселится? Ведь это Он, в конце концов, понаделал такие формы с такими содержаниями - или, во всяком случае, не мешал другим.

- Вот я забиваю в стенку гвоздь - естественно, криво. Скорблю, конечно, но и веселюсь. Весело его, гнутого, выдергиваю и выбрасываю, беру другой.

- Господь, глядя, как я забиваю гвоздь, тоже веселится и скорбит, тем более что сам из плотников. Выдергивает меня, безрукого, и выкидывает, а сущность мою вкладывает в какой-нибудь более сноровистый организм. Остается выяснить, что думает обо всем этом гвоздь.

Льдин спал.

Ему снова снилось разноцветное Преображение.

декабрь 2008 - июнь 2009

ДУРАТИВНОЕ  ВРЕМЯ

...интенсивный дуратив может иметь значение "слишком/очень долго".

В. А. Плунгян, "Классификация элементарных глагольных значений, используемых в БД "Verbum""

Выйди на улицу, посмотри на лица - вот тебе и тема.

Совпадения с реальными людьми и событиями случайны.

Пролог

Старик сидел на скамеечке. Он выставил клюку и был похож на погибающий марсианский треножник. И даже валенки не казались лишними. При известном воображении можно было решить, что местные мародеры, напротив, разули пришельца, надругались над лишней ногой летательного аппарата. Во многом прочем мертвая клюка не отличалась от живых конечностей, таких же тонких и одеревенелых. Скамеечка устроилась под дубом, к которому дед привалился бочкообразным туловищем. Шеи не было, хотя от нее росли руки; из-под ушанки смотрели маленькие прозрачные глазки.

Балансиров ненатурально откашлялся. Внимательно присмотревшись к ввалившемуся, плотно сомкнутому рту, он сел и ослабил узел галстука. Колючая кожа дрогнула, старик пожевал.

- Уважаемый! - позвал Балансиров и тронул деда за рукав. - Я из столицы приехал, статью писать буду про ваше село. Вопрос позволите?

- Задавайте, - прохрипел тот, ухитряясь сочетать удивление с безучастием. Безучастия было побольше, а удивление вызывалось не городским происхождением Балансирова и не статьей; оно возбуждалось ежесекундно по поводу самых обычных событий. Заговорили с тобой - вот и причина задуматься. Старик, однако, удивлялся не столько явлениям бытия, сколько своей способности на них отзываться.

- Говорят, у вас тут пошаливают, - Балансиров уважительно понизил тон.

- А как же без этого, - рассудил дед.

- Летающие тарелки, - уточнил гость.

- Ну, - старик не спорил.

Балансиров подумал, что и его самого старожил-собеседник, намекни ему кто, равнодушно признал бы посланцем далеких звезд.

- Энэло, - Балансиров сверлил деда любознательным взглядом. Его глаза были похожи на высохшие оливки.

Тот непонятно вздохнул. Поскольку слов не последовало, газетчик продолжил допрос:

- Расскажите мне, пожалуйста, какой он был, этот энэло?

- Не знаю я, какой-такой энэло, летит себе, пропеллером круть-круть-круть...

Балансиров какое-то время наблюдал за стариком, потом решительно ударил себя по коленям. Дедушка дословно повторил описание, которое сам же и дал в телепередаче, увидевшей свет полугодом раньше. И тогда Балансиров, отродясь не работавший ни в какой газете, немедленно взял старика на заметку. А заодно и нанес на секретную карту очередной кружок.

- Пьете, дедушка? - неожиданно спросил он, делаясь все фамильярнее и наглее.

Старик неопределенно мыкнул. И сразу пояснил с осторожной надеждой:

- Что же не выпить, когда для дела.

- Понятно, понятно, - кивнул Балансиров. Вспомнив вдруг, что ему следует изображать из себя журналиста, он вытащил стерильно чистый блокнот. Занеся ручку, осведомился: - А вас самого, дедушка, не навещали?

- Что меня навещать, - сумрачно ответил дедушка.

- И чего это мы все без имен? - опомнился приезжий. - Иванов, - он протянул деду руку. - Как прикажете величать?

- Блошкины мы, - старик нехотя дал ему вялую в движении, но твердую на ощупь ладонь.

- Нет ли в селе городских? - допытывался Балансиров. - А? Гос... товарищ Блошкин? Никто тут в последнее время не появлялся?

- Не мое это дело, - бесстрастно проскрежетали Блошкины. - Стоят какие-то на краю села. Не местные.

- Давно приехали?

- Да кто их знает. Вроде, недавно.

- Угу. Вы мне очень помогли. Ну, а когда же вы в последний раз видели энэло?

- Круть-круть-круть, - дед рефлекторно завел прежнюю песню.

- Да-да, круть-круть, - подбодрил его Балансиров.

- Третьего дня летал, - убежденно сказал тот.

- Не путаете?

- Да пока в своем уме.

- Может быть, он приземлился где? Может, из него кто выходил?

- Может, кто и выходил. Мое дело сторона.

- Думаете, вернется?

- Чего ж не вернуться. Каждые три дня отмечается.

Балансиров, не зная, о чем еще спросить, задумчиво пригладил редкие волосы. Поднажать? Припугнуть? Он подосадовал на себя и отказался от этой мысли. Ведь спрашивать не о чем, все известно. Он просто страхуется, боится упустить верную добычу, дует на воду. Непростительная слабость, чреватая срывом дорогой операции. Старик начнет болтать, спугнет неприятеля, и пятая колонна рассредоточится.

Балансиров был штатным сотрудником особого силового подразделения, специально созданного спецслужбой для налаживания недружественных контактов с иными мирами. Какая это была спецслужба, уже никто и не знал, потому что, во-первых, спецслужб образовалось очень много, а во-вторых, она несколько раз меняла название. На пятой или шестой смене служба-родительница внезапно отреклась от своего детища, повинуясь засекреченному иррациональному соображению. Ходили слухи, что весь отряд перешел в подчинение к новой структуре, которая, претерпев очередное переименование, в действительности была все той же спецслужбой; так это было или нет, не могли сказать даже самые отпетые разведчики. Этого не знал даже глава подразделения, неясного корня Медор Медовик, состоявший в чине майора; этот чин, однако, неофициально приравнивался к генеральскому в общевойсковом понимании. Балансиров не однажды был свидетелем тому, как перед Медором заискивал не только заурядный генералитет, но и руководители мелких республик. И крупных, как случалось ему заподозрить в минуты особенного наития.

Сейчас Балансиров ощущал себя рядовым лазутчиком в стане врага. Он был один; все основные силы сосредоточились вокруг села, окружив его. Огромный капкан сформировался и поджидал добычу; боевые орудия нового, еще не родившегося поколения, обманчиво шелестели маскировочной листвой. Медор Медовик, лично засевший в свежем окопчике, ждал донесений Балансирова.

- Сколько же там городских, на краю села? - небрежно спросил Балансиров, искусно - как ему мнилось - меняя тему.

Дедушка Блошкин ответил уклончивым сквернословием. Это прозвучало неожиданно и пресно: должно быть, именно так старый Блошкин - по извинительной, многократной случайности - терял стариковский кал.

Но Балансиров догадался, что дед не жалует незваных гостей; что он, нисколько не разбираясь в происходящем, улавливает их чуждую натуру природным чутьем, и это примечательно, это говорит о живости и сохранности в нем здорового общенародного начала. А значит, подтверждает правильность генеральной линии, которую Балансиров, давая волю воображению, сравнивал с красной нитью лазерного целеуказателя. Предатели, доверившись неземному и войдя с ним в сговор, лишили себя основы, и дед это чувствует замечательно.

Между тем ему надоело расспрашивать бестолкового патриарха. Балансиров радушно попрощался с Блошкиным, и тот ему тоже вымученно хрюкнул, рассматривая солнышко. Балансиров покинул лавочку, пошел по деревне. Он заглядывал во дворы, с достоинством шарахался от собак, вступал в переговоры с местными жителями. Его, подобно палому листу, несло по кривеньким улочкам; казалось, он метет дорожную пыль полами своего агентурного плаща. Ничего нового Балансиров не узнал. Он и не стремился к этому, все зная заранее; ему было нужно ознакомиться с окрестными настроениями, лично понюхать предгрозовую атмосферу, сгустившуюся над селом. Никто, кроме него, не ощущал многообещающей духоты, никто не ждал грома и молний. Отлично. Балансиров не стал заходить на окраину, опасаясь спугнуть контактеров.

Обход уже заканчивался, когда в его голове раздался голос Медора Медовика:

- Докладывайте, не молчите.

Балансиров машинально лизнул зубную шестерку со встроенным микрочипом.

- Ничего тревожного. Население огородничает.

- Визит подтверждается?

- Местные ждут.

- Хорошо, возвращайтесь.

Балансиров подумал, до чего же нелепо он выглядит здесь, в навозной глубинке, одетым в цивилизованный плащ, при галстуке, с бессмысленной шляпой в руке. Эта мысль ничего не меняла. Не думая о жаре, он демонстративно надел душную шляпу и пошел, срезая углы, на главную улицу. Посвистал там дурную собаку и вообще старался держаться беспечно.

Спустя какое-то время он превратился в шахматную фигурку, бредущую по безбрежному лугу в сторону леса, которого не видать. Шагая, фигурка бесстрашно пересекла огромную кольцеобразную плешь, оставленную двигателями внеземного летательного устройства.

...Ночью инопланетный аппарат был сбит прицельными залпами лазерных пушек. Пилоты попали в плен, остальные члены экипажа успели слиться в пирамидальный светящийся конгломерат и взорвались, распространяя вокруг тугую ударную волну. Приезжих контактеров, явившихся на очередные переговоры, поразили в правах и вертолетом доставили в область, где окончательно арестовали для дальнейшей отправки в главный центр пресечения полетов.

Часть первая

Глава 1

Петр Клутыч родился под знаком Гриба в год Таракана.

Он устал стоять в очереди, потому что занимал ее уже трижды.

В третий раз он вел себя благоразумнее: подцепил лежавшую возле окошечка "Памятку для посетителя сберкассы" и на ее обороте записал все, что кричали ему из окошечка.

- Образец! - негодовали за пуленепробиваемым стеклом. - Лежит же образец! Заполняйте, как в образце!

- Об...ра...зец... - послушно вывел Петр Клутыч на памятке и побрел обратно к столику с образцами.

Там он сел, ненароком перевернул памятку лицевой стороной и страдальчески прочитал полезные советы:

"1. Надень очки.

2. Пристегни слуховой аппарат.

3. Вставь зубы.

4. Похмелись.

5. Заткнись."

Петр Клутыч перевернул бумажку и убедился, что там его собственным почерком написано "Образец". В душе всколыхнулось неприятное чувство: так бывает, когда все сделал правильно, однако задним умом догадываешься, что не все, не правильно и не сделал.

Он старательно списал с какого-то сложного бланка нули, пересыпанные другими цифрами; скопировал и буквы. В очереди ждать не захотел и полез вперед, думая, что заработал себе привилегию.

Поднялся скандал, так как все, кто знал Петра Клутыча, уже оплатили свои квитанции и ушли. Он занял очередь в четвертый раз, надеясь на чудо сердцем: и сердце не подвело, ибо веровало в чудеса искренне. Квитанцию приняли.

В конце расчетов голова Петра Клутыча заключилась будто бы в шлем: шарообразную электрическую ауру, образованную телепатическими сообщениями, полными ненависти. Воздух отяжелел и готов был воспламениться, проведи кто пальцем или почеши за ухом. Звериные взоры товарно-денежных людей следили, как Петр Клутыч, отзываясь на просьбу поискать десять копеек, услужливо расстегивает первую одежку, вторую; залезает в кармашек, вынимает старенький кошелек, копается в нем неумелыми пальцами, с великим трудом ухватывает монетку.

Потом лезет лапой в скользкое корытце, выгребает из ямки денежку, роняет, ловит, огорченно отдувается.

- Олень, - прошелестело справа от Петра Клутыча.

- Где? - удивленно отвлекся тот.

Ему не ответили.

Два глаза смотрели в упор.

Петр Клутыч сразу замедлился во всех своих проявлениях: в мыслях, сборе мелочи и даже дыхании.

Не далее, как нынешней ночью, на Петра Клутыча посмотрели еще страшнее. И взгляд, излетевший из очереди, сразу напомнил ему об этом случае.

По простоте своей Петр Клутыч и думать не мог, что дело происходило никак не во сне, хотя в самый момент разглядывания смертельно перепугался и не различил, где сон, а где явь. Предутренний герой выдвинулся на середину комнаты и молча стоял, глядя на просыпающегося Петра Клутыча. Тот даже не разобрал, с чем имеет дело - с живым существом или с вещью. И дела-то, по правде сказать, не имел никакого: лежал неподвижно, наполовину задохнувшийся, таращась в ответ на несказанно гадкое, противоестественное новообразование.

Ужаснее всего было то, что народившаяся фигура смотрела вовсе не на него, а, судя по задранному подбородку и повернутой голове, куда-то вверх и в сторону. Но ухитрялась рассматривать Петра Клутыча. Того, ни разу не замеченного в ксенофобии, едва не вырвало; раньше Петр Клутыч, когда смотрел иностранные фильмы, всегда удивлялся: почему их героев постоянно рвет, стоит им соприкоснуться с каким-нибудь пусть неприятным, но вовсе не тошнотворным явлением. Узнает человек, что кто-то умер - и мигом блевать. Петра Клутыча сильно и странно тошнило, хотя все были живы, а в этом как раз и есть почтенный повод для тошноты, но ему все равно было странно.

Фигура была настолько чуждой, что против ее присутствия возражали все внутренние органы, в которых Петр Клутыч мало смыслил: ему представлялось, что внутри у него находится большой мешок с двумя дырками, на который сверху положено сердце и что-то еще - может быть, легкие. Он слышал, что бывают еще кишечник, печень, почки и мочевой пузырь, для которых не было места в продуманной композиции умозрительной картины.

Днем, когда солнце, наше сознание - птица. Птица стремится ввысь, обжигая крылья. Ночью, когда луна, наше сознание - крот. Оно углубляется в недра и натыкается на живучую гниль.

Петр Клутыч не сумел бы так выразиться. Однако он не был лишен той доли практической сметки, что необходима для выживания. А потому не сомневался: пришелец ему приснился. Тем больше не сомневался, чем лучше понимал сердцем, что это не так.

Ибо снятся, как правило, вещи пускай ужасные, но так или иначе укладывающиеся в систему привычных вещей, хотя бы и перемешанных до абсурдности. А эта фигура выглядела... ну, скажем, если представить себе обычную дверь, лишившуюся по какой-то причине прямых углов... и, тем не менее, плотно затворяющуюся. Или собственную тень, без видимой причины растягивающуюся на десятки метров. Или песню, льющуюся из рукомойника.

При одном воспоминании о мерзком видении, которое скрылось при звуке полицейских сирен, Петра Клутыча перекореживало, как от стекольного скрежета. Полицейские сирены звучали в ночном кино, под которое Петр Клутыч заснул без особого сожаления: фильм заканчивался, и машины уже съехались к горящему домику, набитому трупами. Улыбающегося поджигателя везли на каталке.

Ударенный взглядом ненавистника, Петр Клутыч задремал наяву.

И проснулся уже на ходу, при выходе из сберкассы: тяжелый взгляд чуть отпустил его и плелся следом; тот свернул за угол, но взгляд, казалось, по-прежнему стлался за ним, от него не спасали ни подворотни, ни проходные дворы. В состоянии бодрствования Петр Клутыч не особенно отличался от спящего Петра Клутыча; он редко замечал переход от первого ко второму. Сейчас он ощутил его в несомненном ослабевании жути. В конце концов он запутался - спит ли, не спит.

Сонно перебирая события в сберкассе, Петр Клутыч подосадовал на свою сберегательно-накопительную нескладность и тут же, с привычным легкомыслием, позабыл о ней.

На скромных подступах к незатейливому дому он усмотрел милицейский автомобиль - полицейский, как он ошибочно возомнил. Ему почудилось, что эта машина приехала из позднего фильма. Она опоздала к руинам - патрульные остановились перекусить, напихались гамбургерами и кофе, а когда добрались до места пожара, на пепелище струились ликующие титры.

Петр Клутыч немного встревожился, хотя и не знал за собой никакой вины. И не зря, потому что его немедленно потревожили. Из машины высунулся человек в форме.

- Уважаемый! - настороженно позвал сержант. Учтивость давалась ему с трудом, и он немного не добирал до печально популярного телевизионного идеала. - Вы здесь живете?

Когда-то, совсем молодым, Петр Клутыч мечтал и хотел устроиться на службу в милицию. Да не вышел статью. Солидности в нем не было совершенно, и ростом он вырос не тем, что дает основания задерживать и карать.

Берут и таких, конечно, но его отговорили недоброжелатели.

- Да, - с готовностью молвил Петр Клутыч. Ноги, которые при виде милиции сразу отрекаются от корпуса и делаются чужими, понесли его к машине. Как будто корпус что-то натворил, и они идут доносить. Или сами запинали кого-то, покуда корпус отвлекался: тогда они шлепают сознаваться.

- В двенадцатой квартире кого знаете?

Естественно, он знал, ибо жил в одиннадцатой. В двенадцатой поселился Кашель.

- Давно соседа видели?

Петр Клутыч задумался.

Его мысли, обычно не простиравшиеся дальше больших и малых потребительских корзин, оглушительно напряглись.

- Да порядком, - озабоченно признал Петр Клутыч. И не удержался: - А что?

- Да нет, ничего, - сказал милиционер натянутым голосом. - Пропал он куда-то.

Новость огорчила Петра Клутыча. Кашель был добрый; они, бывало, даже дружили, а понимали друг друга вообще с полукашля, благо это дело было несложное.

- Порядком - это когда? - не отставала милиция.

- Дня четыре, - взволнованно рассказал Петр Клутыч. И не вытерпел: - Он мертвый?

- Почему - мертвый? - ужаснулся сержант.

- Так нет же его...

- И что с того?

Петр Клутыч переминался с ноги на ногу. Он не смел уйти, но боялся и говорить. Из парадного вышел стремительный человек, похожий на ворона: черная шляпа, черное пальто, гнутый нос, по-боксерски свернутый на сторону.

- Кто у тебя тут?

- Вот, рядом живет, - милиционер указал на Петра Клутыча. - Четыре дня, как не видел.

- Это не точно, - пролепетал тот.

Ворон Воронович, словно выпорхнувший из детской сказки, скосил на него цепкий глаз. Ему хватило секунды, чтобы разобраться если не во всем, то во многом.

- Проходите, куда шли, - проскрежетал он. - И ждите повестки.

- А он еще говорит... - вмешался милиционер.

- Что он может сказать? Ты посмотри на него! - Черный, не глядя больше на Петра Клутыча, полез в машину, вынимая на ходу спички. Сигарета уже торчала во рту. Никто не видел, как ее доставали из пачки: она, не иначе, выскочила из глотки, переделанной под сигаретницу.

Петр Клутыч покорно затрусил к лестнице. Он машинально провел по лицу ладонью, соображая, что же такое особенное в нем побудило Ворона отказаться от дальнейшего допроса.

На площадке он со страхом рассматривал опечатанную дверь Кашля.

