Джин Вулф

Литания Длинного Солнца

Gene Wolfe

LITANY OF THE LONG SUN

This is an omnibus edition comprising the novels

NIGHTSIDE THE LONG SUN, copyright © 1993 by Gene Wolfe,

and LAKE OF THE LONG SUN, copyright © 1994 by Gene Wolfe.

Опубликовано с разрешения наследников автора и агентства Вирджинии Кидд (США)

при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия).

© Д. Старков, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Предложение за предложением, Джин Вулф пишет так хорошо, как никто в современной научной фантастике. Он передает атмосферу иных времен и мест с помощью смеси архаичной лексики и футуристической науки, которая одновременно успокаивает и тревожит.

The New York Times Book Review

История, наполненная ослепительными деталями и тайнами, с персонажами в богатых традициях Диккенса. Это обязательно нужно прочитать дважды. Вулф всегда более многогранен, чем вы думаете.

New Scientist

* * *

Темная сторона Длинного Солнца

Эта книга посвящается Джо Мэйхью – в силу как минимум дюжины разных причин

I

Мантейон на Солнечной улице

Просветление застигло патеру Шелка во дворике для игры в мяч, и, разумеется, после этого жизнь его никак не могла остаться прежней. Впоследствии, по обыкновению рассказывая о нем себе самому – вполголоса, в безмолвии ночи, а также в беседе с майтерой Мрамор (она же – майтера Роза), он описывал пережитое вот как: казалось, некто, постоянно держащийся позади, стоящий, если можно так выразиться, за обоими его плечами, внезапно прервав многозначительное многолетнее молчание, заговорил, зашептал разом в оба уха. Как вспоминалось патере Шелку, старшие мальчишки снова повели в счете, Бивень, вскинув руку, подпрыгнул, потянулся за совсем несложным мячом, и…

Тут-то в ушах и зазвучал загадочный шепот, и все, что сокрыто, сделалось видимым.

Впрочем, хоть каким-то смыслом из всего этого, прежде сокрытого, обладало немногое, да и взаимной связи между его слагаемыми не чувствовалось никакой. Он, юный патера Шелк (вон та нелепая заводная кукла), взирал на открывшееся откуда-то со стороны, точно на сцену театра механических кукол, у которых в одночасье кончился завод:

– вот рослый Бивень с застывшей навеки азартной улыбкой на губах тянется за мячом…

– а вот покойный патера Щука, бормоча молитву, режет горло пятнистому кролику, приобретенному самолично, на собственные сбережения…

– и умершая женщина из отходящего от Серебристой улицы переулка, окруженная соседями по кварталу…

– и россыпи огоньков у всех под ногами, словно огни больших городов низко-низко в ночных небесах (и – о, теплая кроличья кровь, обагрившая ледяные ладони патеры Щуки)…

– и величавые здания, венчающие Палатин…

– и майтера Мрамор, играющая с девочками, а рядом – майтера Мята, жалеющая, что не осмелилась присоединиться к игре (и престарелая майтера Роза за уединенной молитвой, взывающая к Сцилле-Испепелительнице в чертогах под озером Лимна)…

– и Перышко, сбитый с ног толчком Бивня, вопреки имени грузно падающий наземь, однако застывший в полете, не успев достичь крылокаменной мостовой, изрядно выщербленной, хотя крылокамню положено бы продержаться до самого завершения круговорота…

– и Вирон, и озеро, и чахнущие на корню посевы, и иссыхающая смоковница, и распахнутый во все стороны бездонный простор небес… все это наряду со многим другим, прекрасное и отталкивающее, кроваво-красное, сочно-зеленое, лазурное, желтое, белое, бархатно-черное с примесью прочих известных красок и даже красок, вовсе ему неведомых…

Однако что это все? Пустяки! Главное – голоса, по голосу на каждое ухо (хотя патера Шелк нисколько не сомневался: их больше, гораздо больше, да вот беда, ушей у него всего пара), а прочее – балаган, бессмыслица, явленная ему в истинном виде, развернутая перед ним, дабы он осознал, сколь она драгоценна, хотя ее сверкающим механизмам требуется кое-какая наладка, причем налаживать их суждено ему, ибо ради этого он и рожден на свет.

Об остальном он порой забывал, хотя некоторое время спустя снова отчетливо вспоминал все, всю грубую правду, облаченную в ризы достоверности, однако ни на миг не забывал этих голосов (вернее, одного-единственного голоса) и слов, ими (вернее, им) сказанных; ни на миг не забывал сего горького урока, хотя раз или два пробовал, старался о нем позабыть, позабыть слова, обрушившиеся на него, пока летел наземь Перышко, бедняжка Перышко, сбитый с ног; пока с алтаря струйкой стекала горячая кроличья кровь; пока Первые Поселенцы занимали дома, приготовленные для них здесь, в привычном, издавна знакомом Вироне; в то время как жаркий ветер, рожденный где-то на той стороне круговорота, подхватил, всколыхнул лохмотья умершей, отчего та словно бы встрепенулась, пробуждаясь от сна, и дунул еще сильнее, крепче, неистовее, едва часовой механизм, в действительности не останавливавшийся ни на мгновение, вновь завертелся, возобновил ход.

– Я вас не подведу, – ответил он голосам и почувствовал, что это ложь, однако голоса приняли ответ с одобрением.

И тут…

И тут!..

Левая рука его, взмыв кверху, выхватила мяч из ладони Бивня.

Стремительный разворот, и черный мяч, пущенный патерой Шелком, пронесшись над площадкой, словно черный грач, угодил прямо в кольцо на том краю площадки. Смачно шлепнувшись о брызнувший голубоватыми искрами камень «дома», мяч отскочил назад и миновал кольцо еще раз.

Бивень бросился было наперехват, однако патера Шелк толчком отправил его наземь, вновь поймал мяч и что было сил запустил им в кольцо. Второй дубль!

Куранты счетчика прозвонили обычный победный пеан из трех нот, и под их перезвон на изношенном сером табло отразился финальный счет: тринадцать – двенадцать.

«Тринадцать – двенадцать… что ж, счет в самый раз, – подумал патера Шелк, пряча в карман штанов поданный Перышком мяч. – Для старших мальчишек проигрыш в один мяч не слишком обиден, зато младшие просто в восторге».

По крайней мере, последнее сомнений уже не вызывало. Сдержав желание цыкнуть на расшумевшихся ребятишек, патера Шелк подхватил и усадил на плечи двоих, самых крохотных.

– Возвращаемся к урокам, – объявил он. – Все возвращаемся в классы. Малая толика арифметики пойдет вам только на пользу. Перышко, будь добр, брось Ворсинке мое полотенце.

Перышко, один из старших среди младшего возраста, так и сделал, а Ворсинка, мальчуган, восседавший на правом плече патеры Шелка, сумел, хоть и не слишком ловко, подхватить полотенце, не уронив.

– Патера, – отважился подать голос Перышко, – а ведь ты сколько раз говорил: хоть какой-то урок заключен во всем на свете.

Шелк, кивнув, утер полотенцем лицо, взъерошил и без того изрядно растрепанную золотистую шевелюру. Подумать только: он удостоился прикосновения бога! Самого Иносущего – ведь Иносущий, пусть и не принадлежит к Девятерым, тоже, вне всяких сомнений, бог! Бог, ниспославший ему – ему – просветление!

– Патера?

– Я тебя слушаю, Перышко. О чем ты хочешь спросить?

Однако просветления ниспосылаются теодидактам, а он вовсе не святой-теодидакт, вовсе не ярко раскрашенный образ в златом венце на страницах Писания! Как может он сказать этим ребятишкам, что посреди игры в мяч…

– Если так, чему учит наш выигрыш?

– Что нужно держаться. Стоять до конца, – отвечал Шелк. Все его мысли по-прежнему были заняты наставлениями Иносущего.

Одна из петель калитки, ведущей во двор для игры, давным-давно треснула; двоим из мальчишек пришлось приподнять створку, чтобы со скрипом, со скрежетом распахнуть калитку. Уцелевшая петля наверняка тоже вскоре сломается, если не принять меры…

Многие теодидакты не проповедовали вообще (по крайней мере, так рассказывали в схоле). Другие проповедовали только на смертном одре, и сейчас Шелк, пожалуй, впервые понял отчего.

– Вот мы держались до самого конца, но все равно проиграли, – напомнил ему Бивень. – Ты ведь больше, тяжелее меня. Больше любого из нас.

Шелк, согласно кивнув, улыбнулся:

– Разве я говорил, что цель в одной только победе?

Бивень раскрыл было рот с намерением что-то сказать, но так и не проронил ни слова и, судя по взгляду, крепко о чем-то задумался. У калитки Шелк, спустив с плеч Королька с Ворсинкой, отер полотенцем мокрый от пота торс и сдернул с гвоздя черную нательную рубашку, снятую перед игрой. Солнечная улица тянулась параллельно солнцу, на что и указывало ее название, и в этот час жара вокруг, как обычно, царила адская. Стоило Шелку нехотя накинуть рубашку на голову, в нос шибануло запахом собственного пота.

– Вот ты, например, – заметил он, устремив взгляд на Ворсинку, – проиграл, когда Бивень отнял у тебя мяч, однако выиграл вместе со всей нашей командой. О чем это нам говорит? Чему учит?

Малыш Ворсинка смущенно потупился.

– Что выигрыш и проигрыш – еще не все, – ответил за него Перышко.

Казалось, свободным черным ризам, надетым поверх рубашки, не терпится запахнуться наглухо.

Как только пятеро мальчишек затворили за собою калитку во двор, над Солнечной улицей замаячила бледная, расплывчатая тень летуна. Мальчишки вскинули головы, устремили полные неприязни взгляды к небу, а двое-трое из самых младших нагнулись в поисках подходящих камней, хотя путь летуна пролегал втрое, если не вчетверо выше верхушки самой высокой, статной из башен Вирона.

Шелк тоже, замедлив шаг, с давней неистребимой завистью уставился ввысь. Имелись ли среди мириадов других мимолетных видений и летуны? Вроде бы да… однако ему было явлено столькое!

В слепящем сиянии незатененного солнца несоразмерно огромные, полупрозрачные крылья летуна сделались почти незаметными. Казалось, жутковатая, угольно-черная на фоне залитого кипучим золотом небосвода фигура – руки раскинуты в стороны, ноги вытянуты, сведены вместе – мчится по небу вовсе без крыльев.

– Если летуны принадлежат к роду людскому, швырять в них камнями – несомненное злодеяние, – напомнил Шелк подопечным. – Если же нет, вам надлежит задуматься: возможно, они пребывают много выше нас не только в сем, темпоральном, но и в духовном круговороте… пусть даже подглядывают за нами, в чем я лично сомневаюсь, – словно бы спохватившись, добавил он.

Быть может, они тоже достигли просветления, отчего и способны летать? Быть может, кто-то из богов или богинь – к примеру, Иеракс либо его отец, сам правящий небом Пас, – одарил их, своих любимцев, искусством полета?

Рассохшиеся, перекошенные двери палестры не желали отворяться, пока Бивень не одолел щеколду в мужественной борьбе. Первым делом Шелк, как обычно, отвел младших мальчишек к майтере Мрамор.

– Мы одержали славную победу, – сообщил он ей.

Майтера Мрамор в притворном унынии покачала головой. Ровный овал ее лица, отполированного до блеска бессчетными протираниями, блеснул в свете солнца, падавшем внутрь из окна.

– А мои девочки, патера, увы, проиграли… бедняжки. Сдается мне, большие девчонки майтеры Мяты становятся все сильней, все проворнее с каждой минувшей неделей. Не кажется ли тебе, что наша милосердная Мольпа могла бы прибавить проворства и моим малышкам? Похоже, она совершенно о сем позабыла.

– Сдается мне, твои малышки, к тому времени, как наберутся проворства, сами станут большими.

– Должно быть, так оно и есть, патера. Сама-то я маленькой хваталась за любую возможность, любой случай отвлечься от уменьшаемых с вычитаемыми да поболтать – о чем угодно, лишь бы подольше не возвращаться к занятиям…

Сделав паузу, майтера Мрамор окинула Шелка задумчивым взглядом. Мерный кубит в ее изношенных, натруженных стальных пальцах согнулся упругой дугой.

– А ты, патера, побереги себя нынче днем. Должно быть, уже изрядно устал, все утро лазая по верхам да играя с мальчишками… гляди, не свались невзначай с крыши.

– С починкой крыши на сегодня покончено, майтера, – широко улыбнувшись, заверил ее Шелк. – После мантейона я собираюсь свершить жертвоприношение… личное, от себя.

Старая сиба склонила блестящую сталью голову набок, будто бы приподнимая бровь.

– В таком случае мне очень жаль, что мой класс не сможет принять в сем участия. Думаешь, без нас твой агнец доставит Девятерым больше радости?

Тут Шелк едва не поддался соблазну рассказать ей обо всем сию же минуту, но вместо этого лишь еще раз улыбнулся, перевел дух и затворил дверь.

Большинство старших мальчишек уже скрылись в классе майтеры Розы. Оставшимся Шелк взглядом велел следовать на урок, но Бивень задержался, шагнул к нему.

– Позволь поговорить с тобой, патера. Всего минутку, не больше.

– Ну, если всего минутку…

Однако мальчишка не вымолвил ни слова.

– Выкладывай, Бивень, – велел Шелк. – Уж не зашиб ли я тебя, не сыграл ли против правил? Прошу прощения, если так. Я не нарочно.

– А правда, что…

Прервав вопрос в самом начале, Бивень умолк, опустил взгляд к растрескавшимся половицам.

– Говори же, будь добр. Говори либо потерпи с вопросом до моего возвращения. Так будет даже лучше.

Взгляд рослого мальчишки скользнул к выбеленной известью стене из глинобитного кирпича.

– Патера, а правда, что нашу палестру и ваш мантейон под снос пустить собираются? Что вам придется переселиться куда-то еще или остаться вовсе без крыши над головой? Отец мой вчера слышал, будто… скажи, патера, правда это или нет?

– Нет.

Окрыленный надеждой, Бивень поднял взгляд, однако столь категорическое отрицание лишило мальчишку дара речи.

– И наша палестра, и наш мантейон простоят здесь еще год, и другой, и третий, и так далее.

Внезапно вспомнив о подобающей осанке, Шелк выпрямился, расправил плечи.

– Ну как? Успокоил я твою душу? Мало этого, они вполне могут стать крупнее, известнее прежнего. Надеюсь, так оно и произойдет. Возможно, кто-либо из богов или богинь вновь обратится к нам через Священное Окно, как сделал однажды Пас в юные годы патеры Щуки… сие мне неведомо, хоть я и молюсь об этом каждый день. Однако к тому времени, как я состарюсь подобно патере Щуке, у жителей нашего квартала по-прежнему будет и собственная палестра, и собственный мантейон. В этом можешь не сомневаться.

– Я только хотел сказать…

– Твой взгляд уже сказал обо всем, – кивнув, оборвал мальчика Шелк. – Благодарю тебя, Бивень. Благодарю. Я знаю, что, оказавшись в нужде, могу рассчитывать на тебя, а ты поможешь мне всем, чем только сумеешь помочь, чего бы это ни стоило. Однако, видишь ли, Бивень…

– Что, патера?

– Я знал все это заранее.

Рослый мальчишка часто-часто закивал.

– И еще, патера, вся прочая мелюзга готова сказать то же самое. Таких, кому точно можно довериться, дюжины две. Если не больше.

Все это Бивень протараторил, вытянувшись в струнку, точно страж на параде, и Шелк, слегка пораженный новым прозрением, осознал, что непривычная прямизна мальчишки – подражание его собственной, а ясные карие глаза Бивня поблескивают почти вровень с его глазами.

– Ну а потом, – продолжал Бивень, – таких еще поприбавится. И новых ребят, и взрослых.

Шелк, вновь кивнув, мимоходом отметил, что Бивень сам уже вполне взрослый, с какой стороны ни взгляни, и притом образован куда лучше многих из взрослых людей.

– А еще, патера, не думай, пожалуйста, будто я злюсь из-за… из-за того, что ты с ног меня сбил, ладно? Толкнул жестко, конечно, но в том-то вся и забава!

Шелк отрицательно покачал головой:

– Нет, просто таков уж один из приемов этой игры. Становящийся забавным лишь в том случае, когда некто маленький сбивает с ног противника куда большего, чем он сам.

– Все равно. Ты, патера, был лучшим их игроком. Если б не играл в полную силу, подвел бы их, а так ведь нечестно. Все, мне пора, – подытожил Бивень, оглянувшись на распахнутую дверь в класс майтеры Розы. – Спасибо тебе, патера!

В Писании имелся стих касательно игр и преподаваемых ими уроков – уроков, вне всяких сомнений, важнее любых наставлений майтеры Розы, однако Бивень уже переступал порог класса.

– «Сколь ни верны весы, сооруженные рукой человеческой, дуновенье богов уравняет легкую чашу с тяжелой», – пробормотал Шелк ему вслед.

Фразу он завершил сокрушенным вздохом, понимая, что пусть на секунду, но опоздал с цитатой, и Бивень также опоздал к началу урока. Конечно, Бивень скажет майтере Розе, что задержал его он, патера Шелк, однако майтера Роза непременно накажет мальчишку, не опускаясь до выяснений, правда сие или нет.

С этими мыслями Шелк отвернулся от двери в класс. Задерживаться, слушать, чем обернется дело… к чему? Попробуй он только вмешаться, Бивню достанется куда сильнее. Как мог Иносущий остановить выбор на этаком растяпе? Возможно ли, чтоб о его слабости и скудоумии не ведали сами боги?

Если не все, то хоть некоторые…

Заржавленный денежный ящик мантейона пустовал уж который день, о чем Шелк был прекрасно осведомлен, однако ему требовалась жертва, причем не абы какая. Пожалуй, родители одного из учеников смогут ссудить ему пять, а то и десять долей карточки… а унижение, сопряженное с необходимостью просить взаймы у таких бедняков, – это авгуру только на пользу. Увы, решимости Шелку хватило ненадолго: стоило только, затворив непокорную дверь палестры, направиться к рынку, возникшие в воображении слезы детишек, лишенных привычного ужина из кружки молока с краюшкой черствого хлеба, смыли, унесли ее всю без остатка. Нет, так не пойдет. Придется торговцам предоставить ему кредит.

Придется, двух мнений не может быть. Когда он приносил в дар Иносущему хоть одну, хоть самую пустяковую жертву? Ни разу! Ни разу за всю жизнь, однако ж Иносущий в память о патере Щуке открыл ему безграничный кредит. Очевидно, именно так – лучше всего именно так! – и следовало расценить сегодняшнее событие. Естественно, расплатиться с Иносущим за все эти знания и за оказанную честь в полной мере он не сумеет вовеки, сколь долго бы ни усердствовал. Стоит ли удивляться, что…

Мысли Шелка неслись вскачь, длинные ноги ускоряли, ускоряли шаг с каждой минутой.

Да, верно, торговцы не верят в долг никому. Ни на единую долю. И авгуру в кредит не поверят, а уж авгуру, служащему в мантейоне беднейшего из городских кварталов, – тем более. Однако Иносущему отказать нельзя, а значит, придется им на сей раз уступить. А самому Шелку потребуется держаться с ними твердо, предельно твердо. Напомнить им, что в свое время Иносущий, как известно, почитал их последними среди людей – и, согласно Писанию, однажды (вселившись в некоего счастливца и ниспослав ему просветление) собственноручно задал им жестокую порку. И хотя Девятеро по праву могут похвастать…

На Солнечную с ревом свернул, помчался вдоль улицы, распугивая пеших прохожих, стремительно огибая хлипкие, скрипучие повозки с терпеливыми серыми осликами, черный пневмоглиссер гражданского образца. Воздушные сопла машины вмиг подняли с мостовой целую тучу раскаленной удушливой пыли, и Шелк, подобно всем остальным, отвернулся в сторону, прикрыв нос и рот краем риз.

– Эй, ты, там! Авгур!

Пневмоглиссер затормозил, опустился на выщербленную мостовую. Едва рев двигателей поутих, обернувшись тоненьким, жалобным воем, пассажир – рослый, весьма преуспевающий с виду толстяк, восседавший за спиною пилота, поднялся на ноги и щегольски, замысловато взмахнул тростью.

– Очевидно, ты это мне, сударь? Я не ошибся? – откликнулся Шелк.

Преуспевающий с виду толстяк в нетерпении поманил его к себе.

– Поди сюда!

– Именно так я и намерен поступить, – заверил его Шелк и широким, уверенным шагом переступил через дохлого пса, гниющего в сточной канаве, вспугнув целую стаю жирных мух с глянцевитыми, отливающими синевой спинками. – Правда, случаю, сударь, куда более приличествует обращение «патера», однако сим упущением я, так и быть, готов пренебречь. Если угодно, можешь обращаться ко мне «авгур». Видишь ли, у меня к тебе дело. Весьма серьезное дело. Ты послан ко мне одним из богов.

Услышав все это, преуспевающий с виду толстяк опешил никак не менее Бивня, сбитого Шелком с ног.

– Мне настоятельно необходимы две… нет, три карточки, – продолжал Шелк. – Три карточки. Можно и больше. Немедля. На святое дело. Для тебя расход невелик, а боги тебе улыбнутся. Будь добр, поспеши.

Преуспевающий с виду толстяк утер взмокший от пота лоб обширным носовым платком оттенка спелого персика, отправившим в бой со зловонием улицы волну густого, чересчур приторного аромата духов.

– Вот уж не думал, что Капитул позволяет вам, авгурам, промышлять этаким образом, патера.

– Попрошайничеством? Разумеется, не позволяет. В этом ты, сударь, совершенно прав. Попрошайничество нам настрого запрещено. Однако попрошаек ты можешь наблюдать на каждом углу и посему должен бы знать, на что они обыкновенно жалуются прохожим, а я веду речь совсем не о том. Я вовсе не голодаю, и голодающих детишек у меня нет. Твои деньги нужны мне не для себя, но для бога, для Иносущего. Ограничивать поклонение поклонением Девятерым – серьезнейшая ошибка, а я… впрочем, это не важно. Иносущий должен получить от меня подобающий дар еще до нынешней за́тени. Это важнее всего на свете. Поспособствовав сему, ты наверняка удостоишься его благосклонности.

– Я, – начал было преуспевающий с виду толстяк, – хотел не…

Шелк повелительно вскинул кверху ладонь.

– Нет! Ни слова более, – провозгласил он, подступив ближе и впившись пристальным взглядом в раскрасневшееся, потное лицо преуспевающего на вид толстяка. – Деньги! По крайней мере три карточки, сию минуту! Я предлагаю тебе великолепную возможность заручиться благосклонностью Иносущего. Сейчас ты утратил ее, однако еще способен избежать его недовольства, если только не станешь более мешкать. Ради собственного же блага подавай сюда три карточки, да поспеши, не то тебя постигнут ужасные, немыслимые злосчастья!

– Приличным людям даже глиссер в этом квартале останавливать противопоказано, – проворчал преуспевающий с виду толстяк, потянувшись к порткарту на поясе. – Я ведь просто…

– Если пневмоглиссер твой собственный, три карточки тебе вполне по карману. А я вознесу за тебя молитву… столько молитв, что в итоге ты, может статься, достигнешь…

Вздрогнув при одной мысли об этом, Шелк оборвал фразу на полуслове.

– Захлопни пасть, мясник, лохмать твою!.. Дай Крови слово сказать! – прохрипел пилот. – Какие будут распоряжения, хефе? С собой его прихватить?

Кровь, отрицательно покачав головой, отсчитал три карточки и развернул их веером. Полдюжины оборванцев, случившихся неподалеку, остановились, разинули рты, уставились на блестящее золото во все глаза.

– Значит, тебе, патера, три карточки требуются? Ладно, вот они. Только чего ты собрался просить для меня у богов? Просветления? Вы, авгуры, вечно только о нем и трещите. Но мне на него плевать. Мне узнать кое-что нужно. Ответь на пару-другую вопросов – и забирай их, все три. Вот, видишь? Хочешь, роскошную жертву богам от себя лично преподнеси, а хочешь, потрать, на что заблагорассудится. Что скажешь? Согласен?

– Ты не ведаешь, чем рискуешь. Если…

Кровь пренебрежительно хмыкнул:

– Зато ведаю, что ни один из богов не подходил ни к одному из Окон в нашем городе с самой моей молодости, патера, сколько б вы, мясники, ни завывали у алтарей… а большего мне знать не требуется. На этой улице должен быть мантейон, так? В том месте, где к ней под углом примыкает Серебристая. Я в этой части вашего квартала ни разу не был, но расспросил кой-кого и вот такой получил ответ.

– Все верно, – кивнув, подтвердил Шелк, – а я – авгур этого мантейона.

– Стало быть, старый олух мертв?

– Патера Щука? – Шелк поспешил начертать в воздухе знак сложения. – Да, патера Щука пребывает подле богов вот уже почти год. Ты знал его?

Кровь, будто не слыша вопроса, кивнул собственным мыслям.

– Ишь ты! В Майнфрейм, стало быть, отошел, а? Ладно, патера. Я – человек не религиозный и даже не корчу из себя такового, но обещал своей… э-э… словом, обещал одной особе заглянуть в ваш мантейон и вознести за нее пару-другую молитв. И на пожертвование не поскуплюсь, понимаешь? Я ж знаю: она непременно спросит, пожертвовал ли я на мантейон. Эти три карточки – не в счет. Найдется там сейчас кому меня внутрь впустить?

Шелк вновь кивнул.

– Уверен, майтера Мрамор либо майтера Мята с радостью тебя примут. Найти их обеих ты сможешь в палестре, по ту сторону дворика для игры в мяч, – пояснил он и, сделав паузу, призадумался. – Майтера Мята довольно застенчива, хотя с детишками управляется просто чудесно. Обратись лучше к майтере Мрамор. Ее класс – первый справа. Думаю, оставить учеников под присмотром одной из старших девочек примерно на час она сможет.

Кровь сдвинул развернутые веером карточки, сложил стопкой, словно собираясь вручить их Шелку.

– Знаешь, патера, не шибко-то я в восторге от этих, химических… Кто-то мне говорил, будто у вас есть еще майтера Роза. Может, к ней обратиться или ее с вами больше нет?

– О да, она по-прежнему с нами, – ответил Шелк, надеясь, что голос не выдаст уныния, охватывавшего его всякий раз при мысли о майтере Розе. – Однако майтера Роза уже в преклонных летах, и мы, сударь, стараемся по мере возможности беречь ее бедные ноги. Уверен, майтера Мрамор справится ничуть не хуже.

– Справится, это уж точно, – проворчал Кровь и снова, беззвучно шевеля губами, пересчитал карточки. Казалось, его пухлые, унизанные перстнями пальцы нипочем не желают отлипать от тоненьких, точно папиросная бумага, сверкающих прямоугольничков. – Минуту назад ты, патера, собирался рассказать мне о просветлении. Предлагал за меня помолиться.

– Да, – горячо подтвердил Шелк, – и от слов своих не отказываюсь.

Кровь рассмеялся:

– Не стоит хлопот. Но вот что мне любопытно, а прежде настолько удобного случая расспросить об этом одного из вашей братии не представлялось. Разве просветление – не почти то же самое, что одержимость?

– Не совсем, сударь, – глубокомысленно закусив нижнюю губу, проговорил Шелк. – Видишь ли, сударь, в схоле нам преподали простые, вполне удовлетворительные ответы на все подобные вопросы. Чтоб сдать экзамен, ответы надлежало вызубрить наизусть, и сейчас я с трудом одолел искушение процитировать их тебе заново. Однако в действительности эти вещи – то есть просветление и одержимость – отнюдь, отнюдь не просты. По крайней мере, просветление: об одержимости мне известно не так уж много, а некоторые из самых авторитетных иерологов держатся мнения, будто сие явление потенциально возможно, но фактически не существует.

– Ну, отчего же? Говорят, в таком случае бог надевает человека, словно рубашку. Ну, если некоторым из людей такое под силу, то уж богу-то наверняка!

Заметив, как Шелк переменился в лице, Кровь снова расхохотался:

– Похоже, ты мне не веришь, патера?

– Я никогда не слышал о таких людях, сударь, – ответил Шелк, – однако твоих утверждений, что они существуют, оспаривать не стану, хотя сие и кажется невероятным.

– Ты еще молод, патера. Не забывай об этом, если хочешь избежать кучи ошибок, – проворчал Кровь и искоса взглянул на пилота. – Эй, Гризон, куда смотришь? Займись-ка этими путтами: нечего им лапать мой глиссер грязными лапами!

– Ну а просветление…

Шелк почесал щеку, припоминая кое-что.

– Ну, с этим, по-моему, сложностей быть не должно. Тут попросту вдруг узнаешь кучу всякого, чего не знал раньше, разве не так? – Сделав паузу, Кровь пристально взглянул в лицо Шелка. – Такого, чего не можешь объяснить… либо мог бы, хотел бы, да не позволено, а?

Мимо проследовал патруль стражи: пулевые ружья за спинами, левые руки покоятся на эфесах сабель. Один из стражников, повернувшись к Крови, почтительно коснулся козырька зеленой фуражки, залихватски сдвинутой набекрень.

– Объяснить сие нелегко, – отвечал Шелк. – Одержимость неизменно чему-либо учит – порой доброму, порой дурному. По крайней мере, так говорили наставники в схоле, хотя мне лично в это не верится… Ну а в просветлении заключено гораздо, гораздо большее. Я бы сказал, все, что под силу выдержать теодидакту.

– Именно это с тобой и произошло, – негромко резюмировал Кровь. – Просветленностью из вашей братии похваляются многие, но у тебя вроде бы все честь по чести, что ни слово, то лилия с языка. На тебя вправду снизошло просветление… по крайней мере, сам ты искренне так полагаешь. Думаешь, что снизошло.

Шелк невольно подался назад, едва не сбив с ног одного из зевак.

– Я не называл себя просветленным, сударь.

– И не надо: у тебя, можно сказать, на лбу все написано. Так. Я тебя выслушал, а теперь послушай меня. Эти три карточки – не даяние на священную жертву или на что там еще. Я за ответы на вопросы тебе плачу, и вот этот из них последний. Расскажи-ка, и сию же минуту, что есть такое «просветление», когда оно на тебя снизошло, а главное, почему. Карточки – вот, видишь? – добавил Кровь, вновь развернув сверкающие прямоугольнички веером. – Объясни, патера, что да как, и они твои.

Шелк, поразмыслив, выдернул карточки из пухлых пальцев.

– Что ж, как пожелаешь. Просветление есть постижение всего в той же мере, в какой оно ведомо ниспославшему просветление божеству. Истинное постижение самого себя и всех прочих. В этот миг все, что ты прежде считал постигнутым, предстает перед тобой в новом, истинном свете, и тебе становится ясно: до сих пор ты не понимал ничего вообще.

Зеваки забормотали, зашушукались между собой, тыча пальцами в сторону Шелка. Кто-то махнул рукой, подзывая проходящего мимо носильщика с тачкой.

– Только на миг, – уточнил Кровь.

– Да, только на миг. Но память-то сохраняется при тебе. Постигнутое не забывается.

Внезапно вспомнив о карточках, по-прежнему зажатых в руке, Шелк спохватился и – как бы кто из придвинувшейся вплотную толпы оборванцев не выхватил! – сунул деньги в карман.

– Ну а когда же оно снизошло на тебя? Неделю назад или год?

Шелк покачал головой, поднял взгляд к солнцу и обнаружил, что тонкая черная линия тени достигла его края.

– Сегодня. Часа еще не прошло. Мяч… я в мяч играл с ребятишками…

Рассказ об игре в мяч Кровь пресек нетерпеливым взмахом руки.

– Словом, тут оно и снизошло. Все вокруг будто бы замерло… сам не знаю, на миг, на день, на год или еще на какое-то время, и всерьез сомневаюсь, что окажусь прав, какой бы срок ни назвал. Может статься, он оттого и прозывается Иносущим, что пребывает вне времени. Вне времени вообще.

– Угу, – промычал Кровь, одарив Шелка скупой улыбкой. – Я-то уверен: брехня все это. Сказки… но, должен признать, в твоем пересказе изрядно, изрядно занятные. Подобного мне слышать прежде не доводилось.

– Я изложил не совсем то, чему учат в схоле, – признался Шелк, – однако чувствую сердцем: все это чистая правда. То есть… – Тут он слегка запнулся. – То есть именно то, что он мне показал… одна из бесчисленных всеохватных картин мироустройства. Понимаешь, он во всех смыслах пребывает вне нашего круговорота и в то же время – здесь, среди нас, внутри. Тогда как прочие боги, по-моему, существуют только внутри, сколь ни велики они с нашей, внутренней точки зрения.

Кровь, пожав плечами, окинул взглядом толпу оборванных, нищих зевак.

– Ну, как бы там ни было, они тебе, вижу, верят. Однако, пока мы тоже здесь, внутри, для нас-то разницы нет ни вот столечко… не так ли, патера?

– Отчего же: возможно, разница и есть либо появится в будущем… сказать откровенно, не знаю. Об этом я пока даже не задумывался.

С этими словами Шелк вновь поднял взгляд. За время их разговора золотая стезя солнца, пересекавшая небо вдоль, заметно сузилась.

– Возможно, разница даже огромна. Невообразимо огромна, – закончил он. – Я лично думаю, разница есть. Есть.

– Так в чем же она?

– А вот потерпи – и увидишь, сын мой. Мне сие тоже весьма интересно, но делать нечего, придется нам с тобой подождать, – ответил Шелк и снова, как прежде, невольно вздрогнул. – Помнится, ты хотел знать, отчего мне ниспослано этакое благословение? Таков был твой последний вопрос. Отчего нечто столь колоссальное могло случиться со столь незначительной особой, как я… верно?

– Верно. Если только этот твой бог не велел держать дело в секрете от всех вокруг.

Осклабившись, Кровь обнажил в улыбке кривые, потемневшие зубы, и Шелк внезапно, ничуть того не желая, куда ярче, чем преуспевающего толстяка в салоне черного пневмоглиссера, увидел перед собой голодного, перепуганного, хитроумного юнца, каким Кровь был в молодые годы, поколение тому назад.

– Ну и если тебе, патера, самому не в облом…

– «Не в облом»?

– Если ты сам не возражаешь. Не чувствуешь в душе, будто нарушаешь его запрет.

– Понятно, – хмыкнул Шелк и звучно откашлялся, прочищая горло. – Нет, я вовсе не возражаю, но и вполне удовлетворительного ответа у меня нет. Именно поэтому я и выхватил у тебя из рук карточки, именно поэтому – или отчасти поэтому – они мне срочно нужны. Может статься, дело только в поручении… я знаю, у него есть для меня поручение, и от души надеюсь, что поручением все и ограничится. А может, он, чего я опасаюсь уже не впервые, замыслил покончить со мной и полагает справедливым вознаградить меня, прежде чем нанесет разящий удар. Сие мне неведомо.

Кровь, рухнув в пассажирское кресло, снова, как прежде, утер лицо и загривок надушенным носовым платком.

– Благодарю, патера. Теперь мы квиты. Не на рынок ли ты направляешься?

– Да, именно, дабы подыскать для него достойную жертву. За три карточки, великодушно пожертвованные…

– Заплаченные, а не пожертвованные, – перебил его Кровь, развалившись на обитом бархатом пассажирском сиденье пневмоглиссера. – Твой мантейон, патера, я вынужден буду оставить, прежде чем ты вернешься. По крайней мере, очень надеюсь покончить с делами до твоего возвращения. Гризон, подымай верх.

– Постой! – окликнул его Шелк.

Не на шутку удивленный, Кровь снова поднялся на ноги.

– В чем дело, патера? Надеюсь, ты на меня не в обиде?

– Я солгал тебе, сын мой… или по меньшей мере невольно ввел тебя в заблуждение. Ведь он, Иносущий, объяснил, отчего мне ниспослано просветление, и я помнил об этом еще считаные минуты назад, разговаривая с мальчишкой по имени Бивень, учеником из нашей палестры.

Подступив ближе, Шелк воззрился на Кровь свысока, через край наполовину поднятого складного верха роскошной машины.

– Просветление ниспослано мне благодаря патере Щуке, авгуру, возглавлявшему наш мантейон до меня, в начале моего служения. Человеку исключительного благочестия и доброты.

– Ты же сказал, он умер.

– Да. Да, так и есть. Но перед смертью патера Щука молился… и по какой-то причине обращался с молитвами к Иносущему. Молитвы его были услышаны. Услышаны и исполнены. Об этом-то, разъясненном мне в миг просветления, я и должен поведать тебе, во исполнение уговора.

– Вот оно как. Что ж, ладно, давай. Раз уж тебе разъяснили, растолкуй и мне… только, будь добр, поживее.

– Патера Щука молился о ниспослании помощи, – начал Шелк, запустив пятерню в копну и без того порядком растрепанных соломенно-светлых волос. – А когда мы… то есть любой просит его, Иносущего, о помощи, он помогает.

– Ишь, молодец какой!

– Но не всегда – нет, даже чаще всего – не так, как нам хочется. Не так, как мы рассчитываем. Добрый старик, патера Щука, молился, молился истово, а в помощь ему…

– Едем, Гризон.

Воздушные сопла машины взревели, пробуждаясь к жизни; черный пневмоглиссер вздрогнул, всколыхнулся, приподнял корму, угрожающе закачался из стороны в сторону.

– …а в помощь ему, дабы спасти наш мантейон и палестру, Иносущий послал меня, – закончил Шелк и подался назад, закашлявшись от поднятой в воздух пыли. – Так что мне помощи от Иносущего ждать не приходится. Помощь – я сам и есть, – добавил он, обращаясь отчасти к себе самому, отчасти к толпе коленопреклоненных оборванцев вокруг.

Если кто-то из них что-то и понял, то никак этого не проявил. Отчаянно кашляя, Шелк начертал в воздухе знак сложения, прибавив к оному краткое благословение, начинавшееся Священнейшим Именем Паса, Отца Богов, и завершавшееся обращением к старшей из его дочерей, Сцилле, Покровительнице сего, Священного Нашего Града Вирона.

Следуя к рынку, Шелк размышлял о вероятности случайной встречи с преуспевающим на вид толстяком в черном пневмоглиссере. Как там пилот к нему обращался? Кровь? Три карточки… чересчур, чересчур щедрая мзда за ответы на пару простейших вопросов! Не говоря уж о том, что за ответы авгурам не платят – разве что, в знак особой, исключительной благодарности, жертвуют на мантейон. Целых три карточки… однако на месте ли они?

Поспешно сунув руку в карман, Шелк первым делом нащупал внутри гладкую, эластичную поверхность мяча. Следом за мячом наружу выскользнула, сверкнув на солнце, упала под ноги Шелку одна из карточек.

Карточку Шелк поднял, подхватил с тем же проворством, что и отнятый у Бивня мяч. Не стоило забывать: квартал их – сквернее некуда, пусть здесь и живет множество добрых, хороших людей. В отсутствие закона даже добрые люди, будучи обворованы, поневоле ударяются в воровство, крадут у таких же, как сами, за неспособностью возместить утерянное достояние иным путем. Что подумала бы мать, доживи она, узнай, куда назначил его Капитул? Как знать: ведь мать, умершая во время его последнего года в схоле, до конца верила, что ее сына ждет назначение в один из пышных, богатых мантейонов на Палатине, а со временем и чин Пролокутора.

– Какой красавец вырос, – сказала она однажды, приподнявшись на цыпочки, чтобы пригладить его непокорную челку. – Какой большой! О, Шелк, сын мой… сыночек мой дорогой!

(А самому Шелку пришлось нагнуться, чтоб мать смогла дотянуться губами до его щеки.)

«Сын мой»… так учили его обращаться к мирянам, пусть даже втрое старше годами, если только мирянин не занимает исключительно высокого положения – в таких случаях блюсти приличия обыкновенно помогали звания с титулами: «полковник», «комиссар», а то и «советник», хотя ни с теми, ни с другими, ни с третьими Шелку сталкиваться до сих пор не доводилось и, служа в сем квартале, вряд ли когда доведется. Здесь о подобных особах напоминают разве что плакаты вроде того, с симпатичным лицом советника Лори, секретаря Аюнтамьенто, ныне заметно изуродованным ножом безвестного вандала, располосовавшего плакат наискось, а после оставившего в нем около полудюжины колотых дыр. Отметив последнее обстоятельство, Шелк неожиданно для себя самого порадовался тому, что принадлежит к Капитулу, а не к политикам, хотя мать и считала предпочтительным вариантом для сына политическую стезю. Небось полосовать, дырявить ножом портрет Его Высокомудрия, Пролокутора, наверняка даже в голову никому не придет!

Перебросив мяч в правую ладонь, Шелк вновь запустил в карман левую. Карточки оказались на месте – и одна, и другая, и третья. Многие жители этого квартала, трудящиеся без продыху с ро́стени до темноты, таская кирпич либо укладывая в штабеля ящики, забивая скот, впрягаясь в телеги, будто волы, пыхтя под немалой тяжестью богачей, восседающих в паланкинах, сметая сор с мостовых, моя полы и так далее, почтут за счастье, если сумеют заработать три карточки в год. Мать Шелка ежегодно получала по шесть карточек – чего ей, женщине с ребенком, вполне хватало на достойную жизнь – из городского фиска, а за что, с какой стати, так и не объяснила. Со смертью матери поступления прекратились. Как она опечалилась бы, увидев его в этом квартале, шагающего грязными улицами, бедняка нисколько не состоятельнее большинства местных жителей! Впрочем, особыми радостями жизнь не баловала ее никогда: в темных глазах матери нередко блестели слезы, порожденные причинами столь же загадочными, как и благотворительность фиска; узкие, хрупкие плечи тряслись, вздрагивали, а Шелк, как ни старался, ничем не мог ее утешить.

(«О, Шелк! Бедный мой мальчик! Сын мой!»)

Поначалу он обращался к Крови «сударь», а после, сам не заметив как, перешел к обычному «сын мой». Отчего? В чем причина? «Сударь» – естественно, оттого что Кровь разъезжает на пневмоглиссере, а собственный пневмоглиссер по карману лишь самым богатым из богачей. Тогда откуда же взялся «сын мой»?

«Стало быть, старый олух мертв?.. Для нас-то разницы нет ни вот столечко, не так ли, патера?.. Ишь, молодец какой!»

Ни язык, ни манеры, ни нескрываемое презрение к богам не соответствовали роскошному пневмоглиссеру ни в коей мере. Да, говорил Кровь лучше, много лучше и правильнее большинства местных жителей, но вовсе не как привилегированный, прекрасно воспитанный человек из тех, кого ожидаешь увидеть на пассажирском сиденье личного пневмоглиссера…

Пожав плечами, Шелк вынул из кармана нежданно обретенные карточки. Фальшивых карточек (а уж тем более – долей карточки) по городу гуляло великое множество. Следовало признать, преуспевающий с виду толстяк, разъезжающий на пневмоглиссере, странный тип по имени Кровь, вполне мог даже хранить фальшивки в особом отделении порткарта. Однако карточки – прямоугольники два на три пальца с острыми кромками, с затейливыми золотыми лабиринтами, впаянными в некое дивное вещество, практически не поддающееся разрушению, однако едва различимое глазом, – выглядели вполне настоящими, подлинными.

Говорят, если у тебя в руках две карточки с совершенно одинаковой золотой филигранью, по крайней мере одна из них – подделка…

Замедлив шаг, Шелк принялся сравнивать карточки, но тут же покачал головой и вновь со всех ног устремился в сторону рынка. Главное, всучить эти карточки торговцам живностью, а остальное не важно… вот только он, если что, запятнает себя воровством. Ладно. На этот случай в запасе имеется молитва Сумрачному Тартару, старшему из сыновей Паса, ужасающему божеству ночи и покровителю всех воров.

Тем временем майтера Мрамор, сидя в заднем ряду, наблюдала за учениками. В давние-давние времена она б не сидела – стояла бы во весь рост, а ученики трудились бы над клавиатурами вместо аспидных досок, но ныне… ныне, в… какой, бишь, там сейчас год?

Хронологическая функция не вызывалась. Когда же такое случалось в последний раз?

Вот перечень нерабочих либо сбоящих компонентов майтера Мрамор могла вызвать, когда пожелает, однако такого желания у нее не возникало уже лет пять, а может, и пятьдесят. Что толку? Зачем ей – да и вообще хоть кому-нибудь – умножать собственное убожество сверх меры, отмеренной богами? Разве боги, столь многие десятилетия, столь многие годы, столь многие дни, не говоря уж о сонмах ленивых, едва ползущих своей чередою часов, остающиеся глухи к ее молитвам, без того недостаточно с нею жестокосердны? Даже Пас, Всевеликий Пас, в числе множества прочего покровительствующий и машинам, очевидно, чересчур занят и не замечает ее невзгод…

Пас… Вот он стоит посреди мантейона, громадный, как талос, гладкие руки и ноги вырезаны из какого-то белого камня, еще более тонкого, мелкозернистого, чем крылокамень… Как грозен взор его невидящих глаз, как благороден изгиб бровей!

«Смилуйся надо мною, Пас, – взмолилась майтера Мрамор. – Смилуйся над смертной девой, взывающей к тебе ныне, но в скором времени обреченной замолчать навсегда!»

Правая нога ее год от года немела, гнулась все хуже и хуже. Казалось, если, вот как сейчас, сидеть без движения…

– Спит! – донесся, словно откуда-то издали, громкий шепот одного из мальчишек, обращенный к одной из девочек.

…сидеть без движения, наблюдая, как ребятишки отнимают девятнадцать от двадцати девяти и получают девять, а складывая семь с семнадцатью, доползают до двадцати трех, в глазах постепенно мутнеет. Да, взгляд ее уже не так зорок, как прежде, однако кривые, разрозненные меловые цифры на аспидных досках еще видны, если ребятишки пишут крупно, а в этом возрасте дети пишут крупно все до единого, хотя их глаза куда острей, чем ее…

А еще ей вечно – по крайней мере, в такую жару – казалось, что она на грани перегрева. О, Пас, Всевеликий Пас, Бог Неба, и Солнца, и Бурь, ниспошли нам снега! Снега, студеного ветра!

Ох уж это бесконечное лето без снега, без осенних дождей – а ведь их пора почти миновала, не за горами время снегов, однако ж снегов нет как нет! Жара, пыль, порожние полупрозрачные дымчато-желтые облака… о чем ты только думаешь, Пас, Владыка Пас, Супруг Хлебородной Эхидны, Отец Семерых?

– Глядите, глядите: уснула! – шепчет одна из девочек.

– А по-моему, они не спят, – возражает другая.

Стук. Кто-то стучит в дверь, ведущую из палестры на Солнечную.

– Я, я открою!

Так. Это Асфоделла.

– Нет, я!

А это – Медоед.

«Ароматные белые цветы о множестве острых белых зубов, – подумала майтера Мрамор, точно четки, перебирая в памяти имена. – Цветы, или, по крайней мере, нечто растительное – для биодевочек, животные либо продукты животного происхождения – для биомальчиков… ну а для нас – имена металлов либо камней».

– Можно мне?!

А это – оба они, на два голоса.

А сама она прежде звалась…

Сама она прежде звалась…

Грохот опрокинутого стула.

Майтера Мрамор, ухватившись за подоконник, неловко поднялась на ноги.

– Прекратить сей же час!

Перечень нерабочих либо сбоящих компонентов собственного организма майтера Мрамор могла вызвать, когда пожелает. Да, такого желания у нее не возникало уже около сотни лет, но время от времени – чаще всего, когда киновия пребывает на темной, ночной стороне длинного солнца – этот перечень всплывает из глубин памяти сам по себе.

– Остролист! Разнять этих двоих, пока я не утратила терпения!

Помнившая старое, короткое солнце, округлый оранжево-огненный диск, майтера Мрамор с тоскою подумала о главном его достоинстве – о том, что в его лучах ни одно из меню, ни один из реестров чего бы то ни было не лезли на глаза самовольно.

– Сиба, – хором заныли спорщики, – я только…

– Что ж, значит, ни один из вас никуда не пойдет, – отрезала майтера Мрамор.

Снова стук – стук чересчур громкий для пальцев из кости и плоти. Надо бы поспешить, не то на стук отзовется, пойдет открывать дверь майтера Роза, а уж такого повода для жалоб майтере Розе хватит надолго – по меньшей мере до таяния снегов… если, конечно, снег вообще выпадет.

– Двери я отворю сама. Ломелозия, до моего возвращения остаешься за старшую. Присмотри, чтоб уроками занимались все до единого, и… – Дабы придать заключительным словам как можно больше веса, майтера Мрамор подчеркнула их продолжительной (насколько духу хватило) паузой: – И ожидаю, что после ты перечислишь мне тех, кому вздумалось озорничать.

Хороший, уверенный шаг к двери… Один из сервомоторов правой ноги порой подклинивало, если продержишь ногу в бездействии около часа, однако сейчас он работал, можно сказать, безупречно. Еще шаг, еще… хорошо, замечательно! Хвала тебе, о Всевеликий Пас!

Остановившись за дверью, прислушавшись, не расшалится ли кто немедля, майтера Мрамор заковыляла вдоль коридора к дверям, выходящим на Солнечную.

В створки дверей колотил резным набалдашником трости тучный, немногим уступавший в росте патере Шелку, весьма преуспевающий с виду мирянин.

– Да будут все боги к тебе благосклонны сим утром, – заговорила майтера Мрамор. – Чем могу служить?

– Меня зовут Кровь, – объявил толстяк. – Недвижимость, понимаешь, осматриваю. Сад и так далее уже видел, но те вон, другие постройки все заперты. Будь любезна, покажи мне их изнутри. И эту покажи тоже.

– Впустить тебя в киновию я не могу ни под каким видом, – твердо ответила майтера Мрамор. – Впустить тебя одного в обитель авгура – тоже. Однако с радостью покажу и мантейон, и палестру… при условии, что твое желание осмотреть их подкреплено веской причиной.

Раскрасневшееся лицо Крови побагровело сильнее прежнего.

– Мне состояние зданий проверить надо. Судя по виду снаружи, всем им уйма работы нужна.

Майтера Мрамор кивнула:

– Боюсь, это чистая правда, хотя мы стараемся содержать их в порядке по мере сил. С утра патера Шелк как раз занимался самым насущным, латал кровлю мантейона. А правду ли говорят…

– Киновия… это тот домик на Серебристой? – перебил ее Кровь.

Майтера Мрамор кивнула снова.

– А обитель авгура – тот, на стыке Серебристой с Солнечной? Небольшой треугольный домик у западного края сада?

– Совершенно верно. Так правда ли, что все постройки мантейона выставлены на продажу? Я слышала нечто подобное от наших учеников.

Кровь впился в ее лицо испытующим взглядом.

– А майтера Роза тоже об этом слышала?

– Полагаю, слухи дошли и до нее… однако я их с нею не обсуждала.

Кровь, словно бы сам того не заметив, слегка склонил голову.

– Этому вашему белобрысому мяснику я ничего не сказал. Вид у него… от таких только и жди беды. Но ты передай майтере Розе, что слухи верны, слышишь, сиба? Передай ей, что все это уже продано. Продано мне.

«Значит, нас выставят отсюда еще до того, как выпадет снег, – подумала майтера Мрамор, явственно слыша в тоне Крови и собственное будущее, и будущее всех обитателей мантейона. – Выставят куда-нибудь, прежде чем настанет зима, и Солнечная улица останется лишь в нашей памяти».

Благословенный снег, дарующий бедрам прохладу! Подумать только: вот она мирно сидит, отдыхает, а колени ее укрыты пушистым, свежим снежком…

– Да, и имя, имя мое непременно ей назови! – добавил Кровь.

II

Жертвоприношение

Рынок, как и каждый день, кроме сциллицы, «от полудня и до тех пор, пока солнце не истончится, не сузится до толщины волоса», кишел продавцами и покупателями, гудел множеством голосов. Здесь выставлялось на продажу и на обмен все, что ни породят поля и сады Вирона: и ямс, и маранта, и картофель со взгорья; лук, лук-шалот, лук-порей; тыквы желтые, оранжевые, красные, белые; соскучившаяся по солнцу спаржа; бобы, черные, будто ночь, и крапчатые, точно гончие псы; и блестящая влагой жеруха из мелеющих ручейков, впадающих в озеро Лимна; салат-латук и мясистая зелень еще сотни разных сортов; огненно-острые перцы; пшеница, и просо, и рис, и ячмень, и маис – маис желтее собственного названия, и белый, и синий, не говоря уж о красном; и все это сыпалось, текло, торчало из корзин, мешков и глиняных корчаг… однако патера Шелк с тревогой отметил, что цены взлетели до невиданных прежде высот, а во многих из чахлых колосьев с початками недостает зерен.

Впрочем, в продаже, невзирая на затяжную засуху, имелись финики и виноград, цитроны и апельсины, персики, папайя, гранаты и крохотные бананы в красной кожуре; дудник, иссоп, лакричник, кервель, кардамон, анис, базилик, мандрагора, бурачник, майоран, коровяк, петрушка, саксифрага и дюжины, дюжины прочих трав.

Вот парфюмеры, размахивая пышными, яркими пучками пампасной травы, кортадерии, насыщают сухой жаркий воздух бесчисленными ароматами духов, подходящих к любому из мыслимых женских имен, и все эти ароматы вступают в отчаянный бой с пряными, аппетитными запахами жарящегося мяса и кипящих подлив, с вонью скота и людей, не говоря уж об испражнениях тех и других. Вот с устрашающих на вид крюков из кованого железа свисают бычьи бока и цельные свиные туши… а стоило Шелку свернуть налево в поисках тех, кто продает птиц и зверей живьем, взору его открылось все изобилие озера: груды сребробокой, пучеглазой, судорожно разевающей пасти рыбы, мидий-беззубок, змееподобных угрей, рассерженных черных раков (клешни – что клещи, глаза – что рубины, толстые хвосты длиннее мужской ладони). Рядом расположились чопорно-серые гуси и утки в роскошных нарядах, отливающих бурым, зеленым, глянцево-черным и странным, столь редко встречающимся в природе бирюзовым оттенком синего. Чуть дальше, на складных столиках и толстых разноцветных одеялах, разостланных прямо поверх неровной, утоптанной до каменной твердости земли, красовались браслеты, декоративные рыбки, гроздья блестящих колец и каскады ожерелий; изящные сабли и прямые обоюдоострые кинжалы с рукоятями, выточенными из редких, дорогих пород дерева либо оплетенными разноцветной кожей; молотки, топоры, драчи, трепала…

Проворно проталкиваясь сквозь толпу (чему изрядно способствовал духовный сан, а также высокий рост с недюжинной силой), Шелк задержался возле беспокойной зеленой мартышки, поглядеть, как та за долю карточки вытаскивает из ящика билетики с предсказаниями судеб для всех желающих, а после приостановился полюбоваться ткачихой лет восьми или девяти, ввязывающей в узор ковра десятитысячный узелок: удивительно, но работа ее ловких пальцев совершенно никак не отражалась на безучастном, неподвижном девчоночьем личике.

И все это время, останавливаясь ли поглазеть, пробиваясь ли сквозь толпу, Шелк пристально вглядывался в глаза тех, кто явился сюда с товаром либо за покупками, старался заглянуть каждому в самую душу, и всякий раз, как потребуется, напоминал себе, сколь всякий из встречных дорог Всевеликому Пасу. Несомненно, проникающий мыслью куда дальше, глубже простого смертного, Владыка Пас ценит вот эту поблекшую домохозяюшку с корзиной на плече много, много дороже любой статуэтки из драгоценной слоновой кости, а этот насупленный, рябой от оспин мальчишка (так уж подумалось о нем Шелку, хотя встречный юнец уступал ему в возрасте разве что на год-другой), нацелившийся стянуть с лотка бронзовую серьгу либо яйцо, стоит в его глазах гораздо больше всех товаров, какие только способны стянуть все юные пройдохи подобного сорта на свете. В конце концов, это круговорот сотворен Пасом для Рода Людского, а вовсе не люди – мужчины, женщины, дети – для круговорота!

– Только нынче изловлены! – волею ли Сладкогласой Мольпы или обычного совпадения, порожденного бесчисленными повторами, практически в лад завопили с полдюжины голосов.

Свернув на сей крик, Шелк в скором времени оказался среди тех самых торговцев, которых искал. Стреноженные олени вздымались на дыбы, пригибали книзу рога, поблескивая нежно-карими, потемневшими от страха глазами; огромная змея, хищно, зловеще приподняв плоскую голову, шипела, словно чайник на плите; живые лососи, задыхаясь, били хвостами, плескались в мутной воде за стеклом аквариумов; хрюканье поросят сливалось с жалобным блеяньем агнцев и заполошным кудахтаньем кур, а сгрудившиеся в кучку козы взирали на проходящих мимо с любопытством, но и с нешуточным подозрением. Кто же из них подойдет, кто может стать подобающим благодарственным даром для Иносущего? Кого принести в жертву одинокому, таинственному, милосердному и суровому богу, спутником коего Шелку довелось стать на время, казавшееся то мимолетней мгновения, то продолжительнее нескольких сотен лет? Замерев у кромки бурлящей толпы, прижавшись бедром к неошкуренным жердям, ограждавшим козий загон, Шелк перерыл весь запас запылившихся знаний, с великим трудом обретенных за восемь лет учения в схоле, снизу доверху, но не нашел ничего подходящего.

На противоположном краю загона с козами забавлял зевак весьма приметный, совсем юный ослик, рысивший по кругу, меняя направление по хлопку хозяина, а на хозяйский свист кланявшийся зрителям, вытягивая вперед переднюю ногу и погружая в пыль широкий мохнатый лоб.

«Такой ученый ослик, – подумал Шелк, – стал бы великолепной жертвой для всякого бога… одна беда: запросят за него скорее тридцать карточек, чем три».

Тучный вол живо напомнил ему преуспевающего с виду толстяка по имени Кровь, и трех карточек Крови для его приобретения, если поторговаться как следует, хватило бы вполне. Многие из авгуров выбирают подобные жертвы при всяком удобном случае, а остатков от жертвоприношения, отправленных на кухню палестры, хватит и майтере Розе с майтерой Мятой, и ему самому, угощайся все они хоть по-комиссарски, минимум на неделю… вот только Шелку не верилось, что изувеченный, откормленный в стойле вол, сколь он ни тучен, придется богу по вкусу, да и сам он нечасто баловал себя чем-либо мясным.

Агнцы – беспросветно-черные для Стигийского Тартара, Смертоносного Иеракса и Беспощадной Фэа и безукоризненно белые для прочих из Девятерых… именно они чаще всего упоминаются в качестве жертвенных животных на страницах Хресмологического Писания, но ни один из нескольких агнцев, принесенных Шелком в жертву богам, еще не привлек к Священному Окну ни единого божества. Какой же благодарностью станет подобный агнец – пусть даже не один, ведь карточек Крови хватит на целую отару – для таинственного бога, безо всяких даров явившего ему сегодня величайшее благоволение?

Так-так… нет, этот собакоголовый бабуин, обученный освещать хозяину путь фонарем либо факелом, а также (если верить коряво начертанной пояснительной афишке) оборонять его от грабителей и убийц, наверняка стоит ничуть не дешевле ученого ослика.

Покачав головой, Шелк двинулся дальше.

В небе над рынком показался, безмятежно описал круг летун – возможно, тот самый, пронесшийся вдоль Солнечной несколько раньше. Теперь его распростертые полупрозрачные крылья были видны куда явственнее, тело перечеркнуло черным крестом сузившуюся полоску солнца. Коренастый бородач рядом с Шелком погрозил летуну кулаком, еще несколько человек вполголоса выругались.

– Ну да, как же, – философски заметил ближайший торговец живностью, – под дождем мокнуть никому неохота, а жрать небось всякому каждый день подавай.

Шелк, повернувшись к нему, согласно кивнул.

– Недаром же, сын мой, в Писании говорится, что боги улыбаются, взирая на нас… удивительно, что не хохочут в голос!

– А как по-твоему, патера, эти-то вправду шпионят за нами сверху или Аюнтамьенто нас баснями кормит? Или, скажем, про дождь: вправду они к нам дожди приносят? Дожди, грозы… так говорил мой старик-отец, и его отец тоже. И сам я замечал, что это нередко сбывается. Кто-кто, а Владыка Пас должен бы понимать: дождик нам сейчас ох как не помешает!

– Честно говоря, не знаю, – признался Шелк. – Я видел одного нынче, около полудня, и что же? До сих пор никакого дождя. Ну а насчет шпионажа за Вироном: что летуны разглядят с небес такого, чего не увидит любой заезжий иноземец?

– Понятия не имею, – сплюнув наземь, согласился торговец. – Однако, патера, они ж вроде как и дождь к нам должны приносить. Будем надеяться, этот не подведет. А ты, надо думать, достойную жертву подыскиваешь?

Должно быть, удивление отразилось на лице Шелка чересчур явственно: торговец довольно осклабился, выставив на всеобщее обозрение щербину в передних зубах.

– Я же знаю тебя, патера, и твой старый мантейон на Солнечной знаю прекрасно. Только сегодня ты возле кошары с ягнятками даже не задержался. Видно, ягнятки для дела не подошли.

– Вот увижу подходящую жертву, так сразу ее и узнаю, – туманно ответил Шелк, изо всех сил постаравшись изобразить на лице равнодушие.

– Ну, ясное дело, узнаешь! Тогда изволь и мой товар поглядеть… хотя нет, стоп, – спохватился торговец и многозначительно поднял кверху грязный палец. – Разреши, я прежде спрошу кой о чем. Я, патера, человек простой, неученый, но… разве ребенок – не лучшая жертва на свете? Не лучший дар, какой человек и даже целый город может богам поднести? Не величайший, не наивысший?

Шелк, хмыкнув, пожал плечами:

– Да, так гласят тексты, однако на памяти ныне живущих подобной жертвы богам не приносил никто. Полагаю, мне сие также не под силу… да и законом человеческие жертвы, знаешь ли, запрещены.

– В точности к этому я и веду! – Торговец опасливо огляделся по сторонам, заговорщически понизил голос. – Ну а кто из живых тварей у нас ближе всего к детишкам, но под законы не подпадает? Кто, патера, ответь – мы ж с тобой люди взрослые, не мелюзга, которую куча высокородных дамочек с Палатина кормит грудью на стороне? Катахресты! Правильно я говорю?

Картинно, будто фокусник, сунув руку под грязное алое полотнище, покрывавшее его столик, торговец извлек на свет небольшую проволочную клетку с рыже-белым катахрестом внутри. На взгляд не слишком-то разбиравшегося в подобных зверушках Шелка, катахрест мало чем отличался от обычного котенка.

– Краденый, патера, – хрипло зашептал торговец, подавшись вперед, склонившись к самому уху Шелка. – Краденый, не то разве я смог бы продать его, пусть даже тебе, всего за…

Облизнув губы, он окинул быстрым, беспокойным взглядом линялые черные ризы Шелка и вновь поднял глаза.

– Всего за каких-то шесть карточек! Он разговаривает. Разговаривает, порой ходит на задних лапках, а передними еду тянет в пасть… точь-в-точь настоящий ребенок, вот увидишь!

При виде трогательных, нежно-голубых глаз зверька (на солнце продолговатые темные зрачки вмиг сузились) Шелк едва не поверил всем этим речам.

Торговец опробовал пальцем острие устрашающе длинного ножа.

– Помнишь эту штуковину, Клещ, а? Ну так давай, говори, коли велено, да гляди не вздумай удрать, когда из клетки выпущу!

Шелк отрицательно покачал головой, однако торговец то ли ничего не заметил, то ли сделал вид, будто не замечает его жеста.

– Скажи: «Купи меня». Поговори с его преподобием, достопочтенным авгуром, Клещ. Скажи: «Купи меня»! – велел он, кольнув злосчастного крохотного катахреста острием ножа. – Ну? «Купи меня», слышишь? «Купи меня»! Повтори, живо!

– Брось, – устало вздохнув, вмешался Шелк. – Я не намерен его покупать.

– Так ведь жертва-то выйдет – первый класс! Лучше не сыщешь, патера, и все по закону! Сколько там я за него запрашивал? Семь карточек, верно? Ладно, вот что: до шести сбавлю, но только сегодня. Всего шесть карточек. Поскольку слыхал о тебе немало хорошего, да и впредь ты, надеюсь, меня не забудешь.

Однако Шелк вновь отрицательно покачал головой.

– Я ж говорил, что Клещ краденый, да? Так вот, патера, на этом-то я стянувшего его парня за глотку и прихватил. Сказал, что лягвам на него накачу и все такое… не то за Клеща вдвое больше пришлось бы выложить.

– Вздор, вздор. Не важно, – отмахнулся Шелк.

– Вот по такому случаю – ладно, чего уж там, грабь теперь ты меня. Пять карточек, патера. Хочешь… да говори ж ты, плут мелкий, – ишь, кочевряжится! Хочешь, обойди хоть весь рынок, и если найдешь второго такого же замечательного катахреста дешевле, меня туда отведи, и я уравняю цену! Пять карточек, а? За пять карточек тебе даже вдвое худшего товара никто не предложит, словом ручаюсь, а я – человек слова, кого угодно спроси! Согласен?

– Нет, сын мой.

– Мне, патера, просто деньги сейчас срочно требуются. Пожалуй, не следовало бы в том признаваться, однако… Любому торговцу живностью надо на что-то ее закупать, понимаешь? – забормотал торговец, на сей раз вовсе понизив голос до еле слышного шепота. – Я все гельтухи вложил в парочку верняков – в ледышки, понимаешь, патера? Вложил, а сбагрить вовремя не успел: стухли верняки-то у меня на руках. Вот потому и говорю: пять карточек, причем одну из них я в долг поверить готов. Как оно, а, патера? Четыре сейчас, на месте, и еще карточка в следующий раз, как увидимся… послезавтра у нас сциллица, день не торговый, так, стало быть, в мольпицу, а? По рукам?

– Нет, – повторил Шелк.

– Псиц, – отчетливо выговорил крохотный катахрест. – Кажь псиц, грянь!

– Ты кого это дрянью назвал, паразит блохастый?! – Просунув узкий клинок меж прутьев клетки, торговец кольнул зверька острием ножа прямо в крохотный розовый носик. – Его преподобие, достопочтенный авгур, к нам пришел не затем, чтоб на дурацких птиц любоваться… или как, патера? – с надеждой оглянувшись на Шелка, уточнил он. – Птица, если уж на то пошло, тоже говорящая. Ясное дело, на ребенка ничем не похожа, однако разговаривает бойко… одним словом, тоже ценная тварь!

Шелк призадумался.

– Грянь псиц. Сосед грянь псиц. Глуб, – мстительно предостерег его катахрест, вцепившись передними лапками в прутья клетки и встряхнув решетку что было сил. Кончики белых мохнатых пальцев зверька венчали черные, крохотные, игольно-острые коготки. – Грянь псиц, – повторил он. – Грянь клюх.

В последний раз хоть кто-либо из богов обращался к людям сквозь Священное Окно старого мантейона на Солнечной улице задолго до рождения Шелка, и слова торговца, несомненно, следовало считать знамением – одной из тех пророческих фраз, которые боги путями неведомыми, недоступными пониманию простых смертных вставляют порой в банальнейший разговор.

– Что ж, ладно, – как можно спокойнее согласился Шелк, – давай, показывай свою говорящую птицу. Раз уж я здесь, отчего бы не поглядеть… вот только мне вскоре пора идти.

С этими словами он поднял взгляд к солнцу, словно намереваясь уйти сию же минуту.

– Взгляни, взгляни! Ночная клушица, патера, – пояснил торговец. – Единственная, подвернувшаяся мне в нынешнем году.

Клетка с птицей появилась на свет из-под того же столика, накрытого алым полотнищем. Нахохлившаяся за решеткой птица оказалась довольно крупной, угольно-черной, с ярко-красными лапами, с пучком малиновых перьев у горла, а ее угрожающе длинный, острый «грянь клюх», как выразился катахрест, отливал зловещим багрянцем.

– И, стало быть, говорящая? – осведомился Шелк, хотя уже решил купить птицу, умеет она разговаривать или нет.

– А они все, все говорящие, патера, – заверил его торговец. – Все ночные клушицы до одной, разве не знаешь? Учатся друг у дружки там, в болотах вокруг Палюстрии. У меня их перебывало несколько штук, и эта, на мой взгляд, говорит лучше многих.

Шелк пригляделся к птице внимательнее. В устах катахреста человеческая речь отнюдь не казалась противоестественной: несмотря на шерстку, крохотный рыжий с белым зверек действительно очень походил на ребенка. Унылая черная птица, не отличавшаяся ни малейшим человекоподобием, смахивала разве что на обычного, пусть даже довольно большого, ворона.

– Первую кто-то выучил говорить еще во времена короткого солнца, патера, – пояснил торговец. – По крайней мере, так про них люди рассказывают. А после, надо думать, надоела ему ее трескотня, и выпустил он ее на волю, а может, она сама от хозяина упорхнула – это за ними не заржавеет, вернулась домой и обучила говорить всех прочих. Эту мне продал один мимохожий птицелов с юга, как раз в прошлую фэалицу, всего неделю назад. В целую карточку обошлась!

Шелк глумливо осклабился.

– Складно врешь, сын мой, художественно… да только нужда в капиталах тебя с головой выдает. Обошлась она тебе от силы в десяток долек, а то и дешевле, не так ли ты хотел сказать?

Торговец просиял, сверкнул глазами, почуяв поживу.

– Как хочешь, патера, а дешевле полной карточки я ее отдать не могу. Себе ж, понимаешь, убыток выйдет, и это в такое время, когда монета нужна позарез. Ты погляди, птица-то какова! Молодая, здоровая, сильная, на воле выращена… и вдобавок доставлена к нам из самой Палюстрии. На тамошнем большущем рынке к такому товару без целой карточки не подступишься, а то и доплатить придется. Одна клетка обошлась бы долек так в двадцать, если не в тридцать!

– А-а, – потерев руки, воскликнул Шелк, – так в твою цену входит и клетка!

Щелчок клюва ночной клушицы оказался куда громче ее бормотания:

– Нет… нет…

– Вот, патера! – Казалось, торговец готов запрыгать от радости. – Вот! Слыхал? Все понимает, что ни скажи! Знает, чего ради тебе потребовалась! Карточка, патера. Полновесная карточка. Ни единой дольки не уступлю: и так остаюсь без прибытка. Ладно, чего уж там, верни то, что я уплатил бродячему птицелову, и птица твоя. Роскошная жертва! Такую сам Пролокутор не постеснялся б богам поднести… а цена ей – всего-то карточка.

Шелк, приняв нарочито задумчивый вид, снова взглянул на солнце, обвел взглядом пыльный, переполненный рынок. Сквозь толпу – несомненно, в погоне за праздношатающимся юнцом, попавшимся ему на глаза чуть раньше, – пробивался, расчищая дорогу прикладами ружей, патруль стражников в зеленых рубашках.

– А ведь птица тоже ворованная, не так ли? – многозначительно осведомился Шелк. – Должно быть, так, иначе ты не прятал бы ее под столом вместе с катахрестом. Чем ты там пригрозил несчастному, у которого ее приобрел? «Лягвам на него накатить»… так ты, сын мой, выразился?