Потом отомкнул свою, вошел и долго стоял перед зеркалом, изучая себя. Низкий лоб, аккуратные височки, маленький шелушащийся нос, подковообразная челюсть. При легкой асимметрии похоже на разбитый витраж, выполненный и нарочно погубленный авангардистом. Ничего особенного. Все, как всегда.

Глава 2

Вниз.

Адское окружение в ассортименте, на любой вкус.

Первой следует шахта: пусть не такая настоящая, где плавает агрессивная пыль и рвется метан; пускай без чумазых забойщиков. Зато - ледяной бронированный ствол, механическая мертвечина; лифт, разгоняющийся до невесомости ездоков.

Далее, вниз.

Метрополитен египетского величия. Вишневый гранит, полировка. Стерильные и теплые туннели, короткие поезда. Эскалаторы, предваряемые системой тройной проверки: сетчатка, папиллярные узоры, голосовой резонанс.

Ниже, ниже.

Коридоры и переборки, овальные люки задраены наглухо. Они выдерживают десять мегатонн. Слепые внутренности многокилометровой субмарины, новая шахта: вниз.

Инфекционные боксы, камеры, противочумные скафандры, стальные манипуляторы.

В совокупности - полный комплект; пейзажная нежить во всех ее заслуженных проявлениях, могильный ландшафт. Холодный жар, обеззараженный тлен, очарование секционного зала.

Медор Медовик, бритый и ласковый, встретил Балансирова у входа в карантинный бункер. На Медоре был халат, небрежно наброшенный: так набрасывают халаты на президентов, когда у тех возникает желание ознакомиться с машинным доением. Белый чепчик, напоминавший пилотку, кокетливо съехал на медвежье ушко.

- Угощайтесь, - Медовик распахнул именной портсигар.

Балансиров, от никотина землистый лицом, догадался: шеф показывает ему, что вовсе и не думал кого-то встречать. Он просто вышел перекурить.

- Там все равно заключительная дезинфекция, - Медор угадал его мысли, кивнул на литую дверь. - Еще минут пять.

Балансиров прихватил папиросу.

- Близкие контакты третьей степени, - сказал он скорбно. - Где вы, радужные фантасты?

- Кто с мечом к нам придет... - хохотнул Медовик, затягиваясь так глубоко, что дым поразил структуры малого таза. - С клыками, с хоботами, с когтями... Тот обязательно от них же погибнет.

- Боюсь, они наплетут небылиц, - поделился сомнениями Балансиров. - Терять им нечего. Знают, что распотрошат.

- Знают, - согласился тот. - Ну и что? Весь вопрос - как распотрошат. Есть о чем поторговаться.

Над дверью вспыхнула зеленая лампа. Медор Медовик выплюнул папиросу на сверкающий, без единой соринки, пол. Балансиров потушил свою об ладонь и спрятал в карман. Его халат, в отличие от карнавальной одежки Медовика, был аккуратно застегнут, а колпак сидел ровно по центру длинной головы.

- Сейчас все выясним, - пробормотал шеф.

Он, как и был, остался пряником, но вдруг зачерствел. Медовик снял очки; приложил к двери ладонь, прижался глазным яблоком, глухо и деловито сосчитал до трех. Щелкнуло сверху; щелкнуло снизу; дверная панель поехала вбок. Майор шагнул внутрь. Балансиров терпеливо ждал у порога. Когда панель вернулась на место, скрыв Медовика, он повторил процедуру, и вход открылся вторично.

Внутри было темно. Тянулся длинный лабораторный стол, за которым уже восседал Медор, просунувший руки в отверстия так, что те оказались по другую сторону непробиваемого стекла. За стеклом они попадали в бухгалтерские нарукавники, которые заканчивались не дыркой, но сверкающими клешнями. Насколько темно было в самом помещении, настолько слепящим казался свет, заливавший опытную площадку. Медор Медовик пощелкал пальцами правого манипулятора, затем состроил кукиш левым. Клешни работали исправно. По первому требованию они выпускали то ножницы, то нож, а также бритвы, крючья, стволы, шприцы, да еще нечто вроде прикуривателя. Площадка пустовала. Балансиров устроился рядом с начальником, но в рукава не полез: Медор Медовик не любил, когда ему мешали допрашивать. В светлом боксе побывали многие, в том числе - самые обычные, земные экземпляры, общение с которыми не всегда требовало инфекционной предосторожности. Но шеф считал, что такая камера оказывает замечательное психологическое воздействие. Балансиров присмотрелся: что-то новенькое! Его острый взгляд различил на указательном пальце правого манипулятора следы от зубов.

- Мы зря отказались от скафандров, - поежился Балансиров. - Откуда вы знаете, на что они способны?

Медовик махнул манипулятором:

- Семь смертям не бывать, а одной не миновать...

- Оно конечно, - начал тот.

- И они это уже поняли.

Балансиров сообразил, что Медовик не принимает пословицу на свой счет.

- Сейчас увидите, что это за мразь, - сказал Медор. - Вся спесь улетучилась, как рукой сняло. Не знают, собаки, с кем связались... Проверьте, пожалуйста, звук, у меня руки заняты.

Балансиров пощелкал тумблером.

- Раз, два, три, - попробовал он.

Невидимые динамики разразились гадким кваканьем и урчанием.

- Слышишь, какой у них язык? - Медовик покачал головой. - Животные, честное слово.

- Да, не соловьи, - согласился Балансиров.

Он невольно восхитился достижением секретной мысли: все-то у них уже есть - механические переводчики с инопланетного, антиматерия, лучи смерти. В подземном ангаре спрятан целый звездолет - к сожалению, недостроенный. А этих, наверху, ничто не волнует, кроме курса валюты.

- Приглашайте, - распорядился майор.

Балансиров, немного нервничая, взял микрофон, шнур от которого уползал и терялся в темноте. Он позавидовал напряжению Медора, так как знал, что оно вызвано не контактом с тамбовским волком по разуму, но предвкушением. Медор не сомневался в успехе; ему, вообще говоря, было все равно, кого допрашивать; он допросил бы и табуретку, если бы она что-нибудь натворила.

- Можно завозить, - сказал Балансиров.

Через несколько секунд половые плиты разъехались. Оказалось, что лабораторный этаж не предел, есть помещения, которые располагаются еще глубже. Из них-то и поднялась платформа с умышленно деревянным стулом: для унижения. К стулу было примотано гадкое существо, в юридическом смысле - подозреваемое. Но вся загадочность осталась в прошлом. Теперь вместо зеленого человечка с ужасным третьим глазом во лбу, который в ночные часы наводил страх на мирных граждан, сидела какая-то одноглазая перепуганная жаба, каких много в любом пруду, разве побольше ростом. Других глаз уже не осталось, так что залетная жаба полностью разобралась в своем незавидном положении. Она горько пожалела, что связалась с гордым и славным биологическим видом, который не жалует незваных гостей.

Пленный пилот затравленно смотрел на мучителей. Яркий свет слепил ему глаз, и он различал только сгорбленные силуэты.

- Вы все осознали? - строго осведомился Медор Медовик.

Переводное устройство расхрюкалось еще строже.

- Нам передали, что вы готовы кое-что рассказать.

Устройство коротко молвило:

- Дураки и пьяницы.

Медовик на секунду смешался. Балансиров озадаченно полез под колпак чесаться.

- Это крайне неосмотрительно с вашей стороны, - Медор взял себя в руки. - Оскорбление сделало вашу участь совершенно плачевной.

Манипулятор поиграл когтями, от чего инопланетянин вздрогнул и торопливо заклокотал.

- Я вовсе не про вас, - устройство было настолько сложным, что умело моделировать извиняющиеся нотки. - Я хотел сказать, что все дело в дураках и пьяницах.

- Это мы знаем, - иронически кивнул Медор. - Чтобы вызнать такой секрет, не надо прилетать и следить годами. Вынюхивать тут. Достаточно одного визита.

- Вы снова не поняли, - защищался пришелец. - Нас не интересуют ваши внутренние проблемы. Я только хотел объяснить, что нам нужны дураки и пьяницы. Мы забираем их к себе. Мы, если вдуматься, оказываем вам услугу. А вы сбиваете наши корабли, пытаете наших летчиков...

- Я пока ничего не понял, - сказал майор. - Ясно только одно: дураки ли, пьяницы - они наши граждане и даже имеют право голоса. И мы не дадим их в обиду.

Устройство заволновалось:

- Конечно, конечно, мы должны были спросить вашего позволения. Я понимаю. Я глубоко раскаиваюсь. И запишите, пожалуйста, еще, что я не знаю никакого Лондона и никогда не бывал в ваших горах. Я понятия не имею, кто такой этот ваш деятель... я не помню, как его зовут... пожалуйста, пусть меня больше про него не спрашивают.

- Забудем об этом, - вмешался Балансиров. - К Лондону мы вернемся потом. Говорите по существу дела - про дураков и пьяниц.

- Хорошо, - быстро согласился инопланетянин.

Не сводя глаза с манипуляторов, он начал рассказывать. На второй минуте его признаний Медор Медовик забыл про манипуляторы и скрестил шприцы и ножи на манер живых пальцев. Балансиров снял колпак и промокнул высокий, но узкий лоб, покрывшийся испариной. Он бросил взгляд на стрелки, которые радостно прыгали, показывая, что показания записываются.

...Часом позже Медор и Балансиров снова стояли перед запертой дверью, но уже отвернувшись от нее. Из-за двери неслось отчаянное, смертное бульканье, издававшееся переговорным устройством. Уходя, Медовик отключил переводчика и перевел манипуляторы в автономный режим.

Балансиров держал в руках листы с распечатанными показаниями.

Майор посмотрел под ноги, увидел там свой окурок. Снял со стены телефонную трубку:

- Выясните, кто прибирает в следственном отсеке. Мерзавец пойдет под суд, но для начала отправьте его в кадры.

Глава 3

Петр Клутыч прилег на диван и приложился ухом к стене. Действительно: он не услышал привычного Кашля.

Кашель все время бывал чем-то занят: играл на баяне, слушал телевизор, гремел посудой, булькал под душем. Выпивши - случалось, кричал. Иногда на рассвете он будил Петра Клутыча пронзительным воплем, бессознательно подражая сельскому петуху.

Дважды получалось, что Петр Клутыч выбегал, в чем был, на лестницу, стучался в дверь. Кашель отворял ему; маячил в проеме, держась за грудь и щурясь на бессердечный свет.

Теперь наступила тишина. О прежнем Кашле напоминала лишь змеистая трещина, бежавшая по стене от потолка до плинтуса. Между запоями Кашель делался деловитым и домовитым: ладил полочки, прочищал трубы. Петр Клутыч сдерживал себя и прощал ему встречное алкогольное бурение.

И вот Кашель сгинул. При мысли об этом Петр Клутыч не то что простил ему трещину, но даже - неожиданно для себя - дал течь. На глаза навернулись грустные слезы. Он никак не предполагал, что Кашель занимал в его жизни такое важное место. Он рассматривал трещину с собачьей тоской, далекой от сытой и подлой сентиментальности.

Петр Клутыч был нескладный, одинокий, молодой еще человек сорока девяти лет. Он разгуливал в либерально-демократическом картузе; его только что уволили из метро. Он и в сберкассу пошел, думая там подкормиться скудными сбережениями. Его уволили за то, что месяц назад, выпив пива с ныне исчезнувшим Кашлем, он сел в кабину машинистом, замечтался и прозевал светофор.

Поэтому Петр Клутыч остался без работы, а теперь и без товарища, совсем один.

Заняться ему было нечем.

- Ты, Петр Клутыч, дурак, - нарочно говорили ему недавние сослуживцы, соединяя в словах унижение с юмористическим возвышением.

Ему же казалось, что это, пожалуй, правда, и не хватает малости, чтобы ее осознать. Он и грамоте обучался, читая по складам бранное слово из трех букв, нацарапанное гвоздиком на его двери.

Петр Клутыч миролюбиво улыбался в ответ, пожимал плечами, не спорил.

И когда выгоняли, тоже не возражал. Разве только проехался по знакомым станциям. На одной развернулся косметический ремонт: каменный Пушкин, за которым выстроились строительные козлы, был похож на прораба, присевшего перекурить. На другой Петр Клутыч вздохнул, любуясь скульптурной группой: толпа людей славила труд, а сзади, нехотя соблюдая правило перспективы, стоял, как скромный павлин, небольшой Ленин. Он утешился мыслью, что сумеет и дальше любоваться славным трудом, будучи простым пассажиром. Ездить ему было некуда, но Петр Клутыч не загадывал дальше хода вперед. Он и хода-то не загадывал.

Его мысли, похожие на разрозненные печальные аккорды, вернулись к соседу. Надо поговорить с другими жильцами, решил Петр Клутыч. У них, наверное, уже побывала милиция. И они с удовольствием поговорят если не о Кашле, то хотя бы о милиционерах.

Он вышел из квартиры прямо в тапочках, мельком взглянул на опечатанную дверь Кашля и подошел к тринадцатой. Позвонил, долго ждал, но никто не ответил. Тогда Петр Клутыч позвонил в четырнадцатую квартиру, и вышел Висюн в майке. Грузный Висюн что-то жевал - вероятно, яичницу. Глаза у Висюна были круглые и выпуклые.

- Насчет соседа? - сразу догадался Висюн. - Это я ментов вызвал.

- Почему? - машинально спросил Петр Клутыч. Но мог бы и не спрашивать, потому что вопрос не подкрепился мыслью. Ему не пришло в голову, что четырех дней отсутствия слишком мало для Кашля, который, как сказала бы любая милиция, обязательно вернется. Поспит у кого-нибудь, погостит еще и придет домой.

- Я сказал, что пахнет трупом, - сказал Висюн, удовлетворенно перетаптываясь. - Так и тянет из-под дверей.

Петр Клутыч понимающе закивал, вернулся к двенадцатой квартире, принюхался.

- Пахнет, как всегда, - пожал он плечами.

- Ну да, это до меня только потом дошло, - согласился Висюн. - Мы-то привычные. А менты сразу стали ломать. У них появились подозрения.

Петр Клутыч кивнул опять, на сей раз - сочувственно.

- Они, понятно, обозлились, когда никого не нашли, - доверительно признался Висюн. - Ну, а мое дело - сторона.

Новый вопрос вертелся и никак не складывался в голове Петра Клутыча. Наконец, сложился: удивительно, но это был тот же самый вопрос, только чуть иначе сформулированный:

- Зачем же ты их вызвал?

Висюн сделал деловое лицо:

- Он мне полтинник должен. Пусть, думаю, хоть поищут, а то дождешься его.

- Ловко! - Петр Клутыч даже улыбнулся, завидуя чужому уму.

- Я, вообще-то, по-настоящему решил, что пахнет плохо, - признался Висюн. - Про полтинник я только сейчас догадался.

- Ты же сам говоришь, что привычный...

- Мало ли... Вышел спросонок, постоял, подышал... Эге, думаю!

- Короче, ты ничего не знаешь, - подытожил Петр Клутыч.

Висюн и вправду не знал, но поговорить хотелось.

- Хороший был человек, - сказал он похоронным голосом. - Жизнелюб. Джентльмен, - он скроил гримасу мученика. - Подавал женщине не только руку, но и хер, и стакан.

Тут же, припомнив осмотр квартиры следствием, Висюн горестно скривился:

- Фигуру смотрели. Что это такое, спрашивают. Кого это здесь убили?

Петр Клутыч сперва не понял, о чем тот говорит, но потом догадался. Кашель постоянно жаловался на домового. Петр Клутыч посоветовал ему нарисовать какую-нибудь магическую фигуру. И Кашель, вооружившись мелком от тараканов, изобразил на полу самого домового, как он себе его представлял. Силуэт. Его рукой водило подсознание, где прочно засели кадры из фильмов про убийства, где после выноса тела на полу остается печальный следственный контур.

Теперь стало ясно, почему человек в черном держался так неприветливо. Магический контур показался ему насмешкой.

Вдруг под окно приехало что-то страшное и занялось делом. Лестничная площадка наполнилась адским грохотом, и продолжение разговора стало невозможным. Соседи разошлись по своим скучным норам; Петр Клутыч лег полежать. Однако не лежалось: в голову лезли куцые мысли. С улицы несся шум, разлагавшийся на канонаду отбойного молотка, рев компрессора и чавканье говнососки. Петр Клутыч застегнулся в куртку и отправился погулять.

У ворот, приглашавших проследовать в парк отдыха и гуляний, работало платное караоке.

Аттракцион собрал длинную очередь. Желающие выстраивались в мрачную цепь и ждали с ненавистью к тому, кто уже дорвался до караоке и пел. Они мечтали, чтобы у поющего что-нибудь испортилось, сломалось, заело; чтобы он подавился и провалился, чтобы он спел поскорее, чтобы не задерживал других намеревающихся петь. Певец же, получив микрофон, забывал о своем недавнем недовольстве и самозабвенно хрипел популярное; если умел, то и пританцовывал популярное.

Петр Клутыч, которому до микрофона было еще долго ждать, желал поющим смерти.

Массовик отмахивал ритм и натужно улыбался. Но кроме него никто не веселился. Всем хотелось побыстрее исполнить песню.

- Сколько же идиотов, - заметил какой-то прохожий.

Его проводили слабым ропотом. Чей-то голос из очереди назидательно заметил:

- Без уда не вытянешь рыбку никуда.

Петр Клутыч, чтобы отвлечься, начал решать философский вопрос: приносит ли слепня ветром или уносит его? Потом огорченно припомнил, как сослуживцы отстригли его от коллективной фотографии и наорали.

Когда, наконец, подошла его очередь петь, Петр Клутыч осведомился:

- У вас нету песни "На пыльных тропинках далеких планет?"

- К сожалению, нет! - бодро крикнул массовик, веселясь из последних сил.

- А этой... "Мы, дети галактики"?

- И этой нет!

Петра Клутыча почему-то тянуло на космический репертуар. Но ничего из песен, которые ему срочно захотелось исполнить, не нашлось. Не было даже "Земли в иллюминаторе".

Поэтому Петру Клутычу пришлось довольствоваться современностью.

Он тяжело заплясал и принялся кричать в микрофон:

- Я буду вместо! вместо! вместо неё!.... Твоя невеста! Честно! Честное ё!....

Лицо его нисколько не оживилось. Угрюмая очередь изнемогала от нетерпения. Ей тоже хотелось спеть про невесту, а Петр Клутыч занимал время и пространство.

Машины летели, люди шли; никто не обращал внимания на старания Петра Клутыча.

- Твоя невеста! Честно! Честное ё!....

Глава 4

Могло показаться, что помещение для допроса предателей человечества, пятой колонны, совершенно не отличается от следственного изолятора для звездоплавателей.

После внимательного осмотра впечатление сохранялось.

И все же здесь было гадостнее.

Совсем необязательные царапины на лабораторном столе. Слабый запах табака, гуталина и ружейной смазки. Эхо проклятий на родном языке, впечатавшееся в стерильные стены. Слабое, но отчетливое жужжание продолговатых ламп.

Балансиров распорядился выключить освещение, чтобы вместе с Медовиком погрузиться во тьму. Помещение за стеклом, как и на первом допросе, заливал ослепительный свет. Медор Медовик сидел, положа руку на пухлую папку; надковыривал картон, пробирался внутрь, трещал листами.

- Давайте сюда этого декабриста, - сказал он нетерпеливо.

Балансиров потянулся к микрофону - точно такому, как в первом боксе. Он снова чувствовал себя неуютно, хотя допрашивать предстояло своего, двуногого и двуглазого. У него не могло быть неизвестных науке микробов, требующих усиленной защиты. Зато могли быть микробы известные, требовавшие защиты еще более усиленной. Медор Медовик не раз прибегал к биологическому воздействию на упрямцев. Подземные микробиологи работали без выходных, а герметичные двери и толстые стекла защищали не только от космических спор.

В полу разверзлась дыра; бокс принял очередной стул, но сидевший на нем не был, в отличие от незваного пилота, прикручен к сиденью и спинке. Рыхлому, изнеженному мужчине, одетому в больничную пижаму, хватило древних кандалов, каких давно не выпускают. Но ему недоставало колодок и рваных ноздрей.

Балансиров замечтался, вспоминая, как они брали этого предателя. Ночь! Переполненная луна придвигается все ближе, ибо интересуется космическими делами; космические дела вот-вот развернутся на Бежином лугу. Но луг осквернен, он пылает посадочными сигнальными кострами. Делегация отщепенцев размахивает факелами; нынешний пленник Балансирова прочищает горло, готовясь к сепаратным переговорам с нечистой силой. Нечистая сила летает над родиной, над ее просторными полями, чтобы, по завершении переговоров, топтать. Черные крылья отодвинулись в прошлое: над лугом зависает серебристое брюхо. И вдруг: лязг! грохот! Урчание моторов! Из окрестных лесов выдвигаются боевые машины. Брюхо взмывает в небо, но поздно: залп! еще один залп! Небо расчерчивается лазерной паутиной. На перетрусившую делегацию падает обычная, позорная сеть. К орущему клубку спешат, размахивая хоботами, грозные силы химического реагирования...

- Ну что же, Эренвейн, - голос Медора Медовика пробудил Балансирова. Реконструкция героизма пресеклась. - Рассказывайте, как вы крали людей. Похищали граждан. Договаривались с врагами человечества.

Ответа не было.

Медор потянулся и зевнул, показывая, что абсолютно спокоен и уверен в успехе.

- Вы знаете, Эренвейн, сколько людей пропадает без вести ежегодно? Десятки тысяч.

- И всех я похитил, - попытался съязвить Эренвейн. Балансиров удивленно присмотрелся: нет, все в порядке, его трясет, только очень мелко и сразу не разобрать.

- Будет вам паясничать, - укоризненно молвил майор. - Мы же понимаем, что не всех. Достаточно одного. Слезинки ребенка. Вы читали у Достоевского о слезинке ребенка? - зазвенел Медовик.

- Мы не трогали детей, - сказал Эренвейн.

- Не придуривайтесь. Вы отбирали у них мам и пап.

- Это и без нас делали. Тех мам и пап, о которых вы печетесь, отбирали по решению суда. И дети радовались. Это были пьяницы.

- С чужого голоса поете, - Балансиров сделал Эренвейну замечание.

- Вы забрали много непьющих, - напомнил Медор Медовик. - Якобы дураков. У них тоже были дети.

- Их тоже заберут, когда вырастут. Раз такие родители. И что в этом плохого, если разобраться? Вы же автоматы, вы не рассуждаете. А французы, например, открыли, что человеческий глаз воспринимает всего один процент материальной вселенной. Один! - Эренвейн сострадательно и нахально поднял палец, сочувствуя глазам Балансирова и Медовика. - Между тем, космос на 73 процента заполнен пока неразъясненной черной энергией, которую как раз и не видно, а в ней самая суть. Но вам же до этого нет дела, вам бы только вязать свободную мысль.

Балансиров с Медовиком переглянулись.

- Что тут скажешь? - притворно удивился Балансиров. - Вот если, допустим, человек увидит не один, а два процента - что будет? Он мигом слетит с катушек. В белой горячке, небось, добавляются какие-то сотые доли, и ничего хорошего.

- А если явится Божья Матерь или Неопалимая Купина - это сколько еще получится? с учетом неизменности остального ландшафта? - Медор, подыгрывая, театрально взялся за сердце.

Эренвейн презрительно и негодующе отвернулся.

- А знаете, что мы сделаем? - улыбнулся Медор, снял очки и начал протирать их чепчиком, который тоже снял. - Мы оставим вас без коры. Есть хорошие лекарства, электричество... И отдадим вашим космическим друзьям.

С Эренвейна слетела наглость. Она и прежде давалась ему не без труда.

- Партия потребует думского расследования, - предупредил он.

- Пусть требует. С какой-нибудь звезды. Ваша продажная партия, ненавидящая народ и страну, отправится следом за вами.

- Вам не позволят, - всем своим подлым сердцем Эренвейн надеялся, что его берут на испуг.

- Думайте, как хотите, - отозвался Медовик, легко прочитавший эти простенькие мысли. - Мы не спросим позволения. Мы организуем проверку вашей финансовой деятельности. Там, собственно, и проверять нечего: приходи, да забирай в кутузку. Народ одобрит. Он сыт по горло вашей импортной демократией.

- Хорошо, - изнеженный мужчина опустил голову. - Чего вы хотите от меня? Я выполнял партийное поручение. Я рядовой функционер. Мне приказали встретить гостей и передать им пакет...

- Пакет давно у нас, - махнул рукой Медовик. - В нем списки. Ни в чем не повинных граждан, которых вы причислили к дуракам и пьяницам. Они совпадают с нашими, только короче. Вам известно, что все дураки у нас переписаны?

- Тогда чего вы от меня хотите?

- Вы слишком бодро изъясняетесь, - недовольно поморщился Балансиров. - Товарищ майор, разрешите наложить взыскание на службу предварительной подготовки? Смотрите: он ерепенится, чего-то квакает, поминает всуе государственные структуры... А должен был рыдать и молить о прощении.

- Наложите взыскание, - согласился Медор. - Итак, - обратился он к Эренвейну, - нам нужны имена других предателей. Партийных соратников можете не называть. На них давно заведены уголовные дела. Рядовые граждане? Деятели искусства, науки? Иностранные подданные?

С этими словами Медовик, будто спохватившись, сунул руки в нарукавники. Манипуляторы коротко взвыли и растопырили пальцы.

- Не бойтесь, - подбодрил он задержанного. - Мы защитим вас от гнева ваших заоблачных хозяев. Не такие они грозные. Раскалываются, как все разумные существа. - Он кивнул на папку с листами. - У меня здесь распечатка показаний одного из пилотов. Вся философия, вся идеология, цели и задачи. Нам не хватает технических подробностей.

Эренвейн, видный оппозиционер, чье сытое лицо не сходило с телеэкрана, болезненно глотнул, завороженно следя за червеобразными движениями металлических пальцев.

- Ну же, - нетерпеливо повторил Медовик. - Мы ждем. У вас есть осведомители, наводчики. Есть агентура среди сатириков, журналистов, врачей.

- Я не помню поименно, - хрипло сказал Эренвейн.

- Еще бы вам помнить такую ораву, - участливо отозвался тот. - Скажите, где у вас хранится подобная информация - и дело в шляпе.

Эренвейн раскрыл было рот, но запнулся.

- Я хотел уточнить, - выдавил он упавшим голосом. - Ваши угрозы... про звезду... нет, в лекарства и электричество я верю, но про звезду... это своеобразная шутка, правда?

- Шутка, - кивнул Медовик.

- Звезды необитаемы, - наставительно пояснил Балансиров. - Мы имели в виду планету.

Он придвинулся к Медовику и прошептал ему на ухо:

- Все-таки либералы - публика вежливая и сдержанная. Вот когда кому-то из наших прищемят почвенные Корни резными воротами, так сразу выходят тридцать три богатыря, вращая глазами....

Глава 5

Посреди ночи Петр Клутыч открыл глаза.

На часах было три.

В комнату кто-то пришел. Теперь Петр Клутыч был совершенно убежден, что не спит. Прекраснодушные игрища с полуснами и полуявью закончились, действительность победила. Он проснулся настолько, что даже сумел подумать, не Кашель ли здесь. За последние несколько дней ему не однажды казалось, что еще немного - и сосед постучится, а странное, зловещее дело перестанет существовать.

Может быть, Кашель все время прятался рядом, в квартире Петра Клутыча. Может быть, ему досадили черти, и он каким-то бесом просочился под диван или в кладовку. И спал там, набираясь сил, несколько суток.

Но Кашель не появился.

Вместо него перед Петром Клутычем возник расплывчатый силуэт. У него не было ничего общего с прежним гостем, но Петр Клутыч странным образом сообразил, что он из той же компании. И еще он понимал, что этому чудищу нельзя ничего, ничегошеньки сделать. В кухне у Петра Клутыча лежал хлебный нож, да только он знал откуда-то, что ножом его не убить. И застрелить невозможно, и забить кулаком не удастся. Потому что, как чувствовал Петр Клутыч нутром землянина, самого существа в комнате нет. Есть, грубо говоря, его образ, но это вовсе не значило, что опасность настолько же призрачна. Образ явился откуда-то, и Петр Клутыч запросто может отправиться куда-то.

Более того: он знал теперь, что именно этого и хочет существо.

Чтобы он пошел с ним.

Образ сгущался и наливался зеленью. Уже различались расширенные, невыразительные глаза, числом три штуки. Худые четырехпалые конечности. Округлый маленький рот трубочкой. Рахитичная грудь, скользкие болотные ребра, перепончатые ступни.

"Хоть бы петух запел", - в отчаянии подумал Петр Клутыч.

Существо приняло знакомую позу: голова повернута, смотрит в угол, да не в напольный, а в потолочный. Но только двумя глазами, а третий внимательно изучает Петра Клутыча. В запомнившуюся ночь тот просто не заметил этого третьего глаза, или тот не проявился, или не распахнулся - вот откуда взялось ощущение пристального, но неестественного, взгляда. Или нет: Петр Клутыч вцепился в простыни. Глаз плавал. Он путешествовал вкруг черепа, напоминавшего формой примитивное сердечко, которому не хватало любовной стрелы - ах, как бы такая стрела пригодилась, как бы она была к месту...

"Что тебе, брат, до этого места?" - в черепе Петра Клутыча заскрипел бесцветный вопрос. Тот выпустил простыни и взялся за голову. Руки натолкнулись на непривычно гладкую кожу: Петр Клутыч, хоть и был достаточно молод, носил паричок, который снимал на ночь.

Сейчас паричок лежал на стуле, подле постели.

Без паричка Петр Клутыч был абсолютно лыс, не считая височков. Лет десять назад, когда ему отказала в ответном чувстве любимая женщина, у него выпали все волосы.

Пришлось купить мышиного цвета паричок.

"Ступай за мной, брат, к другим братьям, - настаивал голос. Глазастое существо предпочитало не говорить, как говорят нормальные и цивилизованные субъекты. Для усиления эффекта оно пользовалось телепатической волной. - Твои братья у нас".

- У меня нет братьев, - твердо сказал Петр Клутыч.

"У тебя много братьев", - возразил пришелец.

- Я был один в семье, - настаивал тот. Очевидное заблуждение гостя вселило в него некоторую уверенность.

Существо на секунду притормозило и прикрыло неугомонное око.

"Дорогой мой человек", - сказало существо. Петр Клутыч очень не любил такого обращения. Оно звучало неестественно, и за ним, по его опыту, всегда следовала какая-то подлость. Достаточно услышать и выждать: глядишь - перед тобой, оказывается, и в самом деле не то инопланетянин, не то свинья.

"Такие, как ты, нужны твоим братьям, - заявил пришелец, подумав. - Они уже начали строить новую жизнь. Они ни от кого не зависят и все решают своим... - Пришелец снова помедлил, собравшись было сказать "умом", но в последний момент заменил это слово на "рассудок". - Рассудком. Они частно предпринимают и вынимают барыш".

Петр Клутыч вспомнил недавнее караоке. И человека в цветастой рубахе, певшего песню "Не нужен нам берег турецкий", которая очень нравилась Петру Клутычу. Спеть ее самостоятельно, прямо сейчас, он не отважился.

"У твоих братьев равные возможности, - втолковывал голос. - Они трудятся честным трудом и будут счастливы. Сейчас мы отправимся к ним".

Петр Клутыч вдруг похолодел, догадавшись, что Кашель - у братьев.

Эта мысль положила диспуту конец.

Во-первых, если эти палачи справились с Кашлем, то сопротивляться бесполезно. Кашля, бывало, вязали сразу две медицинские бригады - и ничего. Во-вторых, Кашлю будет, как-никак, веселее, когда с ним рядом обозначится земеля и даже сверх земели: сосед.

Петр Клутыч, борясь с ужасом, покорно сел в постели, взял паричок и надел его.

"Кто ты такой?" - проскрипело в голове.

- Петр, - растерянно объяснил Петр Клутыч.

"Где дурак?" - инопланетянин, не двигаясь, задал следующий вопрос.

Тут бы Петру Клутычу и догадаться, что он имеет дело не просто с образом, спроецированным в его конуру, но с образом робота, который не в состоянии переварить мгновенное изменение внешности. Он не догадался, но действовал правильно.

- Дураков нет, - он, отвечая, не вдавался в смысл ответа: просто ляпнул готовую, заученную конструкцию.

Образ, не видя более никакого сходства с заданным объектом, начал расползаться. Там, где он стоял, возникла неприятная вертикальная щель с неровными краями. По сознанию Петра Клутыча прогулялись смутные анатомические ассоциации.

"Туда тебе и дорога", - подумал Петр Клутыч, клацая зубами.

Существо бесшумно втянулось в щель, служившую, как ему позднее растолковали, коридором между мирами.

Тогда он спрыгнул на пол и босиком побежал к выключателю. Комнату озарил домашний свет.

О довершении сна не могло быть и речи. Петр Клутыч решил, что остаток ночи он просидит, забившись в угол и закрывшись руками. Одеяло над головой его чем-то не устраивало. Но он не сумел высидеть и минуты. Хотя ему было очень страшно выходить на улицу, он пересилил себя, наспех оделся и вышел. И там, снаружи, предпринял действия, которые, вернись ночной гость, преобразили бы Петра Клутыча в еще более лакомую приманку.

Петр Клутыч купил себе выпить, выпил, но ему не особенно полегчало.

Очень быстро, несмотря на ранний - или поздний, как угодно - час, нашлись какие-то сопровождающие доброжелатели. Они доставили Петра Клутыча в реанимационное отделение ближайшего ресторана.

Таким образом, он окопался в круглосуточном ресторане "Государь" и постепенно, в мыслях, с тяжелым возбуждением, отождествлялся с прототипом вывески.

Через час, когда сделалось почти хорошо, его вышвырнули за дверь; содрали предварительно паричок и, торжествуя, выпинали эту вещь следом. За несдержанность и развязное поведение в зале.

Он и пукнуть-то хотел для завершения чувства внутренней гармонии, для полной в ней уверенности: так все складывалось ладно, один к одному, что машинальное устранение несовершенства, мелкой потребности, явилось бы скромной точкой в акте сотворения мирного микрокосмоса. Но вышло громко, и микрокосмос взорвался, рождая неуправляемые, как кометы, последствия.

- Что у вас тут? - лениво спросил какой-то милиционер. Уже было утро. Он спешил на работу, шел пешком, да остановился посмотреть на расправу.

- А! - дернул плечом пожилой охранник, нарядившийся в специальное назначение. - Пьяница и дурак.

Милиционер проводил испытующим взглядом Петра Клутыча, который шатаясь и придерживая пыльный паричок, озабоченно ковылял домой.

Глава 6

- Ну, и как тебе эта история? С пьяницами и с дураками?

Балансиров придвинул к себе бумаги, будто желал ими вооружиться, заглянуть в них, найти достойный ответ. Но это было ненужное действие, листать протоколы было ни к чему. И сам вопрос был ни к чему, и отвечать на него по-военному четко - тоже необязательно.

Они с Медором давно сработались, и каждый отлично знал, что на уме у другого.

- Будем выводить из-под удара, - пожал плечами Балансиров.

Аналитическая записка, лежавшая в папке первым листом, содержала в себе резюмированные выводы по результатам допроса инопланетян и земных коллаборационистов, осмотра инопланетного корабля, изучения инопланетной и земной документации, а также медицинского вскрытия всех заинтересованных лиц. Для изложения сути дела хватило страницы; суть излагалась под единственно возможным заголовком, в котором учитывалась эта самая суть, само дело, давалась его косвенная оценка в виде частного определения, намечалась стратегия действий, отражался кругозор и направленность воображения составителей. Он звучал так: "Протоколы звездных мудрецов".

В этой записке Медор Медовик обвел самое главное красным карандашом. Внимание карандаша привлекли следующие строки:

"...По собственному признанию бортинженера, вторжение происходит из параллельного космоса, существующего в состоянии неуправляемого хаоса. Главной задачей агрессоров является расширение жизненного пространства путем наведения беспорядка в нашей материальной вселенной. Согласно религиозной идеологии, принятой на вооружение в хаотическом космосе, сила, известная нам под названием "бог", не принимает участия в управлении параллельным миром пришельцев. На вопрос, как такое возможно, бортинженер ответил, что бог, если он абсолютен и может все, способен и вовсе не существовать; кроме того, он сразу же выполняет, что может, и поэтому перестал контролировать так называемый хаотический космос. Расширение жизненного пространства требует, чтобы известная, родная для человека вселенная тоже была выведена из-под божественного контроля. Отдавая себе отчет в том, что в нашем мире все прочно взаимосвязано и пропитано высшей волей, захватчики приняли решение изымать важнейшие иррациональные узлы, на которых держится система управления. По их расчету, добровольный (последнее слово было выделено маркером) переход физических лиц, которые служат этими узлами, в независимую область хаоса, приведет к необратимым изменениям. Создатель не станет противодействовать их свободной воле и последующему хаосу. Наши миры, между которыми на сегодняшний день существуют лишь отдельные щели, сольются и станут одним неконтролируемым метафизическим образованием. Специфика происходящего зависит от качественных и количественных характеристик узлов. Как заметил подследственный, можно изъять целую страну или даже планету, однако в силу того, что "божьим промыслом" в нашей вселенной пронизано и взаимосвязано все, от звезд до кашля, образовавшаяся пустота сразу затянется. Поэтому неприятель сделал ставку на покровительство, которое высшая сила оказывает элементам, определяемым здесь как пьяницы и дураки, каковой случай отражен в народном фольклоре. Народная молва гласит, что они охраняются богом. Он их не любит, но хранит, из чего вытекает, что и те, и другие ему нужны. Пришельцы из хаоса искушают и похищают означенных лиц не только на Земле, но и в других планетных системах. Пленный бортинженер цинично заявил следующее: "Вам, землянам, было бы любопытно взглянуть на некоторые формы жизни, которые мало того что диковинны для вашего глаза, но еще и поражены идиотизмом". Кроме того, повсюду, где планируется вторжение, неприятель, ища содействия своим планам, вступает в контакт с анархическими элементами, соблазняя их освобождением из-под высшего гнета. Вражеская пропаганда обещает так называемым демократическим силам поголовный выход из-под божественного контроля, переход в новое измерение и существование в виде разрозненных конгломератов цивилизованного бытия. По словам агрессоров, наш мир в этом случае перестанет зависеть от коммунальных сбоев, случившихся в соседней галактике, и от капризной воли единого центра..."