Торговец отвел взгляд в сторону.

– Я, разумеется, не из записных шпанюков, но, служа в мантейоне, со шпанской музыкой чуточку познакомился. Это ведь означает угрозу донести на него страже, если не ошибаюсь? Ну а представь, что сейчас я пригрожу тебе тем же самым. Согласись, справедливо ведь выйдет?

Торговец снова придвинулся к Шелку вплотную, слегка повернул голову вбок, словно сам сделался птицей (хотя, скорее уж, просто вспомнил об осквернявшем его дыхание чесноке).

– Клянусь, патера, это просто хитрость такая. Чтоб люди думали, будто товар достается им по дешевке… но тебе-то он и так обойдется – дешевле некуда.

Вернувшись с ночной клушицей в палестру незадолго до часа собрания, Шелк рассудил, что жертва, принесенная в спешке, может навредить куда сильней, чем вообще никакой, а живая птица отвлечет на себя внимание учеников самым душевредным образом. Входы в обитель авгура имелись и с Солнечной, и с Серебристой, однако он, по примеру патеры Щуки, держал обе двери на запоре. Воспользовавшись садовой калиткой, Шелк скорым шагом миновал усыпанную щебнем дорожку между западной стеной мантейона и чахнущей смоковницей, свернул влево, на тропинку, отделявшую грядки с зеленью (хозяйство майтеры Мрамор) от беседки, увитой виноградными лозами, и, прыгая через ступеньку, взбежал на обветшавшее крылечко обители. Здесь он отпер дверь кухни, водрузил клетку с птицей на шаткий дощатый стол и принялся энергично качать рукоять помпы, а как только из носика крана струей хлынула прохладная, чистая вода, оставил полную чашку у самой решетки – там, куда птица без труда дотянется жутковатым багровым клювом. Из мантейона уже доносились голоса и шаги учеников. Пригладив влажной ладонью волосы, Шелк поспешил к ним: день надлежало завершить напутствием. Невысокая задняя дверь мантейона, как всегда, оказалась распахнута настежь – для проветривания. Миновав ее, Шелк вмиг одолел десяток ступеней, стесанных, сглаженных под уклон стопами множества поколений спешащих авгуров, и вошел в полутемное святилище позади Священного Окна. Все еще размышляя о рынке, о мрачной птице, оставленной в кухне обители, мысленно подыскивая, что бы такого действительно важного сказать семидесяти трем ученикам в возрасте от восьми до почти шестнадцати лет, он проверил питание и заглянул в регистры Священного Окна. Увы, все они оказались пусты. Неужели вот к этому Окну вправду подходил сам Всевеликий Пас или еще кто-либо из богов? Вправду ли Всевеликий Пас, о чем столь часто рассказывал патера Щука, однажды поздравил его, ободрил, призвал собраться с силами, подготовиться к часу (а ждать сего часа, как намекнул Пас, осталось недолго), когда этот, нынешний круговорот, завершившись, останется в прошлом?

Подобное представлялось невероятным. Проверяя контакты изогнутым кончиком пустотелого наперсного креста, Шелк помолился об укреплении веры, а после, с осторожностью переступив через змеящийся по полу магистральный кабель (полагаться на его изоляцию более не стоило), перевел дух, выступил из-за Окна и занял место на выщербленном амбионе, в течение множества подобных собраний принадлежавшее патере Щуке.

Где-то спит ныне Щука, добрейший старик, старый верный служитель богов, прежде спавший из рук вон плохо, задремывая лишь на минутку-другую – всего на минутку-другую – за каждой совместной трапезой? Где-то он, нередко гневавшийся на рослого юного аколуфа, свалившегося на его голову после стольких лет, стольких десятилетий одиночества, и в то же время любивший преемника, как никто другой, кроме родной матери?

Где же он ныне, старый патера Щука? Где спит? Спит ли наконец-то крепко и безмятежно или то и дело пробуждается ото сна, как пробуждался всякую ночь, ворочался, скрипел, скрипел ложем за стеной, в узкой и длинной спальне по соседству со спальней Шелка? Пробуждался, молился и в полночь, и за полночь, и на ро́стени, в то время как вышние, небесные земли меркли высоко над головой; молился, когда Вирон гасил костры, фонари и канделябры о множестве лап, когда огни города отступали перед вновь явленным круговороту солнцем; молился, в то время как вокруг пробуждались, занимали положенные места зыбкие дневные тени, в то время как всюду вспыхивали пурпуром вестники утра, вьюнки, а цветы лилий, трубы ночи, безмолвно смыкали длинные, безукоризненно белые лепестки…

Неужто патера Щука, почивающий подле богов, более не просыпается, дабы напомнить богам об их божьих обязанностях?

Поднявшись на амбион патеры Щуки, встав вровень с мерцающей серой пустотой Священного Окна, Шелк выпрямился, расправил плечи, обвел взглядом учеников. Все они (это он знал точно) росли в бедных семьях, для многих полуденная трапеза, приготовленная полудюжиной матерей в кухне палестры, была первой за день, однако большинство ребятишек выглядели вполне опрятно, а уж о шалостях под бдительным присмотром майтеры Розы, майтеры Мрамор и майтеры Мяты никто даже не помышлял.

В начале нового года Шелк забрал старших мальчишек у майтеры Мяты и передал майтере Розе, изменив таким образом порядок, заведенный патерой Щукой, но сейчас, глядя на них, решил, что поступил неразумно. Старшие в большинстве своем слушались робкую майтеру Мяту из своеобразного, не слишком осознанного рыцарства, в случае надобности насаждаемого силами вожаков наподобие Бивня, однако к майтере Розе подобных чувств не питали, да и сама она держала класс в безжалостной, непоколебимой строгости, а что может быть худшим примером для мальчишек старшего возраста, юных мужчин – тех, кому скоро (ох, слишком уж, слишком уж скоро) предстоит блюсти порядок в собственных семьях?

Отвернувшись от учеников, Шелк перевел взгляд на образы Паса и его царственной супруги Эхидны – Двоеглавого Паса с молниями в руках, Эхидны в окружении змей. Прием подействовал безотказно: ропот множества детских голосов разом смолк, уступив место выжидающей тишине. В задних рядах поблескивали из-под куколя лиловыми искорками глаза майтеры Мрамор, и Шелк понимал, что взгляд ее устремлен на него, что при всем своем расположении к молодому авгуру майтера Мрамор пока не верит в его способность, говоря с амбиона, не ляпнуть какой-нибудь глупости.

– Сегодня, на сем нашем собрании, – начал он, – жертвоприношения не состоится, хотя все его и ожидали.

Отметив, что сумел заинтересовать всех, Шелк невольно улыбнулся.

– С этого месяца для одиннадцати из вас начался первый год обучения, – продолжал он, – однако и они, следует полагать, уже знают, что раздобыть жертву для собрания нам удается нечасто. Возможно, некоторые из вас удивляются: отчего я вдруг завел об этом речь? А оттого, что сегодня, именно в этот день, положение складывается несколько по-иному. Жертвоприношению здесь, в нашем мантейоне, быть, однако лишь после того, как все вы разойдетесь по домам. Уверен, об агнцах помнит каждый.

Около половины учеников закивали.

– Их я, как вам, наверное, тоже известно, приобрел на деньги, отложенные еще в схоле из тех, что присылала мать, прибавив к ним и часть жалованья, получаемого от Капитула. Все ли вы понимаете, что наш мантейон существует себе в убыток?

Старшие, судя по выражениям лиц, понимали это прекрасно.

– Увы, – продолжал Шелк, – дары, получаемые нами по сциллицам и в прочих случаях, не покрывают даже скудного жалованья, полагающегося нашим сибиллам и мне. По этой причине просрочили мы и уплату налогов – то есть остались в долгу перед Хузгадо, не говоря уж о различных иных задолженностях. Порой жертвенных животных предоставляют нам благотворители – люди, надеющиеся снискать благосклонность милосердных богов. Возможно, среди таковых имеются ваши родители, и если так, мы весьма им признательны. Когда же благотворителей не находится, мы с сибиллами покупаем жертву ко дню сциллицы – как правило, голубя – в складчину, из собственного жалованья… однако агнцев я, как уже говорил, приобрел сам. Для чего? Как по-твоему, Аддакс?

Аддакс – ровесник Бивня, почти столь же светлый лицом и волосом, как Шелк, – поднялся на ноги.

– Для предсказания судеб, патера.

Шелк кивнул, и Аддакс уселся на место.

– Именно, а точнее – судьбы нашего мантейона. Как всем вам известно, внутренности жертвенных агнцев предрекли ему блестящее будущее… но в основном потому, что я искал благосклонности различных богов и надеялся снискать ее подношениями, – прибавил Шелк и оглянулся на Священное Окно за спиной. – Первого агнца принес в жертву Пасу, а второго – Сцилле, покровительнице нашего города. Только на это – так мне подумалось – у меня и хватит средств: на одного белоснежного агнца для Всемогущего Паса и на другого, для Сциллы. Ну а испрашивал я у них, должен признаться, особой милости. Молил их снова явиться нам, как в прежние времена. Жаждал заверений, наглядных свидетельств их любви, даже не подозревая, насколько бессмысленны подобные заверения, когда ими изобилуют все до единой книги Хресмологического Писания!

С этими словами он постучал кончиком пальца по обложке истрепанной книги, лежавшей перед ним на амбионе.

– Как-то раз, поздним вечером, читая Писание, я вдруг понял, что читал его с детства, но по сию пору не сознавал, как крепко любим богами, хотя они твердили мне об этом снова и снова… а если так, что проку мне в собственном экземпляре? Посему книгу я продал, однако двадцати долей карточки, вырученных за нее, не хватило ни на еще одного белого агнца, ни даже на черного агнца для Фэа – в ее-то день все это и произошло. Пришлось мне удовольствоваться серым агнцем, пожертвовав его всем богам сразу, и внутренности серого агнца предрекли то же самое, что прочел я по внутренностям белых. Тут-то мне и следовало понять, что посредством агнцев к нам обращается вовсе не кто-либо из Девятерых, но… Увы, узнать этого бога мне удалось лишь сегодня, однако имени его я вам пока не открою, поскольку прежде должен разобраться в великом множестве вещей, оставшихся непонятными.

Взяв в руки Писание, Шелк сделал паузу, устремил взгляд на потертый переплет.

– Этот экземпляр, – продолжил он, – принадлежит мантейону. Его я и читаю с тех пор, как продал собственный, дабы принести жертву всем богам. Он много лучше моего прежнего во всех отношениях, начиная с печати и заканчивая пространностью комментариев. Еще в нем заключено немало уроков. Надеюсь, из вас их осилит каждый. Повоюйте, поборитесь с ними, если поначалу они покажутся чересчур трудными, и ни на миг не забывайте, что наша палестра была основана в давние-давние времена именно для того, чтоб обучить вас искусству борьбы во всех ее видах. Да, Лисенок? В чем дело?

– Патера, а бог к нам правда придет?

Некоторые из старших учеников рассмеялись, а Шелк, подождав, пока они не угомонятся, ответил:

– Да, Лисенок. Один из богов непременно придет к нашему Священному Окну, хотя, возможно, этого придется ждать долгое, очень долгое время. Однако ждать нам совсем ни к чему: вся их любовь, вся мудрость – здесь, у нас под рукой. Открой Писание в любом месте, и тут же увидишь стих, описывающий твои насущные затруднения – сегодняшние либо те, с которыми предстоит разбираться назавтра. В чем же причина сего чуда? Кто мне ответит?

Оглядев непроницаемые, пустые лица учеников, Шелк остановил взгляд на одной из девчонок, смеявшейся громче других.

– Отвечай ты, Цингибер.

Цингибер, неохотно поднявшись, одернула юбку.

– В том, что все тесно связано со всем прочим, патера?

Ответ оказался одним из любимых речений самого Шелка.

– Не знаешь, Цингибер?

– В том, что все тесно связано со всем прочим.

Шелк покачал головой:

– Разумеется, что все в нашем круговороте зависит от всего остального есть бесспорная истина. Но будь сей факт ответом на мой вопрос, любым строкам из любой книги следовало бы описывать наши насущные затруднения ничуть не хуже стихов Хресмологического Писания. Загляни наугад в любую другую книгу, и убедишься: это вовсе не так. Однако…

Вновь сделав паузу, Шелк еще раз постучал кончиком пальца по истертому переплету.

– Однако что мы увидим, стоит только открыть эту книгу?

Картинно раскрыв Писание наугад, он прочел вслух самую первую, верхнюю строку:

– «Льзя ль отдавать за песню десяток птиц?»

Явная отсылка к сделке, совсем недавно провернутой им на рынке, ошеломила его, вспугнула мысли, словно помянутый десяток птиц. Сглотнув, Шелк продолжил:

– «Как ни раскрась ты Орева, ворона, сумеешь ли выучить его пению?»

Ученики слушали, затаив дух, но, очевидно, мало что понимали.

– К истолкованиям мы перейдем несколько позже, – пообещал Шелк. – Вначале мне хотелось бы объяснить вот что: авторы сего Писания знали все не только о современном им состоянии круговорота – не только о настоящем, но и о грядущем, сиречь…

Сделав паузу, он обвел взглядом лица учеников.

– Сиречь постигли Замысел Паса. Всякий постигший Замысел Паса постигает будущее, понимаете? Замысел Паса и есть будущее, а его постижение и следование ему – главная обязанность в жизни каждого, будь то мужчина, женщина или дитя. Так вот, постигшие, как я уже говорил, Замысел Паса, хресмоды, безусловно, знали заранее, что может послужить нам наилучшим подспорьем, когда бы, в каком бы месте ни раскрыли бы мы сию книгу, что вернее всего выведет вас – нас с вами – на Златую Стезю.

Умолкнув, Шелк снова обвел учеников пристальным, испытующим взглядом и испустил вдох. Проблески интереса то тут, то там… проблески, но не более.

– Теперь вернемся к самим стихам. В первом из оных, «Льзя ль отдавать за песню десяток птиц?», заключено по меньшей мере три различных значения. Вот подрастете, научитесь вдумываться в прочитанное глубже, сами увидите: в каждый стих, в каждую строчку Писания вложено минимум два значения, а то и более. Одно из значений этого стиха относится лично ко мне. Его я объясню вам чуть погодя. Вначале давайте разберемся с двумя другими, касающимися всех нас. Прежде всего нам следует принять во внимание, что упомянутые десять птиц явно принадлежат к птицам певчим. Отметьте: в следующем стихе, где идет речь о птицах, петь не способных, на это указано прямо. Что же тогда означают сии десять певчих птиц? Детишек в классе – то есть вас же самих. Согласитесь, толкование вполне очевидно. Добрые сибиллы, ваши наставницы, призывают вас отвечать урок, когда поодиночке, а когда хором, и голоса ваши высоки, тонки, словно птичий щебет. Далее. Приобрести что-либо «за песню» означает «приобрести по дешевке». Общий смысл, как все мы видим, таков: льзя ль отдавать сие множество юных учеников задешево? Ответ: ясное дело, нет! Помните, дети, сколь дорого ценит – и сколь часто уверяет нас в этом – Всевеликий Пас каждое живое создание в нашем круговороте, вплоть до любой ягодки, до любого мотылька любого цвета и величины… а превыше всего – нас с вами, людей! Нет, отдавать птиц за песню нельзя, ибо птицы дороги Пасу! Ведь не приносим же мы в жертву бессмертным богам птиц и прочую живность, поскольку они ничего не стоят? Подобная жертва стала бы оскорблением для богов. Итак, «льзя ль отдавать за песню десяток птиц»? Нет. Нет, вас, дети мои, нельзя отдавать за бесценок!

Вот теперь ученики заинтересовались проповедью искренне, слушали в оба уха, многие наклонились, подались вперед.

– Далее нам надлежит принять во внимание и второй из стихов. Заметьте: десяток певчих птиц без труда породит на свет не десяток – десятки тысяч песен.

На миг перед его мысленным взором возникла та же картина, что, вероятно, когда-то овладела умом давным-давно усопшего хресмода, начертавшего эти строки: сад во внутреннем дворике, фонтан, всюду цветы, сверху растянута тонкая сеть, а под сетью той множество птиц – бюльбюлей, дроздов, щеглов, жаворонков – плетут роскошную, узорчатую ткань песни, тянущейся без умолку сквозь десятилетия, а может, и сквозь сотни лет, пока сеть не истлеет и освобожденные птицы не улетят на волю…

Но пусть даже так – отчего бы им время от времени не возвращаться в тот сад? Отчего бы не возвращаться туда, слетая с небес сквозь прорехи в истлевшей сети, дабы напиться воды из журчащего фонтана, а то и свить гнездо в покойном внутреннем дворике древнего дома? Да, долгий концерт их окончен, однако продолжится и по завершении, подобно тому, как оркестр продолжает играть, пока публика покидает театр, продолжает играть, наслаждаясь собственной музыкой, и велика ли важность, что последний из театралов ушел восвояси, домой; что зевающие капельдинеры гасят оплывшие свечи и огни рампы; что актеры с актрисами давно смыли грим, сменили костюмы на обычное, повседневное платье, переодевшись в неприметные темно-коричневые юбки и брюки с бесцветно-серыми блузами и рубашками, а сверху накинув бурые пальто, в которых явились к началу спектакля, на службу, такие же, в каких ходят на службу многие, многие из горожан, столь же простые, невзрачные, как оперенье бюльбюля?

– Но если птицы проданы, – продолжал Шелк, изгнав из головы актеров с актрисами, театр, и публику, и укрытый тончайшей сетью сад с фонтаном и сонмами певчих птиц, – откуда возьмутся песни? Мы, обладавшие несметным богатством, бессчетным множеством песен, останемся нищими, и тут ничего уже не поделать: ведь, как справедливо указывают провидцы-хресмоды, сколько ни крась перья черного ворона, сколько ни придавай ему деликатную красоту жаворонка или строгость и простоту наряда бюльбюля… да хоть вызолоти его под щегла – не поможет. Ворон останется вороном, несмотря ни на что.

Завершив пассаж, он перевел дух.

– К чему это все? Видите ли, дети мои, почитаемое, подразумевающее немалую власть положение может занять любой невежда. Допустим, к примеру, что некто, не получивший образования, пусть даже он – человек честный, благонамеренный… допустим, один из вас, учеников майтеры Мрамор, вдруг отлучен от ее уроков и так, недоучкой, волею случая вознесен на самый верх, в кресло Его Высокомудрия, Пролокутора. Вот он – ты или ты – трапезует и почивает в огромном дворце Его Высокомудрия, венчающем Палатин. В руках его посох, на плечах украшенные самоцветами ризы, все мы преклоняем перед ним колени, испрашивая благословения, но… но сможет ли он, согласно обязанностям, обеспечить нам должную мудрость? Нет. Уподобится тому самому ворону, безголосому ворону, размалеванному яркими красками.

Подняв взгляд к пыльным стропилам мантейона, Шелк мысленно сосчитал до трех, чтоб созданный им образ успел как следует закрепиться в головах слушателей.

– Надеюсь, из всего мною сказанного вам ясно, отчего учение следует продолжать. Надеюсь также, что вы понимаете: о главе Капитула я заговорил лишь для примера, но с той же легкостью мог бы привести в пример любого обычного человека, заменив Его Высокомудрие ремесленником, купцом, старшим делопроизводителем либо комиссаром. Вам надлежит учиться, дети мои, поскольку однажды вы непременно понадобитесь, пригодитесь нашему круговороту.

Вновь сделав паузу, Шелк оперся ладонями о древний, растрескавшийся камень амбиона. К этому времени неяркий солнечный свет, струившийся внутрь сквозь окно в вышине, над двустворчатыми дверьми, выходящими на Солнечную улицу, успел изрядно потускнеть.

– Таким образом, в Писании ясно сказано: ваша палестра не будет продана на сторону ни за недоимки, ни по какой-либо из прочих причин. Ходят слухи, будто она выставлена на торги, и многие из вас им верят… но совершенно напрасно.

Обращенные к нему лица засияли, озарились улыбками.

– Ну а сейчас я поведаю вам о третьем значении этих стихов, касающемся лично меня. Видите ли, это ведь я открыл Писание наугад, посему в нем и обнаружилось кое-что не только для всех, но и для меня одного. Сегодня, когда вы взялись за учебу, я отправился на рынок и приобрел там прекрасную говорящую птицу, ночную клушицу, для личного жертвоприношения… того самого, к коему приступлю, отпустив вас по домам. О том, как я, покупая тех агнцев, доставивших вам столько радости, надеялся, что один из богов, довольный нами, подойдет к сему Окну, как делали боги в прошлом, вы уже знаете и, думаю, поняли, сколь глупы были мои надежды. Вместо этого я получил иной, куда больший дар – дар, какого не выменять даже за всех агнцев с рынка. Да, сегодня я не стану рассказывать о нем вам, но скажу вот что: ниспослан он мне не за жертвы, не за молитвы, не за другие труды… однако ж ниспослан.

Старая майтера Роза сухо кашлянула. Казалось, механизм, заменивший ей дыхательное горло еще до того, как Шелк вымолвил первое в жизни слово, вполне разделяет скепсис хозяйки.

– Осознав это, я сразу же понял: принести благодарственную жертву надлежит мне, мне одному, хотя все мои сбережения уже истрачены на агнцев. И, как ни хотелось бы мне сейчас поведать вам, будто у меня имелся некий хитроумный план решения сей дилеммы, поисков выхода из положения… увы, никаких планов мне в голову не пришло. Зная лишь, что без жертвы не обойтись, уповая единственно на милосердие богов, поспешил я к рынку и по пути встретил незнакомца, снабдившего меня суммой, достаточной для приобретения прекрасной жертвы – говорящей ночной клушицы, о которой я уже упоминал, птицы, очень похожей на ворона. Так, дети мои, я и выяснил, что птиц нельзя отдавать за песню. Мало этого, еще мне – вот как щедры боги к возносящим молитвы – ниспослано было знамение, благая весть о том, что один из богов в самом деле придет к сему Священному Окну, откликнувшись на принесенную мною жертву. Возможно, как я и сказал Лисенку, не сразу, но лишь спустя долгое, долгое время, а посему нам следует набраться терпения. Набраться терпения, не терять веры и ни на минуту не забывать, что у богов есть иные способы говорить с нами, а если так, пусть даже наши Окна умолкнут навек, боги нас не оставят. Прежде всего они говорят с нами посредством знамений, видений и грез, как говорили с людьми во времена юности наших отцов, наших дедов и прадедов. Всякий раз, стоит нам расщедриться на жертву, они говорят с нами устами авгуров, а уж Писание у нас всегда под рукой, к нему можно обратиться за советом, когда б в таковом ни возникла нужда. Стыдно, стыдно нам, дети мои, повторять вслед за некоторыми, будто в наш век мы – что лодки без руля и ветрил!

Громовые раскаты за окнами заглушили даже вопли попрошаек и лоточников, оглашавшие Солнечную. Ребятишки беспокойно заерзали на скамьях, и Шелк после краткой заключительной молитвы распустил учеников по домам.

За дверьми мантейона забарабанили оземь, превращая в грязь желтую пыль, горячие, крупные капли дождя. Высыпавшие наружу ребятишки помчались вдоль Солнечной кто влево, кто вправо: задерживаться ради игр или болтовни, как бывало порой, сегодня не захотелось никому.

Сибиллы остались в мантейоне, помогать с жертвоприношением. Рысцой добежав до обители авгура, Шелк натянул церемониальные перчатки из плотной кожи и вынул из клетки ночную клушицу. Птица тотчас же, словно гадюка, клюнула его, целя в лицо. На палец левее, и длинный, зловеще багровый клюв угодил бы прямиком в глаз.

Крепко сжав голову птицы в обтянутой кожей ладони, Шелк посерьезнел, напомнил себе, сколько авгуров погублено животными, предназначавшимися в жертву богам: редкий год обходился без того, чтоб кого-либо из его злосчастных собратьев где-либо в городе не стоптал, не поднял на рога жертвенный лось или бык.

– Не смей клеваться, скверная птица, – пробормотал он себе под нос. – Или не знаешь, что, изувечив меня, будешь навеки проклята? Что за такое тебя забьют насмерть камнями и дух твой отдадут демонам?

Однако ночная клушица щелкала клювом, без толку била крыльями, пока Шелк не прижал сопротивлявшуюся птицу локтем к левому боку.

Тем временем сибиллы разожгли на алтаре, в жаркой, душной полутьме мантейона, жертвенный огонь. Стоило Шелку войти внутрь и торжественно, словно возглавляя процессию, направиться к алтарю, они закружились в неторопливом танце, хлопая подолами складчатых черных юбок, глуховато, нестройно затянув на три голоса зловещий, древний, как сам круговорот, ритуальный напев.

Костерок оказался совсем невелик, и лучинки благоуханного кедрового дерева уже пылали вовсю.

«Придется поторопиться, – подумал Шелк, – иначе жертвоприношение свершится при угасающем пламени, а знамения хуже еще поди поищи».

Взмахнув жертвенной птицей над пламенем, он произнес кратчайшее из обращений к богам и зачастил весьма далекой от размеренности скороговоркой, отдавая наказы:

– Слушай же, птица: твой долг – поговорить с каждым из встреченных богов и богинь, поведать им о твердости нашей веры, о нашей верности и великой любви. Передай также, сколь благодарен я им за безмерное, незаслуженно явленное мне снисхождение, расскажи, как горячо все мы жаждем их появления в сем, нашем Священном Окне. Слова мои непременно передай Всевеликому Пасу, Отцу Богов, и царственной супруге Всевеликого Паса, Змееподобной Эхидне. Перескажи их также Испепеляющей Сцилле, и Предивной Мольпе, и Черному Тартару, и Безгласному Иераксу, и Чарующей Фельксиопе, и Вечнопиршествующей Фэа, и Пустыннице Сфинге, и любому иному богу, кого ни встретишь в Майнфрейме, но особенно – Иносущему, облаготворившему меня сверх всякой меры. Передай ему, что я весь остаток дней посвящу исполнению его воли. Что преклоняюсь перед ним.

– Нет… нет, – глухо, совсем как на рынке, пробормотала птица. – Нет… нет… р-резать – нет…

– И смотри, птица, не веди разговоров с демонами, – завершил наказ Шелк. – Там, где водятся демоны, не задерживайся ни на миг.

Крепко, уверенно сжав защищенной перчаткой ладонью шею всполошившейся ночной клушицы, он протянул правую руку в сторону майтеры Розы. Старшая из сибилл вложила в его пальцы костяную рукоять ритуального ножа, унаследованного патерой Щукой от собственного предшественника. С годами длинный, причудливо изогнутый клинок потускнел, покрылся неистребимыми пятнами крови, но оба лезвия сверкали, отточенные до бритвенной остроты.

Несчастная ночная клушица широко разинула клюв, забилась что было сил, тщась вырваться на свободу, испустила последний, почти человеческий вопль, отдавшийся гулким эхом от мрачных каменных стен мантейона… и вдруг обмякла, повисла в руке без движения. Прервав ритуал, Шелк поднес безвольное, точно ватное птичье тело к уху, поднял большим пальцем веко, заглянул в кроваво-алый глаз…

И на миг онемел.

– Сдохла, – растерянно пробормотал он, повернувшись к поющим сибиллам. – Такого со мной еще не бывало… сдохла, прежде чем я успел принести ее в жертву!

Сибиллы прервали танец. Голоса и шарканье ног стихли.

– Несомненно, она уже поспешает к богам с твоими благодарениями, патера, – дипломатически заверила его майтера Мрамор.

Майтера Роза, громко хмыкнув, выхватила из руки Шелка ритуальный нож.

– Разве ты не сожжешь ее, патера? – робко осведомилась хрупкая, крохотная майтера Мята.

Шелк сокрушенно покачал головой:

– Подобные неудачи описаны в требнике, майтера, хотя я, признаться, не думал, что мне доведется столкнуться с сими запретительными статьями чинопоследования самому. Продолжать жертвоприношение, если только под рукой не окажется другой, новой жертвы, в таком случае недвусмысленно запрещено. Иными словами, просто взять да швырнуть сдохшую птицу в священный огонь нельзя. Увы, теперь она нисколько не лучше падали, подобранной кем-нибудь из ребятишек на улице.

В этот миг Шелку отчаянно захотелось избавиться от дохлой птицы, зашвырнуть ее за скамьи либо бросить в желоб, куда майтера Мрамор с майтерой Мятой вскоре сгребут оставшуюся священной золу с алтаря.

– Все вы видели в жизни куда больше, чем я, – с трудом сдержавшись, продолжал он. – Приходилось ли вам когда-нибудь сталкиваться с осквернением жертвы?

Майтера Роза вновь хмыкнула – хмыкнула с нескрываемым, как и в прошлый раз, осуждением: несомненно, в случившемся был виноват он, патера Шелк, и только патера Шелк. Не кто иной, как он (что ее хмыканье выражало предельно ясно), выбрал для жертвоприношения эту недостойную птицу. Будь он лишь чуточку внимательнее, чуточку искушеннее, а самое главное, гораздо благочестивее – короче говоря, гораздо, гораздо больше похож на несчастного, дорогого ее сердцу патеру Щуку, – его ни за что на свете не постиг бы такой позор.

– Нет, патера, ни разу, – негромко сказала майтера Мрамор. – Однако позволь, когда мы закончим здесь, поговорить с тобой кое о чем другом… скажем, в палестре, в моем классе.

– Хорошо, майтера. Я встречусь с тобою там, как только избавлюсь от этой птицы, – согласно кивнув, откликнулся Шелк, снедаемый неодолимой тягой к самоуничижению. – Как же я не подумал… ведь Писание обо всем меня предупредило, однако предупреждение не прибавило мне ума, оставило в заблуждении, будто жертва моя может оказаться угодной богам, даже если наше Священное Окно останется пусто! Что ж, майтера, урок пойдет мне во благо… по крайней мере, я всей душой на это надеюсь, и лучше б так оно и вышло. Хвала Фэа, всего этого не видели дети!

К этому времени набралась храбрости подать голос и майтера Мята:

– Что на уме у Иносущего, неведомо никому, патера. Он ведь совсем не таков, как прочие боги, советующиеся друг с другом в чертогах Майнфрейма.

– Но когда боги высказываются так ясно… – Осознав, что болтает не по делу, Шелк предпочел оставить мысль незавершенной. – Да, майтера, разумеется, ты права. Свои желания он высказал ясно, и жертвы среди оных не числилось. Впредь постараюсь ограничиться исполнением его повелений… и знаю, что могу положиться в этом на вашу, майтеры, помощь, как и во всем остальном.

На сей раз майтера Роза не стала хмыкать, милосердно удовольствовавшись потиранием кончика носа. Нос, губы да еще правый глаз являли собою самые пристойные части ее лица и, пусть даже отлитые из некоего сверхпрочного полимера, выглядели вполне нормальными. Левый же глаз, доставшийся ей от рождения, напротив, горел безумным огнем и в то же время казался незрячим, нагноившимся, мутным.

Избегая заглядывать в него, всем сердцем (в который уж раз по получении назначения) жалея, что замены ему давным-давно не достать ни за какие деньги, Шелк переложил ночную клушицу из левой руки в правую.

– Благодарю тебя, майтера Роза, и тебя, майтера Мрамор, и тебя, майтера Мята. Благодарю вас. Уверен, в следующий раз мы с вами не оплошаем.

С этими словами он стряхнул с рук ритуальные перчатки. Ненавистная птица во взмокших от пота ладонях оказалась теплой и отчего-то пыльной на ощупь.

– Майтера Мрамор, я буду в палестре минут через пять или около.

III

Сумерки

– Я здесь, патера!

Резко замедливший шаг, Шелк чудом не поскользнулся на мокрой щебенке, раскатившейся из-под подошв.

– Здесь, здесь, в беседке, – пояснила майтера Мрамор, помахав ему рукой.

В полумраке Шелку едва удалось разглядеть за листвой оплетавшего беседку винограда черный рукав ее одеяний и блестящую сталью ладонь.

Изначальное буйство грозы унялось, отгремело довольно быстро, но дождь продолжался, нежно, ласково барабанил по земле и по листьям, кропил благословенной влагой изрядно иссохшие грядки с пряными травами.

«Встречаемся, будто любящая пара», – подумал Шелк, не без труда устояв на ногах, сдвинув в сторону мокрые виноградные плети и на мгновение задавшись вопросом, не думается ли и ей то же самое.

Впрочем, отчего ж «будто»? Именно как любящая пара. Майтеру Мрамор он любил, как любил покойную мать, как любил бы сестру, будь у него сестра, всеми силами старался снискать ее улыбку, выражаемую особым наклоном головы, одобрение, похвалу старой сибиллы, изношенной хемы из тех, на которых, когда сам Шелк был мал, а хемы вокруг имелись во множестве, никто не удосужился бы взглянуть дважды, которые не заинтересовали бы никого, кроме совсем уж малых детишек! Сколь одиноким он чувствовал бы себя посреди шумных скопищ народу, населявшего этот квартал, если бы не она!

Как только Шелк переступил порог беседки, майтера Мрамор поднялась на ноги и вновь села, как только сел он.

– Сиба, к чему эти церемонии, когда мы одни? Я ведь сколько раз говорил о том, – заметил Шелк.

Майтера Мрамор склонила голову так, что на ее неподвижном металлическом лице отразилось раскаяние.

– Забываю порой… прошу прощения, патера.

– А я вечно забываю, что тебя не следует поправлять, поскольку ты всякий раз оказываешься права, только выясняется это чересчур поздно. О чем ты хотела поговорить со мною, майтера?

Майтера Мрамор подняла взгляд к сводчатому сплетению виноградных плетей над головой.

– Дождь тебе не мешает?

– Разумеется, нет. А вот тебе, пожалуй, мокнуть не стоит. Знаешь, если ты не в настроении идти до палестры, идем в мантейон. Я все равно хотел проверить, не протекает ли кровля.

Старая сиба отрицательно покачала головой:

– Майтера Роза забеспокоится. Да, она понимает, что никакого греха в этом нет, однако не хочет, чтоб мы встречались в палестре, когда поблизости никого. Понимаешь, сплетни по кварталу могут пойти: мало ли вокруг тех, кто не посещает жертвоприношений и ищет себе оправдания… Самой ей идти в палестру не хочется, майтера Мята присматривает за огнем, вот я и решила: уж лучше здесь. С одной стороны, место не столь уж уединенное: ведь нас видно из окон киновии, с другой же – какая-никакая, а крыша над головой.

– Да, понимаю, – кивнув, согласился Шелк.

– Вот ты волнуешься, не неуютно ли мне под дождем… Благодарю за заботу, однако сама я дождя не чувствую, а одежды просохнут. Выстиранное в последнее время сушить нетрудно – гораздо труднее воду для стирки качать. В обители с колодцем как?

– Полный порядок, – отвечал Шелк, но, оценив выражение ее лица, сокрушенно покачал головой. – Нет, нет, и у меня, конечно, с колодцем дела неважны. М-да… как ни приятно, подобно детишкам, верить, что Пас в скором времени снизойдет к мольбам пекущейся о нас дочери и не оставит нас без заботы, поручиться, увы, нельзя ни за что. Остается одно – не терять надежды. Если мантейону не обойтись без новых колодцев, Церкви придется выделить нам ссуду, вот и вся недолга. Как же иначе, если колодцы нужны позарез?

Майтера Мрамор не ответила ни слова, только склонила голову, будто бы пряча глаза.

– Неужели тебя это так тревожит, майтера? Тогда послушай меня, и я открою тебе кое-какой секрет. Сегодня Иносущий ниспослал мне просветление.

Замершая без движения, майтера Мрамор вполне могла бы сойти за отшлифованную временем статую, в память о чем-то экстравагантном облаченную в черные ризы сибиллы.

– Это святая правда, майтера! Неужто ты мне не веришь?

Майтера Мрамор подняла взгляд.

– Верю, патера. Верю, что сам ты в этом не сомневаешься. Насколько я тебя знаю – а знаю я тебя, смею полагать, неплохо, – шутить подобными вещами ты бы не стал.

– Так вот, – сбивчиво, путаясь в словах, продолжал Шелк, – вдобавок он объяснил, для чего… для чего поручил мне спасение нашего мантейона. Поручение от одного из богов! Ты и представить себе не можешь, что это за чудо, майтера! Подумать только: вмиг осознать, для чего ты сотворен, всей душой, всем сердцем устремиться к единственной цели!

Не в силах усидеть на месте, Шелк поднялся со скамьи.

– Ну а если мне вверено спасение мантейона, о чем это, спрашивается, нам говорит?

– Не знаю, патера. А говорит ли?

– Да! Да, и еще как! Ведь логика применима даже к велениям богов, не правда ли? И к деяниям их, и к речениям, а значит, и здесь применима вполне. Все это говорит нам о двух вещах, причем крайне важных. Первое: наш мантейон в опасности, иначе зачем поручать мне его спасение, верно? Итак, нам грозит нечто серьезное, и первым делом следует выяснить что.

Шагнув наружу, под теплый дождь, Шелк устремил взгляд к востоку, в сторону Майнфрейма, обители богов.

– Однако второе, майтера, еще важнее. Выходит, наш мантейон можно спасти. Другими словами, он, конечно, в опасности, но на погибель вовсе не обречен: ведь Иносущий не стал бы поручать мне невыполнимое, правильно?

– Будь добр, патера, вернись внутрь и сядь, – взмолилась майтера Мрамор. – Мне совершенно не хочется, чтоб ты подхватил простуду.

Шелк послушно вернулся в беседку. Майтера Мрамор снова поднялась на ноги.

– К чему эти церемонии, когда… – начал было он, но, тут же спохватившись, смущенно заулыбался: – Прости, майтера. Прости меня, будь добра. Расту, расту, старею, а ничему не учусь.

Майтера Мрамор покачала головой, обозначив безмолвный смех.

– Ты еще вовсе не стар, патера. Я нынче немного понаблюдала за вашей игрой. Ни одному из мальчишек не сравниться с тобою в проворстве.

– Это лишь потому, что у меня опыта больше, – возразил Шелк.

Едва оба сели, майтера Мрамор, к немалому его удивлению, с улыбкой взяла его за руку. Мягкая кожа на кончиках пальцев сибиллы давным-давно изветшала, истерлась, оголив потемневшую от времени подобно ее мыслям, отполированную бесконечными трудами сталь.

– В нашем мантейоне давно состарилось все, кроме тебя да детишек. Не место вам здесь… ни им, ни тебе.

– Ну, отчего же, майтера? Майтера Мята вовсе не так уж стара годами, хотя, конечно, много старше меня.

Негромкий вздох майтеры Мрамор прозвучал словно усталое, неторопливое шарканье швабры о мозаичный пол.

– Боюсь, наша бедная майтера Мята состарилась еще до рождения… либо приучилась к старушечьей жизни, прежде чем выучилась говорить. Как бы там ни было, здесь она на своем месте с младых ногтей. Чего о тебе, патера, не скажешь, сколь бы ты ни состарился.

– То есть ты тоже считаешь, что наш мантейон ожидает снос? Что б ни сказал мне Иносущий?

– Да, – неохотно кивнув, призналась майтера Мрамор. – Вернее сказать, здания, может, и сохранятся, хотя даже это внушает нешуточные сомнения. Однако твой мантейон более не приведет богов к здешним жителям, а наша палестра прекратит обучение их ребятишек.

– Но каковы шансы этой мелюзги на лучшую жизнь без вашей палестры? – зарычал Шелк.

– А каковы шансы на лучшую жизнь у ребятишек из подобных семей сейчас?

В ответ Шелк гневно встряхнул головой, с трудом сдержав желание топнуть как следует оземь.

– Такое случается далеко не впервые, патера. Капитул подберет нам новые мантейоны… и, думаю, куда лучше этого, поскольку хуже еще поди поищи. Я продолжу учительствовать и прислуживать при отправлении треб, ты продолжишь вершить жертвоприношения и принимать исповеди… и все будет в порядке.

– Сегодня мне было ниспослано просветление, – напомнил Шелк. – Об этом я не рассказывал никому, кроме человека, встреченного по пути к рынку, да тебя, и ни ты, ни он мне не поверили.

– Патера…

– Из сего явно следует, что я не слишком убедительно о нем рассказываю, верно? Что ж, попробую исправиться.

Ненадолго умолкнув, он задумчиво почесал щеку.

– Итак, я молился. Молился о помощи. В основном, разумеется, Девятерым, но время от времени обращался ко всем богам и богиням, упомянутым в Писании, и вот сегодня, примерно в полдень, на мои молитвы, как я уже говорил, откликнулся Иносущий. И знаешь, майтера…

Тут голос его задрожал, но справиться с дрожью Шелку не удалось.

– Знаешь, майтера, что он сказал мне? Знаешь, что мне объяснил?

Руки майтеры Мрамор стиснули его пальцы до боли.

– Насколько я поняла, он наказал тебе спасти наш мантейон. Будь добр, расскажи об остальном, если сможешь.

– Да, ты права, майтера, дело это нелегкое. Я всю жизнь считал просветление голосом, звучащим из самого солнца либо в собственной голове… голосом, говорящим отчетливо, ясно, а это совсем не так. Представь: в ушах гудит, ропщет шепот великого множества голосов, а слова – живые создания, явленные тебе воочию! То есть всех их не просто видишь, как собеседников в стеклах, но слышишь, обоняешь, и осязаешь, и чувствуешь боль каждого, и все они связаны, сплетены воедино… составляют то самое, что тебе следует осознать, и ты все понимаешь. Вот это я и имею в виду, говоря, будто он что-либо показал или сказал мне.

Майтера Мрамор ободряюще закивала.

– Так показал он мне все молитвы, когда-либо вознесенные кому-либо из богов за наш мантейон. Видел я и детишек, молившихся здесь с первого дня постройки, и их отцов с матерями, и других людей, просто зашедших помолиться или явившихся к часу жертвоприношения в надежде разжиться кусочком мяса и молившихся, чтоб скоротать время. Видел я и ваши молитвы, молитвы всех сибилл, служивших здесь с самого начала. Не стану просить тебя в это поверить, майтера, однако я видел каждую из молитв, вознесенных тобою за наш мантейон, за майтеру Розу с майтерой Мятой, и за патеру Щуку, и за меня, и… и за всех, проживающих в нашем квартале, тысячи и тысячи молитв! Молитв, произнесенных стоя и преклонив колени, и за стряпней на кухне, и за мытьем полов. Видел я за молитвой когда-то служившую здесь майтеру Истод и майтеру Бетель – рослую, смуглую, с сонным взглядом…

Сделав паузу, Шелк перевел дух.

– А самое главное, я видел патеру Щуку.

– Это же просто чудесно! – воскликнула майтера Мрамор. – Просто прекрасно, патера!

Казалось, глаза ее ожили, замерцали, хотя Шелк и понимал, что этого не может быть, что все дело лишь в солнечных бликах на поверхности хрустальных линз.

– Итак, Иносущий решил исполнить все эти молитвы и поведал о сем патере Щуке. Патера Щука был просто счастлив! Помнишь, майтера, тот день, когда я прибыл сюда из схолы?

Майтера Мрамор снова кивнула.

– В этот-то день все и произошло. Иносущий ниспослал просветление патере Щуке и сказал… сказал: вот помощь, которую я… которую я…

Осекшись, Шелк неудержимо расплакался и сам устыдился собственных слез. В тот же миг дождь, словно подстегнутый струйками, стекавшими с его щек к подбородку, усилился, забарабанил по виноградным листьям куда чаще прежнего.

Майтера Мрамор подала Шелку большой чистый носовой платок белого полотна, извлеченный из рукава риз.

«Практична, как всегда и во всем, – подумал он, утирая глаза и нос. – Вот и носовой платок для малышей у нее припасен. Должно быть, в ее классе кто-нибудь хнычет каждый день. Вся хроника ее жизни писана слезами… а сегодня хнычущим малышом довелось стать мне».

– Полагаю, тебе, майтера, нечасто попадаются такие великовозрастные детишки, как я, – кое-как выдавил он.

– В классе, патера? Нет, таких больших учеников у меня никогда не бывало. А-а, должно быть, речь о взрослых, учившихся у меня в детстве? Многие из них гораздо старше тебя. Самому старшему сейчас лет шестьдесят или около, ну а до того… до того я еще не учительствовала, – ответила майтера Мрамор, вызвав из памяти реестр учеников и мимоходом, как всегда, упрекнув себя в том, что не обращается к нему почаще. – Вот, кстати… знаком ли ты с Чистиком, патера?

Шелк отрицательно покачал головой:

– Где он живет? Здесь, в нашем квартале?

– Да, и порой, по сциллицам, заглядывает к нам. Ты его наверняка видел: рослый, плечистый, грубоват с виду, обычно усаживается в заднем ряду…

– С квадратным подбородком? Одевается чисто, но постоянно небрит… Носит полусаблю, а может, охотничий меч… а приходит всегда в одиночку. Значит, он тоже один из твоих мальчишек?

Майтера Мрамор печально кивнула:

– С тех пор он, патера, преступником стал. Взломщиком и грабителем.

– Прискорбно слышать, – вздохнул Шелк, на миг представив себе дюжего, плечистого парня из задних рядов, застигнутого домохозяином и неуклюже, но на удивление проворно разворачивающегося навстречу противнику, вроде затравленного медведя.

– Мне его тоже жаль, патера. О нем я с тобой и хотела поговорить. Патера Щука исповедовал его в прошлом году. Ты уже служил здесь, но об этом, думаю, не знаешь.

– Если даже знал, позабыл, – откликнулся Шелк, покачав головой, дабы заглушить шипение широкого клинка полусабли, выхваченной из ножен. – Хотя ты права, майтера: скорее всего, даже не знал.

– Я и сама узнала об этом вовсе не от патеры, а от майтеры Мяты. Чистик привязан к ней до сих пор и, бывает, перебрасывается с ней парой слов.

Шелк, высморкавшись в собственный платок, слегка успокоился. Очевидно, об этой исповеди майтера Мрамор и собиралась с ним поговорить.

– Патере удалось вытянуть из Чистика обещание больше не грабить бедных. Тот ведь признался, что грабил бедняков, и грабил нередко, но обещал впредь так не поступать. Дал слово и патере, и майтере Мяте – она рассказывала… Впрочем, сейчас ты, патера, наверняка пожуришь меня: дескать, слову такого человека, преступника, веры нет и быть не может.

– Доверять безоговорочно нельзя никому, – неторопливо поправил ее Шелк, – поскольку ни один из людей не способен, никогда не сумеет полностью очиститься от зла… и я, разумеется, тоже.

Майтера Мрамор спрятала носовой платок в складки рукава.

– По-моему, обещание Чистика, данное без принуждения, стоит не меньше слова любого другого, патера. Не меньше твоего… уж не сочти за обиду. Таким был он в мальчишестве, таким, насколько я могу судить, и остался, сделавшись взрослым. С малолетства рос без отца и без матери, и… впрочем, от продолжения я воздержусь, не то невзначай проболтаюсь о чем-либо из того, что обещала майтере Мяте не пересказывать никому, а признаваться обоим в нарушении слова – это ж стыд-то какой!

– Ты вправду считаешь, что я в силах помочь этому человеку, майтера? Я ведь наверняка не старше его. Скорей, даже младше. Не забывай: я ведь не патера Щука, мне не внушить ему того же почтения.

О юбку майтеры Мрамор забарабанили капли дождя с искрящейся влагой листвы. Старая сиба машинально отряхнула подол.

– Возможно, так оно и есть, патера, однако, сдается мне, ты поймешь его гораздо лучше, чем патера Щука. Ты, как он, молод, силен, а если и уступаешь ему в силе, то ненамного. В конце концов, сан авгура достоин уважения сам по себе, так что тебе ни к чему его опасаться. Просила ли я тебя хоть раз об одолжении, патера? О настоящем, серьезном одолжении?

– Однажды ты попросила вступиться за тебя перед майтерой Розой. Я постарался, но, кажется, мое заступничество принесло больше вреда, чем пользы, а стало быть, этот случай не в счет. Однако ты, если нужно, вполне можешь попросить меня хоть о сотне одолжений, майтера. Ты заслужила их все и даже более.

– Тогда потолкуй с Чистиком, патера, как-нибудь, в сциллицу. Исповедуй, если попросит.

– Ну, это вовсе не одолжение, – заметил Шелк. – Это я сделал бы для кого угодно… но, разумеется, разговор о том, чтоб я отнесся к твоему Чистику с особым вниманием – поговорил, отвел в сторонку и так далее. Хорошо. Будь по-твоему.

– Благодарю, патера. Скажи еще вот что. Ты знаешь меня больше года. Как по-твоему, не слаба ли я в вере?

Вопрос застал Шелка врасплох.

– Ты, майтера? Э-э… нет, я никогда так не думал. Ты… по крайней мере, мне ты неизменно казалась…

– Однако же мне явно недостало веры в тебя и в бога, ниспославшего тебе просветление. Недостало, я это только что поняла. Я слушала тебя, веря лишь человеческой речи да внешности, будто мелочная торговка! Помнится, ты говорил, что бог обещал патере Щуке помощь. Будь добр, расскажи о сем снова, подробнее. Прежде я слушала тебя только с вниманием, теперь же выслушаю… постараюсь выслушать с верой.

Окончательно успокоившийся, Шелк задумчиво почесал щеку.

– Всех подробностей мне попросту не пересказать, сколько ни тужься. Сегодня Иносущий явил мне просветление, снизошедшее на патеру Щуку. Полученная патерой Щукой весть гласила, что в этот день исполнятся все его молитвы о помощи, вознесенные в течение многих лет… что помощь, испрашиваемая им для себя самого, для мантейона, для всего квартала, ему ниспослана.

Обнаружив, что его ногти впились в ладони, Шелк не без труда разжал стиснутые кулаки.

– Узревший все это, увидел я и явление ниспосланной ему помощи во всем ее великолепии, сияющей, будто солнце, будто огнь Всевеликого Паса… а оказался ею я сам, понимаешь? Всего-навсего я, и не более.

– Тогда ты просто не можешь не справиться, – негромко заметила майтера Мрамор.

Шелк покачал головой:

– Ах, если б все было так просто! Могу, майтера, еще как могу. Но не смею.

Майтера Мрамор помрачнела, приняла привычный, предельно серьезный вид.

– Но сам ты, если не ошибаюсь, узнал об этом только сегодня – примерно в полдень, за игрой в мяч?

– Вот именно, только сегодня. И еще он сказал… понимаешь, сказал, что настал час действовать.

Майтера Мрамор испустила глубокий вздох.

– У меня есть для тебя новость, патера. Боюсь, довольно печальная новость. Но прежде мне очень хотелось бы спросить еще кое о чем и, может быть, в свою очередь кое-что сообщить тебе. Стало быть, с тобой говорил Иносущий?

– Да. Однако я не так уж много знаю о нем даже сейчас. Иносущий – один из шестидесяти трех богов, упомянутых в Писании, но с тех пор, как все это произошло, я не имел возможности заглянуть туда, и вдобавок, насколько мне помнится, сказано там о нем не слишком-то много. Он же поведал мне о ряде вещей, в Писание не вошедших… ну, разве что я о них позабыл, однако обдумать их у меня тоже пока не нашлось времени.

– Пребывая вовне, подобно ему, живя в Круговороте Короткого Солнца, прежде чем сей круговорот был завершен и заселен людьми, мы поклонялись ему. Впрочем, это ты, патера, вне всяких сомнений, знаешь и без меня.

– Нет… нет, увы мне, забыл, – признался Шелк. – Забыл, но теперь припоминаю. То ли десятая книга, то ли двенадцатая, верно?

– В Круговороте Короткого Солнца нас, хем, к участию в жертвоприношениях не допускали, – вздохнула майтера Мрамор и ненадолго умолкла, вчитываясь в старые архивные файлы. – И мантейоны назывались в те времена не мантейонами. Как-то иначе. Эх, отыскать бы… возможно, тогда б я еще что-нибудь вспомнить смогла.

Не понимая, о чем она, Шелк ограничился безмолвным кивком.

– С тех пор многое, многое переменилось, однако о нем издавна говорили, что он бесконечен. Не просто велик, но воистину не знает себе предела. Схожие выражения есть в арифметике… хотя в моем классе до них дело еще не доходило ни разу.

– Да, он показал мне и это.

– Говорят, даже круговорот, сколь он ни огромен, где-то заканчивается, – продолжала майтера Мрамор, – а он – нет. Раздели его поровну меж всеми составляющими круговорота, каждая часть его и тогда останется бесконечной. Не чувствовал ли ты, патера, себя ужасающе крохотным, когда он открыл тебе все это?

Над ответом Шелку пришлось поразмыслить.

– Нет. По-моему, нет. Нет, не чувствовал. Напротив, почувствовал себя… э-э… великим. Огромным, хотя сознавал, что он – тут ты права – неизмеримо огромнее. Представь, майтера, что со мной говорит, вверяет мне какое-либо особое поручение лично Его Высокомудрие Пролокутор. В таком случае я – разумеется, помня, что он намного превосходит меня величием, что мне подобного величия не достичь никогда, – также почувствую себя персоной немалой важности.

Сделав паузу, Шелк вновь глубоко задумался.

– Ну а теперь представь, что Пролокутор неизмеримо велик, – подытожил он.

– Да, понимаю. Сейчас я получила ответ разом на полдюжины вопросов, не дававших мне покоя долгое-долгое время. Благодарю, патера. Что же до моей новости… позволь рассказать, ради чего я просила тебя о встрече.

– Полагаю, новость неутешительна, – с глубоким вздохом рассудил Шелк. – Зная, что судьба мантейона на волоске, чего-то подобного и следовало ожидать.

– Да, с виду – но только с виду, патера, не сомневаюсь – она свидетельствует, что ты уже потерпел поражение. Видишь ли, во время твоей отлучки в палестру явился рослый краснолицый толстяк. Явился и объявил, что выкупил наш мантейон у города… – Голос майтеры Мрамор дрогнул, зазвучал тише. – У Аюнтамьенто, патера. Так он сказал мне, а приехал, чтобы взглянуть на постройки. Я показала ему палестру и мантейон. В киновию и в обитель авгура, разумеется, не пустила, но он осмотрел все снаружи.

– И сказал, что сделка заключена?

Майтера Мрамор кивнула.

– Да, майтера, ты абсолютно права. Новость – скверней не придумаешь.

– Приехал он в пневмоглиссере с наемным пилотом. Машину я видела, пока мы шли из палестры в мантейон, от парадных дверей, и вдоль Солнечной, мимо дворика для игры в мяч. Еще он обмолвился, что разговаривал с тобой перед приездом к нам, но о сделке тебе предпочел не рассказывать. Сказал, от такого, как ты, только и жди беды.

– Возможно, возможно, – неторопливо кивнув, заметил Шелк. – Пожалуй, я выволок бы его из машины и свернул ему шею. По крайней мере, постарался б свернуть, это уж точно.

Майтера Мрамор коснулась его колена:

– И поступил бы негоже, патера. Отправился бы в ямы Аламбреры…

– Что уже не имело бы никакого значения, – закончил за нее Шелк. – Зовут этого толстяка Кровь. Возможно, он тебе представился.

– Возможно, и представился…

Умолкнув, майтера Мрамор принялась просматривать недавние файлы: быстрый поиск в последнее время работал нечасто, от случая к случаю.

– Весьма, весьма необычное имя, – продолжила она. – В народе считается несчастливым. По-моему, у меня в классе не было ни единого мальчика по имени Кровь.

Шелк поднял задумчивый взгляд к своду беседки, вновь почесал скулу.

– Ты о нем слышала, майтера? Я – нет, однако он, должно быть, богат, если разъезжает в собственном пневмоглиссере.

– Кажется, нет… нет, не слышала. Но, патера, если купля-продажа свершилась, что ты тут можешь поделать?

– Не знаю.

Снова поднявшись на ноги, Шелк шагнул за порог. Сочившееся редкими, немногочисленными каплями дождя, сияние солнца, пусть и укрытого тенью более чем наполовину, слепило глаза.

– Рынок вскоре закроется, – заметил он.

– Да, – согласилась майтера Мрамор, остановившись рядом.

Небесные земли, прежде практически неразличимые в вышине, озарились рассветом, выхватившим из темноты далекие, по слухам, зачарованные леса и отдаленные города, якобы населенные призраками, духами, что исподволь, к добру или к худу, правят жизнью обитающих здесь, внизу.

– Он не из заезжих иноземцев, – продолжил Шелк. – По крайней мере, говорит совсем не так, как иноземцы, с которыми мне доводилось встречаться. Разговаривает, будто родился и рос в нашем квартале.

– Да, я и сама отметила, – кивнув, подтвердила майтера Мрамор.

– Ну а способов разбогатеть у наших, местных, по-моему, не так уж много, верно, майтера?

– Не понимаю, к чему ты клонишь.

– Ладно, не важно. Тебе хочется, чтоб я поговорил с этим человеком, Чистиком, в сциллицу, но по сциллицам разговора со мной постоянно дожидается дюжина человек. Как ты думаешь, где я смогу отыскать Чистика нынче вечером?

– Э-э… понятия не имею. А ты вправду сможешь увидеться с ним сегодня, патера? Это же просто чудесно! Возможно, майтера Мята знает, где его искать.

– Смогу, – кивнув, подтвердил Шелк. – Ну а майтера Мята сейчас в мантейоне, дожидается угасания жертвенного огня. Будь добра, пойди расспроси ее, помогая очистить алтарь, и возвращайся ко мне.

При виде их расставания наблюдавшая за обоими из окна киновии майтера Роза удовлетворенно хмыкнула. Опасное, опасное это дело – подобные встречи, как бы майтера с патерой ни обманывали себя самих! Страшно подумать, сколь грязные штучки она способна проделать с ним, не говоря уж о том, что может проделать с ней он! А ведь Непорочная Эхидна, коей претят любые подобные вещи, карает падших слепотой, как покарала ее! Случалось, майтера Роза, преклоняя колени перед образом ее дочери, сама чувствовала себя Эхидной, Матерью Богов, Повелительницей Круговорота…

Рази, о Эхидна! Рази!

Сумрак успел сгуститься настолько, что грохот двери о притолоку пробудил к жизни, возжег тусклый светоч в углу спальни Шелка, комнатушки над кухней, бывшей кладовки, при помощи патеры Щуки освобожденной Шелком от хлама по прибытии в мантейон. (Заставить себя перенести пожитки в большую спальню, принадлежавшую Щуке, а выцветшие портреты родителей старика выбросить либо сжечь вместе с его изветшавшей, слишком короткой и тесной одеждой Шелк так и не смог.) При мутном, неверном свете Шелк сменил ризы на те, что похуже, а воротничок с манжетами, отстегивающиеся, чтобы удобнее (а стало быть, чаще) стирать, снял и спрятал в комод, уложив рядом с единственным сменным комплектом.

Что еще?

Шелк взглянул в зеркало.

Да, еще надо бы чем-то прикрыть неопрятную светло-русую шевелюру. Для этого у него имелась широкополая соломенная шляпа, которой он покрывал голову с утра, латая кровлю новой черепицей, и черная скуфейка с синей каймой (ее патера Щука носил в холода). Поразмыслив, Шелк решил надеть и то и другое: тень полей шляпы прекрасно укроет лицо, но шляпу может сдуть ветром. Скуфейка вполне под нею поместится и тоже хоть как-то прикроет приметные волосы. Интересно… не так же ли чувствуют себя люди вроде этого Чистика? Не так же ли рассуждают перед очередным предприятием?

Майтера Мята назвала майтере Мрамор с полдюжины мест, где можно наткнуться на Чистика, и все они находились в Орилье, в худшей части квартала. Там могут и ограбить, и убить, пусть даже жертва не сопротивляется. Если Кровь не пожелает его видеть…

Шелк, хмыкнув, пожал плечами. Особняк Крови, вне всяких сомнений, следовало искать где-нибудь на Палатине: представить себе человека, разъезжающего в собственном пневмоглиссере, живущим где-то еще, ему если и удавалось, то с очень большим трудом. С наступлением темноты Палатин наверняка будет кишмя кишеть городской стражей – и пешей, и конной, и на боевых пневмоглиссерах. Там небось попросту ногой дверь в дом не вышибешь, как поступают дюжины грабителей в этом квартале каждую ночь. Там такой номер не пройдет ни за что, однако…

Однако что-либо предпринять следовало обязательно, причем немедля, сегодня же, а ничего другого в голову не приходило.

Повертев в руках четки, Шелк спрятал их обратно, в карман, снял с шеи серебряную цепочку и пустотелый крест Паса, благоговейно уложил то и другое перед трехстворчатым переносным святилищем, сунул в небольшой, изрядно потертый пенал, верно служивший ему еще в схоле, пару свернутых вчетверо листов чистой бумаги, а пенал отправил в просторный внутренний карман риз. Что еще? Пожалуй, надо бы чем-то вооружиться, а уж какой-нибудь инструмент потребуется наверняка.

С этими мыслями Шелк спустился вниз, в кухню. Из угла с пахучим мусорным ведерком донесся негромкий шорох. Ну, разумеется, крыса… а он опять, в который уж раз, позабыл наказать Бивню изловить для нужд мантейона змею из тех, что поддаются приручению!

Отворив скрипучую дверь кухни, он вновь вышел в сад. Снаружи почти стемнело, а к тому времени, как он, миновав восемь улиц, дойдет до Орильи, станет совсем темно. Предвечерний дождь прибил пыль, и воздух, не становившийся столь прохладным многие месяцы, очистился, посвежел. Быть может, осень наконец-то соизволила явиться на смену лету?

Отпирая боковую дверь мантейона, Шелк подумал, что должен бы дико устать, однако усталости не чувствовал. В самом ли деле именно это, безоглядное стремление в бой, и требуется от него Иносущему? Если так, его служение – сущая радость!

Жертвенный огонь угас, и мантейон освещало лишь серебристое мерцание Священного Окна да потаенное пламя пузатой лампадки синего стекла меж стоп Эхидны – лампадки майтеры Розы, наполненной каким-то разорительно дорогим благовонным маслом. Приторный аромат разбередил, взбудоражил память.

Хлопнув в ладоши, Шелк зажег немногочисленные исправные светочи и принялся ощупью искать в тени узкий топорик на длинной рукояти, которым колол черепицу и забивал кровельные гвозди. Отыскав инструмент, он опробовал пальцем остроту лезвия, со всем тщанием заточенного только сегодня утром, и сунул рукоять за пояс.

«Нет, – решил он, пройдясь взад-вперед и пару раз присев, – так не годится».

Конечно, в чуланчике палестры имелась ржавая пила, но с укороченной рукоятью топорик станет куда менее удобен в работе, не говоря уж о рукопашной…

Вновь наклонившись, Шелк отыскал меж скамеек веревку, которой крепил к стропилам связку черепицы, чтобы не соскользнула вниз, – тонкий и длинный шнур, свитый из черного конского волоса, старенький, утративший упругость, но все еще прочный. Сбросив ризы с рубашкой, он обмотал шнур вокруг пояса, затянул узлом и продел под несколько витков рукоять топорика, а после, одевшись, вновь вышел в сад.

Залетный бриз, изукрашенный аппетитными ароматами, доносящимися с кухни киновии, живо напомнил, что ему тоже самое время взяться за приготовление ужина. Оставалось одно: пожав плечами, пообещать себе праздничный пир сразу же по возвращении. Помидоры, зазеленевшие на его кустиках, еще не созрели, но ничего – их он нарежет и обжарит с чуточкой масла. Затем тем же горячим маслом можно полить и хлеб, отчего черствый хлеб станет куда как вкуснее и мягче…

Рот тут же наполнился слюной. Еще он выскребет из кофейника гущу, после множества варок утратившую всякий вкус, сам кофейник отчистит до блеска и сварит свежего кофе, а завершит трапезу десертом из яблока с остатками сыра.

«Настоящий пир!» – подумал Шелк и утер рот рукавом, устыдившись собственной прожорливости.

Затворив и аккуратно заперев на замок боковую дверь мантейона, он окинул бдительным взором окна киновии. Если его отлучку заметят майтера Мрамор с майтерой Мятой, это, пожалуй, не страшно, однако майтера Роза без колебаний устроит ему перекрестный допрос с пристрастием.

Дождь унялся, в чем не могло быть ни малейших сомнений: он и шел-то от силы час, хотя крестьянским полям настоятельно требовалось минимум два, а лучше бы три дождливых денька. Поспешая вдоль Солнечной (на сей раз к востоку и, таким образом, прочь от рынка), Шелк поднял взгляд к небесам.

Казалось, тончайшие нити золота, сиявшие там и сям среди мчавшихся по небу туч, потрескивают, подаются под натиском подымающейся кверху кромки черной, как уголь, тени. В следующий же миг нити эти угасли, и небесные земли, парящие в вышине позади длинного солнца, словно сонм призраков, засияли всей своей красотой – дивной прелестью зеркальных озер в окружении лесистых холмов, пестротою полей, великолепием городов. Фонарная улица вывела Шелка к Орилье, где некогда, во времена юности Вирона, начинались воды озера. Вон та полуразрушенная стена, до половины загороженная скопищами лачуг, когда-то была оживленной пристанью, а эти темные громадные строения – портовыми складами… Несомненно, имелись здесь и солильни, и станы для витья канатов, и множество прочих мелких построек, но все они не дожили даже до времен последнего кальда – обветшали, прогнили и в конце концов были распотрошены, растащены на дрова. Сорные травы, разросшиеся над их крылокаменными основаниями, – и те исчахли на корню, а во всех уцелевших подвалах угнездились кабачки да таверны. Вслушиваясь в злобную перебранку, доносившуюся из той, к которой он подошел, Шелк искренне удивлялся: отчего людей тянет в такие места? Какой жизни полсотни, а может, и целая сотня народу предпочитает вот это? Подобные мысли внушали ужас. Остановившись у верхней площадки лестницы, ведущей вниз, он принялся разбираться в рисунке, начертанном мелом на закопченной стене возле входа. Лютого вида птица с распростертыми крыльями… Орел? Нет, к чему тогда шпоры? Бойцовый петух, не иначе… а «Петухом» именуется одно из заведений, таверн, со слов майтеры Мрамор, упомянутых Чистиком в разговоре с майтерой Мятой.

Крутые, растрескавшиеся ступени насквозь провоняли мочой. Сдерживая дыхание, Шелк ощупью (тускло-желтый свет из проема распахнутой двери разглядеть что-либо не помогал) двинулся вниз. Переступив порог, он сразу же шагнул вбок, остановился спиною к стене и обвел взглядом полутемный, грязный подвал. Казалось, его появления никто не заметил.

Таверна оказалась просторнее, чем он ожидал, однако куда беднее обставлена. Там и сям виднелись разнокалиберные сосновые столы, отодвинутые один от другого, но окруженные столь же гетеродоксального толка сиденьями – стульями, табуретами, скамьями, на каковых вольготно расположилось несколько неподвижных, безмолвных гостей. Зловонные свечи нещадно коптили, орошая сдобренным копотью воском некую часть помянутых столов (хотя, скорее, их все без изъятия), а в центре зала свисал с потолка лампион под дырявым, зеленым с оранжевым абажуром, словно бы трепетавший от страха, слушая громкую, визгливую брань собравшихся в круге света. Разглядеть, что происходит, мешали спины зевак, обступивших спорщиков со всех сторон.

– Щель мою вылижи, удоглотка! – визжала какая-то женщина.

– Так ты, милочка, задери подол – может, и вылижет, – посоветовал другой голос, мужской.

Язык говорящего изрядно заплетался от выпитого, однако, судя по пришепетывающей скороговорке, скверное пиво он отполировал охряным порошком, называемым «ржавью».

Зал задрожал от дружного хохота. Кто-то пинком опрокинул стол. Глухому удару вторил звон бьющегося стекла.

– Эй! А ну, ТИ-ХА!

Сквозь толпу быстро, однако без видимой спешки, помахивая старой битой для кегельбана, протолкался рослый, плечистый человек с устрашающими шрамами на лице.

– Ты! Вон отсюдова, ЖИ-ВА!

Толпа зевак расступилась, пропуская к дверям двух женщин с растрепанными волосами, в засаленных платьях.

– А эта что?! – воспротивилась одна из них.

– И эта вон! Обе вон!

Умело ухватив спорщицу за ворот, изуродованный шрамами здоровяк едва ли не с нежностью стукнул ее битой по темечку и сильным толчком отправил к двери.

Один из зевак, шагнув вперед, вскинул ладонь и кивнул в сторону второй из возмутительниц спокойствия, еле-еле державшейся на ногах.

– И эту тоже, – твердо сказал ее заступнику человек с битой.

Заступник перебравшей скандалистки отрицательно покачал головой.

– Эту тоже! И тебя заодно! – прорычал здоровяк, превосходивший противника в росте на целую голову. – Вон отсюдова!

Блеснула сталь, мелькнула в воздухе бита, и Шелку впервые в жизни довелось услышать собственными ушами тошнотворный хруст треснувшей кости. За хрустом немедля последовал негромкий, резкий, вроде щелчка детского кнутика, хлопок иглострела, затем иглострел (видно, тот самый, только что выпустивший заряд) взлетел к потолку, а один из зевак, качнувшись вперед, ничком рухнул на пол.

Шелк без раздумий бросился к упавшему, опустился возле него на колени, взмахнул сложенными вдвое четками и раз, и другой, вычертив в воздухе знак сложения.

– Властью мне данной ныне прощаю и разрешаю тебя, сын мой, от всех грехов. Вспомни же слова Паса…

– Он же не помер, олух! Ты что, авгур? – подал голос здоровяк со шрамами на лице.

Правое плечо его кровоточило: кровь темной струйкой текла из-под засаленной тряпки, которой он изо всех сил зажимал рану.

– Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Всевеликого Паса, во имя Божественной Эхидны, во имя Сциллы-Испепелительницы, во имя…

– Уберите его отсюда! – рявкнул кто-то поблизости.

Кто имелся в виду, убитый или он сам, Шелк понять не сумел. Покойник истекал кровью вовсе не так обильно, как здоровяк: подумаешь, тонкая, невзрачная струйка из ранки в правом виске! Однако в том, что он мертв, сомнений не оставалось. Нараспев читая Прощальную Формулу, покачивая над телом четками, Шелк щупал левой рукой запястье упавшего и пульса не находил.

– Дружки о нем позаботятся, патера. Все с ним будет в порядке.

Двое друзей убитого уже подхватили его за ноги.

– …во имя Могучей Сфинги и всех низших богов.

На низших богах Шелк слегка запнулся. Дальнейшему в Формуле места не было, но что понимают эти люди? Не все ли им равно?

– Еще же прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Иносущего, каких бы зол ни натворил ты, сын мой, при жизни, – добавил он шепотом, прежде чем встать с колен.

К этому времени таверна почти опустела. Оглоушенный кегельной битой застонал, заворочался на полу. Изрядно хмельная женщина опустилась возле него на колени, совсем как Шелк над убитым, но даже на коленях заметно пошатывалась, опиралась ладонью о грязный пол. От иглострела, взлетевшего к потолку, и от ножа, выхваченного пострадавшим, не осталось даже помину.

– «Красного ярлыка» хочешь, патера?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Да ладно: ясное дело, хочешь. Я угощаю. За то, что ты сейчас сделал.