Медор Медовик всыпал в чашечку с кофе добрую порцию сахара.

- Меня совершенно не устраивает мистический компонент, - проворчал он. - Я военный и привык подчиняться законам вселенной.

- Так и должно быть, - Балансиров дернул себя за нос. - Наше дело - защитить эти законы, когда на них замахиваются. Меня-то не очень смущает мистика. У нас ведь, благодаря таким законам, ее и нет. И не будет, если возьмемся за дело с толком. Потому что речь идет об абсурде. Но абсурд совершенно реален и жестко задан, хотя бы в своих нестыкующихся составляющих. Выживание в абсурде - абсурдно, а потому неизбежно. И дело наше - правое...

- Ну да, разумеется. Но все равно - эти ссылки на высший контроль... якобы можно уйти из-под него...

- А я на вашем месте подумал бы, - возразил Балансиров. - Мы с вами, понятно, останемся здесь... а там - может быть, там удастся развернуть что-нибудь вроде наших оффшоров... деньги перевести, детей отправить учиться? Не смотрели на проблему с этой точки зрения?

- Не смотрел, - насупился Медовик. - Куда учиться? К этим? Ты сам-то отправишь своих?

- Кто знает... - задумчиво сказал Балансиров.

- Ну, подумаем, - решительно хлопнул по столу Медор. - А пока придется объединять подзащитных. Помнишь, была такая песня? "Возьмемся за руки друзья, чтоб не пропасть по одиночке". Для дураков. Они ее сами и пели.

Балансиров поерзал в государственном кресле.

- Не загонять же их в лагеря?

- Кого? Дураков и пьяниц? Зачем же сразу в лагеря - ты опять за свое...

- А как их иначе объединить? Где они возьмутся за руки? Школу открыть для них? Приют?

- И лагерей не хватит, - не слушал его майор. - И времена не те.

- Те времена, - шепнул Балансиров. - Те самые, товарищ майор.

- Опять ты меня не понял. Зачем нам столько рабов? Заводы поднимать? Каналы копать? Это уже нерентабельно, поезд ушел. Надо браться за тонкие технологии, а тут понадобятся другие методы...

- Заводы подправить тоже не грех...

Медор Медовик вылез из-за стола совещаний, прошелся вокруг. Он глядел себе под ноги, стараясь заглянуть за полный живот - что там, за ним? или под ним? в общем, дальше и ниже? Правая рука рывками бросалась вперед, как будто Медовик кого-то бил. Но он всего лишь поддался личному караоке, заработавшему в мозгу: "Пока мы... едины... мы непобедимы. Пока мы... едины... мы непобедимы".

- Надо связаться с медицинскими технологами, - сказал он, очнувшись от эманаций Фиделя и Че Гевары. - Помнишь, они докладывали насчет машинки?

- Познавательной? - сообразил Балансиров.

- Ее самой. Массы не станут объединяться, если мы не повысим их сознательность.

Врачебно-эксплуатационный отдел недавно похвалялся новым устройством, которое давало возможность ненадолго расстаться с собственным телом и посмотреть на себя со стороны. Это происходило не буквально, но в составе гипнотехнического выверта.

Балансиров хрустнул пальцами.

- А если они поумнеют после самопознания? Дураки и пьяницы нам самим пригодятся.

- Никогда ты не будешь майором, капитан, - жалостливо пообещал Медор Медовик.

- Что-то вас нынче на бардов тянет.

- Знаешь, сколько я их переслушал? И перевидал вживую? И вмертвую?

Балансиров уважительно засопел.

- Не поумнеют, - Медовик, наминая себе густые бока, становился на цыпочки и опускался на пятки. Со стены таращился голодный портрет железной выдержки. - Нельзя переделать дурака в умного. Наоборот - пожалуйста, вообще без машинок. Зато уже стало возможно заставить дурака понять, что он - дурак.

- Из чего он сделает дурацкие выводы, - подхватил Балансиров, и майор закивал:

- Сделает, но мы ему не позволим. Мы сами подскажем выводы.

- Не понимаю, - сказал тот. - Зачем нам их понимание? Это опасно.

- Ничего подобного. Я же специально подчеркнул: "добровольный переход физических лиц". Добровольный! Как ты думаешь, кто пойдет добровольно, если будет знать, что набирают одних дураков? Даже дурак пошлет их к черту. И будет прав. Пришельцы сулят дуракам хорошее, но тем везде придется плохо. Сила агрессора в том, что дураки не признаются себе в глупости. Это, они думают, не про меня. Это, наверное, других дураков забирают, но я-то умный. Мы это исправим, и они будут думать как надо. Правильно оценивать ситуацию.

- Теперь понимаю. А вы не боитесь, что дурак озлится?

- Да, он озлится. Да, он расстроится. Но мы вмешаемся, и друзья возьмутся за руки. Мы объединим их в общественную силу с единым сознанием. Мы напомним им, что они тоже граждане, что у них есть права. Например, право выбирать и быть избранными. Да они и без того избранные, самим богом. Куда уж больше! Им позволено отстаивать свои интересы на самом высоком уровне. Вот этим они - наполнившись самосознанием, сплотившиеся, - Медовик тяжело уперся ладонями в сукно, - этим они и начнут заниматься. Иначе их растаскают поштучно.

Медовик почесал в затылке.

- Я ведь соврал пилоту, когда сказал, что все дураки у нас переписаны, - сказал он доверительно. - Многие, но не все. Ты, капитан, создашь оперативную группу по их активному выявлению и взятию на учет. Работай многими бригадами, а бригады набирай из уже обработанных дураков. Пирамида, смекаешь? Своих ресурсов нам не хватит. Фиксируй сначала самых отъявленных. Работа предстоит неимоверная, но глаза страшатся, а руки делают. И ноги делают.

Балансирову пришла в голову блестящая мысль:

- Может быть, под флагом диспансеризации? Явятся прямиком в кабинет! А там уже машинка жужжит.

Медор отступил и смерил его оценивающим взглядом:

- Все-таки ты не зря получаешь жалованье. Скоро и дырочку вертеть! Мне, - уточнил он. - Конечно! Кто же у нас еще потянется на диспансеризацию? Самый контингент и потянется!...

- Вот только что мы им скажем после машинки? Про бога?

- Найдем, что сказать, - сурово сказал Медовик. - И про бога. И про остальное. Кино покажем! Документальное. Как их, баранов, ведут строем в тарелку! Как в щели утягивают! Дадим послушать, какие вопли оттуда потом несутся, после обещанной сладкой жизни - все, все записано! И как тарелка горела - записано! И как инопланетянин горел! И как этот Эренвейн горел!

Быть очевидцем столь впечатляющих и драматических событий нелегко даже майору, и Балансиров не стал указывать на разницу в причинах, по которым вопили похищенные и горел Эренвейн.

Медор Медовик присел. Он промокнул ярость платком и начал медленно превращаться в прежнего, доброго толстяка, отца и дядю неустановленных лиц.

- Значит, оперативные группы, - подытожил он уже спокойнее. - Направишь людей в поликлиники, школы, вузы, на собрания. Фиксируй всех, кто ходит на юмористические концерты, на массовые сеансы к колдунам. Пусть твои соколы покатаются в транспорте. Они там очень многих возьмут на карандаш.

Балансиров ничего не записывал, такие записи запрещались. Он запоминал.

- Это колоссальная работа, - предупредил он озабоченно.

- Ничего. Для начала обработаем тех, кто уже значится в списках, а там и твои подтянутся. Начинаем с тоненькой струйки. На первых порах нам вполне хватит одного кабинета. В первом потоке назначим лидера. Потом развернемся, организуем повсюду первичные ячейки... Объясним опасность, понесем ее в массы... Возникнут дружины, домовые комитеты...

- А может быть, не нужно их объединять? Поводим машинкой - и гуляй под подписку о невылете. Осведомлен и предупрежден. Вроде прививки.

- Во-первых, это жестоко, - заметил Медор. - Живет себе человек, и вдруг узнает про себя такие вещи. Во-вторых, у тебя нет чувства перспективы. Настанет время, когда их научатся умыкать силком. А они - уже целая партия. Или армия. Ну-ка, подступись? Исчезновение целой, скажем, фракции - это не шутка! А нашим гостям шумиха ни к чему. Это только нам можно. И потом: они могут как-нибудь перестроить свои параметры на умных. Умных начнут хватать.

- А умные-то им зачем? И богу их не жалко. Не вижу смысла.

- Умный человек тоже нигде не будет лишним. Распробуют и войдут во вкус. Но мы их переиграем на ход вперед. Понадобится общественная сила для понижения в обществе накала ума... В целом, понимаешь? Опять же и перед богом отличимся. Укрепим свои позиции. Изольется любовь или не знаю там, что; явится кто-нибудь...на небе или в церкве...

- Ну, ясно, - Балансиров не стал продолжать.

- Ясно, что ничего не ясно, - строго поправил его Медор. - Не надо передо мной темнить. Мне самому не все понятно. Кроме одного: не сидеть на месте и заниматься своим делом. Вот что главное. Каждый должен не сидеть на месте и заниматься своим делом. Или, в крайнем случае, сидеть на месте и заниматься делом чужим.

Глава 7

Балансиров довольно легко вышел на Петра Клутыча. Ведь тот работал в метро. А метро и все, что с ним связано, всегда находилось под особым контролем у службы, в которой участвовал Балансиров. И если кто-то в это не верит, он может не ждать приглашения и попроситься к Балансирову в список людей, рискующих быть обманутыми и похищенными. Итак, Балансиров, памятуя о том, что из всех искусств для него самое главное - метро, назначил список его работников приоритетным. Он ознакомился с личными делами и мгновенно узнал, за что и при каких обстоятельствах уволили Петра Клутыча

Тот доедал яичницу, когда зазвонил телефон.

Он ел яичницу не потому, что так уж остро желал съесть именно ее, а просто вспомнил Висюна, и Висюн, не допрыгивая до высших слоев сознания, слился с людьми вообще, которые питаются яичницей, и он, Петр Клутыч, не хуже других; он будет есть, как люди едят.

- Слушаю вас, - сказал Петр Клутыч почтительным тоном.

- Это из поликлиники звонят, - раздраженно и властно сказала женщина. Она была агентом Балансирова и очень искусно притворялась регистратурой. - Вам нужно явиться на диспансеризацию. В четыреста десятый кабинет. С полотенцем.

- Хорошо, - сразу согласился Петр Клутыч.

Регистратура отключилась.

Он нисколько не усомнился в диспансеризации: если надо, то он пойдет, хотя ничем значительным не болеет. Петр Клутыч всегда приходил, куда его звали: в поликлинику, жилконтору, милицию.

Он даже не подозревал, до чего это вовремя, потому что внеземные силы твердо постановили соблазнить его в ближайшую ночь, украсть и приложить к остальным. Механизированный образ и подобие, смутившийся паричком, был демонтирован, после чего восстановлен и соответствующим образом искажен. В программу ввели требование плевать на парички. Но было поздно.

Петр Клутыч оделся и, немного волнуясь, вышел. Он считал - руководясь, правда, иными причинами - что идет по важному делу.

Висюн, завершивший прогулку с собачкой, пытался отпереть дверь. Он похмелился, и у него это понемногу получалось. В утреннем порыве он прочувствованно и тихо поделился своим якобы негодованием, в тот момент вполне искренним:

- Тяжело быть во дворе... вчера из обоих домов, изо всех окон только и раздавалось: "Убью тебя, блять! убью тебя, блять!"

- Это кино шло, - успокоил его Петр Клутыч.

- Нет! изо всех окон, живые! "Убью, убью тебя, блять!"

На самого Висюна в его квартире никто не кричал, что он блять и что его убьют. Потому что он, в общем-то, был мирный и безобидный. Ему это говорили на ухо или за чаем.

Печальная седая собачка, тертый калач, стояла и кивала.

Петр Клутыч заспешил вниз по лестнице, прислушиваясь. Он решил, что Висюн наговаривает на людей, везде было тихо. На улице стоял некий шум, но не бранного свойства, хотя откуда нам знать, о чем поют птицы? Петр Клутыч, держа под мышкой кулек с полотенцем, деловито свернул к автобусной остановке. Автобус хотел ехать, но посочувствовал бегущему Петру Клутычу и притормозил.

- Успел! - сообщил о своем достижении счастливый и виноватый Петр Клутыч. Салон промолчал.

По дороге Петру Клутычу пришла в голову приятная мысль: должно быть, водитель признал в нем коллегу, бывшего машиниста. Мысль побродила по пустынному пыльному коридору, задерживаться не стала и вылетела со сквозняком.

Автобус тряхнуло.

- Вы меня на людей толкаете, на преступление почти что! - закричала кондукторша.

Петр Клутыч свалился в неохотно и тяжко освободившееся место. Он кротко повел глазами, готовясь солидно и благонравно убить время. Одновременно он прислушивался к зашевелившимся пищевым фантазиям.

...В квадратную поликлинику, напротив которой остановился автобус, стекался народ, просачиваясь обратно редкими каплями.

Петр Клутыч, как в бане, перекинул полотенце через плечо, чтобы обозначить свою готовность к диспансеризации. Он прогулялся по коридору третьего этажа и, наконец, присел возле кабинета. Время тянулось ужасно медленно. Петра Клутыча не приглашали; он несколько раз заглянул в кабинет через щелочку. С посетительницей, которая там застряла, творились метаморфозы. С каждым разом она, добиваясь своего, разбухала сильнее и сильнее, становясь розовой, потом - алой, багровой. При этом она раздувалась в целлулоидный шар. Напруженной жилой бился хоботок, доктор же усыхал и сморщивался.

"Будете пить феколезин, - бормотал он, из последних сил царапая что-то в рецепте и вяло потирая место, где присосалось щупальце. - Полный курс омолаживания кишечника."

- У меня были ягодичные роды, - предупредил шар, и доктор лопнул.

- Что такое ягодичные роды? - завизжал он. - Вы когда-нибудь рожали? Может быть, хотя бы рожали вас?...

Прием катился к концу. Петр Клутыч сообразил, что ошибся дверью.

Он-то, по старой привычке, возвысился до круга, в котором обитали участковые терапевты. А надо было подняться выше, на четвертый этаж. Но что же там, на четвертом этаже? Этого Петр Клутыч не знал. Он помнил только, что там стоит рентгеновский аппарат - и все.

- Заблудились? - услышал Петр Клутыч.

Некто высокий, в изумительном заграничном халате на кнопках, заинтересовался его раздумьями. Это был Балансиров, подоспевший в поликлинику руководить. После секретного совещания у Медора он деятельно порхал по городу, отмечаясь то там, то здесь; повсюду успевал; забывал про сон и еду.

"Какой халат справил", - завистливо подумал Петр Клутыч. И ответил:

- Да, малость перепутал. Мне нужно на диспансеризацию, - и он показал полотенце.

Балансиров испытующе посмотрел собеседнику в глаза. Он узнал Петра Клутыча, потому что видел его фотографию в личном деле, и тот ему моментально понравился.

- Это у вас паричок? - осведомился он.

- Паричок, - с достоинством согласился Петр Клутыч.

- А полотенце зачем, знаете?

- Я не врач, - Петр Клутыч развел руками, и полотенце шлепнулось на пол.

- Там вырвать может, - сказал Балансиров, подобрал полотенце, сунул его собеседнику. - Пойдемте, я вас провожу. Мне туда же.

Он пропустил Петра Клутыча вперед и, когда тот потянулся вызвать лифт, деликатно взял за плечи и развернул лицом к лестнице.

- Всего-то этаж, - напомнил он укоризненно.

Глядя в спину Петра Клутыча, пока тот поднимался, Балансиров решил обвести его красным кружком. Он вел себя подобно нетерпеливому покупателю, который хватает первое, что попадается под руку, и не думает, что через пару шагов ему обязательно подвернется товар получше. Подумав об этом, Балансиров решил оправдаться нехваткой времени. Дурак он и есть дурак, и Петр Клутыч казался ничем не хуже других претендентов на роль ключевой фигуры. "Условно ключевой, разумеется", - поправился в мыслях Балансиров.

- А что там будут смотреть? - с любопытством спросил Петр Клутыч, оборачиваясь. - Живот или горло?

- А вам не все равно?

- Да я чего-то поел, живот немного крутит.

- Значит, посмотрят и живот, и горло, и печень.

- Вон как! - протянул Петр Клутыч и покачал головой.

- А вы что думали. Давайте, шагайте.

На четвертом этаже Петр Клутыч растерялся. Коридор был необычный, поделенный на два крыла. Петра Клутыча потянуло направо, где сидели похожие на него люди. Они ждали, когда их пригласят в рентгеновский кабинет, и держали в руках какие-то картонки с номерами. Один уже начал понемногу раздеваться: снял пиджак, выдернул из штанов рубашку.

- Нам налево, - возразил Балансиров.

Слева были построены воротца, за которыми виднелось пустое крыло. Двери в этом крыле казались роскошными, потому что были покрашены в бессмертный цвет, под живое дерево. Это был мозг поликлиники, административная часть. Самая массивная дверь, обитая кожей, доканчивала ряд, словно жирная точка. И Петр Клутыч понял, что за ней скрывался главврач. "Неужели к нему?" - поразился он.

Оказалось, однако, что нет, но почти. Балансиров поставил его к стене, велел обождать и по-хозяйски вошел в соседний кабинет. Через две минуты высунулся, схватил Петра Клутыча за осевшее вдруг плечо и затянул внутрь.

Там, в кабинете, склонились над телевизором два доктора, постарше и помоложе.

Глава 8

Первым, что смущало за порогом, была абстрактная картина, выдержанная в металлических тонах. Изображенное на ней напоминало сопли робота.

Вторым был плакат: "Выводите все в подсознание! Вас удивит результат".

До появления Балансирова младший доктор, помощник старшего, ковырялся в телевизоре и самоуверенно разглагольствовал по поводу эдипова комплекса и машины времени:

- Вылечат мигом. Сел и поехал в прошлое делать себя в обход папы. Селф-мейд-мен.

Старший доктор, классический старичок по фамилии Протокопов и с клиновидной бородкой, сидел перед экраном на корточках и терпеливо выслушивал заблуждения юности.

Протокопов работал давно и слыл опасным идеалистом. Он пережил многих начальников, и власть на его веку менялась не раз, но Протокопов оказывался непотопляемым. Большого секрета тут не было: он многих лечил и знал такие страшные вещи, что его решили не трогать. Некоторые страшные вещи он знал потому, что сам же их и вколачивал в головы своих высокопоставленных пациентов.

К тому же его выручала верность корням. Главы разведок и тайных полицейских подразделений всякий раз, когда их перо уже зависало над приказом о ликвидации Протокопова, опускали руки, стоило им пробежать глазами заглавие его очередного научного труда.

Доктор Протокопов был автором книг "Опыт психоанализа в русском фольклоре. Истерическая нижняя параплегия у Ильи Муромца: случай мгновенного исцеления", "Емеля: случай наружной проекции алкогольного психоза" и "Троичность русского богатырства как латентная гомосексуальная альтернатива божественной троичности".

- Дурачка привели? - приветливо сказал Протокопов, не сводя глаз с экрана, который шуршал и вспыхивал молнией после очередного тыка отверткой.

- Круглого, - закивал Балансиров, чьи хозяйские замашки, едва он притворил за собой дверь, мгновенно улетучились.