Обмотав плечо тряпкой, здоровяк ловко завязал ее левой рукой и натуго затянул узел при помощи зубов.

– Мне нужно выяснить кое-что важное, – сообщил Шелк, пряча четки в карман, – а посему ответ на вопрос для меня много, много дороже дармовой выпивки. Я ищу человека по имени Чистик. Не мог бы ты сказать, где я могу найти его?

Здоровяк осклабился, причем в усмешке его зазияла крохотной пещеркой брешь на месте пары недостающих зубов.

– Как-как, патера? Чистик? Чистик, Чистик… имя-то, понимаешь, не такое уж редкое! Денег ему задолжал? А может, я и есть Чистик, а?

– Нет, сын мой. Я его, видишь ли, знаю. Вернее сказать, помню, каков он собой. Почти твоего роста, глаза небольшие, тяжелая челюсть, несколько оттопыренные уши… кажется, лет на пять-шесть младше тебя. Регулярно присутствует у нас по сциллицам, на жертвоприношениях.

– Вот оно как…

Сощурившись, здоровяк бросил взгляд во мрак самого темного уголка таверны.

– Ну, так Чистик здесь, патера. А ты вроде бы сказал, что видел, как он ушел?

– Нет, – начал Шелк, – я только…

– Вон он.

С этими словами здоровяк указал в угол, на одинокого гостя за крохотным столиком ненамного больше сиденья стула.

– Благодарю тебя, сын мой, – во весь голос заговорил Шелк, огибая длиннющий грязный стол, преграждавший путь через зал. – Чистик? Я – патера Шелк, авгур из мантейона на Солнечной улице.

– А благодаришь-то за что? – удивился человек по имени Чистик.

– За согласие со мной побеседовать. Ты ведь подал тому человеку знак – рукой махнул или еще как-то. Я этого не заметил, но догадаться нетрудно.

– Присаживайся, патера.

Другого стула возле столика не нашлось, и Шелк уселся на табурет, принесенный от длинного стола.

– Тебя прислал кто-то?

– Майтера Мята, сын мой, – кивнув, подтвердил Шелк. – Но, дабы не вводить тебя в заблуждение, сразу оговорюсь: пришел я не с тем, чтоб оказать любезность ей либо тебе. Майтера весьма помогла мне, объяснив, как тебя отыскать, и к тебе я тоже пришел с просьбой об одолжении. Об исповеди.

– Думаешь, оно мне надо, патера?

В голосе Чистика не чувствовалось ни малейшей насмешки.

– Откуда же мне знать, сын мой? Как полагаешь ты сам?

Казалось, Чистик всерьез призадумался.

– Может, и да, а может, и нет.

Шелк понимающе кивнул, хотя вовсе не был уверен в собственной понятливости. Разговаривать с этим крепким, грубоватым головорезом во мраке, не видя его лица, оказалось не так-то просто.

Здоровяк с перевязанным плечом поставил перед Шелком бокал на удивление тонкой работы.

– Лучшее, что у нас есть, патера, – пояснил он и, пятясь, отошел от стола.

– Благодарю тебя, сын мой.

Развернувшись на табурете, Шелк оглянулся назад. Оглушенного и пьяной женщины под лампионом не оказалось, хотя он и не слышал, как они ушли.

– Майтере Мяте ты нравишься, патера, – заметил Чистик. – Она порой рассказывает о тебе всякое. К примеру, как ты торговку кошачьим мясом разозлил.

– Ты о Склеродерме? – Почувствовав, как щеки обдало жаром, Шелк от души порадовался тому, что Чистик не видит его лица. – Прекрасная женщина – добрая, искренне верующая… а я, боюсь, проявил поспешность, граничащую с бестактностью.

– И она вправду окатила тебя из ведерка?

Шелк удрученно кивнул:

– И что самое странное, после я обнаружил за шиворотом обрезки… как ты выразился, кошачьего мяса. Жутко вонючего.

Чистик негромко рассмеялся. Сердечный, дружеский, его смех неожиданно пришелся Шелку по душе.

– Я поначалу счел это ужасным унижением, – продолжал Шелк. – Случилось все в фельксицу, в день Фельксиопы, и я на коленях благодарил ее за то, что несчастная мать моя не дожила до этого дня и ни о чем не узнает. Думал, видишь ли, что она, прослышав о моем позоре, была бы страшно уязвлена, как и я сам, но теперь-то понимаю: мать разве что посмеялась бы надо мной…

Сделав паузу, он поднес к губам небольшой изящный бокал, стоявший перед ним на столе. Надо же: похоже, бренди, причем неплохой!

– И охотно позволил бы Склеродерме выкрасить меня синькой и проволочь в таком виде из конца в конец Аламеды, только б вернуть к жизни мать, – закончил он.

– А я родной матери не знал никогда. Мне мать заменила майтера Мята, – признался Чистик. – Я ее так и звал, матушкой: она позволяла, если мы оставались одни. Года два, наверное, так перед самим собой притворялся… она тебе не рассказывала?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Впрочем, – добавил он, – майтера Мята вроде бы говорила нечто в подобном роде… но, боюсь, я не уделил ее словам особого внимания.

– А вообще нами, мальчишками, Старик занимался сам. В строгости нас воспитывал и, по-моему, правильно делал. Уж я-то знаю: сколько перевидал тех, кого в детстве баловали…

– Не сомневаюсь.

– Случается, думаю про себя: надо бы, надо бы ножом ее, чтоб и ее, и разговоры ее выкинуть из головы, понимаешь?

Шелк молча кивнул, хотя и сомневался, что крепкий, плечистый малый, сидящий напротив, разглядит кивок.

– По-моему, даже лучше, чем ты. А еще точно знаю, что на самом деле ты ее пальцем не тронешь – или же если и пойдешь на убийство, то не по сей причине. Конечно, я не прожил и половины лет, прожитых патерой Щукой, и не наделен хотя бы десятой долей его мудрости, но это знаю наверняка.

– Хм… а вот я бы не поручился.

Однако Шелк промолчал, не сводя глаз с бледного, расплывчатого пятна – с лица Чистика над столом. На миг ему почудилось, что невидимое, призрачное лицо собеседника вытягивается в длину, будто медвежья или волчья морда.

«Пожалуй, этот человек назван Чистиком не с рождения, – подумал он. – Скорее он выбрал себе имя сам».

С этими мыслями он представил себе майтеру Мяту, ведущую маленького Чистика в класс на цепочке, а после – майтеру Розу, предрекающую майтере Мяте, что Чистик, выросши, явится за ее жизнью… и сделал еще глоток, дабы выкинуть этакие фантазии из головы. Скорее всего, Чистиком его назвала мать: ведь маленькие чистики с озера Лимна не умеют летать, и потому матери нередко называют так сыновей в надежде, что те никогда в жизни их не покинут… однако мать Чистика, очевидно, умерла, когда он был совсем мал.

– Что ж, ладно, однако не здесь же, – решил Чистик, пристукнув по столу кулаком, отчего стол чудом не опрокинулся. – Приду послезавтра, в сциллицу, тогда меня и исповедуешь. Идет?

– Нет, сын мой, – отвечал Шелк, – сделать это необходимо сегодня же.

– Неужто не веришь?..

– Боюсь, я недостаточно определенно выразился, – перебил его Шелк. – Пришел я вовсе не с тем, чтоб исповедовать тебя, хотя, если пожелаешь, с радостью приму твою исповедь и, безусловно, очень обрадую майтеру Мяту, сообщив ей о сем. Однако сегодня вечером ты, Чистик, должен принять исповедь от меня, и как можно скорее. За этим я и искал тебя. Вот только место здесь – тут ты прав – совершенно неподходящее. Надо бы подыскать другое, подальше от лишних ушей.

– Но я… я ж не могу!

– Можешь, сын мой, – негромко, но твердо возразил Шелк. – Можешь и, надеюсь, не откажешь мне в этой просьбе. Тебя ведь учила майтера Мята, а уж она-то должна была объяснить: именем богов отпустить грехи человеку, коему грозит скорая гибель, вправе любой, кто сам не погряз в грехе безвозвратно.

– Если ты, патера, думаешь, что я или вот он, Кошак, решил тебя погубить…

Шелк покачал головой:

– Терпение. Вот переберемся туда, где поменьше лишних ушей, и я все объясню.

– Патера Щука меня однажды исповедовал. Майтера Мята пристала, как с ножом к горлу, я в конце концов и сказал: ладно, пускай. И выложил ему кучу всякого, чего не следовало.

– И сейчас, надо думать, гадаешь, не пересказал ли он чего-то из твоей исповеди мне, – продолжил Шелк, – и думаешь, будто я опасаюсь, как бы ты не прикончил меня, услышав, что я, в свою очередь, рассказал об этом кому-то еще. Нет, Чистик. Патера не сказал мне ни слова даже о самом факте исповеди. Узнал я о ней от майтеры Мрамор, а та – от майтеры Мяты, а уж та – от тебя самого.

Перейти к главному оказалось задачей отнюдь не из легких, и Шелк вновь поднес к губам бокал с бренди.

– Сегодня я совершу или по меньшей мере попробую совершить тяжкое преступление. Возможно – даже скорее всего, – при этом погибну. Разумеется, исповедовать меня могла бы майтера Мрамор или майтера Мята, но мне не хотелось посвящать их в подобные вещи. Затем я услышал от майтеры Мрамор о тебе и сразу же понял: ты подойдешь – лучше некуда. Согласишься ли ты, Чистик, меня исповедовать? Прошу… молю.

Насторожившийся было Чистик несколько успокоился, расслабился и, пусть не сразу, вновь выложил правую руку на стол.

– А ты, патера, за нос меня, часом, не водишь?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Гляди, с такими шутками недалеко и до беды.

– А я вовсе не шучу. Я серьезно.

Чистик, кивнув, поднялся на ноги.

– Тогда ты прав: идем лучше, где поспокойнее. Жаль, жаль, я-то надеялся нынче дельце одно провернуть…

Следуя за ним, Шелк миновал заднюю дверь сумрачного подвала, далее лестница вывела их на простор ночи, загроможденный пирамидами бочек и тюков сена, а после оба, свернув в мощенный утоптанными отбросами проулок, пересекли с полдюжины улиц и подошли к заднему крылечку лачуги вроде заброшенной лавки. Звук их шагов пробудил к жизни неяркий зеленоватый светоч в углу неожиданно длинного помещения, и Шелк сумел разглядеть в полумраке койку со скомканными, изрядно засаленными простынями; ночной горшок; стол, вполне возможно перекочевавший сюда из только что покинутой таверны; пару простых деревянных стульев… и, как ни странно, вполне исправное с виду, работающее стекло, блеснувшее у противоположной стены. Окна по обе стороны от двери на улицу оказались наглухо заколочены, а одно из них украшал дешевый лубочный образ улыбающейся восьмирукой Сциллы, пришпиленный к доскам гвоздиками.

– Здесь ты и живешь? – спросил Шелк.

– Постоянного жилища у меня, патера, нет. Есть уйма берлог, а эта – ближайшая. Присаживайся. Не передумал еще мне исповедоваться?

– Нет, – подтвердил Шелк.

– Тогда придется сначала тебе меня исповедовать, чтоб я не напутал чего. Я-то думал, ты это понимаешь. Ладно… постараюсь ничего не забыть.

– Хорошо, так и сделаем, – кивнув, согласился Шелк.

Чистик немедля, с удивительным для такого дюжего парня проворством, без единого лишнего движения, опустился перед ним на колени.

– Отпусти мне грехи, патера, ибо грешен я перед лицом Паса и прочих богов.

Шелк отвел взгляд в сторону, как можно дальше от грубого, жесткого лица Чистика.

– Поведай мне обо всем, сын мой, и будешь прощен, ибо кладезь его милосердия неисчерпаем, – пробормотал он, как того требовал ритуал, не сводя глаз с улыбающегося лика Сциллы.

– Нынче вечером я убил человека, патера. Ты сам это видел. Звали его Калан. Тригла задумал Кошака продырявить, но тот оглоушил его…

– Битой для игры в кегли, – негромко подсказал Шелк.

– Слово-лилия, патера. Чистейшая правда. Тут-то Калан и полез за иглострелом, но я-то свой держал наготове.

– То есть он намеревался пристрелить Кошака?

– Думаю, да, патера. Он же порой на пару с Триглой работает… вернее сказать, работал.

– Тогда в твоем, Чистик, поступке нет никакого греха.

– Благодарю, патера.

После этого Чистик надолго умолк. Коротая ожидание в безмолвной молитве, Шелк вполуха прислушался к ожесточенной перебранке и грохоту тележных колес, донесшемуся с улицы. Мысли его порхали, что мотыльки, вновь и вновь возвращаясь к спокойным, слегка насмешливым, слегка печальным голосам, услышанным во дворике для игр в тот самый миг, как он потянулся за мячом, до сих пор оттопыривавшим карман, а главное, к бессчетному множеству всевозможных истин, которые стремился преподать ему обладатель этих голосов.

– Еще я ограбил пару дюжин особняков наверху, на Палатине. Вот вспоминаю сколько, – пояснил Чистик. – Про двадцать-то помню наверняка, но, может, и больше. А еще женщину избил. Девчонку по имени…

– Имя мне ни к чему, Чистик. Можно и без него.

– Скверно, словом, избил. Шикарную брошку ей отдал, а она решила еще что-нибудь у меня выманить. Ну, я не сдержался и врезал. Губу ей расквасил. Она в крик. Тогда я ей еще разок приложил, да так, что она на ногах не устояла. Говорит, неделю потом работать не могла. Пожалуй, не стоило ее так, патера.

– Это уж точно, – подтвердил Шелк.

– Вообще, она лучше многих – рослая, в теле, миловидная… понимаешь, о чем я, патера? Потому я ей брошку и подарил. Но когда она вдруг кобениться начала: мало-де…

– Понимаю.

– Хотел еще с ноги добавить. Сдержался, конечно, а кабы добавил, наверное, до смерти бы зашиб. Мужика одного, было дело, пинком прикончил… однако об этом я патере Щуке уже рассказывал.

Шелк, кивнув, с трудом оторвал взгляд от тяжелых башмаков Чистика.

– Если патера отпустил тебе этот грех, рассказывать о нем заново ни к чему, ну а проявив сдержанность, не ударив ногой ту злосчастную девицу, ты, безусловно, заслужил благосклонность богов – особенно Сциллы с сестрами.

Чистик тяжко вздохнул.

– Тогда это, патера, все, что я успел натворить с того, прошлого раза. Подломил пару дюжин особняков да задал трепку Синели. Я б и не тронул ее, патера, если б не понял, что ей на ржавь деньги нужны… ну, наверное, не тронул бы, да.

– Грабить особняки – тоже грех, Чистик, и ты прекрасно сие понимаешь, иначе не рассказал бы мне об ограблениях. Грешно это, а ведь когда ты вламываешься в чужой дом, тебя легко могут убить, и в таком случае ты умрешь, не успев очиститься от греха, вот что самое скверное! Знаешь что: обещай-ка мне подыскать другое, более достойное ремесло. Обещаешь, Чистик? Дашь слово?

– Хорошо, патера. Клянусь, подыщу. Да уже начал подыскивать. Ну, понимаешь: купи дешево, продай с выгодой… как-то вроде того.

Чем он собрался торговать и как товар попадает к его поставщикам, Шелк почел за лучшее не расспрашивать.

– И об избитой тобой девице, Чистик. Говоришь, она ржавью не брезгует? Следует ли из этого, что сия девица не отличается нравственностью?

– Девчонка как девчонка, патера, ничуть не хуже кучи других. У Орхидеи обретается.

Шелк закивал в ответ собственным мыслям.

– У Орхидеи… то есть в заведении известного сорта?

– Что ты, патера, – в одном из лучших! Там ни драк, ни других безобразий не допускают, во всем чистота и порядок… а некоторые из девчонок от Орхидеи даже наверх, на холм, перебрались.

– И тем не менее не стоит тебе, Чистик, ходить по заведениям подобного рода. Ты ведь силен, крепок, и собой недурен, и даже получил некоторое образование, а стало быть, без труда подыщешь вполне достойную девушку, а знакомство с достойной девушкой, вне всяких сомнений, изменит твою жизнь к лучшему.

Коленопреклоненный Чистик слегка встрепенулся, и Шелк почуял, что исповедуемый поднял взгляд на него, хотя сам ни на миг не позволил себе отвести глаз от лубочного образа Сциллы.

– То есть из тех, кто ходит к тебе на исповеди, патера? Нет, знаешь ли, не стоит этим девицам с таким, как я, связываться. Ты сам бы такой сказал: она-де кого получше заслуживает… сказал бы, лохмать ее бабушку, точно сказал бы!

Казалось, в этот миг на плечи Шелка разом легла, навалилась вся глупость, вся несправедливость, вся слепая, бездумная кривда круговорота.

– Поверь мне, Чистик: многим из этих девушек суждено выйти замуж за людей гораздо, гораздо хуже, чем ты, – с глубоким вздохом возразил он. – Ну а во искупление содеянного тобою зла повинен ты до сего же часа завтрашнего дня совершить три благих деяния, три поступка, заслуживающих похвалы. Помнишь ли ты, в чем суть благого деяния?

– Помню, патера. Помню и сделаю все как надо.

– Прекрасно. Что ж, Чистик, во имя всех богов властью мне данной прощаю и разрешаю тебя от всех грехов твоих. Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Всевеликого Паса. Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Эхидны. Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Сциллы…

Сейчас, сейчас настанет время и для…

– А также властью мне данной прощаю и разрешаю тебя от всех грехов твоих во имя Иносущего и всех меньших богов.

Со стороны Чистика возражений не последовало, и Шелк начертал в воздухе над его головой знак сложения.

– Ну а теперь моя очередь. Примешь ли ты, Чистик, мою исповедь, как я принял твою?

Оба поменялись местами.

– Очисти меня от грехов, друг мой, ибо мне грозит смерть – смерть во грехе перед Пасом и иными богами.

Рука Чистика коснулась его плеча.

– Патера, я никогда раньше никого не исповедовал… не перепутать бы чего.

– «Поведай мне обо всем», – подсказал Шелк.

– А, точно. Поведай мне обо всем, патера… сын мой, и будешь прощен, ибо кладезь милосердия Всевеликого Паса неисчерпаем.

– Возможно, сегодня ночью мне, Чистик, придется проникнуть в чужой дом. Надеюсь, до этого не дойдет, но если хозяин не пожелает со мною увидеться либо исполнить волю одного из богов, Иносущего – быть может, ты, Чистик, слышал о таковом, – я постараюсь принудить его к сему.

– И чей же это…

– В разговоре с глазу на глаз я пригрожу ему убийством, если он откажется поступить как угодно богу, но, говоря откровенно, сомневаюсь, что он вообще согласится принять меня.

– Да кто он такой, патера? Кому ты грозить собираешься?

– Чистик, ты куда смотришь, не на меня ли? Так не положено.

– Ладно, теперь смотрю в сторону. Так кто он такой, патера? Чей это дом?

– Об этом тебе, Чистик, знать ни к чему. Будь добр, прости мне сии намерения.

– Боюсь, не смогу, сын мой, – возразил Чистик, очевидно проникшийся духом принятой на себя роли. – Мне нужно знать, кто он такой и чего ради ты затеваешь все это. Возможно, риск вовсе не так серьезен, как тебе кажется, понимаешь? Ну а кому же судить об этом, если не мне?

– Да, тут ты прав, – признал Шелк.

– Теперь-то ясно, отчего ты решил разыскать меня: ведь я смыслю в таких делах лучше кого угодно. Только мне требуются все подробности, и вот почему. Если дело яйца выеденного не стоит, я, тебя выслушав, так скажу: ступай к настоящему авгуру, а обо мне забудь. Дом, понимаешь ли, дому рознь. Что это за дом, где находится, кто в нем хозяин, патера?

– Хозяина зовут Кровь, – ответил Шелк и тут же почувствовал, как напряглись, стиснув его плечо, пальцы Чистика. – Живет он, надо думать, где-то на Палатине… если судить по собственному пневмоглиссеру с наемным пилотом.

Чистик негромко хмыкнул.

– По-моему, человек он опасный, – продолжал Шелк. – Чувствуется в нем что-то этакое…

– Твоя взяла, патера. Грехи я тебе отпущу. Только выкладывай все как есть. Мне нужно знать, что у вас с ним за дела.

– Аюнтамьенто продал этому человеку наш мантейон.

Чистик негромко ахнул.

– Сам понимаешь, прибылей он не приносил никаких. Вообще-то доходы от мантейона должны возмещать затраты на палестру: плата за обучение не покрывает расходов, тем более что большинство родителей с нею надолго запаздывают. Остающегося в идеале должно хватать и на уплату налогов в Хузгадо, но… но наше Окно уже долгое, очень долгое время остается пустым.

– Но у других-то дела, должно быть, обстоят лучше, – предположил Чистик.

– Да, и в некоторых случаях значительно лучше, хотя никто из богов не появлялся в каком-либо из городских Окон уже многие годы.

– Тогда они – то есть тамошние авгуры – могли бы подбросить кое-что и тебе, патера.

Шелк согласно кивнул, вспомнив попрошайнические вылазки в те, состоятельные мантейоны.

– Да, Чистик, они действительно помогали нам время от времени, но, боюсь, Капитул решил положить этому конец. Наш мантейон передали Хузгадо в счет налоговых недоимок, а Аюнтамьенто продал недвижимость этому человеку, Крови. По крайней мере, так выглядит дело на первый взгляд.

– Ну, к часу ростени хошь не хошь, а с кабатчиком расплатись, – дипломатически заметил Чистик.

– Мы нужны людям, Чистик. Всему кварталу нужны. Я надеялся, что ты, может статься… впрочем, не важно. Сегодня ночью я намерен, пусть и вопреки закону, вернуть им наш мантейон – если, конечно, смогу… а ты должен отпустить мне сей грех.

Сидящий на стуле Чистик надолго задумался.

– Вообще-то, патера, у городских властей и дома, и земля на учете, – нарушив молчание, сказал он. – Сходи в Хузгадо, подмажь малость одного из их писарей, он вызовет на стекло номер участка. Я сам не раз так делал. Дежурный писарь назовет и имя покупателя… ну, или того, кто служит ему «ширмой».

– То есть ты предлагаешь убедиться в совершении сделки?

– Точно, патера. Убедись для начала, что ничего не напутал… прежде чем лезть на рожон.

У Шелка словно гора с плеч свалилась.

– Действительно, так и сделаю… если Хузгадо еще открыт.

– Нет, патера, куда там! Они закрываются примерно в тот же час, что и рынок.

Заставить себя продолжить оказалось задачей отнюдь не из легких. Казалось, испуганный разум трепещет, бьется о костяные стены темницы, в которую заключен.

– Тогда делать нечего, придется действовать как задумано. Сегодня же. Впрочем, это, возможно, не тот Кровь, не твой знакомый? Должно быть, такое имя носит великое множество горожан. Мог ли Кровь – тот Кровь, который тебе известен, – купить наш мантейон? Полагаю, он стоит не меньше двадцати тысяч карточек, а то и дороже.

– Десять, – проворчал Чистик. – Десять, от силы двенадцать… только он, скорее всего, получил мантейон, уплатив недоимки. Каков этот Кровь из себя, патера?

– Высокий, грузный. С виду, я бы сказал, сердитый, хотя, возможно, все дело лишь в красноте лица. Что еще? Щеки пухлы… но и скулы под ними, кажется, довольно-таки широки.

– И колец с перстнями куча?

Шелк сдвинул брови, припоминая пухлые, нежные ладони преуспевающего с виду толстяка.

– Да, – подтвердил он. – По крайней мере с полдюжины.

– Пахло от него, не помнишь?

– Ты о неприятном запахе? Нет, определенно нет. Скорее…

– Чем пахло? – досадливо крякнув, уточнил Чистик.

– Понятия не имею, но запах напомнил мне ароматическое масло из лампады у ног Сциллы в нашем мантейоне. Несомненно, ты его тоже помнишь. Густой, приторный, не такой пряный, как аромат ладана.

– Он говорит, это мускусная роза, – сухо заметил Чистик. – А Мускусом зовут одного шпанюка, числящегося у него в подручных.

– То есть это тот самый Кровь, твой знакомый?

– Ага, тот самый. Теперь помолчи минутку, патера. Надо слова припомнить.

Чистик качнулся из стороны в сторону, с жестким, раздражающим скрипом вроде скрежета песчинок на крылокаменных плитах пола почесал массивный подбородок.

– Во искупление задуманного тобой злого дела ты, патера, повинен совершить два или три благих деяния, о которых я тебе расскажу малость позже.

– Слишком уж легкая епитимья, – возразил Шелк.

– Так, патера, давай не будем все до перышка взвешивать: ты же еще не знаешь, что надо будет сделать. Сделаешь, не обманешь?

– Сделаю, Чистик, – смиренно подтвердил Шелк.

– Вот и славно. Главное, не забудь. Ладно, патера, во имя всех богов прощаю и разрешаю тебя от будущего греха. Прощаю во имя Всевеликого Паса. Прощаю во имя Эхидны. Прощаю во имя Сциллы, и Мольпы, и Тартара, и Иеракса, и Фельксиопы, и Фэа, и Сфинги, и всех меньших богов… властью мне данной прощаю и разрешаю тебя от греха.

Шелк начертал в воздухе знак сложения, надеясь, что Чистик также не забудет проделать то же самое над его головой.

Силач неуверенно кашлянул, прочищая горло.

– Ну как? Все правильно вышло?

– Да, – подтвердил Шелк, поднимаясь с колен. – Для мирянина – просто прекрасно.

– Спасибо на добром слове. Теперь насчет Крови. Стало быть, ты задумал подломить его логово, но даже не знаешь, где оно.

Шелк отряхнул с брючин пыль.

– Вот доберусь до Палатина, а там поспрашиваю у встречных. Надеюсь, ты с Кровью не в особой дружбе?

Чистик отрицательно покачал головой.

– На Палатине его искать без толку. Я был у него раз-другой, и тут дело подходит к первому из благих деяний, которые ты мне только что обещал. Во-первых, ты должен позволить мне отвести тебя туда.

– Ну, если тебя не затруднит…

– Э-э, лохмать его… извиняюсь, патера. Ну да, ясное дело, тащиться туда на ночь глядя – удовольствие так себе, однако, если ты вправду собрался к Крови в гости, без меня тебе не обойтись. Без меня ты просто заблудишься, пока искать будешь, или тебя кто-нибудь узнает – вот тогда выйдет совсем скверно. Но прежде всего надо Крови, как говорится, свистнуть: вон, видишь стекло? Может, он и поговорит с тобой, а если пожелает увидеться, даже сам за тобой человека пришлет.

С этими словами Чистик пересек комнату, хлопнул в ладоши, и из глубин стекла поднялось, всплыло бесцветное лицо смотрителя.

– Мне нужен Кровь, – сказал ему Чистик. – Тот ферт, что выстроил себе шикарное логово обок от старой Палюстрийской дороги. Иди сюда, патера, – велел он, оглянувшись на Шелка. – Иди сюда, встань напротив. Меня им видеть не стоит.

Шелк беспрекословно подошел к стеклу. Разговаривать посредством стекол ему уже доводилось (в покоях прелата схолы имелось такое же), однако отнюдь не часто. Внезапно почувствовав, как пересохло во рту, он машинально облизнул губы.

– Кровь не может ответить, сударь, – равнодушно сообщил смотритель. – Не позвать ли кого-либо другого?

– Мускуса разве что, – решил Шелк, вспомнив упомянутое Чистиком имя.

– В таком случае, сударь, придется пару минут подождать.

– Я подожду, – согласился Шелк.

Стекло померкло, подернулось матовой серой пеленой. Под колени легонько ткнулось сиденье придвинутого Чистиком стула.

– Не желаешь присесть, патера?

– Спасибо, – опустившись на стул, пробормотал Шелк.

– По-моему, спрашивать Мускуса не слишком умно… но ладно. Может, тебе и виднее. Может, ты знаешь, что делаешь.

Шелк, не сводя глаз со стекла, отрицательно покачал головой.

– Ты сказал, он числится у Крови в подручных, и это все, что мне о нем известно.

– Не говори ему, что ты со мной, ладно?

– Ладно.

На этом Чистик умолк. В комнате воцарилось молчание.

«Безмолвие, – подумалось Шелку. – Все равно что безмолвие Окон – судьбоносное, затяжное молчание самих богов».

Действительно, стекло Чистика – как, впрочем, все стекла на свете – очень напоминало Окно, только размер много меньше. Впрочем, что в этом странного? И стекла, и Окна – чудесные творения эпохи Короткого Солнца. Как там говорила о них майтера Мрамор?

Впрочем, и сама майтера, и бессчетные, до поры дремлющие в бездействии солдаты, показанные ему Иносущим, и все подобные им особы, все хемы, прямо ли, косвенно являют собой чудеса непостижимо гениального, вдохновенного Круговорота Короткого Солнца и со временем (вполне вероятно, довольно скоро) исчезнут, уйдут из жизни все до одного. Детей их женщины зачинают все реже и реже, а уж в случае майтеры о детях не приходится и…

Встряхнув плечами, Шелк со всей суровостью напомнил себе, что майтера Мрамор, весьма вероятно, надолго переживет его, что он может погибнуть еще до ростени, если только не сдастся, не пренебрежет наказами Иносущего.

Тут в стекле снова возникло лицо смотрителя.

– Не угодно ли сударю выслушать некоторые рекомендации в ожидании ответа?

– Нет, благодарю тебя.

– Я мог бы слегка, самую чуточку подправить твой нос, сударь, и кое-что сделать касательно куафюры. Уверен, ты сочтешь это весьма интересным.

– Нет, – негромко, словно обращаясь не столько к смотрителю, сколько к себе самому, повторил Шелк. – Мне необходимо подумать.

Серое лицо смотрителя вмиг потемнело. Казалось, пластина стекла исчезла, и Шелк в ужасе поспешил отвести взгляд от глаз собеседника, сверкнувших огнем под копной черных, маслянисто блестящих кудрей.

Подобно пловцу, вынырнувшему из волн и обнаружившему перед глазами нечто неожиданное – к примеру, летнее солнце, облако либо вершину дерева, – Шелк обнаружил, что взгляд его устремлен прямо на лихорадочно-алые, полные, нежные, словно девичьи, губы Мускуса.

Дабы приглушить страх, он велел себе подождать, пока Мускус не подаст голос, однако Мускус молчал, и тогда Шелк, кое-как собравшись с духом, заговорил сам:

– Меня зовут патера Шелк, сын мой.

Тут подбородок его задрожал так, что, прежде чем продолжать, пришлось изо всех сил стиснуть зубы.

– Мой мантейон на Солнечной улице… вернее сказать, мантейон сей уже не мой. По данному поводу мне и необходимо повидаться с Кровью.

Миловидный мальчишка в стекле безмолвствовал и даже не подавал виду, что слушает. Опасаясь вновь напороться на его пламенный, шальной, немигающий взгляд, Шелк оглядел комнату за спиною мальчишки. Краешек гобелена, угол картины, уставленный бутылками стол, пара украшенных тонкой, изящной инкрустацией кресел с мягкими спинками темно-алого бархата и ножками в тон…

– Кровь приобрел наш мантейон в собственность, – пояснил он одному из этих кресел. – Точнее сказать, очевидно, погасил недоимки, после чего ему и передали право собственности. На ребятишках это скажется – хуже некуда. Естественно, и нас очень огорчит, но ребятишек – особенно… если только дело не удастся решить полюбовно. У меня есть несколько предложений, и я хотел бы…

У края стекла возник подошедший к Мускусу штурмовик в серебристых конфликт-латах. Обнаружив, что Мускус едва достает макушкой ему до плеча, Шелк слегка опешил.

– Еще компания у ворот, – доложил штурмовик.

– Уверен, – зачастил Шелк, – ради твоего же блага… то есть ради блага Крови, еще вовсе не поздно достичь какого-нибудь компромисса. Понимаешь, один из богов…

Миловидный мальчишка в стекле рассмеялся, щелкнул пальцами, и стекло потемнело.

IV

С ночной стороны

За город они выбрались довольно поздно. Небесные земли за черной полосой тени сделались столь отчетливыми, яркими, какими Шелк (обыкновенно ложившийся рано, а просыпавшийся с ростенью) их, пожалуй, не видывал никогда. В их дивной красоте тонули все мысли, и Шелк глядел, любовался ими под цокот копыт, позабыв обо всем на свете. Вон безымянные горы, до краев заполняющие необъятными черными тенями нетронутые, неприступные долины… а вон саванна, и степь, и прибрежная равнина, окаймляющая воды озера, наверняка куда глубже, обширнее озера Лимна… и все это высилось куполом в сумрачном небе ночи, залитое сиянием солнца.

Ведя его за собою грязными, не на шутку опасными улочками Орильи, Чистик заметил:

– Ох и чудные же вещи, патера, порой происходят на ночной стороне! Ты о них, надо думать, понятия не имеешь, но уж поверь: слово-лилия.

– Имею, и еще как, – заверил его Шелк. – Не забудь, мне многие исповедуются, а на исповедях чего только не услышишь. По крайней мере, мне довелось выслушать несколько крайне, крайне странных историй, хотя пересказать их я, разумеется, не могу. Но ты-то, должно быть, видел подобные вещи воочию, а воочию они, наверное, еще удивительнее.

– Да я это только к тому, – продолжал Чистик, – что ни разу еще не слыхал ни о чем хоть немного чуднее сегодняшней твоей затеи. И сам ничего чуднее еще не видывал.

Шелк испустил тяжкий вздох.

– Могу я кое-что сказать как авгур? Я понимаю, это оскорбит великое множество народу, а оскорблять тебя мне, Милостивая Наша Фэа тому свидетельница, совершенно не хочется, но… но раз-то в жизни могу я дать себе волю?

– Если речь о том, чего тебе не хотелось бы говорить на людях… я, наверное, лучше бы воздержался.

– Напротив, – возможно, чересчур горячо объявил Шелк, – жаль, я не могу высказать этого всему городу!

– Потише, патера, а то, не ровен час, тебя вправду весь город услышит.

– Помнишь, я говорил, что со мной разговаривал бог?

Чистик кивнул.

– Вот мы с тобой шли, а я только об этом и думал. Положа руку на сердце, думать о чем-то еще сейчас трудновато. Например, прежде чем говорить с этим… с этим злосчастным Мускусом… ну да, прежде, наверное, следовало бы дважды обдумать все, что я хочу сказать, а я вовсе об этом не думал – ну, разве что так, мимоходом. Думал я большей частью об Иносущем, причем даже не о его словах, а… а вспоминал, каково было слушать его, сознавать, что он здесь, со мной!

– Ты прекрасно справился, патера, – возразил Чистик, к немалому удивлению Шелка, положив руку на его плечо. – Все сделал как надо.

– Не соглашусь, однако и спорить с тобою сейчас не стану. Я вот что хотел сказать: на самом деле в моей затее – и даже в твоей, Чистик, помощи с оной – нет совершенно ничего странного. Вот скажи: солнце когда-нибудь угасает? Гаснет совсем, как задутая тобой либо мною лампада?

– Не знаю, патера. Сроду над этим не думал. А оно гаснет?

Однако Шелк лишь молча шагал рядом вдоль грязной, топкой после дождя улочки, стараясь не отставать от Чистика ни на шаг.

– Я так думаю, нет. Кабы гасло, отсюда, с темной стороны, небесных земель было бы не видать.

– Вот точно так же, Чистик, обстоят дела и с богами. Они говорят с нами постоянно, все время, как солнце все время светит. Просто когда темная туча, называемая нами тенью, заслоняет от нас свет солнца, люди говорят: настала ночь, или, как ты, поминают темную сторону, хотя с этим выражением я лично до переезда на Солнечную не сталкивался.