Телевизор ожил и показал военный парад.

- Какая это беспощадная вещь - история, - вздохнул Протокопов. - Не вмешайся она в процесс... А так спились все, нахватавшись поганых генов...

- Простите? - не разобрал Балансиров.

- А, забудьте, - тот махнул рукой. - Готово? - обратился он к молодому коллеге.

- Порядок, - небрежно бросил коллега, вгрызаясь отверткой в заднюю панель. Протокопов, отечески глядя на него с пола, улыбнулся. Придерживая себя за поясницу, он с некоторым трудом встал, прогнулся, хрустнул реликтовым хребтом.

- Тогда заводите, - вздохнул Протокопов. - Просвещать будем, как обычно?

Балансиров задумался.

- Нет, - сказал он решительно. - Не только просвещать. Мне он понравился. Я думаю вывести его в лидеры. Хорошо бы нагрузить ориентирами.

- Как скажете, - не стал возражать доктор.

- Мне кажется, наш проект не вызывает у вас большого энтузиазма, - осторожно заметил Балансиров.

- Нет, - согласился Протокопов. - Не вызывает. Потому что мне все равно. Меня-то пришельцы не украдут. Или вы считаете иначе?

- Боже упаси, - почтительно улыбнулся капитан.

- Ну, с чего ему меня упасти. У меня голова варит. Какая разница, кто тебя украдет - боженька или они? Никакой абсолютно. Поройся, голубчик, в ящике, - велел он ассистенту. - Что у нас там есть из архетипов?

Помощник подошел к стальному шкафчику и выдвинул ящик. Балансиров встал рядом и начал заглядывать через плечо. Протокопов готовил кресло: мягкое, удобное, с подушечкой для головы, со скамеечкой для ног. На сиденье лежали наушники, скрещенные с очками, которые напоминали прибор кошачьего видения.

- Давайте сюда вашего лидера, - жизнерадостно пригласил Протокопов.

Балансиров, как уже было сказано, нащупал за дверью Петра Клутыча, и тот замер, едва переступив порог. Почему-то он оробел, снял паричок и мял его в руках, будто кепку.

- Славно, - похвалил Протокопов. - Садитесь, милый!

Он взял Петра Клутыча под руку, подвел к телевизору и усадил в кресло, смиренно вздохнувшее.

- Вы дурак, - сказал доктор, глядя пациенту в глаза. - Вам это известно?

Петр Клутыч непонимающе кивнул. Ему не дали возможности возмутиться, потому что доктор сразу загипнотизировал его уверенным и доброжелательным взглядом. Негоже перечить родному отцу.

- Ничего вам не известно, - сам себе возразил Протокопов. - Полотенце постелите на колени. Вы знаете, что это такое? - он указал на телевизор. И, не дожидаясь ответа, растолковал: - Это двадцать пятый кадр. Вы будете смотреть передачу и медленно проникаться мыслью о вашей неизлечимой глупости. Вам повезло. Дурак не видит себя со стороны. Но мы вам посодействуем.

- Зачем? - вырвалось у Петра Клутыча.

- Ради вашей безопасности. Это уж вам ответственный товарищ объяснит, - Протокопов кивнул на Балансирова, который тоже кивнул - в общем, все они втянулись в кивание, в том числе - молодой ассистент, который кивал двум видеокассетам, не зная, какая лучше.

- И подкуем, - добавил Балансиров. - В отношении гражданской позиции.

- Совершенно верно, - доктор дернул себя за маленький, усохший нос. - Модернизируем архетип. Вы меня не слушайте, это вам ни к чему. Кого бы тебе подселить в башку? - он перестал обращаться к Петру Клутычу и рассуждал сам с собой.

- Вот эти два, по-моему, сгодятся, - напомнил о себе ассистент.

- Дайте-ка взглянуть. Хороший выбор. Похвально. Только лазерное шоу при дворе Анны Иоанновны не пойдет. Это будет слишком поверхностный образ, на грани прорыва в сознание. Надо копать глубже! Вот второй мне нравится больше, корневая картина. Илья Муромец с ядерным щитом. На свинцовой кобыле. Такого надолго хватит, как вы считаете? - Протокопов обернулся к Балансирову.

Капитан уважительно выставил палец.

- Так я и думал, - вздохнул Протокопов. - Надевай, дружок, наушники. И очечки надвинь, чтобы по сторонам не глазеть.

Петру Клутычу стало не по себе.

- А уколов не будет? - пролепетал он, надеясь шуткой увериться в общей доброжелательности.

- Будет, - доктор махнул ассистенту, который уже растягивал жгут, будто удавку.

- Какая же это диспансеризация, - сообразил, наконец, Петр Клутыч.

- Никакая, - согласился тот и с неожиданной силой придержал его за плечи.

- Кулачком поработайте, - велел ассистент.

Петр Клутыч сжал кулак и попробовал замахнуться.

- Да не так, что вы делаете! Сжимайте и разжимайте. Любите подраться?

- Не люблю, - обреченно сказал Петр Клутыч.

- Напрасно, - пожурил его Балансиров, следя за иголкой, которая торкалась в пупырчатую кожу. - Драться придется. Вас ожидают жестокие бои.

- Почему? - успел спросить пленник прежде, чем его небогатые мысли свелись в подобие тонкого лучика, который быстро забегал по мерцавшему экрану, сканируя бессмысленный "снег".

- За право остаться собой, - Балансиров бросил это на ходу, направляясь к чайнику. Клиент пошел в работу. Балансиров налил себе кипятку, добавил заварки, высыпал в кружку с нарисованным зайчиком три ложки сахара с горкой.

Протокопов подсел к нему и взял печенье. Усмехнулся:

- Как настоящие доктора. Сейчас начнут ломиться, стучать, мешать, - он кивнул на дверь. Сразу и застучали; ассистент выглянул в коридор и сердито закричал на кого-то.

- Дурачки подтягиваются, - Протокопов ревматически вздохнул.

Из кресла захрипел невидимый от чайного столика Петр Клутыч.

- Илья Муромец пошел, - предположил Балансиров и отхлебнул от сладкого зайчика.

- Пока еще не пошел. Это его личное "я" откололось. И знакомится со скорбным положением дел.

- Не помрет? - на всякий случай спросил капитан.

- Да господь с вами, - Протокопов тоже налил себе чаю, отхлебнул. - Во всяком случае, не сейчас. Будет жить, если не повесится со стыда.

А Петр Клутыч смотрел передачу и впитывал информацию, от которой у него перехватывало дыхание. Сначала ему показалось, что кто-то содрал его лицо, как будто это был паричок: совершенно не больно; лицо снялось и скомкалось, словно зеленоватая маска из толстой резины. Потом невидимый распорядитель подсунул пальцы под затылочный бугор, неощутимо подвел их к орбитам и мягко вытолкнул глаза. Петр Клутыч вылетел из тела, как из демисезонного пальто, и раздвоился. Одна часть страдала, другая бесстрастно следила. Этой другой части было глубоко наплевать на все на свете и на себя - в первую очередь. Ей ничто не угрожало. Телекартинки сменяли друг друга: с одной стороны, это было похоже на стремительный калейдоскоп; с другой, если принять во внимание эффект, который мельтешение оказывало на пассивную и страдательную часть Петра Клутыча, процедура напоминала пулеметный обстрел. Скорость не позволяла запомнить увиденное, и все нарастала, пока абстрактные рисунки не слились и не сделались вспышками. Петр Клутыч не умел объяснить, как такое возможно, но с каждым всполохом его следящая составляющая кивала и равнодушно соглашалась, находя убедительными доказательства глупости Петра Клутыча, которые множились, множились и затопляли изнемогающую душу. Он не понимал, какая из двух частей - душа. Логично было решить, что душа - это наблюдатель. Однако Петр Клутыч не мог поверить, что его душе, феномену мятущемуся и животрепещущему, до фонаря та безжалостная истина, которая разворачивалась по мере мучений и просвещения рассудочной половины.

В полусне он отмечал странные события, происходившие не на экране, а в разных других местах - например, на коленях, куда вдруг впрыгнул маленький узкий цилиндр, похожий на карандаш, и тут же пропал.

Цветное мельтешение достигла пика.

"Дурак! Дурак! Дурак!" - взрывалось в мозгу Петра Клутыча.

И мозг отвечал печальным пониманием.

Но вскоре откуда-то всунулась лошадиная морда, и стало полегче.

Часть вторая

Глава 1

Очень обидно.

До слез.

Ужасная, жестокая правда. От которой не скроешься, даже если прибавится мозгов. Все равно припечатали: дурак! Ты родился дураком, гражданин хороший. Ты заблуждался, глядя по сторонам и читая чужие мысли. Ты читал их неправильно.

Над тобой потешались, тобою брезговали. Тебе не давали покоя: пинали, унижали, увольняли. У тебя нет братьев по разуму, потому что у тебя нет разума. Когда ты остался один, тебя не оставили в покое, захотели украсть и отправить в ад. Эти страшные планы вынашивали чужие. Потом ты попал к своим. Тебя, доверчивого, заманили к врачу и там надругались.

Вроде кто-то лежал или летел, он видел точно - но где? Когда? Куда? В связи с чем? Точно не в связи с фильмом. Откуда взялся этот маленький цилиндр?

...В первый день сознательного существования Петр Клутыч выбросил паричок в урну. В сердцах, под влиянием настроения, но потом пожалел паричка, вернулся, достал, отряхнул, надел обратно.

Умом он знал, что братья по разуму у него есть, и они весьма многочисленны.

Но в сердце зияла рана. Ум был слаб, а разум - сомнителен.

Одно успокаивало: твердая почва под ногами, невыразимая определенность. Нечто вроде сокрытых и мощных корней, ветвящихся и переплетающихся с другими, родственными, корнями. Лошадь? Лошадь с богатырем? Какая-то лошадь с богатырем лезет в голову. Откуда она прискакала - неизвестно. Это очень надежная, верная, лошадь, в ее компании становится хорошо и спокойно. Жаль, что она не задерживается и быстро пропадает. Еще какие-то образы, цветные картинки - неразборчивые, будто позавчерашние сны. Но это общая лошадь, общие картинки. Основа существования. У нее широкая спина. Он, Петр Клутыч, сидит верхом на лошади и держит в руках букварь.

Пешком наяву и верхом в умозрении Петр Клутыч вошел в здание штаба.

На входе стояла вертушка; охранник почтительно улыбнулся Петру Клутычу, но все равно подождал, пока тот нароет за пазухой малиновый пропуск и покажет ему; потом пропустил.

- Вы молодец, - признал Петр Клутыч, уже стоя по ту сторону вертушки. Его потустороннее стояние расслабило охранника, перевело ситуацию в категорию бытовых. Страж просиял.

- Вы мне напомнили часового у входа в Смольный, - малиновая книжечка упала в карман. - Вам известна эта история?

- Не припомню, - услужливо подхватил охранник, хотя нечто смутное всколыхнулось в его памяти.

- Часовой не пропустил Ленина, потому что тот не показал ему документ. Ленин начал рыться в карманах, а тут выскочил какой-то человек и стал орать и требовать, чтобы Ленину дали пройти. Но часовой сказал, что не даст, пока не увидит документа, потому что порядок для всех один. И Ленин его похвалил. Показал документ и прошел на общем основании.

- Надо же. Да, да, - охранник уже стоял, машинально вытягиваясь во фрунт.

Петр Клутыч помялся, не зная, о чем говорить. Мысль закончилась.

- Ну, я пойду? - спросил он робко.

- Конечно, Петр Клутыч, вас дела ждут.

Услышав про дела, тот решил держаться надменнее.

- Увидимся, - холодно сказал Петр Клутыч.

- Обязательно, - согласился охранник, доподлинно зная, что они увидятся, потому что Петру Клутычу когда-нибудь придется выходить.

Мимо деловито пробежал какой-то молодой человек с кожаной папкой в руке. "А у меня и папки нет, - подосадовал Петр Клутыч, направляясь к лифту. - Это никуда не годится. Мне положена папка. Мне мало блокнота. Правда, с этой папкой будет одна морока. С ней много не назондируешь. В массах папка может зацепиться, раскрыться, рассыпаться..."

Он шагнул в лифт и заказал четвертый этаж.

Лифт качнулся и доставил его на место прежде, чем пассажир успел вынуть носовой платок и прочистить нос. Петр Клутыч высморкался уже на ходу; навстречу шли люди, которые здоровались с ним, и он раскланивался, не отнимая платка. Перед нужной дверью он помедлил, рассматривая надпись, возникшую за ночь: "УМКА".

"Что бы это значило - УМКА?" - он встревожился. Может быть, штаб переехал? Или движение, неровен час, вообще ликвидировалось?

Петр Клутыч, предвидя новые каверзы пришельцев, распахнул дверь и облегченно вздохнул: Балансиров сидел за столом, откуда внимательно слушал болтливого Барахтелова, очень расторопного и смышленого партийца, члена партии с четвертого числа сего года.

У того с утра пораньше была наготове новая инициатива, созревшая за ночь.

- Троллейбус был номер 20, а на табличке приписано: "скорый". Глупость, правда? Я записал его номер.

- Номер машины? - уточнил Балансиров, водивший карандашом по листу, уже исчерченному абстракцией.

Барахтелов запнулся.

- Троллейбуса, - повторил он. - Номер 20, я же говорю.

- Ага, - сказал Балансиров. - Ну, давай дальше.

- Дальше я подумал, что народ устал от безликости, от пронумерованной анонимности. Метрошные ветки и те пронумеровали. Вот хорошо бы давать автобусам, троллейбусам и трамваям имена, как пароходам: "Смелый", "Неукротимый", "Озорной", "Академик Келдыш". Народ с удовольствием знает, что если утром не протиснется в Келдыша, то поедет на Озорном. Надо обратиться в какой-нибудь рельсовый комитет.

- Это отличное начинание, - согласился Балансиров и жестом пригласил Петра Клутыча сесть. - Но я не думаю, что стоит включать его в предвыборную программу. И рельсовый комитет не ищи.

- Почему?

- Потому что они пришлют специалистов по транспортным переименованиям. И те приедут в белой машине с красным крестом.

- А-а, - нахмурился Барахтелов. Он задумчиво сгреб в кулак полукартофельный нос, но сразу отпустил и протер невыспавшиеся глазки-бусинки.

- Зачем у нас "УМКА" написано? - спросил Петр Клутыч, осваиваясь за столом.

Балансиров довольно улыбнулся, встал и начал прохаживаться по штабу, напоминая сороку в поисках сверкающего предмета.

- Это все нашего идеолога старания, - он похлопал Барахтелова по плечу. - Придумал для партии хорошее название.

- "Умеренно Мыслящий Кипучий Актив", - пояснил Барахтелов. - Нравится?

- Очень нравится, - сказал Петр Клутыч. - Только, по-моему, трудновато запомнить.

- Это не беда, - возразил Балансиров. - Никто и не будет расшифровывать. Проглотят целиком. Надо будет кому-нибудь поручить нарисовать эмблему: медвежонка на льдине, с мороженым или со штыком... Должно получиться что-то домашнее, родное, из детства, из мультфильма. Чтобы избирателю захотелось проголосовать без всяких программ и деклараций.

Петр Клутыч одобрил этот план, невольно любуясь собственным портретом, который висел под квадратными часами. "Часы истории", - припомнилось Петру Клутычу. Ему стало тревожно, и он засмущался.

- А лозунг-то! - он ударил себя по лбу, гоня неловкость.

- В литературном отделе уже подобрали, - Балансиров раскрыл записную книжку. - Удивительно простой, доходчивый и красивый. Из учебника грамматики Смирновского.

Дверь отворилась, и вошел, шаркая валенками, старик Блошкин.

- А, товарищ Блошкин! - воскликнул Балансиров. - Присаживайтесь, вы очень кстати. Мы тут с товарищами обсуждаем предвыборный лозунг. Очень интересно ваше мнение как официального старейшины.

Блошкин, приехавший с первой дальней электричкой, присел рядом с Петром Клутычем. Балансиров завербовал его лично, и дед, почувствовав себя нужным и важным, ожил: помолодел, расправил плечи. С недавних пор он даже клюкой пользовался не без пижонистой элегантности, в качестве трости.

- "Воробей - птица. Россия - наше отечество. Смерть неизбежна". Каково? - обратился Балансиров к собравшимся. - Просто, доступно! И Россия есть, и отечество!

- Вот это... про смерть убери, - прохрипел Блошкин.

- Да, про смерть надо выкинуть, - согласился Петр Клутыч.

- Там у вас диверсия, снаружи, - продолжил Блошкин. - Вот, посмотрите.

Он протянул однопартийцам сорванный с двери лист. "УМКА" подрос и вытянулся в длину, обогатившись приставкой "недо".

Глава 2

- Дорогой мой человек, - обратился инопланетянин к Медору Медовику.

Медор, разбуженный пришельцем, поудобнее устроился в подушках и продул папиросу.

"Действительно, за умных взялись, - удивленно подумал он. - Ну-ну, послушаем с интересом".

- Фобка Дурак! - закричал дрессированный попугай Медора.

Но тут Медору показалось, что это вовсе не инопланетянин, а сам Сатана, который принялся его искушать: дескать, я тебе послужу здесь, а ТАМ ты пойдешь со мной.

- Нет уж, - слукавил Медор, пуская кольца. - Давай лучше наоборот: это я тебе послужу здесь, зато ТАМ мне будет хорошо. Договорились?

Сатана почесал в затылке:

- Это тебе постараться придется!

- Так ясен пень...

Медор, когда разговаривал со всякой сволочью, бывал очень прост в общении.

Сатана понуро стоял и переливался зеленым в предутреннем свете.

- Ну, что же ты? - приободрил его Медовик. - Ошибся дверью? Кадровый кризис? Дураков не осталось?

- Дорогой мой человек, - Сатана безнадежным голосом затянул сначала. Рога растаяли. Хвост обратился в дым, оставив после себя туманный росчерк.

Медор испытал раздражение.

- Говори скорее, - посоветовал он. - Тебя уже пеленгуют, ты это знаешь? Истребитель улегся на боевой курс. Сейчас он тебя расстреляет, настоящего.

...Визит оставил в Медоре неприятный осадок. Когда посрамленный призрак, напуганный обнаружением и уничтожением, удалился, майор натянул солдатское одеяло до подбородка и мрачно задумался над причинами посещения. Наиболее правдоподобную догадку он гнал от себя, не допуская в мысли.

Заснуть не удалось, и он связался за Балансировым.

- Не спишь, капитан? - спросил он участливо. - Подъезжай ко мне. Будем разговаривать, выпьем...

- Есть разговаривать и выпить, - отчеканил Балансиров без энтузиазма. Ему не хотелось выпивать и разговаривать в четыре часа утра. Но стиль неусыпной круглосуточной деятельности, давно перебравшийся в хромосомный набор, не позволил перечить. Когда Балансиров приехал, Медор Медовик стремительно отворил ему дверь и метнулся обратно, под одеяло, пока капитан вытирал ноги. Балансиров вошел в комнату и почтительно присел у постели Медора, а тот, пока шла беседа, так и лежал с одеялом, натянутым до самого рта.

К приходу капитана Медовик окончательно пришел в мечтательно-досадливое настроение.