– А оно на самом деле означает не ночь… не совсем ночь, патера. Значит оно… как бы сказать… вот гляди: есть у нас дневная жизнь, так? Обыкновенная, и дела в ней ведут как обычно. А есть другая жизнь, жизнь наоборот. Вот про нее-то, когда все дела ведутся втемную, с ночной стороны тени, и говорят: «темная сторона». Или «ночная».

– С ночной стороны тени мы живем всего половину дня, – возразил Шелк, – а вот с ночной стороны преграды, отделяющей нас от богов, пребываем почти постоянно, на протяжении всей жизни. На самом же деле так не годится. Так жить нельзя. Пойми: в том, что я сумел углядеть тоненький лучик света, нет, нет ничего удивительного! Напротив, подобное должно считаться самой обычной вещью во всем круговороте.

Вопреки ожиданиям, Чистик не рассмеялся, чем изрядно удивил и обрадовал Шелка.

На окраине они наняли у какого-то из знакомцев Чистика пару ослов: рослого, серого – для Чистика и черного, более скромных статей – для Шелка.

– Мне же его еще назад вести, – объяснил Чистик. – Предупреждаю заранее: тебе я его не оставлю.

Шелк понимающе кивнул.

– Тебя ведь, патера, как я и говорил, непременно прихватят. Нет, с Кровью ты, может, и поговоришь, но уже после. После того, как попадешься. Не нравится мне такой расклад, но по-другому не выйдет, а значит, тебе на обратном пути осел уже ни к чему, и расставаться с залогом, оставленным за него хозяину, я не намерен: на рынке за этакие деньжищи двух ослов ничуть не хуже этого можно купить.

– Я понимаю, – заверил его Шелк.

И вот теперь, в то время как ослы рысцою несли обоих вдоль узкой, практически неразличимой (по крайней мере, для Шелка) тропы, Шелк, то и дело цепляя коварную каменистую почву носками единственных приличных ботинок, вспомнил слова Чистика и не на шутку встревожился.

– Еще в городе, нанимая нам этих ослов, ты сказал, что Кровь неизбежно изловит меня, – заговорил он, оторвав взгляд от небесных земель. – Как он, по-твоему, обойдется со мной, если вправду изловит?

Чистик оглянулся назад. В тени густых зарослей лицо его казалось расплывчатым бледным пятном.

– Не знаю, патера, однако прием тебе не понравится, это уж точно.

– Может быть, и не знаешь, но догадаться сумеешь куда вернее, чем я, – возразил Шелк. – Ты ведь знаком с Кровью лучше, бывал в его доме и наверняка знаком с полудюжиной человек, хорошо его знающих. И дела некие с ним вел.

– Не то чтоб вел, патера… пробовал.

– Ладно, пусть только пробовал, но все равно, надо думать, успел понять, что он за человек. Решится ли он прикончить меня, вломившегося в его дом, да еще с угрозами? Я ведь всерьез намерен пригрозить ему убийством, если он не вернет наш мантейон Капитулу… ну, разумеется, при условии, что дело дойдет до этого.

– Надеюсь, нет, патера.

Из глубин памяти незваным, непрошеным всплыло лицо Мускуса, во всем совершенное и в то же время порочное, точно лик демона.

– Я вот о чем думал, – пробормотал Шелк так тихо, что сам удивился, оказавшись услышанным. – Не стоит ли покончить с собой, если попадусь? Если попадусь… хотя все же надеюсь и всеми силами постараюсь не попасться. Конечно, самоубийство – серьезный грех, однако…

Чистик, ехавший примерно в чейне впереди, задумчиво хмыкнул:

– Покончить с собой, патера? А что, неплохая идея. На всякий случай держи в уме. Ты Крови меня не выдашь?

– Я же поклялся, – напомнил ему Шелк, – и не нарушу той клятвы до самой смерти.

– Вот и ладно, – подытожил Чистик и вновь повернулся вперед, напрягся всем телом, сощурился, вглядываясь во мрак.

Очевидно, упоминание о самоубийстве особого впечатления на Чистика не произвело, и поначалу сей факт не на шутку возмутил Шелка, однако он тут же одумался, понял: да, Чистик совершенно прав. Как можно служить хоть кому-нибудь из богов, если ты настроен при первых же серьезных трудностях сдаться, отказаться от его поручения? Верно, верно Чистик над ним посмеялся: ведь он, Шелк, повел себя подобно мальчишке, бегущему завоевывать весь круговорот с деревянным мечом… как поступал в действительности не столь уж много лет тому назад.

С другой стороны, Чистику-то что? Чистику вовсе не трудно сохранять спокойствие, потешаясь над его страхами. Чистик, вне всяких сомнений, вламывавшийся в дюжины подобных загородных вилл, не собирается ни вламываться в этот дом, ни даже хоть чем-либо помогать ему… однако сетовать на сие, пожалуй, грешно: позиция Чистика, как ни крути, со всех сторон безупречна.

– Торжественной клятвы перед лицом всех богов я не нарушу вовеки, – объявил Шелк вслух. – Кроме того, если Кровь, прознав о тебе, велит покончить с тобой – впечатления человека, расправляющегося с людьми лично, он не производит, – кто же тогда поможет мне спастись из его лап?

Чистик, откашлявшись, сплюнул. В безветренном, душном безмолвии леса и кашель, и плевок показались Шелку противоестественно громкими.

– Ну нет, патера, и думать забудь. Помогать тебе я, лохмать его, не стану ни в чем. Ты ведь для богов трудишься, правильно? Вот пусть они тебя и вытаскивают.

– Станешь, Чистик. Станешь, – едва ли не шепотом возразил Шелк, изрядно опечаленный пониманием собственной правоты.

– С чего бы вдруг?

– Так ведь тебе неоткуда знать наверняка, что я в конце концов не проговорюсь. Я, разумеется, ни слова о тебе не скажу, но ты ж мне не доверяешь… а если и доверяешь, то не настолько.

На это Чистик только фыркнул.

– Ну а поскольку ты куда лучше, чем хочешь казаться, то, зная, что я – нет, не то чтоб я лично, а просто авгур, ставший тебе, пусть даже на одну ночь, товарищем, – нуждается в помощи, вне всяких сомнений, изведешься, изгложешь себя самого, отрекайся от этого хоть сотню, хоть три сотни раз. А посему в конце концов и, скорее всего, без долгих раздумий поможешь мне, если сумеешь. Я в этом уверен твердо, и в силу данной причины постараюсь, чтоб Кровь о тебе не узнал.

– Может, я и смоюсь на время куда подальше, но это все. Отправлюсь, скажем, в Палюстрию на годик-другой, подожду, а там Кровь либо сгинет с концами, либо забудет обо мне. Люди не таковы, как ты полагаешь, патера. Учился ты, спору нет, долго, но многого, ох как многого в жизни не знаешь.

«И это по большому счету сущая правда, – мысленно признал Шелк. – В силу неких непостижимых причин боги ввергли нас, био, в этот круговорот ни аза в нем не смыслящими, и если им вздумается подождать, пока мы не станем настолько мудры, чтоб действовать без ошибок, ждать придется целую вечность».

Внезапно Шелк с небывалой, неожиданной для него самого остротой пожалел, что не может ждать бесконечно, как некоторые. Однако в собственной правоте насчет Чистика он нисколько не сомневался, а вот Чистик насчет себя самого ошибался, и еще как. Чистик до сих пор заглядывал по старой памяти в мантейон, навестить крохотную майтеру Мяту, и тот же Чистик только сегодня вечером убил человека (нешуточное дело даже для преступника, поскольку у убитого, несомненно, остались друзья), так как тот собирался пристрелить здоровяка по имени Кошак… Нет, может быть, Чистик – грабитель, вор и даже убийца, но настоящего таланта к душегубству, врожденной склонности к сеянью зла в нем нет. Скорее всего, врожденной склонностью к злодеяниям не обладает и Кровь. Но человека, наделенного ей в полной мере, Шелк совсем недавно видел в стекле Крови и в эту минуту дал себе слово никогда более не принимать ее за простую бесчестность либо безрассудную ярость.

– Зато я знаю тебя, Чистик, – негромко продолжил он, заерзав в напрасной надежде поудобнее расположиться в грубом, жестком седле. – Возможно, я, как ты и говоришь, излишне доверчив к людям в целом, но на твой счет абсолютно прав. Решив, что я не обойдусь без помощи, ты придешь, непременно придешь мне на выручку.

Чистик резко, раздраженно вскинул ладонь, хотя во мраке сей жест оказался почти незаметен.

– Так, теперь тихо, патера. Мы уже рядом.

Если прежде они и ехали настоящей дорогой, то теперь свернули с нее. Ослы, безошибочно нащупывая путь чуткими, зрячими копытами, двинулись кверху, по каменистому склону холма, время от времени неизбежно попадая в полосы жутковатого сияния небесной тверди. На вершине Чистик, осадив осла, спешился. То же самое сделал и Шелк. Нежнейший из ночных бризов тайком, воровски крался вдаль, в темноту, унося с собой аромат карликового дуба пополам с шелковичными ягодами, иссохших, рассыпающихся в прах трав и папоротников, запах прошмыгнувшей мимо лисицы, а главное, самой сути, самого естества ночи. Ослы задрали длинные морды, ловя ветерок ноздрями, а Шелк, точно веером, замахал перед собою широкополой соломенной шляпой.

– Видишь огни, патера? – спросил Чистик, указав в сторону неяркого золотистого зарева за верхушками деревьев. – Вот это берлога Крови и есть. Мы ее сзади, кругом обошли, понимаешь? Как только свернули с проезжей дороги, сразу в обход и двинулись. С другой стороны большие ворота из стальных прутьев и травяная дорожка для пневмоглиссеров, подъезжающих к парадному крыльцу. А черную, вроде как волнистую линию между нами и домом заметил?

Шелк пригляделся, сощурился, но никакой черной линии разглядеть не сумел.

– Это каменная стена высотой примерно вон с то небольшое дерево. Поверху громадными шипами утыкана, но я бы сказал, они там скорее для красоты. Возможно, если сумеешь накинуть на один из шипов веревку, сможешь взобраться на стену. Пробовал ли кто такой номер проделать, мне неизвестно, только у Крови охрана там есть, понимаешь? Стражники, талос большущий – их я видел сам, и, может быть, это еще не все. За остальное не поручусь. Ты, патера, такими вещами когда-нибудь занимался?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Так я и думал. Ладно. По-моему, выйдет из всего этого вот что. Попробуешь ты перебраться за стену – по веревке ли или еще как, только дело не выгорит. Не выгорит, и незадолго до ростени отправишься ты назад, в город, чувствуя себя гаже дерьма в сточной канаве и думая, будто я хохочу над тобой, надрывая живот. Однако я хохотать не буду. Наоборот, жертвоприношение закажу, потому как ты вернулся назад живым, ясно? Черного агнца Тартару в дар поднесу, слышишь? Самого тучного, какой только найдется на рынке, в твоем мантейоне, не далее как послезавтра, словом ручаюсь.

Сделав паузу, Чистик перевел дух.

– А когда с жертвоприношением будет покончено, возьму с тебя клятву никогда больше не затевать таких глупостей. С чего, с чего ты решил, будто сумеешь вытянуть из Крови обещание вернуть тебе мантейон? Ведь не сумеешь же. С чего взял, что он исполнит обещанное? Ведь не исполнит же, патера, даже ради всех богов, сколько ни есть их в Майнфрейме. Но я с тебя, патера, клятву возьму, чего бы это ни стоило, вот увидишь. Возьму и буду знать: ты ее сдержишь. Ты не из тех, кто слово свое нарушает.

– Ты слишком уж добр ко мне, Чистик, – слегка смутившись, возразил Шелк. – Таких похвал я не заслуживаю.

– Если б я вправду желал тебе добра, патера, так не стал бы нанимать этих ослов. Повел бы тебя сюда пешим ходом, чтоб ты как следует вымотался да бросил эту затею поскорей, не затягивая.

Внезапно встревожившись, Чистик умолк, запустил пятерню в волосы.

– Только, если ты таки проберешься внутрь, усталому там делать нечего. Измотавшись, в нашем ремесле за работу браться нельзя. Идешь на дело – будь спокоен и полон сил. Только, видишь ли, я таких дел провернул самое меньшее сотню, однако эту берлогу подламывать не взялся бы даже за тысячу голдяков. Счастливо оставаться, патера. Да улыбнется тебе Фэа.

– Постой. Подожди, – взмолился Шелк, ухватив его за рукав. – Разве ты не бывал в этом доме? Ты же говорил, доводилось…

– Доводилось, патера. Заглядывал пару раз. По делам. И что там да как, толком сказать не могу.

– Ты говорил, что меня наверняка сцапают. Признаю: да, это вполне вероятно. Тем не менее я попадаться не собираюсь, а если попадусь, подведу Иносущего – бога, доверившего мне важное дело, – так же верно, как подвел бы его, ничего сегодня не предприняв, понимаешь? Скажи, Чистик, разве ты сам ни разу не попадался? Ведь попадался же наверняка.

Чистик неохотно кивнул:

– Попадался разок, патера. Совсем еще мелким. Застукал меня один и такую мне задал трепку… Клянусь любимой хавроньей Фэа: думал, насмерть забьет. Нет, отвел душу да пинком на улицу вышвырнул, а случилось это прямо в нашем квартале. Хочешь, могу даже дом тот при случае показать, – закончил он и потянул рукав на себя, однако Шелк рукава не выпустил.

– Как же тебя поймали, Чистик? В чем именно ты ошибся? Будь добр, расскажи, чтоб я не совершил той же ошибки.

– Ты ее уже совершил, патера, – ответил Чистик, виновато потупившись. – Вот, погляди. Подломил я пару домов, раздухарился, возомнил о себе, решил, будто меня никому уже не поймать. Имелся у меня кое-кто на подхвате, понимаешь? Так я их разогнал, объявил себя мастером нашего ремесла, загордился: как же, теперь-то самому Тартару впору передо мной шляпу снимать… и позабыл, что нашу шпанскую работу с оглядкой работать нужно. Каждую мелочь примечать.

На этом Чистик умолк.

– И какую же мелочь ты проглядел? – спросил Шелк.

– Долг, патера, – хмыкнул Чистик. – Только Крови это никак не касается, а потому и тебя волновать не должно.

– Все равно расскажи, – велел Шелк, по-прежнему не отпуская его рукава.

– Видишь ли, патера, тот малый, хозяин дома, шикарно в жизни устроился. Обувку чистил в заведении «У Горностая». Знаешь такое? Поужинать – в голдяк встанет, а то и в два. Расчет в перворазрядных заведениях вроде этого обычно по сциллицам, так как вечера сфингиц для них время самое бойкое, понимаешь? Вот я и рассудил: получит он причитающееся, опрокинет пару стакашек и завалится дрыхнуть, что твой солдат, ну а дальше… Дальше – главное, бабы его не всполошить, то есть жены не разбудить, патера, не то она всю метлу об муженька измочалит, а с тюфяка его подымет. Главное, тихо, и все по-моему выйдет. Одна беда: не знал я, что задолжал он им, понимаешь? Задолжал Горностаю, недельное жалованье с него удержали, и оказался он трезвым как стеклышко… ну, почти. И принял меня по полной. Задал мне трепку… и, надо сказать, поделом.

Шелк понимающе кивнул.

– И ты, патера, сейчас делаешь то же самое. Хватки шпанской у тебя нет. Кто в доме, что там, внутри, с комнатами, что с окнами, тебе неизвестно. Идешь на дело без единого козыря на руках.

– Но ведь ты, безусловно, можешь хоть что-нибудь рассказать, – заметил Шелк.

Чистик поправил увесистую полусаблю на поясе.

– Сам дом – основательный, каменный. По бокам крылья. В каждом по три этажа, главная часть двухэтажная. Если войти с парадного, как я, попадаешь в громадный приемный зал, а дальше меня не пустили. Тот тип, что рассказывал мне про этажи, говорил, будто внизу капитальный подвал, а под ним еще один. Стражников куча. Одного из них ты в моем стекле видел. И еще талос, лохмать его… прошу прощения, патера. Хотя обо всем этом я уже говорил.

– А не знаешь ли ты хоть примерно, где этот Кровь спит по ночам?

Чистик отрицательно покачал головой. Во мраке его жест оказался почти незаметен.

– Только ночью, на темной-то стороне, он не спит ни часа, как и все шпанюки, понимаешь, патера? Дела на ногах держат до самой ростени. Ну, люди приходят поговорить, вот как я, – пояснил он, то ли разглядев, то ли почуяв отразившееся на лице Шелка непонимание, – или подручные являются на поклон, докладывают, кто чем занят.

– Теперь понимаю.

Чистик, взяв под уздцы меньшего, черного ослика, взгромоздился на собственного.

– До ростени у тебя часа четыре, патера. Ну, может, пять. После придется возвращаться назад. Я бы на твоем месте поутру возле стены не торчал: поверху стражник расхаживать может, так часто делают.

– Ладно, – вновь кивнул Шелк, вспомнив, что до стены еще нужно добраться. – Еще раз спасибо тебе. Что б ты ни думал, я тебя не выдам… и постараюсь не попасться по мере возможности.

Провожая уезжавшего Чистика взглядом, Шелк внезапно задумался, каким он был в детстве, какие слова смогла подобрать для него, малыша, майтера Мята, чем сумела пронять того, прежнего Чистика до глубины души. Ведь Чистик при всем своем угрожающем виде, при всех воровских словечках веровал, и вера его, не в пример вере многих, на первый взгляд куда более добропорядочных горожан, являла собою отнюдь не обычное суеверие. Нет, образ улыбающейся Сциллы появился на стене той сумрачной, голой комнаты совсем не случайно, не просто так, и сообщил Шелку гораздо, гораздо больше, чем собственное стекло: дух Чистика незримо склонялся перед богиней в искреннем благоговении.

Воодушевленный этими мыслями, Шелк тоже преклонил колени, хотя острые мелкие кремешки на вершине холма больно впились в кожу. Да, Иносущий предупреждал, что помощи он не получит, но и не запрещал просить помощи у прочих богов – к примеру, у мрачного Тартара, покровителя всех преступающих рамки закона.

– Черный агнец, о милостивый Тартар, достанется тебе одному, как только я смогу приобрести нового, – посулил он. – Будь добр, не оставь меня без заботы на пути служения меньшему божеству.

Однако Кровь, по словам Чистика, не гнушающийся торговлей ржавью, и женщинами, и даже контрабандой, тоже орудует вне рамок закона. Что, если Тартар отнесется к нему благосклоннее?

Вздохнув, Шелк поднялся, отряхнул пыль со штанин самых старых из имевшихся у него брюк и ощупью, осторожно ступая по каменистому склону, двинулся вниз. Как сложится, так и сложится, а выбора у него нет: вперед, и только вперед, хоть с помощью темного бога, хоть без. Быть может, его сторону примет Двояковидящий Пас или Сцилла-Испепелительница, богиня куда влиятельнее брата… ясное дело, разве Сцилле угодно, чтоб город, чтущий ее столь высоко, потерял мантейон?

Ободренный, Шелк продолжил спуск. Вскоре золотистые отсветы огней в доме Крови скрылись из виду за кронами деревьев, а вместе с ними исчез и легкий ветерок. У подножия холма воздух вновь сделался жарким, удушливым, спертым, перезревшим за лето, затянувшееся сверх всяких разумных пределов.

А может, и нет…

Нащупывая дорогу сквозь густые заросли, на каждом шагу хрустя палой листвой, потрескивая сухими ветками, Шелк вдруг сообразил: выдайся нынешний год нормальным, сейчас этот лес укрывали бы глубокие снега, и что б тогда вышло из его затеи? Ничего путного. Неужели все это знойное, засушливое, казавшееся нескончаемым лето в действительности продлено до конца осени ради него одного?

Мысль эта заставила замереть на месте, не завершив очередного шага. Неужели вся эта жара, весь пролитый людьми пот ниспосланы ему в помощь? И ежедневные страдания майтеры Мрамор, и красная, воспаленная сыпь на лицах детишек, и гибнущие посевы, и пересыхающие ручьи – все это из-за него?

Едва подумав о пересохших ручьях, Шелк едва не свалился в русло одного из них и только благодаря везению сумел ухватиться за сук, невидимый в темноте. Осторожно спустившись с неровного берега, он опустился на колени, ощупал сглаженные течением камни в поисках воды, однако воды не нашел. Возможно, выше либо ниже, в самых глубоких местах, еще остались какие-то лужицы, но в этом месте ручей иссяк подчистую, до капли.

Склонив голову набок, Шелк прислушался: не журчит, не звенит ли где ток быстрой воды меж камней? Нет, знакомой мелодии ручейка он не расслышал. Едва отзвучал донесшийся издали резкий, пронзительный крик козодоя, над головой его вновь сомкнулась лесная тишь. Казалось, иссушенные жаждой деревья в терпеливом молчании дремлют, ждут лучших времен.

Лес этот, по словам одного из наставников в схоле, посадили во времена кальда, чтоб его водосбор питал городские колодцы, и, хотя ныне Аюнтамьенто позволял богатеям строиться в его границах, оставался по-прежнему просторным, тянулся в сторону Палюстрии на добрых полсотни лиг. Если его ручьи высохли, долго ли еще суждено жить Вирону? Не потребуется ли, пусть хотя бы на время, возвести новый город у берега озера?

Тоскуя по свету не меньше, чем по воде, Шелк выбрался на противоположный берег и спустя еще сотню шагов увидел за частоколом голых, тесно прижавшихся друг к дружке деревьев долгожданные отсветы небесной тверди на тесаном, до блеска отполированном камне.

Чем ближе, тем выше, массивней казалась окружавшая виллу Крови стена. Чистик оценивал ее высоту кубитов в десять или около, однако Шелк, остановившись у ее подножия и подняв взгляд к тусклым, неверным отблескам небосвода на остриях зловещих стальных шипов, счел сию оценку сверх меры заниженной. Несколько обескураженный, он размотал тонкую веревку из конского волоса, обвязанную вокруг пояса, заткнул рукоять топорика за ремень, соорудил на конце веревки скользящую петлю, как советовал Чистик, и метнул ее вверх, к венчавшим стену шипам.

На миг, показавшийся Шелку целой минутой, не меньше, веревка повисла над его головой, словно чудесное знамение, угольно-черная на фоне сияющих небесных земель, терявшаяся в непроглядной, черной, как сажа, тьме, пересекая бескрайнюю полосу тени… но в следующее же мгновение безжизненно упала к его ногам.

Шелк, закусив губу, собрал ее, расправил и снова швырнул петлю кверху. Из глубин памяти неожиданно, сами собой, всплыли последние слова умиравшего конюха, которому он приносил искупление грехов перед богами с неделю тому назад, – слова, подводившие итог пятидесяти годам тяжелого труда: «Я старался, патера… старался». Следом вспомнился Шелку и изнурительный зной спальни в четырех пролетах от земли, рваные, вылинявшие лошадиные попоны на кровати, глиняный кувшин с водой и краюха черствого хлеба (вне всяких сомнений, припасенная неким состоятельным человеком для своего скакуна), оказавшаяся не по зубам ослабшему, умиравшему конюху…

Еще попытка. Неопрятный, любительский набросок жены, оставившей конюха, видя, что тот больше не в силах прокормить ее и детей…

Ладно. Еще один, последний бросок, а после он вернется в старенькую обитель авгура на Солнечной улице, туда, где ему и следует быть, уляжется спать и забудет эти бредовые планы спасения мантейона вместе с бурыми вшами, кишевшими в выцветшей синей попоне…

Последний бросок.

«Я старался, патера… старался».

Портреты троих детей, которых отец не видел куда дольше, чем прожил на свете сам Шелк…

«Ладно, – подумал он. – Попробую еще разок».

На шестом броске ему удалось захлестнуть петлей один из шипов. Не заметил ли кто-либо в доме веревки, взлетающей над стеной и падающей вниз? О сем оставалось только гадать. С силой дернув веревку к себе, Шелк затянул петлю натуго, отер полой риз взмокшие от пота ладони, уперся ногами в тесаный камень стены и полез кверху. Увы, стоило ему взобраться примерно вдвое выше собственного немалого роста, петля распустилась и незадачливый взломщик рухнул наземь.

– О Пас! – воскликнул он куда громче, чем собирался, после чего минуты три, а то и более безмолвно, укрывшись в тени у подножия стены, потирая ушибленные места, вслушивался в тишину.

Вокруг по-прежнему царило безмолвие.

– О Сцилла, и Тартар, и ты, Всевеликий Пас, – нарушив молчание, забормотал Шелк, – не забывайте слугу своего, не оставляйте милостью!

Поднявшись на ноги, он смотал веревку на локоть и осмотрел петлю. Петля оказалась аккуратно рассечена как раз посередине. Очевидно, грани шипов заточены, будто клинки мечей… о чем следовало бы догадаться заранее.

Ретировавшись в заросли, Шелк принялся шарить среди едва различимых во мраке ветвей, нащупывая рогульку подходящей величины. Первый нанесенный вслепую удар топорика прозвучал громче выстрела из пулевого ружья. Замерев в ожидании, Шелк вновь напряг слух, уверенный, что вот-вот услышит тревожные крики и частый топот множества ног… но нет, лесной тишины не нарушали даже сверчки.

Ощупью убедившись в ничтожности зарубки, оставленной на ветке топориком, Шелк благоразумно убрал подальше свободную руку, вновь с силой ударил по ветке, вновь замер, прислушался.

На сей раз до ушей его откуда-то издали (точно так же Шелк давным-давно, мальчишкой, лежа в жару, слышал сквозь наглухо запертое, плотно задернутое занавесями окно негромкое, но мелодичное пиликанье шарманки, возвещавшей появление седого нищего с ручной обезьянкой на плече, за целых три улицы от дома) донеслись несколько – всего-то пара-другая – бодрых, живых, зовущих музыкальных фраз. Затем музыка стихла, уступив место протяжному, монотонному пению козодоя.

Удостоверившись, что она не возобновится, Шелк принялся рубить укрытую мраком ветку, пока не отсек ее начисто, после чего упер концом в ствол и очистил от тонких прутьев. Покончив с этим, он выбрался из лесной темени на озаренную отсветами небосвода полянку возле стены и надежно обвязал получившуюся рогульку веревкой там, где рожки срастались воедино. Сильный бросок, и раздвоенный сук, взвившись над остриями шипов, прочно зацепился за них, стоило только потянуть веревку к себе.

Запыхавшийся, взмокший от пота, насквозь пропитавшего и рубашку, и брюки, Шелк вскарабкался на наклонный карниз и, тяжко дыша, распластался на плоском камне, узкой полоске между шипами и краем отвесной стены. Так, в неподвижности, пролежал он минут пять, а может, и больше.

Несомненно, его уже заметили, а если и нет, неизбежно заметят, как только он встанет на ноги. Да, вставать – глупость чистой воды. Переводя дух, Шелк твердил, твердил себе самому, что даже мысль о столь безрассудном поступке могла прийти в голову только такому дурню, как он.

Когда же он наконец поднялся, всерьез ожидая грозного окрика либо грохота выстрела из пулевого ружья, пришлось призвать на помощь все самообладание до последней крохи, чтоб не взглянуть вниз.

Однако стена оказалась на целый кубит шире, чем он ожидал, – ни дать ни взять дорожка в саду мантейона. Переступив через стальные шипы, украшенные зазубренными, на ощупь острыми, точно пилы, гранями, Шелк присел, сдвинул на лоб широкополую соломенную шляпу с низкой тульей, нижнюю часть лица прикрыл полой черных риз и оглядел далекую виллу с прилегавшими к ней угодьями.

От ближайшего крыла виллы его, на глазок, отделяла добрая сотня кубитов. Упомянутая Чистиком травяная дорожка, ведущая к парадному крыльцу виллы, отсюда оказалась почти не видна, однако от задней стороны ближайшего крыла тянулась к стене, упираясь в нее сотней шагов левее, белая тропка, посыпанная чем-то наподобие крылокаменного щебня. По обе стороны от этой дорожки высилось с полдюжины построек различной величины: в самой большой, очевидно, укрывали от непогоды всевозможный транспорт, а соседняя, значительно выше и уже, с узкими, затянутыми проволочной сеткой окошками в верхней части глухой стены, следовало полагать, предназначалась для домашней птицы.

Однако Шелка более всего обеспокоила другая постройка, вторая по величине. К открытой задней части ее примыкал просторный дворик, обнесенный частоколом, а поверху затянутый сеткой. Возможно, верхушки столбов частокола заострили отчасти и для того, чтоб надежнее закрепить сетку, но огражденная ими голая земля, местами поросшая едва различимыми в неверных отсветах небосвода пучками травы, внушала вполне определенные мысли. Сомнений быть не могло: это вольер для опасных зверей.

Невольно поежившись, Шелк продолжил осмотр угодий. За главным, центральным зданием виллы виднелось нечто вроде внутреннего двора или террасы, почти целиком заслоненной боковым крылом, однако разглядеть краешек каменной мостовой и цветущее дерево в керамической кадке крыло вовсе не помешало.

Над покатыми лужайками также возвышались рассаженные в тщательно выверенном, нарочитом беспорядке, деревья и даже кусты живых изгородей. Многовато, однако ж, растительности… похоже, Кровь, хоть и выстроил стену, и завел стражу, не слишком опасался незваных гостей.

Хотя, если его сторожевые псы любят поваляться в тени, незваного гостя, решившего подобраться к особняку Крови, прячась за хозяйскими деревьями, может ожидать весьма неприятный, убийственно неприятный сюрприз, а в таком случае чем меньше препятствий для быстрого, отчаянного рывка к вилле, тем лучше. Хм-м-м… что бы предпринял на месте Шелка опытный, целеустремленный грабитель наподобие Чистика?

Однако Шелк тут же пожалел об этой мысли: Чистик, ясное дело, отправился бы восвояси либо подыскал для ограбления другой дом, попроще. Как и говорил. Кровь – не обычный магнат, не богатый купец, не комиссар, разжиревший на взятках. Кровь – тоже смекалистый, ловкий преступник, причем озабоченный собственной безопасностью куда сильнее, чем следовало бы ожидать. Отчего? Видимо, у него хватает преступных тайн… или врагов, как и он сам, живущих за гранью закона: к примеру, Чистика его другом уж точно не назовешь.

Однажды, двенадцати лет от роду, Шелк в компании еще нескольких мальчишек забрался в пустовавший дом и теперь отчетливо вспомнил весь свой страх, весь стыд, не говоря уж о жутковатой, гулкой тишине безлюдных комнат и мебели, укрытой от пыли чехлами из грязно-белого полотна. Как огорчилась, как взволновалась мать, узнав об их проделке! Наказывать Шелка она отказалась: пускай-де наказание незадачливому взломщику назначит хозяин дома.

Наказания (при одной мысли о коем Шелк съежился, беспокойно заерзал, лежа поверх стены) так и не последовало, но ожидание грядущей кары повергало его в ужас неделями, месяцами…

А может быть, час расплаты просто настал лишь сегодня? В конце концов, разве образ того опустевшего дома не высился на задворках памяти, когда Шелк, препоясавшись веревкой из конского волоса, вооружившись топориком, отправился на поиски Чистика (в то время – лишь одного из смутно знакомых мирян, посещавших мантейон по сциллицам). Если б не Чистик с майтерой Мятой, если б не починка обветшавшей кровли мантейона, а главное, если б не тот достопамятный дом, куда он забрался, вдвоем с одним из товарищей взломав окно на задах… если б не все это вкупе, он ни за что не решился бы тайком пробраться сюда, в особняк Крови. Вернее, в воображаемый особняк Крови на Палатине. На Палатине, среди респектабельных, состоятельных горожан, где (теперь-то он прекрасно это понимал) такого соседа, как Кровь, не потерпели бы ни за что. Пришлось бы ему тогда, вместо этой неразумной, совершенно мальчишеской эскапады…

А что, собственно, ему еще оставалось? Снова писать слезное прошение патере Реморе, коадъютору Капитула, хотя Капитул, что вполне очевидно, уже принял решение? Добиваться личной беседы с Его Высокомудрием Пролокутором, которой Шелк пробовал, но не сумел добиться около месяца тому назад, в конце концов осознав (вернее, полагая, будто осознал) всю серьезность финансового положения мантейона? Стоило вспомнить выражение лица крохотного, лукавого протонотария Его Высокомудрия и долгое ожидание, завершившееся сообщением, что Его Высокомудрие отбыл почивать до утра, кулаки сжались сами собой.

– Его Высокомудрие достиг весьма преклонных лет, – объяснил протонотарий (как будто он, патера Шелк, какой-нибудь заезжий иноземец). – Ныне Его Высокомудрие так легко утомляется…

С этими словами протонотарий столь гнусно, всепонимающе усмехнулся, что Шелку ужасно захотелось врезать ему от всей души.

Ладно, допустим, обе эти возможности уже опробованы и исчерпаны, однако он наверняка мог бы предпринять еще что-либо – разумное, действенное и, самое главное, в рамках закона!

Не успел Шелк закончить эти раздумья, как из-за угла дальнего крыла виллы тяжеловесно, грозно выскользнул упомянутый Чистиком талос. На миг появившись, он тут же исчез из виду, вновь появился, замелькал, то скрываясь в тени, то выезжая под яркий свет небосвода.

Поначалу Шелку подумалось, что талос услышал его, но нет: в таком случае он двигался бы много быстрее. Очевидно, он попросту, как обычно, патрулировал угодья, караулил высокую, величавую виллу с зубчатыми обводами крыш, верша еще один из тысяч и тысяч обходов, совершенных с тех пор, как Кровь нанял его на службу. Изрядно занервничав, Шелк вжался в камень. Вот интересно, что у этой махины с зоркостью глаз? Майтера Мрамор как-то призналась, что видит куда хуже Шелка, хотя ему, читая книги, с двенадцати лет приходилось надевать очки. Однако причиной тому может быть всего лишь ее почтенный возраст, а талос, может, и примитивней устроен, но все-таки изрядно моложе… а впрочем, что толку гадать? Как бы там ни было, движение, разумеется, выдаст его скорее, чем неподвижность.

Неподвижность… несложное вроде бы дело, но вот беда: чем ближе подъезжал талос, тем трудней становилось ее сохранять. Голову талоса венчал шлем, блестящий бронзовый купол вместительней многих солидных склепов. Под шлемом, испепеляя все и вся злобным взглядом, сердито поблескивала личина великана-людоеда, сработанная из вороненой стали: широкий, приплюснутый нос; пара красных, навыкате, глаз; огромные, плоские, словно пластины сланца, скулы; полуоткрытая, хищно оскаленная пасть… Скорее всего, острые белые клыки, торчавшие над кроваво-алой нижней губой, предназначались попросту для красоты – вернее, для устрашения, но рядом с каждым из этих клыков поблескивал воронением тонкий ствол скорострелки.

Много ниже этой грозной головы, меж пары широченных черных ремней, без малейшего шума несших талоса вперед по коротко стриженной травке, темнело бронированное туловище не меньше грузового фургона в величину. И иглострел, и сабля, и, уж конечно, топорик – все это оружие разве что слегка оцарапало бы талосу полировку. В бою на собственной территории он мог оказать более чем достойное сопротивление целому взводу латной стражи во всеоружии. Оценив обстановку, Шелк тут же твердо решил не сталкиваться с этой громадой на ее собственной территории, а если удастся, не сталкиваться с нею вообще.

Приблизившись к белой полосе усыпанной крылокаменным щебнем дорожки, талос остановился, неторопливо завертел огромной устрашающей головой, осмотрел заднюю часть виллы, каждую из дворовых построек, скользнул взглядом вдоль дорожки и, наконец, пристально дважды оглядел весь обозримый участок стены. Уверенный, что его сердце остановилось навеки, Шелк замер от страха. Еще мгновение, и он, лишившись чувств, упадет со стены, а талос, подкатив к нему, несомненно, без жалости разорвет его на куски стальными ручищами шире, больше самых больших лопат… но, впрочем, это уже не важно: ведь он будет мертв, а мертвому все равно.

Долгое время Шелку казалось, что он замечен. Голова талоса надолго замерла без движения, тараща полные ярости глаза прямиком в его сторону, бронированная махина плавно, словно облако, неумолимо, словно горный обвал, заскользила к нему… Но вот путь талоса мало-помалу, так медленно, что поначалу Шелк запретил себе в это верить, отклонился влево, немигающий взгляд – тоже, и наконец Шелку удалось разглядеть в темноте, на фоне округлых бортов страшилища, изогнутые трапы, что позволяют десантникам-штурмовикам ехать в бой на его плоской спине.

Так он лежал без движения, пока талос не скрылся из виду за углом ближнего крыла виллы, а затем вновь переступил через шипы, освободил веревку с раздвоенным суком на конце и следом за ней спрыгнул вниз. Приземлился он, вспомнив уроки детства, по всем правилам, согнув колени и перекатившись вперед, однако удар подошвами о засохшую до каменной твердости землю оказался изрядно болезненным – настолько, что у распростершегося ничком Шелка перехватило дух.

Узкая решетчатая задняя калитка, к которой вела дорожка, усыпанная белым щебнем, оказалась утоплена в стену на порядочную глубину. Рядом с калиткой покачивалась сонетка звонка, а на звонок из дома вполне мог («А может, и нет», – машинально рассудил Шелк) выйти слуга-человек. Поддавшись безоглядному азарту, он дернул шнурок, приник к щели между прутьями шириною от силы в четыре пальца и устремил взгляд в сторону дома: ну-ка, кто явится открывать?

Над головой мрачно, зловеще зазвонил колокол. Сторожевые псы на звон не откликнулись. На миг Шелку показалось, будто в тени ветвистой вербы на полпути от стены к дому сверкнули чьи-то глаза, но отблеск угас слишком быстро, чтоб доверять ему, да и чьи же глаза (если это действительно были глаза) могли сверкать на высоте семи с лишним кубитов?

Между тем к калитке подкатил не кто иной, как давешний талос.

– Кто такой?! – проревел он и, распахнув калитку настежь, склонился вперед, направил на Шелка стволы скорострелок.

Шелк сдвинул широкополую соломенную шляпу пониже, к самым бровям.

– Некто с важным посланием для твоего хозяина, Крови, – объявил он. – Прочь с дороги.

С этими словами он поспешил шагнуть в проем калитки, чтоб ее сделалось невозможно захлопнуть, не зашибив его. Вдобавок он еще никогда не видел талоса вблизи, и, рассудив, что удовлетворение любопытства ничем страшным ему не грозит, потрогал скошенную пластину брони, заменявшую исполинской машине грудь. К немалому его удивлению, на ощупь броня оказалась разве что слегка теплой.

– Кто такой?! – вновь проревел талос.

– Тебе требуется мое имя или вверенная мне тессера? – уточнил Шелк. – У меня ведь имеется и то и другое.

Казалось, талос даже не шелохнулся, однако каким-то непостижимым образом придвинулся к Шелку вплотную – так близко, что коснулся нагрудной бронепластиной его риз.

– Осади назад!

Внезапно Шелк снова почувствовал себя ребенком, малышом против взрослого, горластого бесчувственного великана. В сказке, которую когда-то читала ему вслух мать, некий отважный, дерзкий мальчишка прошмыгнул между ног великана… и сейчас этот трюк тоже вполне мог получиться: бесшовные черные полосы, заменявшие талосу ноги, поднимали его стальное туловище как минимум на три кубита над травой.

Шелк облизнул пересохшие губы.

Сумеет ли он убежать от талоса? Если талосы так же быстры, как пневмоглиссеры, разумеется, нет… а впрочем, какая разница? Зачем талосу гоняться за беглецом, когда выстрелить вслед много проще?

Еще толчок в грудь, да такой, что Шелк покачнулся и едва устоял на ногах.

– Убирайся прочь!

– Ладно. Но сообщи Крови, что я приходил, – велел Шелк, рассудив, что о его появлении в любом случае будет доложено, а значит, неплохо бы сделать вид, будто ему этого и хочется. – Скажи, что у меня есть для него весточка.

– Кто ты такой?

– Ржавь, – шепнул Шелк. – Ну а теперь позволь наконец пройти.

Внезапно талос плавно, мягко откатился назад, и калитка с лязгом захлопнулась перед самым носом – вернее, в какой-то ладони от носа Шелка. Вполне вероятно, тессера – определенная вещица либо тайное слово, служащее пропуском для беспрепятственного входа на виллу, – у Крови имелась, но со «ржавью» Шелк, увы, промахнулся. Отойдя от калитки, он с некоторым удивлением обнаружил, что ноги его дрожат, подгибаются, будто ватные. Интересно, кто откликнется на звонок у главных ворот? Все тот же талос? Весьма вероятно, но отчего б не проверить, раз уж задняя калитка не подает ни малейших надежд?

Отправившись в изрядно далекий путь вдоль стены к главным воротам, Шелк сообразил, что Чистик (и, в порядке презумпции, любой из его собратьев по ремеслу) наверняка предпочел бы черный ход, а прозорливый хозяин, предвидя сие заранее, вполне мог усилить охрану именно с той стороны.

Минутой позже он упрекнул себя за мысли, будто Чистик не осмелился бы попытать счастья с парадным ходом: может, оно и верно, однако Чистик, в отличие от него, не испугался бы талоса до дрожи в коленках.

«Нет, – рассудил он, представив себе суровое, хмурое лицо Чистика – суженные глаза, оттопыренные уши, массивный, дурно выбритый подбородок, – Чистик, конечно, действовал бы с оглядкой, но без боязни».

Вдобавок Чистик, что еще более важно, твердо верил в расположение богов, в их великодушную заботу лично о нем, тогда как сам Шелк, лицо, облеченное духовным саном, мог лишь стараться уверовать во все это.

Покачав головой, он вынул из брючного кармана четки. Гладкость отполированных бусин, увесистая тяжесть пустотелого креста ободряли, внушали уверенность. Девять десяток, каждая из коих предназначена для восхваления, для вознесения молитв одному из главных божеств, плюс дополнительная, ничейная, так сказать, десятка, к которой подвешен пустотелый крест… Стоп, а ведь в каждом десятке (оттого-то он и десяток) также по десять бусин! Что, если некогда Девятеро были Десятью? Нет, прочь, прочь еретические мысли!

Вначале – крест.

– Тебе, о Всевеликий Пас…

В пустом крестообразном пространстве, как поведал Шелку один из наставников, таился секрет, тайна, намного превосходящая секреты съемных частей, при помощи коих Шелк забавлял самых маленьких из ребятишек, посещавших палестру, и (подобно любому авгуру) проверял, подтягивал священные контакты. К несчастью, наставник не счел уместным раскрыть ему, в чем состоит секрет, либо, вполне вероятно, не знал этого сам… а может, никакого секрета в полом кресте нет вовсе?

Отмахнувшись от несвоевременных воспоминаний, Шелк прекратил ощупывать загадочную прорезь в пустотелом кресте и истово прижал крест к груди.

– Тебе, о Всевеликий Пас, отдаю я бедное мое сердце и весь мой дух, весь разум и всю мою веру…

Мало-помалу трава поредела и вскоре исчезла вовсе, уступив место невысоким, крайне странным растениям наподобие многослойных зеленоватых зонтиков, казавшимся здоровыми, пышными, однако рассыпавшимися в прах, стоило Шелку коснуться их носком ботинка.

Парадный въезд в угодья Крови обнадеживал еще меньше, чем задняя калитка: здесь арку ворот венчал глаз в блестящем воронением металлическом ящике. Выходит, если позвонить здесь, кто-нибудь вроде Мускуса не только увидит его изнутри, но и, вне всяких сомнений, начнет допрашивать при помощи имеющегося в этом же ящике рта…

Минут пять, а то и больше, Шелк, сидя на кстати подвернувшемся валуне, растирая натруженные ноги, размышлял, стоит ли, представ перед надвратным глазом, подвергаться пристальному осмотру, а может быть, и допросу. Памятуя о том, что врун из него никудышный, он принялся было изобретать благовидный предлог для встречи с хозяином дома, но тотчас же приуныл: даже лучшие из его выдумок не выдерживали никакой критики. В итоге Шелк с явным облегчением признал идею бесперспективной. Если он и проникнет на виллу Крови, то только тайком.

Зашнуровав ботинки, он поднялся, прошел еще сотню шагов вдоль стены и снова забросил на стену, за частокол шипов, веревку с раздвоенным суком на конце.

Главное здание, как и рассказывал Чистик, оказалось двухэтажным, а в каждом из пристроенных к нему крыльев, судя по рядам окон, насчитывалось по три этажа, однако основное, изначальное строение почти не уступало им высотой. И главное здание, и крылья были сложены из того же гладкого светло-серого камня, что и стена, а высота их не оставляла ни малейших надежд забросить рогульку с веревкой на крышу. Таким образом, чтоб попасть внутрь, следовало отыскать незапертую дверь либо взломать одно из окон первого этажа – в точности как поступил Шелк с прочими мальчишками, забираясь в безлюдный дом, за пару лет до разлуки с матерью и отправки в схолу…

Невольно вздрогнув при этой мысли, Шелк обнаружил, что дальний конец правого крыла (строения наиболее удаленного от его прежней наблюдательной позиции) завершается довольно скромной пристройкой, увенчанной декоративными мерлонами, возвышавшимися над травой от силы на десять кубитов. Судя по величине многочисленных, тесно жавшихся одно к другому окон, внутри находилось что-то вроде оранжереи или зимнего сада, и Шелк, сделав в памяти зарубку на будущее, вновь принялся изучать окрестности.

Широкую травяную дорожку, изящно изгибаясь, тянувшуюся к колоннаде портика, украшавшего фасад виллы, окаймляли яркие цветочные клумбы. Напротив, в некотором отдалении от парадного входа, посреди чаши претенциозно роскошного фонтана, извивалась, белея фарфором, прекрасная Сцилла, струйками извергавшая воду и из женского рта, и из кончиков поднятых щупалец.

Воду… и не простую, душистую! Словно гончая потянув носом, Шелк уловил в неподвижном воздухе аромат чайных роз. Отложив суждения об эстетических вкусах Крови на потом, он одобрительно кивнул в сторону столь осязаемого свидетельства мирской набожности. Возможно, Кровь все же не такой уж скверный человек, что бы о нем ни думал Чистик? В конце концов, он снабдил Шелка тремя карточками на достойную жертву… и, может статься, прислушается к гласу разума, если правильно повести разговор.

Быть может, этим поручение Иносущего в итоге и ограничится?

На секунду-другую дав волю приятным мыслям, Шелк представил себя удобно сидящим в одной из роскошных комнат возвышавшейся впереди виллы и от всей души хохочущим над собственными похождениями за компанию с преуспевающим на вид толстяком, с которым свел знакомство днем, на Солнечной улице. Хм-м-м… да ведь в таком случае не исключено даже пожертвование на самый насущный ремонт!

По дальнюю сторону травяной дорожки…

Далекий рев приближающегося пневмоглиссера заставил его оглянуться. Машина, сверкая фарами сквозь поднятую ею самой тучу пыли, мчалась вдоль проезжей дороги в сторону главных ворот виллы. Поспешив залечь за частоколом шипов, Шелк распластался ничком, вжался всем телом в камень.

Стоило пневмоглиссеру затормозить, к воротам из-за колонн портика метнулась пара миниболидов с седоками в сверкающих серебром конфликт-латах. В тот же миг из-за угла зимнего сада (если то вправду был зимний сад) на полном ходу вырулил талос. Стремительно огибая кусты и деревья, он мчался по травянистой лужайке немногим медленнее миниболидов, а следом за ним упругими, длинными скачками неслись около полдюжины гибких бесхвостых зверей с усатыми мордами, с рогами на темени.

Шелк замер, провожая их взглядом, точно завороженный. Толстенные стальные ручищи талоса потянулись вперед, точно подзорные трубы, удлинились на добрых двадцать кубитов, а то и больше, и ухватились за кольцо в верхней части стены возле самых ворот. Секундная пауза; лязг, скрежет невидимой цепи; руки машины, складываясь, потянули кольцо, а с ним и цепь на себя, и створка ворот поднялась кверху.

Тень набежавшей с востока тучки укрыла колонны портика, затем ступени у их основания, и Шелк забормотал жаркую, истовую молитву Тартару, прикидывая на глаз скорость ее движения.

Негромко, протяжно, со странной тоской взвыв воздушными соплами, пневмоглиссер скользнул под округлую арку ворот. Один из рогатых зверей вскочил на его прозрачную крышу, присел, напружинился, словно вися в пустоте, но тут же, утробно рыча, спрыгнул наземь, прогнанный латниками, с руганью замахнувшимися на него прикладами короткоствольных пулевых ружей. Стоило рогатому зверю отскочить в сторону, тень тучки достигла фонтана с фарфоровой Сциллой.

Талос ослабил цепь, опуская тяжелую решетку ворот, а пневмоглиссер величаво поплыл над темнеющей травяной дорожкой, следом за миниболидами, сопровождаемый всей шестеркой рогатых зверей, вновь и вновь поднимавшихся на задние лапы, чтоб заглянуть в салон. Остановившись, пневмоглиссер плавно осел на траву у широких каменных ступеней парадного крыльца, а талос отогнал от него зверей пронзительным, пробирающим до костей воем, какой не по силам издать ни одному человечьему горлу.

Едва пассажиры в блестящих нарядах спустились на землю, Шелк спрыгнул со стены, стремглав метнулся через лужайку к зимнему саду, с отчаянием обреченного зашвырнул веревку с рогулькой на узорчатые зубцы, украшавшие обвод крыши, вскарабкался наверх и плашмя рухнул на спину.

V

Белоглавый

Казалось, Шелк пролежал за зубцами в попытках отдышаться больше получаса. Замечен ли он? Талос или один из латников, заметив его, ринулись бы на крышу немедля, это наверняка, но если рывок от стены к зимнему саду углядел один из гостей Крови, то, прежде чем он решит сообщить о вторжении да разберется, кого о нем следует известить, пройдет добрых минут десять, а то и больше, а может, он и вовсе не подумает никому ни о чем сообщать, пока его не надоумит еще кто-нибудь из гостей, услышав от него о странном происшествии.

Над головой, среди широких ломтей бесплодных туч, безмятежно плыли небесные земли, являя взору бессчетные города, ныне озаренные солнцем, – таинственные потусторонние города, никто из жителей коих ни сном ни духом не ведал и знать не желал, что здесь, внизу, некто патера Шелк, авгур из далекого Вирона, перепуганный едва ли не до смерти, может вот-вот распрощаться с жизнью.

Кроме того, его вполне мог выдать раздвоенный обрубок ветки. Если сам Шелк услышал с земли глухой стук рогульки о теплую смоляную поверхность кровли, то все собравшиеся в зимнем саду наверняка слышали шум еще лучше, отчетливее… Невероятным усилием воли замедляя бешеный стук сердца, заставляя себя дышать носом, он думал о том, что всякий услышавший удар деревяшки о крышу немедля сообразит: на крышу забрался незваный гость. Едва грохот собственного пульса в ушах поутих, Шелк затаил дух, прислушался.

Здесь музыка, тихие отголоски которой он слышал со стены, звучала гораздо громче. В мелодию вплетались, то перекрывая ее, то прячась в ее глубинах, голоса – в основном мужские, но не только, не только. Вот этот пронзительный смех определенно женский, если он, Шелк, не ошибается самым прискорбным образом…

Звон бьющегося стекла… недолгая пауза… взрыв хохота…

Между тем черная веревка из конского волоса по-прежнему свисала с зубцов до самой земли. Неужто его появление до сих пор никем не замечено? Чудеса, да и только!

Не поднимаясь со спины, Шелк подтянул веревку к себе, смотал на локоть. Еще минута-другая, и рогульку снова придется забрасывать за зубцы – теперь уж на крышу крыла… однако он всерьез сомневался, что ему хватит храбрости на новый бросок.

Безмолвно пронесшийся над его головой филин свернул в сторону, заложил вираж и умостился на подходящей ветке у самой опушки леса. Наблюдая за ним, Шелк (никогда прежде не задумывавшийся, как живется любимцам Эхидны) вдруг осознал, что выстроенная Кровью стена, примыкающая к ней полоса вырубки со стороны леса и коротко стриженный газон по другую сторону виллы бесповоротно изменили жизнь бесчисленных птиц и мелких зверьков. Из-за всего этого лесным мышам приходится иначе добывать пропитание, а ястребам с совами – иначе на них охотиться… Кем же должны были казаться подобным созданиям Кровь и нанятые им работники? Несомненно, безжалостными, неумолимыми силами самой природы!

Подумав об этом, Шелк от души пожалел несчастных зверьков, хотя, возможно, у них имелось полное право и даже больше причин пожалеть его. Можно сказать, Иносущий налетел на него с высоты, будто филин на мышь, заверил, что его благосклонное отношение к Шелку не изменится ни за что, никогда, что б Шелк ни сделал, сколь бы неправедное либо благое деяние ни совершил. Затем Иносущий, велев ему действовать, удалился, однако в некотором смысле остался рядом. Воспоминания, чудеса любви Иносущего и собственной новообретенной, чистейшей гордости самим собой, удостоенным такой чести, – все это сделает дальнейшую его жизнь куда осмысленнее, но и куда мучительней прежнего… однако что он в силах поделать помимо того, что делает сию минуту?

– Благодарю тебя, – прошептал он, – в любом случае благодарю, пусть даже больше ты не заговоришь со мною ни разу. Ты даровал мне мужество… отвагу перед лицом смерти.

С ветки высоко над стеной глухо заухал филин, а оркестр в бальном зале Крови, на миг умолкнув, завел новый мотив, знакомую с первых нот «Знай, я тебя не покину». Что это? Уж не знамение ли? Да, Иносущий предупреждал его: помощи, дескать, не жди, но о знамениях либо отсутствии таковых (во всяком случае, насколько помнилось Шелку) не поминал ни словом!

Вскоре самообладание к нему воротилось, а пот на теле обсох. Встряхнувшись, Шелк согнул ноги в коленях, перекатился на бок, присел на корточки позади одного из мерлонов и выглянул из-за него сквозь амбразуру слева. В открывшейся взгляду части окружавших виллу угодий не оказалось ни души. Поправив длинную рукоять топорика за поясом, Шелк слегка сдвинулся в сторону, к правой амбразуре. Отсюда ему удалось разглядеть половину травяной дорожки с решеткой главных ворот, однако пневмоглиссеров в этой ее части не обнаружилось, и талос с шестеркой рогатых зверей, откликнувшихся на его зов, также убрались куда-то еще. По мере того как край столь вовремя пришедшей ему на подмогу тучки двигался к западу, покидая Вирон, небесные земли сияли все ярче и ярче, и вскоре Шелк смог разглядеть в их сиянии даже железное кольцо, за которое дергал талос, отворяя ворота, поблескивавшее слева от арки.

Поднявшись на ноги, он огляделся вокруг. Ничего угрожающего или хоть необычного на крыше зимнего сада не обнаружилось. Ровную (или почти ровную) монотонно-темную кровлю, окружавшую служивший для освещения зимнего сада абажур, с трех сторон окружали зубцы высотою примерно по грудь. С четвертой стороны она упиралась в южную стену крыла, к которому примыкал зимний сад: подоконники окон его второго этажа возвышались над крышей зимнего сада всего-то на три кубита, если не меньше.

Приглядевшись к окнам, Шелк торжествующе затрепетал. Створки их оказались заперты, а освещаемые ими комнаты темны, однако в эту минуту он испытал неоспоримую гордость сродни гордости собственника. Примерно такую долю успеха и отпускали ему предсказания Чистика, человека, вне всяких сомнений разбиравшегося в подобных делах превосходно, – и вот он здесь. Мантейон все еще не спасен и даже не приблизился к спасению хотя бы на шаг, однако…

Безбоязненно перегнувшись через край ближайшей амбразуры, Шелк высунул за мерлоны не только голову, но и плечи… и встретился взглядом с одним из рогатых зверей, стоявшим у подножия стены зимнего сада. Казалось, взгляд немигающих янтарно-желтых звериных глаз проникает в самую душу. Какой-то миг зверь взирал на него, а затем, утробно, коротко рыкнув, по-кошачьи мягко побрел прочь.

Не смогут ли эти фантастические зверюги взобраться на крышу? Поразмыслив, Шелк рассудил, что навряд ли: как-никак, стены виллы сложены из тесаного камня. Опершись о край амбразуры, он высунулся еще дальше, чтоб окончательно убедиться в неприступности стены для зверей.

Стоило ему опустить взгляд, в поле зрения вновь появился талос. Шелк замер, дожидаясь, пока громадная махина не проедет мимо. Разумеется, у талоса вполне могли иметься потайные глаза, нацеленные вверх либо назад, – майтера Мрамор как-то упоминала о подобных приспособлениях в связи с майтерой Розой, однако это тоже казалось не слишком-то вероятным.

Оставив рогульку с веревкой из конского волоса лежать, где лежат, Шелк робко, опасливо подкрался к абажуру, присел и заглянул внутрь сквозь одну из его многочисленных стеклянных панелей, прозрачных, точно хрусталь.

Зимний сад внизу переполняло множество довольно больших кустов, а может, карликовых деревьев. Глядя на их пышную зелень, Шелк понял, что до сих пор, сам того не ведая, полагал, будто именно здесь выращивают невысокие цветы, окаймляющие травяную дорожку. Ошибочка… впредь следует быть осторожнее: мало ли к чему приведут необдуманные предположения, принимаемые за данность? Похоже, здесь, на вилле Крови, поспешность в суждениях не к месту вообще.

Оконный переплет оказался свинцовым. Ковырнув свинец лезвием топорика, Шелк обнаружил, что он отменно мягок. Полчаса искусной работы, и, пожалуй, ему удастся вынуть пару стекол, не разбив их, а после спуститься вниз, в гущу сочной, глянцевито блестящей листвы и причудливо переплетенных друг с дружкой стволов – возможно, излишне при том нашумев, но, может быть, и оставшись никем не услышанным.

Задумчиво кивнув собственным мыслям, он поднялся и крадучись пересек крышу зимнего сада, чтоб осмотреть темные окна высящегося над нею крыла.

Первое… каким-то манером заперто. Второе… тоже.

Дергая рамы, Шелк едва не поддался соблазну взломать одно из окон, поддев раму лезвием топорика. Однако щеколда либо язычок замка наверняка треснет довольно громко, если вообще поддастся, и вдобавок вместо щеколды вполне может треснуть стекло… Поразмыслив, Шелк решил попробовать иной путь – забросить рогульку на крышу крыла, двумя этажами выше (на треть укороченный, подобный бросок уже не казался столь сложным, как во время первой рекогносцировки с окружавшей виллу стены), и осмотреться там, прежде чем пускаться в столь дерзкие авантюры. Пожалуй, даже идея с выемкой стекол из абажура, при всей своей замысловатости, могла оказаться куда как благоразумнее.

Третья рама в ответ на осторожное подергивание слегка подалась навстречу. Толкнув ее назад, Шелк отер полой риз взмокшие ладони и потянул сильнее. На сей раз рама сдвинулась чуточку дальше: очевидно, ее, не запертую на задвижку, просто слегка перекосило. Пустив в дело топорик, Шелк расширил щель, под еле слышные протесты несмазанных петель отворил окно, оперся ладонью о подоконник и головой вперед скользнул в неосвещенную комнату.

Ни ковра, ни даже половичка на шероховатом полу не обнаружилось. Замерев на коленях, напряженно – не раздастся ли рядом шума? – вслушиваясь в тишину, Шелк ощупал его кончиками пальцев, раз от раза расширяя исследуемую область. Вскоре пальцы коснулись чего-то округлого, сухого, жесткого, примерно с голубиное яйцо величиной. Подобранная находка слегка смялась в ответ на нажим. Кое-что заподозрив, Шелк поднес ее к носу, принюхался…

Так и есть. Испражнения.

Отшвырнув катышек помета, он отер пальцы об пол. Очевидно, в этой комнате держат какого-то зверя, и, может статься, зверь сейчас жмется в угол, боится Шелка не меньше, чем Шелк – его… либо уже подбирается к незваному гостю на мягких лапах. Впрочем, обитает здесь явно не один из рогатых котов: этих-то по ночам выпускают наружу… а кто-то еще страшнее. Еще опаснее.

А может, здесь вовсе нет никого? Если в этой комнате живет зверь, то как-то он чересчур молчалив. Пожалуй, даже змея – и та уже зашипела бы.

Как можно тише поднявшись на ноги, Шелк шаг за шажком двинулся вдоль стены: правая рука крепко стискивает топорик, пальцы левой скользят по растрескавшимся деревянным панелям…

Угол – пустой, как и, кажется, вся эта комната. Еще шаг, еще… Если здесь и имелись картины или хоть мебель, ни того ни другого Шелк до сих пор не нашел.

Еще шаг. Подтянув правую ногу к левой, Шелк замер, прислушался. Тишину нарушал лишь негромкий свист его собственного дыхания да пиликанье оркестра где-то вдали.

Во рту пересохло, колени подрагивали, будто вот-вот откажут, подогнутся под тяжестью тела. Дважды Шелк, вынужденный остановиться, переводил дух, опираясь дрожащими руками о стену, напоминая себе, что он вправду проник в особняк Крови, и это, вопреки всем его опасениям, оказалось не так уж трудно. Далее ему предстояло исполнить самое сложное: отыскать Кровь, не попавшись кому-либо на глаза, и поговорить с ним там, где разговору никто не помешает… только теперь Шелк готов был признать, что это может оказаться невыполнимым.

Второй угол…

А этот вертикальный брус – наверняка наличник двери: вон посреди противоположной стены бледнеет прямоугольник отворенного им окна.

Нащупав защелку, Шелк нажал рукоять. Рукоять провернулась свободно, разве что слегка скрипнув, однако дверь не поддалась.

– Ты себя дурно вел?

Шелк, вскинув топорик, приготовился нанести смертельный удар любому, кто ни появится из темноты… «Другими словами, убить мирно спавшего, ни в чем не повинного человека, в чью спальню вломился непрошеным», – подумалось ему еще секунду спустя.

– Дурно, да?

Казалось, с Шелком говорит призрак: судя по звучанию голоса, спрашивавший мог с равным успехом и стоять рядом, на расстоянии вытянутой руки, и разгуливать по крыше, за отворенным окном.

– Да.

Этот единственный слог прозвучал в устах Шелка испуганно, тоненько, едва ли не с дрожью. Заставив себя сделать паузу, Шелк перевел дух, откашлялся и продолжил:

– Боюсь, дурных поступков я совершил немало, но теперь сожалею о каждом.

– Ты – мальчишка, я вижу.

В ответ Шелк серьезно, без тени улыбки кивнул.

– Действительно, я был мальчишкой не так уж давно, и, несомненно, майтера Р… несомненно, кое-кто из моих друзей сказал бы, что во многих отношениях я остаюсь мальчишкой поныне, и, вполне возможно, нисколько не ошибется.

Глаза его привыкли к сумраку комнаты настолько, что отсветы небосвода на крыше зимнего сада и на траве далеко внизу, пусть даже испятнанные расплывчатыми тенями разрозненных облаков, казались яркими, почти как само солнце. Свет, проникавший внутрь сквозь отворенное окно, выхватывал из темноты ровный прямоугольник пола в том месте, где Шелк упал на колени, а заодно озарял тусклым сиянием пустую грязную комнату по обе его стороны. Тем не менее отыскать взглядом говорящего Шелку не удалось.

– Ты думаешь ударить меня вот этой штукой?

Голос, вне всяких сомнений, принадлежал юной девушке. Охваченный недоумением, Шелк вновь огляделся. Где же она?

– Нет, – как можно тверже ответил он, опуская топорик. – Клянусь, я не причиню тебе никакого вреда.

По словам Чистика, Кровь имеет касательство к торговле женщинами… да, пожалуй, теперь Шелк куда лучше понимал, что подразумевает сей род занятий!

– Тебя держат здесь против воли?

– Почему это? Я гуляю где захочу. Путешествую. Обычно меня нет здесь вообще.

– Понятно, – вздохнул Шелк, хотя на деле не понимал ничего, и вновь нажал на рукоять защелки.

Рукоять повернулась книзу с той же легкостью, что и прежде, но дверь (как и прежде) отворяться не пожелала.

– Иногда я улетаю отсюда далеко-далеко. Улетаю в окно, и никто меня не видит.

– Лично я тебя и сейчас не вижу, – кивнув, заметил Шелк.

– Знаю.

– Но ведь дверью тебе тоже время от времени приходится пользоваться, разве не так?

– Нет.

Сие лаконичное отрицание создало впечатление, будто девушка стоит совсем рядом, едва не касаясь губами его уха, однако Шелк, протянув руку в направлении голоса, сумел нащупать лишь пустоту.

– А где ты сейчас? Если ты меня видишь, мне тоже хотелось бы видеть тебя.

– Тогда мне нужно вернуться внутрь.

– Вернуться внутрь… из-за окна?

Ответа не последовало. Подойдя к окну, Шелк выглянул наружу, перегнулся через подоконник, однако на крыше зимнего сада не оказалось ни души, и даже внизу не обнаружилось никого, кроме патрулировавшего угодья талоса. Веревка с обрубком раздвоенной ветки лежала там же, где он ее оставил. Согласно преданиям (правда, в схоле никто не верил им ни в малейшей степени), способностью разгуливать незримыми среди людей наделены демоны, ибо демоны есть духи низших слоев атмосферы – предположительно, воплощения разрушительных ветров…

– Где ты сейчас? – повторил он. – Будь добра, выйди. Мне очень хотелось бы тебя видеть.

Вновь ничего! Писание учит, что защиты от демонов лучше всего испрашивать у Фельксиопы, но ведь сегодня не ее день – сегодняшний день принадлежит Фэа…

– Похоже, ты не желаешь со мной разговаривать, – сказал Шелк, наскоро воззвав к Фэа и к Фельксиопе, а также, на всякий случай, и к Сцилле, – но мне очень, очень нужно с тобою поговорить. Кто ты ни есть, мне нужна твоя помощь.

Оркестр в бальном зале Крови грянул «Храбрых стражей из Третьей бригады». В этот миг Шелку показалось, что никто из съехавшихся гостей не танцует, да и музыку вряд ли кто слушает. Снаружи талос, подъехав к воротам, противоестественно вытянул в длину стальные ручищи, ухватился обеими за кольцо.

Шелк, отвернувшись от окна, обвел взглядом комнату. Пожалуй, съежившейся в комок девицей вполне могла оказаться бесформенная куча в углу, до которого он, ощупью кравшийся вдоль стены, не добрался.

– Ага, вот я тебя и нашел, – без особой уверенности сообщил он.

«Еще четырнадцати я вручил и меч и сердце», – с отчаянной веселостью пели скрипки. Безбородые лейтенанты в блестящих, с иголочки, новеньких зеленых мундирах, кружащиеся по залу, улыбающиеся красавицы с пышными перьями в волосах… однако Шелк был уверен: никого из них в зале нет, как нет рядом, в комнате, таинственной девушки, с которой он безуспешно пытается завести разговор.

Подойдя к темной куче в дальнем углу комнаты, он осторожно пихнул ее носком ботинка, присел на корточки, отложил топорик, запустил в кучу обе руки. Рваное одеяло, тонкий вонючий тюфяк… Пожав плечами, Шелк подобрал топорик и повернулся лицом к пустой комнате.

– Мне очень хотелось бы тебя видеть, – повторил он, – но если ты не покажешься, если даже разговаривать со мной больше не хочешь, я ухожу.

Едва закончив фразу, Шелк сообразил, что именно это хозяйке комнаты, скорее всего, и хотелось услышать, и шагнул к окну.

– Если тебе нужна помощь, скажи об этом, пока не поздно.

Выждав с полминуты, он мысленно произнес формулу благословения, осенил знаком сложения темноту впереди.

– Молчишь? Ну что ж, счастливо тебе оставаться.

Не успел он отвернуться, как хозяйка комнаты поднялась перед ним, словно дым. Обнаженная, тоньше, костлявее ничтожнейшего из нищих, да вдобавок на целую голову ниже ростом… однако Шелк попятился бы прочь, если б смог: правый каблук со стуком уперся в стену под подоконником.

– Вот она я. Теперь видишь?

В тусклых отсветах небосвода, струящихся внутрь снаружи, ее осунувшееся, без единой кровинки лицо разительно напоминало череп.

– Меня зовут Мукор.

Шелк кивнул и нервно дернул кадыком: называть собственное имя он опасался, но и лгать не желал тоже. К чему? Преуспеет ли он, будет ли схвачен, Кровь все равно узнает, кто проник на его виллу.

– А меня – Шелк. Патера Шелк. Я, как видишь, авгур.

Возможно, его ждет гибель, но если так, хранить в тайне имя и сан тем более ни к чему.

– Шелк… Тебе вправду нужно поговорить со мной? Я не ослышалась?

– Да, – кивнув, подтвердил Шелк. – Мне нужно узнать, как отворить эту дверь. Похоже, она не заперта, однако ж не открывается.

Хозяйка комнаты не ответила ни слова.

– Понимаешь, мне нужно попасть в этот дом. То есть в другую его часть, – добавил Шелк.

– А что такое «авгур»? Я думала, ты – мальчишка.

– Авгур – человек, пытающийся познать волю богов, принося им жертвы, дабы…

– А-а, знаю! Человек с ножом, в черных ризах! И крови уйма. Хочешь, Шелк, я тебя провожу? Дам волю своему духу, полечу с тобой рядом, куда бы ты ни пошел?

– Будь добра, обращайся ко мне «патера». Так полагается обращаться к авгуру. А что до духа, Мукор… если хочешь, можешь дать волю и телу.

– Я берегу себя для того, за кого выйду замуж.

Сказано это было с безупречной (чересчур безупречной) серьезностью.

– Весьма похвальная позиция, Мукор, но я просто имел в виду, что тебе вовсе не обязательно оставаться здесь против собственного желания. Чего проще – выбраться отсюда через окно да подождать на крыше! Как только я завершу дела с Кровью, мы сможем вместе покинуть эту виллу, отправиться в город, а там тебя и накормят как следует… и вообще позаботятся о тебе.

Казалось, ему в лицо осклабилась маска смерти.

– Но, Шелк, тогда они узнают, что мое окно открывается, и я больше не смогу отпускать дух на волю. Не смогу никуда посылать его.

– Так ведь ты не останешься здесь. Уйдешь в город, в надежное место, и посылай свой дух куда заблагорассудится, а какой-нибудь лекарь…

– Если мое окно запрут, ничего не выйдет. Пойми, Шелк, при запертом окне я не смогу сделать этого. Сейчас они думают, будто оно заперто.

Казалось, тоненькое, без единой нотки веселья хихиканье хозяйки комнаты щекочет ледяным пальцем вдоль хребта.

– Понятно, – вздохнул Шелк. – Перед тем как ты перебила меня, я собирался сказать, что в городе кто-нибудь сможет даже поправить твое самочувствие. Если тебе это и безразлично, то мне – вовсе нет. Ладно. Не могла бы ты, по крайней мере, выпустить из комнаты меня? Отпереть дверь?

– С этой стороны – нет, не могу.

Шелк вновь вздохнул:

– Так я, признаться, и думал. Полагаю, где спит Кровь, тебе тоже неведомо?

– На той стороне… на той стороне дома.

– В противоположном крыле?