- Окаянные времена, - пробурчал он, глядя, как Балансиров достает из портфеля закуску: круг колбасы и полбуханки черного хлеба. - В кого на допросе ни ткни - все хотят жить в девятнадцатом веке. Непременно в нем! Не в восемнадцатом, скажем, и не в двадцать девятом, а подавай девятнадцатый. И жить там, конечно, не петухами и чушкарями, и даже не мужиками, а держать высшую масть. Пускай захудалое, но дворянство. На каждом допросе только и слышишь - хочу, мол, туда, хочу...

Балансиров с фальшивым сочувствием вздохнул и протянул ему стопку. Медовик ненадолго оставил одеяло в покое и выпил небрежно, без вдумчивости.

- Я и сам бы хотел жить в девятнадцатом веке, - признался он после паузы, прожевывая колбасу. - Потому что это, пожалуй, самый спокойный век за всю нашу историю. После 12-го года все было ничего - ну, севастопольские рассказы, бог с ними. Ну, балканский вопрос, да достоевские соборные галлюцинации о Царьграде - и ладно. И сам 12-й год, в общем-то, ерунда, потому что Бородино не Сталинград и не кавказские горы. Так и видишь себя мелким помещиком в тертом халате. Погреб с рыжиками, наливочка, перепела. С мужичками - по-доброму, без лютости. Ключница-экономка с утиной походкой, но только чтоб не особенно воровала. Глаша с косой под боком. Неразрезанные "Отечественные записки". А заскучал - заложил кибиточку, к соседу в имение, что за пять верст, а он уж стоит на крыльце, тоже скучает. Трюх-трюх-трюх по кочкам, как думал себе Иудушка Головлев. А? Капитан? Вот был бы ты у меня в соседях - мы бы и ездили друг к другу. Чем не жизнь? Чего не хватает? Время пролетит - глядишь, и бал какой-нибудь будет уездный, с тургеневской асей. Туманы, роса, снова коса, сиреневое платье. Дальше - зимние вечера, сидишь и пишешь при свече свое ироничное и скорбное жизнеописание.

Балансиров проглотил стопку и занюхал хлебом.

- Я бы там с тоски подох, - сказал он угрюмо. - Совсем устарелая матрица.

Уловив возражение, проснулся попугай:

- Фобка Дурак!!...

- Возьми платок, накрой его, - попросил Медовик. - Ты, капитан, правильно рассуждаешь, здраво. Мечтаешь, небось, о тридцать девятом веке... Так и должно быть. Устремленность должна присутствовать... ты, часом, не пишешь, что я тут говорю?

Балансиров слабо улыбнулся.

- Ну, пиши-пиши. Грезы закончились, - Медор сменил тон. - Докладывай, как продвигается дело.

Капитан взял папку, которую до того отложил; распахнул, перебрал листы.

- Создание партийной верхушки завершено, - прогнусавил он, теребя нос. - Уже создано десять мобильных бригад для формирования опорного слоя. Харизматичность лидера соответствует.

- Чему, чему она соответствует?

- Лозунгу, - нашелся Балансиров.

Он прочитал лозунг.

- Хороший, - одобрил Медовик.

- Уже выходим в массы поточным методом, - капитан, докладывая, неожиданно сорвался на фальцет, почти взвизгнул. - В процессе диспансеризации выявлены кадры, выдвинутые на ключевые посты. Для наглядной эстафеты поколений позиционирован сельский житель преклонных лет. Сформирован и усилен руководящим звеном идеологический сектор. Методом активного поиска разыскивается руководитель службы безопасности. Начиная с завтрашнего дня, товарищ майор, бригады будут систематически выходить в народ, решая задачу дальнейшего активного выявления...

- Неприятель? - осведомился Медор.

- Неприятель глумится в печати. Довольно вяло, так как не понимает серьезности и масштаба задуманного.

- Я не про наймитов спрашиваю. С ними все ясно. Основной неприятель?

- Посещения прекратились. Во всяком случае, активисты больше не жалуются.

- А вот ко мне приходил, - печально признался майор.

- Возмутительно, - Балансиров захлопнул папку и наполнил рюмки. - Чего он хотел?

- Он сам не знал. Маячил, как старинное привидение, и что-то мямлил.

- Может быть, вам в поликлинику сходить? - осторожно спросил Балансиров. - Протокопов хвастался, что у него и для умных машинка есть.

- Не надо, капитан, - отказался Медор. - Брось. Нет у него такой машинки.

- Но позвольте...

- Пришелец ошибся, - уверенно рассмеялся тот, забавляясь мучениями капитана, который никак не мог обосновать острую надобность в том, чтобы Медор посетил Протокопова. - У них начались сбои.

Медор оглушительно зевнул. Сон, который спугнул инопланетянин, возвращался, осторожно подкрадываясь. Исполнительный капитан успокоил Медовика. Устроившись поуютнее, майор полуприкрыл глаза и начал вызывать привычный и приятный образ Петра Клутыча, а рядом - себя самого, в качестве закулисной направляющей силы.

К мечтам примешивалось досадное чувство: что-то не было учтено, какая-то бяка осталась непредусмотренной.

И вот еще незадача: все казалось ненастоящим. Милиционеры, доктора, партии, мирные инициативы. Интеллигенция, казалось бы, ого-го, мозг нации, а присмотришься - не мозг, а говно. И все государство: государственные признаки есть, а поднимешь крышку - и только пар валит. Что там, в остатке? Загадочная душа? Но это она для других загадка, а нам-то самим все ясно, только не сформулировать никак.

Балансиров, давно уже переставший докладывать, послушно следил за майором и не мешал ему засыпать. Под платком ворочался сонный попугай.

Глава 3

1

Назвавшись представителем РОНО с неограниченными полномочиями, Балансиров сидел в кабинете директора одной из школ и внимательно изучал школьные сочинения. Сочинения были написаны на иностранном языке, но капитан немного знал этот язык, так что ничто ему не мешало. Некоторые тетрадки он откладывал в сторону, когда находил, что юные авторы - достойные кандидаты в молодежное крыло партии УМКА.

"Картошка, - читал он заглавие. - Картошка - это продукты, которые выращиваются в земле людьми. Это универсальный продукт: почти во всех блюдах его можно встретить. Картошка дешевая и используется всеми. В деревнях это основная еда. В России используют много картошки, потому что Россия это сельскохозяйственная страна, у которой большие поля для выращивания картошки".

Балансиров отложил эту тетрадь.

"Картошка, - прочел он в следующем сочинении. - Картошка - это овощ, который находится в земле, этот овощ потребляет почти всех, потому что это стоит не слишком дорого. Его можно есть по торжественным случаям, или можно его использовать, чтобы поесть каждый день, или можно его пожарить".

"У меня у самого в кастрюле образовалось чуть ли не знамение, - это уже не было школьной работой, это размышлял сам капитан, захваченный картофельной темой. - Обычная кастрюля, небольшая. Картошка так себе, величиной с глупую голову, а потому порубленная. Желтоватая такая и вообще подозрительная, - Балансиров откинулся в кресле и закурил, попирая школьные правила. - Да, я решил сварить ее не сразу, а потом. Залил водой и поставил на холодную плиту. Вот она так постояла часа четыре - и что же? Вся вода - багровая! Как будто в ту самую голову случилось кровоизлияние".

Тетрадь, не дочитанная, отправилась в избранное.

"Это, конечно, все-таки знамение, - озабоченно рассуждал Балансиров. Последние события настроили его на мистический лад, да и Медор предрекал, что явится нечто подобное. - Великим людям Бог являет разные знаки на небе: Луну там какую-нибудь необычную, Солнце, Спутник. А для меня, сообразно масштабу, ограничился кастрюлей. Что не меняет грозного смысла и авторитетности знака. В последний раз меня предупреждают. В последний раз".

Он вздохнул и потянулся за новой работой. Раскрыв тетрадь, прибавил звук в директорском радиоприемнике и невольно увлекся диалогом женщины-диджея с нахрапистым, но несколько косноязычным абонентом. Тот собирался заказать песню, но угодил под прицельный допрос.

- Ты, Юра, где служил?

- В артиллерии служил!

- Да ты что, Юра. Да ведь там, говорят, зачехляют стволы?!

- Большие стволы!...

- Большие!!... И не только за-чехххх-ляют... но и начищают?...

- Да. Большим шомполом!

- Зачеххххляют! и начищают большие стволы! Ох, Юра....

"Сколько работы", - вздохнул Балансиров и записал частоту, на которой велась передача. Он тихо выругал Медовика, с чего-то решившего, что его, кадрового работника, следует бросить на формирование молодежного крыла УМКА. Прочитал, небось, в деле про особенно развитые коммуникативные навыки - и прицепился.

Прозвенел звонок. Учебный день завершился, благодаря чему Балансиров завербовал восемь десятиклассников и учительницу.

2

Петру Клутычу, напомнив ему о лидерских прерогативах, поручили создание силового блока.

В отличие от Балансирова, он понимал, что движение очень молодо, и привлечение новых партийцев требует личного участия всех, даже высших чинов. Он не чурался агитационной деятельности, но не имел понятия, как к ней подступиться.

Обремененный поручением, Петр Клутыч серьезно попрощался с охранником и вышел из здания штаб-квартиры. Он остановился в замешательстве. Прохожие толкали его, и Петру Клутычу захотелось хватать за руку всех подряд и тащить в поликлинику для разъяснения основ бытия.

"Дураков нет, - тоскливо подумал он. - Никто не пойдет. А мне нужны именно дураки".

Балансиров, когда доказывал ему обратное, оперировал статистикой. "Все не пойдут, - соглашался капитан. - Но пятеро из ста пойдут. Пятеро из ста сделают все, что им предложат. Конечно, для этого нужно, чтобы девяносто пять отказались. Наберитесь терпения, мой друг. Запаситесь мужеством".

Петр Клутыч купил мороженое, шел и ел его, и вафли осыпались, как копеечки с уплаченной десятки.

"А вдруг я не узнаю дурака? - постоянно терзался Петр Клутыч. - Это же очень трудно - угадать его, когда сам не шибко умен".

- Можно к вам обратиться? - пролепетал Петр Клутыч, останавливая полную женщину с сумкой.

И торопливо, путаясь, вынул бумажечку, на которой были изложены основные тезисы.

- Мне это не нужно, - отрезала женщина, даже не удосужившись прочитать листовку.

- Вы же не прочитали...

- Я вас найду, если что, - утешила его та и заспешила прочь, намереваясь затеряться и слиться с толпой, и это ей замечательно удалось.

Петр Клутыч с бумажечкой в руке побрел к перекрестку.

Там он увидел Круть.

Круть была среднего роста; полуобритая голова; черная майка, умышленно задранная выше пупа; хмельное пошатывание. Ничего умного Круть сделать не могла. Науськиваемая другом, который, как всякий порядочный второстепенный персонаж, впоследствии не запомнился, Круть радостно ухмылялась и выпячивала брюхо на проезжую часть. Из поведения Крути следовало, что она хочет что-то остановить - например, маршрутное такси. Но хочет этого не очень сильно. Круть, не заботясь о результате своих действий, радовалась себе и похохатывала. Она никуда не спешила.

Петр Клутыч сделал опасливый крюк, опасаясь приобщиться Крути. А Круть дружелюбно скосила глаза на Петра Клутыча. Тут ему в голову пришло неожиданное изворотливое решение: он припомнил, что на втором этаже штаб-квартиры, в буфете, торгуют пивом. И мужественно шагнул вперед. Бумажку он до поры до времени спрятал.

3

Этническим фактором занимался Барахтелов, который находчивостью почти не уступал Балансирову.

Юркий, низкорослый Барахтелов напоминал возбужденную мышку. У него был скошенный лоб - на грани нормы и врожденной болезни, первый луч профиля. Вторым лучом с вершиной в кончике полукартофельного, как уже говорилось, носа бежал подбородок, которого не было, и нижняя губа беспрепятственно перетекала в адамово яблоко. Редкие зубы торчали вперед. Барахтелов брил усы, чтобы не совсем уж походить на грызуна, а борода у него не росла.

Прочесывание меньшинств считалось занятием опасным и неблагодарным, но он не унывал, потому что проживал в их постоянно сгущавшемся окружении. И, получив задание, не стал суетиться, а спокойно поехал домой, пообедал, вздремнул и только потом уже отправился в ближайший круглосуточный магазинчик, которым правили угрюмого вида южане.

В магазине тлел и курился межнациональный конфликт.

- Карзынку! Возмы! Возмы карзынку! Так!... Взял карзынку!

Барахтелову всего-то и нужно было взять не корзинку, а один лимон. Провоцируя охранника, в котором давно ничего не осталось - да и не было - от единоверного ему Ходжи Насреддина, он ухитрился прошмыгнуть мимо и вскоре уже шагал обратно. Цоп!

Охранник засипел ему в ухо:

- Паследний раз без карзинка идеш!

Многие покупатели думали, будто таким, как охранник, ассимиляция недоступна по генетическому промыслу. Но в один прекрасный день страж-таки ассимилировался, и сделал это очень просто: нацепил милицейскую форму без знаков отличия. И перестал отличаться от славянской милиции. В форме он так изменился, что мог позволить себя ледяное молчание Власти. Ему теперь было незачем крычать про карзынку слишком часто - разве что для удовольствия. И даже щуриться не приходилось, потому что он и так был прищуренный, достаточно ему просто стоять на стреме и страже потребительских карзынок, очень малых. Потому что милицейская форма, в отличие от носителя, замечательно совпадала с отечественными генетическими страхами. Посетители подтянулись и вели себя, как положено: отводили глаза, вздрагивали, нервно хватали карзынку.

- Ты силно умный!... - охранник сделал Барахтелову замечание.

Тот скользнул себе в карман, вынул малиновую книжечку.

- Хочешь такую же?

- Дай пасматрю, - охранник немедленно перешел к переговорам, повинуясь склонности к торгашеству и надувательству, которую впитал с молоком матери. Эту мать он не ценил и не уважал, потому что с момента его появления в магазине она, покойница, успела выслушать со стороны немало оскорбительных слов, которые омрачали ее блаженство.

- Будэт много дэнег, - сказал Барахтелов, умело подстраиваясь под особенности спеллинга.

4

Медор Медовик и сам не гнушался полевой работой. Переделав неотложные дела, он маскировался под рядового пассажира и катался по облюбованному троллейбусному маршруту.

Солидный, с газетой в руках, он чутко прислушивался к чужим разговорам.

Некий мужчина, благоуханный, допытывался у двух барышень:

- Вы знаете, что со второго числа по четвертое идет метеоритный дождь?

- Нам это не интересно.

- Ну, я-я-я-ясно, звезд с неба не хватаете....

Он обнаружил под боком Медовика:

- Вы знаете, что со второго числа по четвертое идет метеоритный дождь?

- Конечно...

- А вы видели?

- Я его устраивал.

- Ну, я-я-я-ясно... - протянул тот разочарованно.

Майор свернул газету в трубочку и сверкнул очками:

- Не скажешь ведь, что я не хватаю звезд, если у меня их до дури, я ими швыряюсь, когда свободен от троллейбуса. Давайте вместе! Хотите?

Звездочет непонимающе молчал.

- Я набираю астрологическую специальную группу, - Медор Медовик распахнул бумажник, набитый поликлиническими талончиками.

5

Блошкина, пожалев его старые кости, отправили в родственные ему регионы.

"Все решается в регионах, товарищ Блошкин, - внушительно разъяснил ему Балансиров. - Вот и поезжайте к себе в регион, где мы имели удовольствие познакомиться. И общими усилиями обезвредить вражеский десант в пятую колонну".

"Круть-круть-круть", - понимающе кивнул Блошкин, и Круть, дремавшая в углу, с готовностью приоткрыла левый глаз.

Как только его утвердили в должности, Блошкин списал себе в книжечку объявление, вывешенное в местном продмаге: "Беременным женщинам и лицам с циррозом печени алкогольные напитки не отпускаются".

Некий возмущался:

- Это почему же? А если беременная мне берет?

- Да с какой стати она тебе водку будет брать?

- А чего?

"Продавщица Жотова, - выводил Блошкин в книжечке, хмуря брови. - Директор Жотов".

Покупателя он тоже, конечно, знал лично, но тот, к сожалению, об этом не помнил и часто не узнавал Блошкина.

- Мил человек, - позвал старик и сунул руку в карман, нашаривая талончик в городскую поликлинику. - Поди сюда, что скажу.

Глава 4

1

Ватага старшеклассников, написавших сочинение про картошку, ввалилась в школьный буфет. Кто-то кривлялся, кого-то ломало, иные ржали - громче, чем обычно, ибо пребывали в некоторой растерянности после знакомства с аппаратом доктора Протокопова. Открывшееся давало им полное право кривляться, ломаться и ржать, и этим правом приходилось пользоваться преувеличенно и с оттенком неудовольствия.

Вожак, плосколицый верзила с белыми солеными кругами под мышками пиджака, сделал знак, приказывая замолчать. Он притворился, будто выбирает себе винегрет, тогда как на самом деле начал прислушиваться к разговору нянечки с посудомойкой. Полная, кругленькая нянечка, вожаку по плечо, уронила руки по швам и подалась вперед, заколдованная беседой. Живыми остались только дряблые мускулы ее перестоявшегося лица.

- Небось, пироги пекли? студень варили? салаты готовили? - спрашивала она.

Оказалось, что нет, посудомойка не сделала ни первого, ни второго, ни третьего.

- А я вас понимаю, - сказала нянечка. - Готовишь, а они придут и все сожрут.

Выдержав паузу, она призналась:

- А я всю ночь не спала, сварила ведро студня. Разложила все на двенадцать тарелок. Самой бы все съесть, и не надо ни сосисок, ни колбасы.

Верзила обернулся к товарищам и тихо сказал:

- Берем в кольцо.

Собеседниц окружили, те смолкли.

- Галина Терентьевна, вас вызывают в поликлинику, - с наглым участием, еле сдерживая смех, предводитель молодежного крыла движения УМКА протянул перепуганной нянечке белый талон.

2

Круть, соблазнившаяся на собеседовании силовыми функциями, прохаживалась возле вокзала. Она - ей почему-то нравилось думать о себе в женском роде, хотя она была мужского - подыскивала себе кандидатов для бригады убойного реагирования.

Привокзальная площадь располагала к дальнему следованию. Круть побродила возле оружейного магазина, постояла у киоска с плакатом "Истина - в блине", поглазела на другие необходимые в дороге товары.

Аппарат Протокопова не произвел на Круть большого впечатления. Все это она знала и раньше. И личные обстоятельства, которые предполагалось осознать через аппарат, уже давно устраивали Круть. Она и сама намеревалась вступить в какую-нибудь силовую группировку. Петру Клутычу отчаянно повезло, что он, Петр Клутыч, подвернулся первым. Круть моментально усвоила принцип, которым с ней поделился Петр Клутыч: найти себе подобного действительно нелегко. Зато найти глупее себя - сколько угодно. И случай не заставил себя ждать, на выходе из вокзала Круть стала свидетелем скандала, начало которого, к сожалению, было пропущено. Цветочница, немного увядшая дама, препиралась с мужчиной, владельцем дырявого рюкзака и носителем удивленных глаз.

Мужчина чего-то хотел и к этому желанному делу склонял цветочницу, но всему есть предел.

- Повесь себе на шишку, - рассвирепела торговка. Дальше она заговорила яснее, так как мужчина водил шалым взором туда-сюда и застенчиво лопотал. Совет собеседницы его не устроил.

- Товарищ милиционер! Товарищ милиционер! заберите его!

Круть отступила при виде товарища милиционера, который как раз проходил мимо, явленный в чине майора маленького роста. Не глядя, не спрашивая, майор злобно оскалился, схватил надоедалу за рукав и сильно дернул. Потом толкнул и пинками погнал перед собой, вне себя от ярости. На углу, возле метро, пнул еще раз и велел убираться.

-Заберите меня! Ну же, заберите меня! - ломался и кривлялся задержанный, порываясь упасть на колени. Он поглядывал на метро, где, как известно, есть место, куда забирают.

- Пошел, пошел на хер, - защищался рукой милиционер. - У меня без тебя бед хватает! Пошел отсюда, кому сказано!

И ушел. А незнакомец остался. Он страдал от неопределенности существования, но тут к нему приступила Круть, давно расплывшаяся в довольной улыбке:

- Братан!...

Обнимая мужчину за плечи, Круть проводила взглядом милиционера, который уже был далеко. Соблазнительная добыча ускользнула, ушла, как табор журавлей в небо. В руках попискивала синица. Круть сунула руку в карман и нашарила пачку талончиков.

3

Охранник выдвинул условие: делайте, что хотите, но форму он не снимет.

- Вам гораздо лучше в форме, - искренне успокоил его Барахтелов, потому что форма ему самому очень нравилась, и он хотел переговорить об этом с Балансировым или, на худой конец, с Петром Клутычем: пусть выпишут всем.

Смуглое руководство охранника, услышав, что есть возможность проникнуть в структуру, набирающую политический вес, немедленно вывело его из торгового зала и откомандировало в распоряжение УМКИ.

- Поэзжай, брат, - сказали ему. - И про друзэй нэ забуд.

Тот уже поглядывал совсем спесиво, хотя в глубине души опасался, что не справится с поиском нужных людей. Где их искать, этих глупых?

"Глупые - это который бэз карзынка", - привычно решил он.

В метро, по пути в штаб-квартиру, его сдавили, стиснули, делясь подколенным чувством локтя. Охранник невольно прислушивался к происходящему, не в силах пошевелиться. Вокруг разворачивался всякий дискурс.

Сначала послышалось уютное курлыканье. Женский голос приговаривал:

- А вот, а вот, а вот.

Потом - неразборчивый диалог.

Громко:

- Где ты пузо видишь, дура?

"Жаль, что бэз карзынка", - подумал охранник.

4

Звездочет, удостоившийся крещения лично от майора Медовика, решил не искать от добра добра.

"Лучше троллейбуса ничего не придумали", - рассудил он.

Затаившись в салоне, навострив уши, он ловил обрывки бесед и невольно выбирал из них те, которые совпадали с его врожденным интересом к эзотерике и космогонии. Языческие корни, пущенные народонаселением в незапамятные времена, впечатляли звездочета и обнадеживали своей прочностью. Он уважительно думал: "Столько всего происходит в голове, что одному богу с этим никак не справиться".

Он взял на заметку непонятную бабоньку, которая разговаривала не то сама с собой, не то с кем-то в своей голове:

- У русских - бог, русский бог, а у бандитов - Иисус Христос.

Проталкиваясь к бабоньке, звездочет задержался, так как нечаянно свел чью-то мистику до уровня пожилой анатомии. Ему сделали жалобный выговор:

- Вы локтем уперлись мне в солнечное дыхание!

- Вот, вот, - засуетился звездочет, роясь в карманах. - Именно! Вы-то нам и нужны...

5

Человек, получивший от престарелого Блошкина талончик на прием к доктору Протокопову, сидел на пригорке и заливал из горлышка горькую, тоскливую злобу.

"Наше право дурацкое!" - распалял он себя с каждым глотком.

Прямо перед ним поблескивало вечернее озеро, и новобранец УМКИ ловил себя на смешанных желаниях: какое-то время ему хотелось насладиться созерцанием - "ух, красота!", но через пять минут он уже был готов отомстить окружающей среде за свое неполноценное урождение и замутить озеро.

Рядом лежал пустой флакончик из-под средства для принятия ванн, состав: этиловый спирт - восемьдесят частей, остальное - тоже приемлемо: кора дуба, хвойные экстракты, ароматизаторы плюс Отдушка, единственный непонятный и потому вселяющий тревогу компонент. Вдруг в ней самая суть, самый яд? Народ рискует, пренебрегает Отдушкой. Это же целое психологическое исследование можно написать, про терзания и гамлетовские раздумья над Отдушкой: можно ее внутрь или нельзя? Ведь человек, как известно, есть то, что он ест. И смелость города берет, и вот Отдушка прилагается к другим строительным материалам. Приятно представить, что ты на сколько-то процентов состоишь из Отдушки для цивилизованного купания богачей.

Новобранец перевел взгляд на замусоренный пляж. Это же какой свиньей надо быть безрассудной, чтобы в жару, на пляже, сожрать сосиску в искусственной оболочке, холодную, мертвую! И фантики разбросать! А в небе радуга, между прочим, - и на что она? И вот еще сами собой складываются японские стихи: "Пивные бутылки в траве Тихо лежат - Словно яички снесли".

"Пора и за работу приниматься, - мстительно подумал деревенский поэт, не чуждый восходящего солнца. - Вот этого хотя бы завербую. На роль теневого министра гигиены".

Стихи не унимались и привычно лезли в голову новобранца. Так бывало всегда, когда ему удавалось не до конца разорвать контакт с действительностью. Они лишь приняли иную направленность и сложились в панегирик движению УМКА: "Неубитому медведю двигаю шкурку, все впереди".

"Надо записать", - осклабился он.

Какой-то незнакомый субъект побрел прямо в озеро чистить зубы. Наблюдатель, загородный житель, уже привык, что разные люди, движимые соображениями непредусмотренной для них опрятности, вступают в озеро с мылом, мочалкой, с шампунями, со скребками для натоптышей и лишаев, с чудовищными четвероногими друзьями, рядом с которыми Цербер покажется комнатной болонкой. И вступают в расступающиеся воды в прозрачных, неблагополучно-семейных трусах. Он и сам так делал в светлые периоды, свободные от запоя. Но чистку зубов наблюдал впервые и поражался, пока не смекнул, что в этом - смирение. Какова пасть, такова и гигиена.

Отдушка не способствует внятной формулировке мыслей, и все вышеизложенное варилось, конечно, в условиях мозгового сумбура, без отсылок к античности.

Новобранец крякнул, поднялся, просеменил к неказистой одежде купальщика и положил листовку с приглашением на обследование. Чтобы бумажку не унесло ветром, придавил ботинком. Обернулся и мгновенно нашел себе новый объект: дряхлую дачную бабушку, которая очень серьезно закапывала довольно взрослого внука в огромную яму. Сам доктор Протокопов наверняка бы сказал, что в этом выразился неосознанный перенос на подростка собственной мрачной и скорой будущности, своего рода репетиция, возможность увидеть событие со стороны.

И был бы не прав, потому что бабушка, закопав внука по шею, надела ему на голову солдатскую кепочку-камуфляж. Бабушка прозревала не свое будущее, а внуково, и он сидел, как бы в окопе. Он ни разу не пошевелился - ни когда его закапывали, ни когда закопали. Бабушка уже отошла к вербовщику побеседовать - как ей померещилось, о лекарствах - а внук все сидел, и даже не шелохнулся лицом.

Глава 5

...Наступила зима.

Сопровождаемый слева Крутью, справа - охранником из магазина, Петр Клутыч помедлил перед автомобилем. Он задержался, глядя на раннюю утреннюю любовь тракторов.

Они подъехали друг к дружке мордами, якобы для уборки снега возле поребрика-бордюра. Но снега там было тьфу, такая старательность в тракторном деле попросту неприлична.

Самец был поменьше, самка - побольше, с грузной кормой желтого цвета. Оба сверкали праздничными огнями. Самка остановилась и замерла, изготовив клоаку. Самец, тарахтя при виде застенчивых врат, ударил ковшом в асфальт и загреб немного снежка. Очень медленно они состыковались, почти беззвучно - совсем не похоже на какое-нибудь ДТП, которое есть изнасилование с отягчающими последствиями. Самец аккуратно приподнял ковш и бережно, стараясь не сделать подруге больно, пересыпал снежок в ее трепетное вместилище. Он сразу отпрянул от бутона, не желая долее испытывать его на прочность. А может быть, любовно играл, потому что стал пятиться. А подруга, словно завороженная, послушно поехала за ним, как на веревочке.

Потом они свернули за угол - дело понятное, там проходные дворы с парадными, и в них все, что угодно происходит, вообще все можно, еще и не такое.

Круть отворила дверцу машины.

Петр Клутыч глубоко вздохнул по поводу тракторов, не видя возможности привлечь их к партийной деятельности; затем с удовольствием и надеждой посмотрел на подсвеченный предвыборный транспарант. С небес взирал повторный Петр Клутыч, ласковый и дружелюбный. Над ним были пущены буквы "УМКА ищет друга!" Под ним красовался лозунг: "Воробей - птица. Россия - наше отечество. С нами - Бог!" Нарисованный Петр Клутыч держал домиком руки, а настоящий - брови. Телохранители почтительно ждали, пока лидер партии насладится картиной.

Сожалея об упущенных тракторах, Петр Клутыч придержал шапочку-пирожок и полез в машину.

Поначалу в харизматичности Петра Клутыча возникали сомнения. Но он, встречаясь с людьми, так волновался, эмоции настолько живо прописывались на его лице, и он столь искренне болел за дело, что от него, когда он, через слово запинаясь, начинал говорить, шло то, что на веселых концертах называется "кач", или "драйв", и Балансиров выставлял большие пальцы. Один раз палец выставил даже Медор Медовик, явившийся на собрание в темных очках и сидевший в уголке.

Но сам Петр Клутыч был недоволен собой. Он послушно повторял про себя все, чему его учили, да только этого мало, хотелось подвига.

"Дурак не свободен от подвига, - говорил себе Петр Клутыч. - Я должен... я должен сделать что-то такое, чего противник никак не ждет. Кому придет в голову, на что способен дурак? Он непредсказуем. Вот и я должен смешать им карты... Выдать что-нибудь неожиданное".

Ему было стыдно, что за него решают Балансиров и Медовик. Он знал свое место, но страстно хотел отблагодарить своих кукловодов - за машину к подъезду, за преданную Круть, за приличный рейтинг, за портреты, наводнившие город, за гостеприимную и уже недалекую Думу.

Иногда Петру Клутычу казалось, что надо дать какое-нибудь смелое предвыборное обещание. Что-нибудь разрешить - например, пообещать браки с неодушевленными предметами. Почему бы и нет?

Он поделился этой мыслью с Балансировым. Тот развеселился:

- У меня по части предметов наблюдается возмутительное многоженство. Я с ними прямо мусульманин. На днях, соблюдая разный шариат, я заплатил калым в размере 24 рублей за пару носков.

- И что же? - встревоженно и нетерпеливо спросил Петр Клутыч.

- И вот вчера они, девственные, с наклеечкой липкой, исчезли из шкафа. Увы! Тысяча и одна ночь. Я, откровенно говоря, грешу на ключ. Он у меня вчера тоже куда-то пропал. Я думаю, что это он умыкнул носки, поторкался в них, побаловался и бросил. Потому что сегодня я нашел их растерзанными, обесчещенными и безутешными на ящике с обувью. А ключа так и нет. Ему, конечно, осточертела его фригидная скважина, он захотел обычного тепла. И теперь скрывается от моего уголовного преследования на предмет развратного поступка. Но ему и Страсбургский суд не поможет....

Хитро поглядывая на Петра Клутыча, Балансиров отошел, и тот догадался, что над ним посмеялись.

Волна возмущения вздыбилась и потекла на штурм, но ей помешали волнорезы благоразумных мыслей.

"Если не разрешить, то запретить", - уступил себе Петр Клутыч, но даже он понимал, что это непопулярно. Кто-нибудь обязательно останется недоволен запретом - как, впрочем, и разрешением. Лучше всего кого-нибудь разоблачить.

Откинувшись на мягкие подушки, Петр Клутыч, так и не снявший в теплой машине ни пирожка, ни паричка, посасывал чешскую пивную банку.

"Тех же американцев, например, с их Луной, - прикидывал лидер. - Собственно говоря, не могу понять, почему меня это волнует. Наверное, потому что пришлось пообщаться с космосом и его жителями. В общем, я думаю, что американцев на Луне и вправду не было. А если были, то что же они снова не летят, обратно? Можно заподозрить, конечно, что им на Луне показали кузькину мать. Из кратера Тихо народилось чмо, выкарабкалось, взяло за шиворот, развернуло к зеленой родине в черном небе, которая там вся беззащитная висит, в голубых прожилках, и посулило всех чертей. И вообще прояснило неутешительную реальность, - примерно так, хотя и чуть проще, мыслил Петр Клутыч, уже не стесняясь допустимой поправки на глупость. - Но тогда они не поперлись бы на Марс. Сидели бы себе безмолвно. Так что, я думаю, они просто ничего не умеют. И нечего было похваляться, что овладели небесной соседкой. Так, потерлись немножко. Как наши потерлись. Наш майор, - Петр Клутыч имел в виду не Медора Медовика, а какого-то другого, безымянного майора из биографии, - говорил: "Поползала там наша мандавошка - подумаешь! То ли дело американцы!" Но потереться-то безопаснее. За мандавошку не убьют. А вот за глубокий антисанитарный контакт дадут по ушам".

Автомобиль влетел в пробку и начал надсадными звуками подталкивать ее к выходу из узкого уличного горлышка. Петр Клутыч очнулся и пожалел, что к нему больше не приходят инопланетяне. Он не чувствовал себя достаточно сведущим в лунном вопросе, чтобы вот так, без обиняков, обвинить в его искажении заокеанское правительство.

Может быть, высказаться по национальному поводу?

Недавно Барахтелов предложил опрыскать южные регионы земного шара специальным гуманным дефолиантом. Конечно, после прихода к власти.

"Там жарко, - растолковал Барахтелов. - В этом все дело. У них постоянно, круглый год, растут апельсины, мандарины, тюльпаны. Ничего не надо делать, только рви да торгуй! Вот они и везут их к нам, на бесплодный север. И сами переселяются, следом за мандаринами. Деньжищ столько, что национальные костюмы по швам трещат! Надо опрыскать им посевы каким-нибудь дихлофосом, который для людей безопасен, мы же не изверги. Продавать будет нечего, деньги кончатся. Будут сидеть в своих глиняных домиках под чинарами. А то они совершенно замутят своей кровью холодный северный гений".

Петр Клутыч не возражал, но Балансиров сказал, что такой сельскохозяйственный предвыборный лозунг сыграет на руку оппонентам.

- Мы на это обязательно намекнем, - пообещал он. - Но для развития темы еще не настало время.

Водитель плюнул и выехал на тротуар. Он быстренько обогнул и рассеял беззвучные проклятия, так что спустя минуту летел себе беспрепятственно по набережной, и новенькая станция метро, которую Петр Клутыч собирался сегодня торжественно открывать, уже обозначилась; осознав это, лидер подтянулся и выбросил из головы посторонние мысли, что далось ему без труда.

Петр Клутыч был не лишен некоторой доброжелательной мстительности.

Когда его уволили из метро, он не раз представлял себе в самых буйных и смелых мечтах, как возвращается туда на землепроходческом щите. Потом отпускал поводья разума и брал другие, свисавшие с воображаемого крылатого коня. Восседая меж крыльев этого белоснежного животного, Петр Клутыч совершал облет станций и перегонов, пугал поезда, заинтриговывал пассажиров, возбуждал завистливые чувства в бывших начальниках и сослуживцах. После сеанса, который устроил ему доктор Протокопов, летающий конь лишился крыльев, отяжелел и переменил пол. Но это лишь повысило качество грез Петра Клутыча, и он спустился с небес на землю. Мечты сбывались. На участие в предстоящем подземном митинге подали заявки многие партии и движения, но право выступить было даровано только ему. Да и то не сразу.

- Это триумф исполнительной власти, - расстроенно говорил Медору Медовику высокий чин. - При чем тут вы?

- А вы посмотрите, какой медвежонок, - майор улыбался и тыкал в партийный значок, который специально нацепил для наглядного убеждения. - Разве не украшение для праздника? Мы обеспечим воздушные шары, конфетти, раскидаи... Создадим атмосферу непринужденности. Откуда у вас этот административный гонор? Вы говорите, исполнительная власть. А как же власть представительская? Ведь мы представляем очень, очень широкие слои электората...

Чин ежился, еле сдерживая желание сказать майору, что тот несет ахинею.

- Вы еще не власть... - пробормотал он.

- Неужели? - Медор Медовик только и ждал этих слов. Он полез за удостоверением, но уже за красным, а не малиновым. Собеседник понял ошибку и сдался, понимая, что майор явился не просто так.

...Петр Клутыч, тиская в кулаке приветственный доклад, волновался все сильнее и сильнее. Его возбуждала красота метрополитена. В призывах он намеревался потребовать возвращения метрополитену первозданного облика. Этот тезис ему вставил Барахтелов, и Петр Клутыч не до конца понимал, о чем идет речь. В его сознании проползали голубенькие вагоны, украшенные табличкой "Обкатка". Толпы непосвященных маялись на переполненной платформе. Окна были завешены заманчивыми шторками не для простых смертных, за шторками пировали сопричастные. Мечта миллионов, вздохнул Петр Клутыч.

Машина затормозила. Круть, извергая клубящийся пар, выкатилась наружу и рявкнула на жидкую стайку тележурналистов.

- Никаких интервью! - заревела Круть, хотя журналисты молчали и об интервью не просили.

Петр Клутыч захрустел снегом, стараясь идти солидно.

Станция излучала победоносное сияние. Он вспомнил начальника, перебрал в памяти машинистов и ремонтников.

- Локти будете кусать, - пробормотал Петр Клутыч себе под нос. - Не ожидали? Привыкайте трепетать...

Вдруг он замедлил шаг: у дверей, почти бесплотный и только угадываемый, его поджидал пришелец. Каким-то образом тому удалось настроиться на волну Петра Клутыча, одновременно оставаясь неприметным для свиты и встречающих: игра теней и света.

"Спохватились! - подумал Петр Клутыч и нагнулся, делая вид, что завязывает шнурок. - Забегали! Надо у него быстренько выспросить про Луну".

"Мы все равно посрамим вашего Бога, - в голове Петра Клутыча заскрежетал ненавидящий голос. - Ваше самосознание ничему не поможет".

Чувствовалось, что инопланетянин изнемогает от бессильной ярости, готовый на все и не знающий, за что зацепиться.

"Мы... - пришелец никак не мог подобрать подходящую угрозу. - Мы... все взорвем здесь! Все! Так и знайте! Мы отравим поля и реки, похитим стада, надругаемся над девами..."

- Петр Клутыч! - обеспокоенно произнес чей-то голос.

Лидер партии УМКА поднял глаза от ботинка.

- Что-нибудь случилось? Вам плохо?

- Шнурок запутался, - объяснил Петр Клутыч.

То немногое, что было видно в инопланетянине, с неохотой растаяло.

- Пойдемте скорее, все готово...

- Да, конечно, - Петр Клутыч направился в двери.

Он понимал, что положение захватчиков безнадежно, их дело проиграно, а запугивания - пустые слова. Скорее всего. Но не наверняка.

"Кто их знает, - мрачнел Петр Клутыч, и мысли его возвращались к необходимости подвига. - Надо что-то решать, что-то предпринимать. Надо защитить поля, реки и дев..."

Глава 6

Медор Медовик раскрыл ежедневник и любовно, каллиграфическим почерком вывел: "Библиотечный день".

Наедине с собой он часто нарушал инструкцию, считая, что положение в иерархии давно позволяет ему попирать стандарты и плевать на табу. Вести ежедневники было строго запрещено. Один такой ежедневник попал на глаза куратору Медовика, генералу Точняку.

"Что это такое? - орал Точняк, потрясая блокнотом. Раскрывшийся ежедневник так и прыгал перед дородным, полным достоинства лицом Медора; цветные закладки прыгали, визитные карточки разлетелись по приемной. - Вы записываете в ежедневник секретные сведения! Настоящий разведчик хранит информацию в памяти! У вас что, болезнь Альцгеймера? Недержание масс?"

Медор Медовик стоял навытяжку и косился, поглядывая на свое отражение в зеркале. Живот увеличился, подбородок утроился - все, как ему хотелось. Дома, в спальне, майор повесил себе рукотворный портрет Берии в полный рост и сокрушался из-за недостижимости идеала. Берия стоял в длинном просторном пальто и шляпе, руки заложены за спину. В очках, если присмотреться, можно было различить искаженное лицо художника. Сходство портрета с Медором ежедневно усиливалось и приближалось к фотографической точности. Но у майора были нешуточные проблемы с потенцией, и Берия насмешливо улыбался змеиными губами.

"Прекратите любоваться фигурой! - негодовал генерал. - С кем мне приходится работать!..."

Точняк не хотел утверждать майора руководителем операции. Он долго перебирал личные дела, разочарованно бормоча: "Ярослав Голлюбика... Наждак... Вера Светова... это орлы, но орлы на задании... Медор Медовик! Вот кто не на задании!"

"Но он же непроходимый дурак, - минутой позже говорил себе генерал. - Он беспробудный идиот. Почему его еще не украли? Есть информация, что они крадут дураков..."

Медовика утвердили, хотя естество генерала, что бы ни понимать под этим словом, противилось и бунтовало. Кандидатура Медора вполне подходила для дурацкого дела о дураках, но государственной важности этого дела никто не отменял.

Майор захлопнул ежедневник и погладил обложку. Он никогда не записывал секреты. Бессмысленные записи велись для отвода глаз диверсантов, кротов и перевертышей.

"Это не ежедневник, а тайм-менеджер, товарищ генерал", - нагло сказал тогда Медовик, поедая генерала уже наевшимися глазами. Он не любил начальника. Он даже подослал к нему, действуя через доверенных предателей, инопланетян, чтобы те его поскорее забрали как первостатейного дурака и пьяницу, но генерал был еще достаточно крепок, и ни один инопланетянин не вернулся с задания. Не помогло даже виртуальное представительство.

Медор Медовик проверил часы: время текло медленно. Под платком ворочалась птица. Попугай плохо спал с тех пор, как пришельцы, обманутые даром речи, устроили ему адресное посещение и попробовали изъять из-под божественной юрисдикции. Майор включил телевизор, настроил государственный канал и поудобнее устроился, готовый к прослушиванию теледебатов. На календаре была пятница, последний день разрешенной агитации, после которой полагалась суббота молчания. Медовик отметил гармонию политического устройства: Бог тоже почил от трудов и отдыхал - в субботу? в воскресение? Короче говоря, все продумано и рационально, общественные события устроены по образу и подобию, а разные мерзавцы недовольны устроителем, хотят разбежаться по независимым астероидам.

Когда появилась заставка, майор прибавил звук и сдернул платок с клетки, где жил попугай.

- Попрошу без комментариев, - предупредил он животное.

Попугай вцепился клювом в клеточный прут и дернул.

Медор посмотрел на экран: там уже приготовились наутюженные и причесанные соперники. Ведущий занял место за пультом, аудитория гудела. Майор отыскал знакомые лица: сосредоточенный Балансиров, который искренне переживал за стоявшего на сцене Петра Клутыча; капитан, бесстрастный на первый взгляд, гнул и ломал себе пальцы. В первом ряду восседал дедушка Блошкин с клюкой, приглашенный для привлечения пожилых голосов. Барахтелов, нарядившийся в трехцветную одежду. Круть, которой было неуютно в пиджаке. Петр Клутыч оглаживал паричок и выглядел озабоченным. Медора Медовика кольнуло предчувствие: в глазах харизматического лидера угадывалась мысль, а это было совершенно лишним. Майор перевел взгляд на оппонентов; тех было двое. Петру Клутычу предстояло посадить в лужу доисторического марксиста, красного профессора, который не вызывал у Медовика никаких опасений, и ядовитого, как две капли воды похожего на Эренвейна, барина-либерала, тоже безобидного, ибо речи его, несомненно, окажутся непонятными и неприятными электорату.

Медор устроился поуютнее, дождался гонга. Марксист, дрожа от возбуждения, начал отвечать на вопрос из публики.

"Третье место, - свербило в майорском мозгу. - Третье место сегодня - это первое завтра".

Марксист, как и следовало ожидать, на вопрос не ответил. Вместо этого он взялся привычно вещать вне всякой связи с тем, о чем его спрашивали:

- ...Сегодня многим недоступна булка хлеба!...

В словах претендента сквозила какая-то огородная обида.

- Вопрос оппоненту задает лидер партии УМКА, - сказал ведущий.

Медор Медовик подался вперед. Петр Клутыч переминался с ноги на ногу и тискал свиток с текстом выступления, где были записаны ответы на все возможные провокации. Он хрипло вымолвил:

- У меня нет вопросов.

Японский телевизор был очень хороший, богатый красками; Медор увидел пятна, которыми покрылось лицо Балансирова. Дедушка Блошкин неподвижно смотрел перед собой, Круть жевала резинку.

- Тогда имеется вопрос к вам, - ведущий чуть поклонился. - В лозунге вашей партии написано: "С нами - Бог". Аудитория интересуется вашими действиями в отношении церкви и государства, когда вы придете к власти.

Петр Клутыч наморщил лоб.

- Я потом отвечу, - сказал он.

В зале прыснули. Ведущий приподнял бровь.

- Ну, что же. Тогда тот же вопрос - вашему оппоненту, - он повернулся к либералу.

Медор сжал кулаки. По долгу службы ему не раз приходилось сталкиваться с единомышленниками сытого барина, который с некоторой задушевностью нагнулся к микрофону. Особенно неприятным оказался последний случай, когда одного из них по ошибке затащили в кабинет Протокопова, так как приняли по привычке за дурака. Был краткий, но тяжелый разговор:

"Я не одобряю вашего ведомства".

"А что вам сделало наше ведомство?"

"Пока ничего. Но может. За это и не одобряю".

"Гоните его и возьмите подписку о неразглашении", - с отвращением распорядился Медор.

...Либерал нахохлился, и попугай встрепенулся в клетке.

- Если проследить эволюцию благоговейной мысли от языческих до христианских времен, то вот какая вырисовывается картина, - произнес претендент вкрадчивым голосом. - Олимпийцев повыгоняли и стали постепенно замещать своими, то есть людьми, повышая их до статуса святых. Абсолютную власть - над стихиями и вообще над метафизикой с диалектикой - сосредоточили в руках Абсолюта. А святых рассадили по ведомствам. наделив самыми туманными полномочиями. Как у людей это принято, малая часть министров чем-то занята, остальные - нет. Некоторым высоким фигурам дали, например, на откуп целые государства. Святой Патрик, скажем, получил Ирландию. В кабинете Эроса разместился святой Валентин. И даже на Интернет уже кого-то бросили - забыл сейчас, кого именно. В католицизме порядка вообще побольше. В православном отделе функции самого общего характера. Наши святые, в основном, благоволят своим тезкам. Алексей, человек Божий, например. Или Алексей, митрополит Московский. Не видно, чтобы они конкретно за что-то отвечали - так, вообще за судьбу. Которая в руках Господа. Так что большей частью просто ходатайствуют перед Ним.

Из зала свистнули.

- Благодарю, - осклабился кандидат. - Есть и у нас, конечно, некоторая специализация. Выделен специальный человек, к которому обращаются по поводу пьянства. Не помню его имени, грешен. Ксения Блаженная присматривает за Питером, выкурила всякую нечисть в Москву. Имеются и другие возвышенные фигуры, компетентные в отдельных вопросах. Сергий Радонежский, по-моему, объединяет Русь. Или нет? Николай Чудотворец - ну, тут понятно. Но это отдельные эпизоды более или менее прозрачной деятельности. То ли дело в старину! Сразу видно распределение ответственности. В ухо надуло - Эол постарался. Ноги промочил - Посейдон. Посылку выпотрошили - Меркурий.

- Вы оскорбляете народ! - крикнул марксист.

Выступающий пропустил его реплику мимо ушей.

- Знали, с кого спросить, кому кабанчика зарезать, - продолжил он свои малопонятные разглагольствования. - А у нас такие мелочи вообще свалили на всяких сказочных персонажей, вроде домовых. И даже на демонов, потому что труд это, якобы, неквалифицированный. Грубая физическая работа. Касьян какой-то сидит на лестнице, водки ему нужно налить. А то не помилует...

- Поэтому, - зазвенел кандидат, - все чаще и чаще поглядывают на Зодиакальных Полпредов. Реверансы им делают, календари с портретами печатают. Но там сплошное зверье с инстинктами, не откупишься...

Гонг оборвал его речи.

- Спасибо, - ехидно сказал ведущий и поправил очки. - Мы так и не услышали ответа на вопрос. Между прочим, аудитория вас не понимает, - он кивнул на электронную кривую понимания, бежавшую по стене и давно пересекшую ось абсцисс. - У меня записка с вопросом к вашей партии, - он улыбнулся марксисту, который машинально перемалывал челюстями несуществующую булку хлеба. - Молодая представительница электората интересуется вашим отношением к нашим современным артистам. Она хочет знать, нравятся ли вам песни артиста, выступающего под псевдонимом "Шоколядный", - ведущий вчитался в бумажку, - да, тут так и написано через "я": "Шоколядный Заяц". И не расист ли вы.

Красный профессор застегнул и снова расстегнул пиджак.

- Неуместный вопрос при разговоре на серьезную тему.

- И все-таки? - настаивал ведущий. - Согласитесь, что ваши высказывания по национальной политике...

- Я избавился от остатков расизма, - сказал тот сумрачно, смекнув, что ему припоминают давнишние неосторожные речи. - Вершков уже давно не было, а теперь не стало и корешков. Этот негр признался, что во время гастролей по стране он сделал десять негритят. Так что же выходит? Он ничем не хуже белых. Занимается тем же самым, несмотря на цвет кожи. Я только хочу, чтобы он сливал свою глазурь не в анонимных поклонников и поклонниц, а в таких же, как он, звезд отечественной эстрады...

- Вот так интернационализм! - не выдержал ведущий. - Мне кажется, ваши слова пропитаны неожиданным ядом!...

"К Протокопову, - внезапно сообразил Медовик. - Всю верхушку. Тогда мы сможем образовать блок..."

Он присмотрелся к Петру Клутычу. Из-под паричка струился пот.

- Слово для обращения к избирателям и освещения предвыборной программы предоставляется лидеру партия УМКА, - ведущий указал на Петра Клутыча и посторонился, хотя и без того стоял в отдалении.

Круть зааплодировала. Еще громче, по-соседски, хлопал сидевший рядом Висюн, взятый на интендантскую должность в первый же день, когда лидер познакомился с богатырскими архетипами и собственным мозговым качеством.

Петр Клутыч вскинул голову.

С Медором Медовиком случился острый и непроизвольный эпизод телепатии.

"Встань, барабанщик!" - вспомнилось ему из детства. Перехваченная мысль наполнила Медовика ужасом. Он понял, что сейчас произойдет что-то страшное.

"Послали дурака на свою голову", - пронеслось в голове.

- Братья и сестры! - зычно сказал Петр Клутыч. - С нами Бог. И это многим не нравится. Нас постоянно обманывают и хотят увести от Бога. Сейчас я расскажу вам вещи, которые до сих пор считались секретными...

Медор Медовик вскочил на ноги:

- Что он делает? - закричал он попугаю. - Он хочет рассказать им про инопланетян! Он рехнулся!...

- Фобка дурак! - растерянно подхватил попугай, присоединяясь к панике.

- Я обращаюсь к нашему почтенному аксакалу старейшине, - Петр Клутыч указал пальцем на Блошкина. Тот встрепенулся. - Расскажите, товарищ Блошкин, что вы такое видели в небе...

- Круть-круть-круть, - с готовностью завел старик. Круть встрепенулась и на всякий случай солидно кивнула.

- Я и сам это видел... Пришельцы являлись ко мне не раз... Они соблазняли меня демократией и автономией, обещали вывести умеренно мыслящих из-под Бога...

Лицо ведущего скривилось; он снял очки и вынул носовой платок. Камера показала студию крупным планом: гогот и хрюканье нарастали. Медор схватил телефон и принялся набирать номер Балансирова, но телефон Балансирова был отключен в соответствии с правилами передачи.

- Вы напрасно смеетесь! - кричал Петр Клутыч. - Инопланетяне хотели меня украсть! Вы думаете, это сон? Никакой не сон! Это призраки, роботы, которые читают человеческие мысли, а настоящие инопланетяне находятся в тарелке-матке, которая кружит вокруг Земли...

- Дайте рекламу, пожалуйста, - попросил ведущий, возвращая очки на место.

- Не смейте рекламу!... Я долго молчал... Вы думаете, если простой человек, дурак - он и за народ не болеет? Я сильно болею, ошибаетесь!... Я говорю вам чистую правду!

- Верим, верим! - долетело из зала.

Студия плавала в адских красках, где каждая хороша в отдельности, но, сбитые, да не слитые вместе, эти краски ослепительны и мертвы. Разноцветный электрический пот струился по лицам хохочущих грешников, и сами черти уже улыбались, не таясь.

Медор Медовик собрался выстрелить в телевизор, но у него переклинило патрон; тогда он просто запустил пистолетом в экран, не попал, сбил вазочку. Под крики попугая, понимая, что поправить ничего нельзя, он побежал одеваться.

- Куда, товарищ маршал? - взметнулся шофер.

Когда-то давно Медовик пошутил, отрекомендовавшись маршалом, но именно это звание и хотел услышать шофер, тогда еще молоденький деревенский парнишка, который отнесся к самозванству очень серьезно. Настолько, что и сам Медор все чаще называл себя маршалом, чтобы не просто слыть, но и быть.

В машине у Медора Медовика был еще один телевизор.

Петр Клутыч каким-то чудом удерживался на экране. Камера иногда показывала окаменевшего красного профессора и снисходительно аплодировавшего либерала. Петр Клутыч выкрикивал короткие и понятные фразы:

- Они крадут людей!...

- Они против Бога!...

- Они забираются людям в мозг!...

- Они делают над людьми эксперименты!...

- Они хотят разрушить наш мир!...

- Им помогают эти вот! - Петр Клутыч указал на либерала. Тот изумленно улыбнулся и, желая подтверждения, ткнул себя в грудь. Петр Клутыч правильно понял иронию и метнул в либерала стакан с минеральной водой.

К трибуне-стойке подбежали люди, но Петр Клутыч вцепился в ее край.

- Они торгуют Богом!...

- Они презирают историю человечества!...

- Они задумали...

- Надругаться над стадами!...

- Отравить дев!...

- Похитить реки!...

- Но ничего!...

- Илья Муромец уже едет!...

- У него металлический конь!...

- Приходите, и вам помогут!...

- В нашей поликлинике!...

Петра Клутыча оторвали и понесли. Он сорвал паричок, бросил его в лицо красному профессору.

- Купите хотя бы это! Иногда это помогает!... Прикройтесь...

Профессор брезгливо утерся, надулся вконец и стал смотреть поверх публики.

Аудитория взорвалась.

Эпилог

На гранитной набережной расположились два человека

Один был худ и сутул, второй напоминал сдувшийся мячик. Падал снег, ночной припорошенный лед отсвечивал зеленоватыми фонарями. В зияющей полынье кружила утка. Между сидевшими стояла бутылка, опустошенная на две трети; грубые стаканы, бесхитростная закуска на газетном листе.

- Это не провал, товарищ майор, - в десятый раз твердил Балансиров. - Десять процентов - это победа. Кто же мог знать, что он отмочит? А он давно замышлял...

- Не надо сластить пилюлю, капитан, - Медовик неотрывно смотрел в черное небо, безуспешно пытаясь различить звезды. - Десять процентов ничего не решат. Мы могли взять больше. А нашего спасителя человечества я посажу к обезьянам и буду кормить морковью.

Балансиров ничего не ответил и разлил остатки водки.

- Не убивайтесь, - сказал он после паузы, протягивая стакан Медору.

- Время, - возразил тот. - Время уходит.

- Но ты прав, капитан, - сказал он, усвоив стакан. - Нам не пристало убиваться. Десять процентов потенциально спасенных для Бога и государства. Да что государства, бери выше - для мировой деревни. Может быть, этого достаточно? - спросил он себя с надеждой. - Может быть, продержимся на соплях? Тем более, что они будут густеть...

Балансиров выпил.

- Мне нельзя пить, печень больная, - пожаловался он. - Я напьюсь только в одном случае: на радостях, когда вас не станет. Так что живите долго, - иногда Балансиров позволял себе шутить с майором. Сейчас он чувствовал, что шутка сойдет ему с рук.

Оба помолчали, обдумывая продолжение.

Утка плавала и опасливо поглядывала вверх.

- Требуется плотная кладка, - с пьяной уверенностью добавил капитан. - Мы заделаем щели, залатаем прорехи. Стена реальности, бетонные блоки накрепко схвачены раствором. Инородные чудеса не пролезут.

- Ты не масон?

Оба горько расхохотались и ударили друг друга по плечу.

Медор окинул взглядом спящий город.

- Узок круг их интересов. Он ограничивается зеркалом. И что за беда? - для собственного успокоения он пожал плечами. - Российский блин обуглился по краям, но основная мякоть уцелела... Настанет день, и всех нас куда-нибудь заберут, всех похитят, искусят и соблазнят, - тихо молвил Медовик. Он подставил ладонь, и снежинки таяли. - Потому что человек убог и глуп. Человек и человечество держатся сами на себе, на глупости и убожестве, потому что если дать им силу и великую мысль... о, что будет! Какой наступит кошмар...

- Мы этого не допустим, - Балансиров качнулся.

...Ночные призраки, повинуясь космическим позывным, выползали из подворотен и окружали беседующих, но не решались приблизиться.

декабрь 2003 - май 2004

Content

Алексей Смирнов
РЕЗИНОВАЯ ЧУМА

РЕЗИНОВАЯ ЧУМА Корпоративный детектив

Часть первая Сокращение штатов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть вторая Топор и стужа

1

2

3

4

5

6

7

8

10

11

12

ДУРАТИВНОЕ  ВРЕМЯ

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Эпилог