– Да. Раньше спал прямо под моей комнатой, но ему надоело слушать мой голос. Порой я дурно, дурно себя веду. Теперь он ночует там, в северной пристройке, а эта – южная.

– Спасибо, – поблагодарил ее Шелк, задумчиво потирая щеку. – Вот это и впрямь нечто немаловажное. Полагаю, спальней ему должна служить одна из больших комнат на первом этаже?

– Он мой отец.

– Кровь? Вправду? – Тут Шелк едва не выпалил, что они совсем не похожи, но вовремя прикусил язык. – Так-так… возможно, сие обстоятельство тоже немаловажно. Знаешь, Мукор, я вовсе не думал чинить ему вред, но сейчас сожалею об этом. У него замечательная дочь, и, по-моему, ему следовало бы навещать ее чаще. Обязательно, обязательно так ему и скажу, если добьюсь разговора с ним.

С этим Шелк повернулся к окну, собираясь выбраться на крышу, но в последний момент оглянулся.

– Послушай, Мукор, тебе вправду вовсе не обязательно здесь оставаться.

– Да, знаю. Вовсе не обязательно.

– Не хочешь ли ты пойти со мной, когда я соберусь уходить? Или, скажем, уйти немедля, одна?

– Нет. Так, как ты предлагаешь, на тот же манер, что и ты, не хочу.

– Тогда я не могу помочь тебе ничем, кроме благословения, а благословить тебя я уже благословил. Думаю, ты – одна из дочерей Мольпы, так пусть же она позаботится о тебе, пусть будет к тебе благосклонна и в эту ночь, и в каждую из последующих.

– Спасибо, Шелк.

На сей раз голос хозяйки комнаты обернулся голосом маленькой девочки, какой она была некогда – возможно, лет пять, а то и три года, и даже меньше трех лет тому назад. Мельком подумав об этом, Шелк перекинул правую ногу через подоконник.

– Берегись моих рысей.

Ну вот! Отчего он, недотепа, сам не догадался расспросить Мукор поподробнее?

– А кто это?

– Мои дети. Хочешь взглянуть? Один здесь, рядом.

– Да, – подтвердил Шелк. – Да, с удовольствием, если ты сама хочешь мне его показать.

– Гляди.

Мукор устремила взгляд за окно, и Шелк повернулся в ту же сторону. Примерно полминуты он ждал, стоя с ней рядом, вслушиваясь в негромкие звуки ночи. Оркестр Крови, похоже, решил отдохнуть. Под арку ворот, точно призрак, почти неслышно гудя воздушными соплами, проскользнул пневмоглиссер, талос плавно опустил за его кормою решетку ворот, и до ушей Шелка донесся даже далекий лязг цепи.

Внезапно часть абажура приподнялась вверх на петлях, и из-под нее высунулась наружу увенчанная рожками голова с глазами, блестящими, точно желтые яхонты. За головою последовала увесистая, мягкая с виду лапа.

– Это Лев, – пояснила Мукор. – Старший из моих сыновей. Красавец, правда?

– Да уж, определенно, – вымученно улыбнувшись, согласился Шелк. – Однако я даже не подозревал, что речь идет о рогатых кошках.

– Рогатых? Нет, это уши. Но они здорово умеют прыгать в окна, а еще у них длинные зубы и острые когти, куда опаснее бычьих рогов.

– Воображаю, – пробормотал Шелк, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. – Как бишь ты их назвала? «Рыси»? Впервые о таковых слышу… а ведь мне полагается кое-что смыслить в животных. Сан обязывает.

Тем временем зверь выбрался из-под абажура, рысцой подбежал к окну, остановился и поднял на них вопросительный взгляд. Перегнувшись через подоконник, Шелк мог бы потрогать его лобастую, обрамленную усами голову, но вместо этого отступил на шаг.

– Только, будь добра, не позволяй ему запрыгивать к нам.

– Но, Шелк, ты же сам сказал, что хочешь на них посмотреть.

– Верно, но я уже замечательно разглядел его.

Зверь, как будто сообразив, о чем речь, развернулся кругом, одним прыжком взвился на зубцы, окаймлявшие крышу зимнего сада, а оттуда спрыгнул вниз, словно нырнув в пруд с высокого берега.

– Ну? Милый, правда?

Шелк неохотно кивнул.

– Меня он прежде всего напугал, однако ты совершенно права. Зверя красивее я еще не встречал, хотя кошки Саблезубой Сфинги вообще очень, очень красивы собой. Должно быть, она ими изрядно горда.

– Я тоже. А тебя я ему велела не трогать.

С этими словами Мукор присела на корточки, сложилась втрое, точно плотницкий мерный кубит.

– Стоя рядом и разговаривая со мной? – уточнил Шелк, с немалым облегчением усевшись на подоконник. – Да, я не раз убеждался, что собаки действительно настолько умны, но рыси… это, видимо, число множественное, а в единственном как будет? «Рысь»? Странное слово.

– Это из-за рыжей масти, – объяснила Мукор. – А еще они, не в пример многим кошкам, охотятся днем. То есть охотились бы, если б отец позволял. Глаза у них острее, чем у любого другого зверя, но и слух тоже очень неплох. И в темноте они умеют видеть, как обычные кошки.

Шелк содрогнулся.

– Отец их на что-то выменял. Получил в виде крохотных ледышек на дне ящика, огромного снаружи, но совсем маленького изнутри. Такие ледышки – все равно что семена. Ты, Шелк, знаешь об этом?

– Да, слыхивал, слыхивал, – подтвердил Шелк.

На миг ему показалось, будто спину жжет, сверлит сияние пары глаз оттенка желтого яхонта, но, поспешив оглянуться, он не обнаружил на крыше за окном никого.

– Вообще-то это против закона, но, кажется, на подобные его нарушения обычно смотрят сквозь пальцы. Такую «ледышку» можно поместить в утробу самки зверя подходящей породы – в данном случае, видимо, крупной кошки…

Мукор вновь залилась жутковатым, зловещим хихиканьем.

– А отец поместил их в утробу девчонки. В мою.

– В твою?!.

– Ну, он же не знал, кто они, – заступилась за отца Мукор, блеснув зубами во мраке. – Не знал, а я поняла задолго до их рождения. А потом Мускус рассказал мне, как они называются, книжку о них подарил… сам-то он больше всего любит птиц, но я люблю их, а они любят меня.

– Тогда идем со мной, – предложил Шелк, – и рыси уж точно не тронут ни меня, ни тебя.

Маска смерти, осклабившись, согласно кивнула:

– Я полечу с тобой рядом, Шелк. Скажи, тебе по силам подкупить талоса?

– Подкупить талоса? Вряд ли.

– Вообще-то дело несложное, только денег куча нужна.

Из глубины комнаты донесся негромкий скрежет. За скрежетом последовал приглушенный стук. Что означает этот шум, Шелк сообразил еще до того, как дверь распахнулась: кто-то снаружи отодвинул засов и прислонил его к стенке. Едва не упав, он соскользнул с подоконника на крышу, присел на корточки, замер, а окно Мукор беззвучно затворилось над его головой.

Ждал и прислушивался он ровно столько, сколько потребовалось, чтоб мысленно вознести все ритуальные хвалы Сфинге (похоже, времени до наступления ее дня оставалось всего ничего). Ничьих голосов сверху, из комнаты, не доносилось, хотя однажды он вроде бы сумел расслышать нечто наподобие удара. В конце концов Шелк выпрямился, с опаской заглянул в окно, но не сумел разглядеть за стеклом ни души.

Стекла, которые Лев поднимал головой, поддались легко, стоило лишь потянуть переплет на себя. Из проема наружу, в засушливый зной, царивший над кровлей, повеяло влагой, напоенной ароматами зелени.

«Ну вот, – подумалось Шелку, – теперь-то спуститься в зимний сад с крыши проще простого, куда проще, чем представлялось: ведь выдержали же деревья внизу безо всякого для себя урона изрядную тяжесть Льва».

Пальцы, как обычно во время раздумий, неторопливо описывали круги, потирали щеку. Вся трудность состояла в том, что спальня Крови, если верить Мукор, находилась в другом крыле. Спустившись в сад, придется пройти виллу насквозь, с юга на север, незнакомыми, наверняка ярко освещенными комнатами, мимо латных, вооруженных стражников наподобие тех, в стекле Чистика и на миниболидах, мимо слуг Крови, мимо его гостей…

Не без сожаления опустив подвижную часть абажура, Шелк подобрал веревку из конского волоса и отвязал от нее кривую рогульку, так славно послужившую ему по пути. Мерлоны, опоясывающие кровлю южного крыла, наверняка не заточены, как шипы на ограде, а веревочная петля не наделает лишнего шума.

Три попытки завершились неудачей, однако с четвертой петля захлестнула один из мерлонов. Для пробы подергав веревку, Шелк убедился, что мерлон прочен, будто фонарный столб, насухо вытер ладони полою риз и полез наверх.

Стоило ему, взобравшись на крышу крыла, снять петлю с мерлона, над самым ухом зазвучал призрачный голос Мукор. Начала фразы Шелк не расслышал, а затем…

– …птицы. Берегись белоглавого.

– Мукор?

Отклика не последовало. Перегнувшись через край амбразуры, бросив взгляд вниз, Шелк едва успел разглядеть затворяющуюся створку окна.

На этой крыше, пусть она и оказалась раз в двадцать просторнее, абажура не имелось: кровля представляла собой попросту широкую, невероятно длинную, слегка наклонную площадку, залитую смолой. Позади парапета с северного ее края, мертвенно-бледные в мерцающем свете небесной тверди, величаво, точно часовые, высились каменные дымоходные трубы главного здания. За время службы в мантейоне на Солнечной улице Шелк имел счастье удостоиться полудюжины оживленных бесед с трубочистами и (помимо множества прочего) узнал от них, что дымоходы в роскошных особняках зачастую достаточно широки, чтобы внутри помещался работник, нанятый чистить либо чинить их, а некоторые даже снабжены изнутри ступеньками.

Ступая как можно тише, держась посередине, чтоб его не заметили снизу, Шелк пересек крышу из конца в конец, подошел к парапету и обнаружил, что куда более покатая крыша главного здания покрыта не смолой – черепицей. Сумел разглядеть он во всех подробностях и высокие дымоходные трубы, общим числом пять. Четыре из них выглядели совершенно одинаково, но пятую, отстоявшую от парапета дальше всех прочих, за исключением одной, украшал колпак вдвое выше противу остальных, несколько бесформенный, увенчанный чем-то вроде светлого флерона. На сердце сделалось неспокойно. Не об этом ли «белоглавом» предупреждала Мукор? Поразмыслив, Шелк решил оставить осмотр дымохода с колпаком напоследок, на случай, если не сможет проникнуть внутрь сквозь какой-либо из других.

Тут в глаза ему бросилась еще одна, куда более важная деталь. Из-за третьего дымохода торчал угол какого-то невысокого выступа, прямоугольника, отчетливо выделявшегося на фоне скругленных контуров черепицы, да еще возвышавшегося над кровлей примерно на кубит.

Чтоб разглядеть его получше, пришлось сдвинуться парой шагов левее. Находка попросту не могла оказаться ничем иным, кроме чердачного люка, и Шелк забормотал благодарственную молитву неведомому богу, поколение тому назад надоумившему неведомого архитектора учесть ее в планах строительства.

Захлестнув веревочной петлей один из мерлонов, он без труда спустился на черепичную кровлю и сдернул с мерлона веревку. Да, Иносущий предупреждал, что помощи ждать не стоит, однако какой-то другой бог определенно на его стороне!

Окрыленный радостью, Шелк принялся гадать, кто бы это мог быть. Возможно, Сцилла, не желающая, чтоб ее город потерял мантейон? А может, угрюмая, ненасытная Фэа, повелительница сего дня? А может, Мольпа, так как… нет, Тартар, конечно же Тартар! Именно Тартару, покровителю воров всех мастей, он, помнится, горячо молился под стеной виллы. Мало этого, цвет Тартара – черный, а черное носят авгуры с сибиллами, дабы пусть не в буквальном, в переносном смысле разгуливать незамеченными среди богов, подслушивая их разговоры. Сам Шелк с головы до ног в черном, залитые смолою крыши, оставшиеся позади, тоже чернее ночи…

– О Грозный Тартар, благодарность моя не знает границ! Клянусь превозносить тебя во веки веков! Пусть же сей люк окажется незапертым, Тартар! Однако заперт он или нет, обещанный черный агнец за мной… и черный петух тоже, – в припадке неудержимого мотовства прибавил он, вспомнив таверну, где встретился с Чистиком.

«Однако же, если рассудить здраво, – подумал он про себя, – без чердачного люка здесь просто не обойтись. Черепица наверняка то и дело трескается, причем нередко, особенно во время буйных вьюг, налетающих на город каждую зиму уже несколько лет кряду, и каждую треснувшую, сорванную ветром плитку следует заменить. Для таких оказий люк, ведущий с чердака виллы на крышу, куда удобнее (и безопаснее) лестницы длиной в семьдесят кубитов. Должно быть, только ради того, чтоб приставить к стене лестницу подобной величины, потребуется целая артель рабочих!»

С этими мыслями он поспешил к чердачному люку, однако муравленые, выпуклые, шаткие черепичины скользили, затрудняли путь буквально на каждом шагу. Дважды, стоило ему в нетерпении позабыть об осторожности, плитки из обожженной глины трескались под ногами, а возле самого люка Шелк неожиданно поскользнулся, упал и наверняка скатился бы с крыши, если б не успел ухватиться за грубо отесанный камень третьего дымохода.

Оглядевшись, он с облегчением отметил, что эту крышу, как и крыши обоих крыльев с зимним садом, окаймляют узорчатые зубцы. Впрочем, столкновение с ними, не подвернись под руку дымовая труба, вышло бы довольно болезненным, и Шелк от души порадовался, что избежал его. Скатившись к зубцам, он, ошеломленный, изрядно расшибшийся, вполне мог наделать немало шуму и тем самым привлечь внимание кого-либо из находящихся в доме, но, по крайней мере, бесславное падение не закончилось бы гибелью внизу. Кроме того, благословенные зубцы (не раз пригодившиеся ему с тех пор, как он, соскочив со стены, бросился к вилле), если вдуматься, являлись одним из известнейших символов ремесла Сфинги – полульвицы, богини войны, и вдобавок Львом звали одного из рогатых котов Мукор, названных ею «рысями», не тронувшего незваного гостя… Кто же, приняв все это во внимание, рискнет отрицать, что Лютая Сфинга также благоволит ему?

Отдышавшись, Шелк убедился, что не соскользнет дальше, и отпустил дымоход. Рядом, менее чем в ширине ладони от носка его правого ботинка, обнаружилось то самое, на чем он поскользнулся, нечто вроде кляксы поверх кирпично-красной поверхности черепицы. Нагнувшись, Шелк поднял находку, едва не стоившую ему множества неприятностей.

Находка оказалась клоком кожи – неровным, величиною примерно с носовой платок, обрывком шкуры какого-то зверя, покрытым с одной стороны жесткой шерстью, а с другой – ошметками зловонного тухлого мяса пополам с жиром. Фыркнув от отвращения, Шелк отшвырнул падаль прочь.

Крышка люка поднялась легко, даже не скрипнув. Внизу оказалась крутая узкая винтовая лестница кованой стали. В нескольких шагах от ее подножия начиналась другая, обыкновенная лестница, несомненно ведущая на верхний этаж главного здания. Взглянув на нее, Шелк ненадолго замер, торжествуя победу.

Кое-как смотанную веревку из конского волоса он нес в руке, а поскользнувшись, выронил. Подобрав ее, он вновь обмотал веревку вокруг пояса, под ризами, как вечером, перед уходом из мантейона. «Вполне возможно, еще пригодится», – напомнил он себе самому, однако уже чувствовал себя словно на последнем году обучения в схоле, сообразив, что последний год обещает стать куда легче предыдущего, что после столь долгой учебы наставники желают ему провала не более, чем он сам, и попросту не позволят ему провалиться, если, конечно, он не разленится до полного непотребства. Казалось, вся вилла лежит у его ног, ничто ему не препятствует, а где искать спальню Крови, он если не точно, то хотя бы примерно выяснил. Для полноты успеха оставалось лишь разыскать ее и спрятаться там, прежде чем Кровь отойдет ко сну, а далее…

«Далее, – донельзя довольный собственной добродетелью, подумал Шелк, – настанет черед увещеваний. Возможно, ими дело и обойдется, но если увещевания не подействуют…»

Да, именно. Скорее всего, увещевания не подействуют, и виноват в этом будет не он, а сам Кровь. Те, кто идет против воли бога, пусть даже столь незначительного бога, как Иносущий, обречены страдать.

Пропихивая длинную рукоять топорика под веревку на поясе, Шелк услышал негромкий, глухой удар за спиной, отпустил крышку чердачного люка и волчком развернулся назад. Невесть откуда взявшаяся огромная птица, взмыв вверх так высоко, что показалась ему выше, больше многих людей, захлопала изуродованными, неровно подрезанными крыльями, завизжала, словно дюжина демонов, и бросилась на него, целя крючковатым клювом в глаза.

Инстинктивно отшатнувшись, Шелк рухнул спиной на крышку чердачного люка и взбрыкнул ногами. Каблук левого ботинка угодил белоглавой птице прямиком в грудь, однако прыти ее это нисколько не поубавило. Громоподобно хлопая широченными крыльями, птица устремилась следом за откатившимся прочь Шелком.

Благодаря невиданному везению Шелку удалось ухватить ее за покрытое нежным пушком горло, но пястные кости крыльев врага оказались нисколько не мягче человеческих кулаков, да вдобавок приводились в движение мускулами на зависть любому из силачей – и молотили, молотили без малейшей пощады. Сцепившись, противники кубарем покатились вниз.

Край амбразуры меж двух мерлонов показался клином, вогнанным в спинной хребет. Изо всех сил отталкивая хищный крючковатый клюв птицы подальше от лица и глаз, Шелк выдернул из-за веревки топорик, однако пястная кость птичьего крыла ударила по предплечью, что твой молоток, и выбитый из руки топорик зазвенел о каменные плиты террасы далеко внизу.

Второе крыло белоглавого угодило Шелку в висок, и тут-то иллюзорная природа чувственного мира проявила себя во всей красе: мир съежился, обернувшись неестественно яркой миниатюрой, а Шелк отпихивал, отпихивал его прочь, пока миниатюра не угасла, растворившись во тьме.

VI

Новое оружие

Казалось, перед затуманенным, блуждающим взором Шелка проплывает весь круговорот от края до края: высокогорья, равнины, джунгли, иссохшие степи, саванна и пампа… Игрушка сотни досужих ветров, швыряемый токами воздуха из стороны в сторону, но совершенно спокойный, он летел над всем этим с такой скоростью, на такой высоте, что голова шла кругом. Грозовая туча легонько толкнула в плечо; далеко-далеко, шестью дюжинами лиг ниже, промелькнул, точно черная стрекоза с полупрозрачными ажурными крыльями, одинокий летун…

Но вот черная стрекоза исчезла в еще более черной туче, в завесе далеких голосов, в густой волне запаха мертвечины.

Поперхнувшись собственной рвотой, Шелк закашлялся, сплюнул; ужас, взвившийся ввысь с вращающейся внизу земли, вцепился в него, точно сокол в добычу, вонзил ледяные когти в самые важные, самые уязвимые места. Стоило моргнуть, весь круговорот в мгновение ока перевернулся вверх дном, словно подхваченная ветром корзина или бочонок на гребне штормовой волны. Небесные земли, мирно плывшие своим путем, поднялись на дыбы; неровная, неподатливая твердь, служившая ему ложем, ухнула вниз. Закружившаяся сильнее прежнего, голова загудела, заныла, плечо и обе ноги опалило, точно огнем.

Подхлестнутый болью, Шелк приподнял голову, сел.

Губы его оказались мокры от слюны пополам с блевотиной, а перепачканные черные ризы, казалось, провоняли ею насквозь. Неуклюже утерев онемевшими пальцами рот, Шелк вытер ладонь о подол и вновь сплюнул. В левое плечо больно впился серый каменный угол мерлона. Птица, с которой он бился, тот самый «белоглавый», о котором предупреждала Мукор, исчезла, как не бывало.

«А может, – подумалось Шелку, – эта ужасная птица мне просто почудилась?»

Поднявшись, он пошатнулся и рухнул на колени. Веки сомкнулись сами собой. Да, все это ему просто приснилось. О боги, каких только кошмаров не породит измученный, истерзанный разум… ужасная птица; слепящие взоры рогатых зверей; несчастная, худая как щепка безумица; черная веревка из конского волоса, слепо взвивающаяся к новым и новым высотам; безмолвный лес; дюжий грабитель с парой наемных ослов; мертвое тело, распростертое под покачивающимся лампионом, свисающим с потолка… однако теперь он проснулся, наконец-то проснулся. Ночь миновала, он стоит на коленях возле собственного ложа в обители авгура на Солнечной улице, снаружи вот-вот забрезжит ростень, наступит сфингица, а значит, ему уже пора возносить утреннюю молитву Воительнице Сфинге.

– О божественная повелительница разящих клинков и войск, собирающихся под знамена… мечей и…

Тут он, терзаемый новым приступом рвоты, рухнул ничком, едва успев опереться ладонями о теплую ребристую черепицу.

Во второй раз Шелк, наученный горьким опытом, попробовал встать, лишь убедившись, что, поднявшись на ноги, не упадет. Еще до того, как ноги хоть немного окрепли, пока он, дрожа всем телом, лежал у зубцов, утренняя заря, померкнув, угасла. Ночь… снова ночь… ночь фэалицы, и несть ей конца. Дождя бы… дождь омоет лицо и одежду, очистит мысли… Подумав об этом, Шелк принялся молить о дожде – по большей части Паса с Фэа, но и Сциллу, конечно, тоже, ни на минуту не забывая, сколь много людей (причем куда лучше его) взывали к богам по много более важным поводам. Сколь долго они молились, сколько принесли посильных (а посему крайне скудных) жертв, омывая образы Всевеликого Паса средь гибнущих садов, средь иссохших полей кукурузы, и что же? Не вымолили ни капли.

Ни капли дождя, ни даже раската грома…

Откуда-то издали донеслись взволнованные голоса, через слово поминающие Иеракса. Видимо, кто-то умер – возможно, человек, а может, зверь.

– Иеракс… Иеракс, – повторял Перышко в палестре неделей или двумя раньше, силясь припомнить какой-либо факт, связанный со знакомым именем Бога Смерти. – Иеракс – он как раз средний.

– Средний из сыновей Паса с Эхидной, Перышко, или из всех их детей?

– Из всего их семейства, патера. У них же всего двое мальчишек, – отвечал Перышко, также один из двух сыновей в семье. – Иеракс и Тартар.

Умолкнув, Перышко замер, со страхом ожидая поправки, но он, патера Шелк, улыбнулся, кивнул в знак одобрения.

– Тартар – самый старший, а Иеракс – самый младший, – осмелев, продолжал Перышко.

Мерный кубит майтеры звонко щелкнул о кафедру.

– Просто «старший и младший», Перышко: ты же сам сказал, что их всего двое.

– Иеракс… Иеракс! – воскликнул кто-то далеко внизу, по ту сторону зубцов.

Шелк поднялся. Голова болезненно ныла, онемевшие ноги слушались плоховато, но приступы тошноты вроде бы сошли на нет. Дымоходы (теперь совершенно одинаковые на вид) и манящая к себе крышка чердачного люка казались немыслимо, невообразимо далекими. Пошатываясь, с трудом одолевая головокружение, Шелк обхватил обеими руками ближайший мерлон и взглянул за зубцы, мимоходом, словно речь шла совсем не о нем, отметив, что его правое предплечье кровоточит, обильно орошая кровью серый камень.

На террасе, в сорока с лишним кубитах ниже, стояли неровным кружком, глядя на что-то у самых ног, трое мужчин и две женщины. Около полуминуты (причем полуминуты весьма затяжной) Шелк не мог разглядеть, что привлекло их внимание. Наконец еще одна, третья женщина отпихнула одного из них в сторону, тоже взглянула под ноги и отвернулась, словно охваченная отвращением. Все шестеро о чем-то заговорили и совещались до тех пор, пока к ним не подошел латный стражник с фонарем.

Поверх каменных плит лежала мертвой та самая птица, белоглавый, о котором предупреждала Мукор. Наполовину раскинувший в стороны неровно подрезанные крылья, противоестественно изогнувший назад длинную белую шею, он показался Шелку куда меньше, чем во время схватки. Выходит, он все же прикончил белоглавого… либо тот сам разбился насмерть, упав с высоты.

Один из собравшихся вокруг мертвой птицы поднял взгляд кверху, увидел Шелка, указал в его сторону пальцем и выкрикнул что-то (что, Шелк не разобрал). Слегка замешкавшись и, может быть, испортив сим всю задумку, он помахал стоявшим внизу рукой, как будто тоже принадлежал к штату слуг, и поспешил ретироваться назад, к коньку крыши.

Люк вел в полутьму довольно просторного чердака, который Шелк уже видел, в затянутую паучьими тенетами пещеру, изрядно загроможденную изветшавшей мебелью и разбитыми ящиками. Глухой лязг первой из железных ступенек под ногой пробудил к жизни несколько слабеньких светочей, но, стоило только ступить на вторую, один из них моргнул и погас. Да, тут есть где спрятаться… вот только, если тот человек с террасы поднимет переполох, чердак начнут обыскивать в первую очередь. Одолев винтовую лестницу, Шелк окончательно отверг эту идею, с некоторым сожалением поспешил прямо к следующей – широкой дощатой лестнице, сбежал вниз и оказался на верхнем этаже главного здания виллы.

Узкая дверь, занавешенная гобеленом, вывела его в широкий, роскошно обставленный коридор, прямо к огороженному резными перилами лестничному проему. Откуда-то снизу доносилась неспешная, учтивая светская беседа. Неподалеку от лестничной площадки, в затейливом золоченом кресле алого бархата, сидел толстяк в строгом вечернем костюме. Скрещенные локти толстяка покоились на палисандровом столике, а поверх локтей покоилась его голова. Стоило Шелку приблизиться, негромко похрапывавший толстяк вздрогнул, вскинулся, в недоумении оглядел черные ризы Шелка и вновь опустил голову на скрещенные локти.

Устланная ворсистым ковром, эта лестница оказалась широкой, пологой, а вела в величавый, роскошный зал для приема гостей. Посреди зала стояли, поглощенные оживленной беседой, пятеро, одетые примерно так же, как спящий за столиком. Несколько держали в руках высокие бокалы. Встревоженным не выглядел ни один. Несколько дальше, за ними, зал для приема гостей завершался широкими, распахнутыми настежь двустворчатыми дверями: казалось, приемный зал Крови освещает наподобие абажура сама теплая, мягкая осень. Следовало полагать, это и есть парадный вход особняка, украшенный снаружи портиком, который Шелк изучал со стены, и действительно, стоило внимательнее оглядеть зал (отнюдь не перегибаясь через перила, не повторяя ошибки, совершенной на крыше, где он столь неразумно свесился вниз с зубцов, чтоб разглядеть безжизненное тело белоглавого, но с противоположной стороны коридора, прижавшись спиной к изваянию обнаженной второстепенной богини в два человеческих роста высотой), Шелк различил за дверьми, в темноте, призрачные очертания колонн.

Едва он устремил взгляд наружу, перед глазами сам собой возник знакомый образ увенчанного священным огнем алтаря, сердца его мантейона. За алтарем последовала обитель авгура, палестра, тенистая беседка, где Шелку случалось время от времени чересчур заболтаться с майтерой Мрамор. Что это? Уж не подсказка ли, не призыв ли спуститься вниз, как ни в чем не бывало пройти через зал, с улыбкой кивая всякому, кто б ни взглянул на него? Придет ли кому-то из этих людей в голову задержать его или позвать стражу? Похоже, вряд ли.

Горячая кровь из раны в правом плече заливала пальцы, пятнала роскошный, немалой цены хозяйский ковер. Покачав головой, Шелк быстро миновал лестницу и опустился в парное первому алое кресло с другой ее стороны. Пока рана в плече кровоточит, его легко сумеют разыскать по кровавым следам – от винтовой лестницы, ведущей на крышу, к лестнице на чердак и далее, вдоль этого самого коридора.

Распахнув ризы, он надорвал зубами подол рубашки и оторвал от него полосу ткани.

Хотя… А нельзя ли обратить этот кровавый след к собственной выгоде?

С этой мыслью Шелк поднялся на ноги, быстрым шагом, с силой сжимая и разжимая кулак, дабы усилить кровотечение, прошелся вдоль коридора, коротким лестничным пролетом спустился в южное крыло и здесь ненадолго остановился, чтоб перевязать рану и затянуть ткань узлом при помощи зубов, совсем как Кошак, тот самый силач из таверны «Петух». Убедившись, что повязка не съедет, он вернулся обратно, прошел мимо кресла, в котором сидел, мимо лестничной площадки, мимо спящего за столиком, мимо узкой, занавешенной гобеленом двери на чердак. Дальше, за парными образами двух низших божеств, Ганимедии с Катамитом, начиналась череда широких, далеко отстоявших одна от другой дверей, разделенных зеркалами в узорчатых рамах и амфорами с чрезмерно пышными букетами оранжерейных роз.

Едва Шелк приблизился к входу в северное крыло, из арки в конце коридора вышел офицер в мундире городской стражи. Заметив, что ближайшая из дверей приотворена, Шелк шагнул через порог и осторожно затворил ее за собой.

Дверь привела его в пятиугольную гостиную без окон, украшенную великолепными хрисоэлефантинами. Прижавшись спиной к двери, Шелк замер, в который уж раз за ночь напряг слух. Ни из коридора, ни из глубин комнаты не доносилось ни звука. Выждав еще немного, Шелк ступил на ворсистый ковер, пересек комнату и отворил одну из инкрустированных слоновой костью дверей.

За дверью оказался будуар – куда просторнее, куда более странной формы, чем гостиная. Платяные шкафы, пара кресел, довольно безвкусный, аляповатый образ Киприды с дымящейся, наполняющей комнату приторным ароматом ладана кадильницей у ног и белый туалетный столик со стеклом вместо зеркала. Казалось, едва он вошел, перламутровое мерцание стекла сделалось ярче, а стоило ему затворить дверь, в стекле заплясали, закружились вихрем разноцветные пятна.

Шелк без раздумий рухнул на колени.

– Сударь?

Подняв взгляд, Шелк обнаружил в стекле всего-навсего серое лицо смотрителя и начертал в воздухе символ сложения.

– Разве мне не явился один из богов? Я видел…

– Нет, сударь, я вовсе не бог, а лишь смотритель сего терминала. Чем могу служить, сударь? Не угодно ли тебе критически оценить цифровые улучшения собственного образа?

Обескураженный, Шелк поднялся на ноги.

– Нет, я… нет, не угодно. Благодарю, – пробормотал он, силясь припомнить, как Чистик обращался к смотрителю своего стекла. – Мне хотелось бы побеседовать кое с кем из друзей, если это не слишком затруднит тебя, сын мой.

(Не так, определенно не так!)

Парящее за стеклом лицо почтительно качнулось книзу.

– Будь добр, назови имя друга, и я попробую соединить вас.

– Чистик.

– А где же живет сей Чистик?

– В Орилье. Известно тебе, где это?

– Известно, сударь, а как же. Однако там проживает… пятьдесят четыре персоны по имени Чистик. Не мог бы ты прибавить к имени название улицы?

– Нет… увы, понятия не имею.

Устало поникнув головой, Шелк вытащил из-под туалетного столика небольшой, слегка засаленный табурет и сел.

– Весьма сожалею, что вверг тебя в такие хлопоты. Но если ты…

– С одним из Чистиков, живущих в Орилье, несколько раз беседовал мой хозяин, – перебил его смотритель стекла. – Несомненно, этот-то Чистик тебе и нужен. Попробую разыскать его.

– Нет, вряд ли, – возразил Шелк. – Нужный мне Чистик живет в бывшей лавке, а если так, значит, дом его находится на торговой улице, со множеством лавок по соседству и тому подобного. Или, по крайней мере, на улице, где некогда имелось множество лавок. Да, и еще она вымощена булыжником, – прибавил он, вспомнив грохот тележных колес, доносившийся из-за окон. – Поможет ли все это в поисках?

– Да, сударь. Это и есть Чистик, с которым порой беседует мой хозяин. Что ж, поглядим, дома ли он сейчас…

Лицо смотрителя померкло, сменившись изображением скомканных одеял поверх кровати Чистика и ночного горшка под кроватью. Однако вскоре картинка словно бы вспухла, причудливо округлилась, и Шелк увидел в стекле тяжелый деревянный стул, с которого отпускал Чистику грехи, а после, в то время как Чистик исповедовал его самого, стоял перед ним на коленях. Странное дело, но, обнаружив памятный стул на месте, он отчего-то воспрянул духом.

– Боюсь, Чистик не может ответить, сударь. Оставить ли сообщение для него моему подобию?

– Д-да, – потирая щеку, пробормотал Шелк. – Будь добр, попроси его передать Чистику, что я весьма, весьма благодарен ему за помощь и, если со мной ничего не случится, с превеликим удовольствием расскажу майтере Мяте, как славно он мне удружил. Передай также, что он пока рассказал лишь об одном из благодеяний, которые мне надлежит совершить во искупление грехов, хотя назначенная им епитимья подразумевает два либо три… то есть минимум два. Попроси его сообщить, в чем состоят остальные, и… э-э…

Тут Шелку (увы, слишком поздно) вспомнилось, что Чистик просил не упоминать его имени тому красавчику, мальчишке, подошедшему к стеклу Крови.

– Скажи-ка, сын мой. Ты поминал о своем хозяине. Кто он таков?

– Кровь, сударь. Тот самый, у кого ты в гостях.

– Так-так, понимаю. А где я сейчас? Не в его ли, случайно, личных покоях?

– Нет, сударь. Ты в покоях моей хозяйки.

– Расскажешь ли ты Крови, что я просил передать… э-э… человеку, живущему в Орилье?

Смотритель без тени улыбки кивнул:

– Разумеется, сударь, если он того пожелает.

– Понимаю, понимаю, – с замершим сердцем, предвкушая провал, пробормотал Шелк. – Тогда вдобавок сообщи, пожалуйста, Чистику, откуда я пытался поговорить с ним, и передай: пусть будет осторожен.

– Всенепременно, сударь. Это все?

Шелк спрятал лицо в ладони.

– Да. Благодарю тебя. Хотя нет, постой, – спохватился он, вскинув голову. – Мне нужно укрытие. Надежное укрытие и оружие.

– Осмелюсь сообщить, сударь, – заметил смотритель, – прежде всего тебе настоятельно требуется как следует перевязать рану. При всем моем уважении, сударь, ты пачкаешь наш ковер.

Взглянув на правую руку, Шелк обнаружил, что это сущая правда. Успевшая пропитать полосу черной ткани, считаные минуты назад оторванной от рубашки, насквозь, кровь алыми ручейками струилась к локтю.

– Как нетрудно заметить, сударь, в этой комнате, кроме двери, которой ты вошел сюда, имеются еще две. Та, что от тебя слева, ведет в бальнеум. Насколько мне известно, хозяйка хранит медицинские принадлежности именно там. Что же до…

Вскочив на ноги с такой поспешностью, что опрокинул табурет, Шелк бросился в левую дверь и продолжения не расслышал.

Бальнеум оказался куда просторнее, чем он ожидал, с нефритовой ванной, способной свободно вместить изваяние обнаженной богини, украшавшее верхнюю площадку лестницы, и отдельным ватерклозетом. В солидных размеров шкафчике обнаружилось ошеломляющее множество аптекарских склянок, олла с густой, лилового цвета мазью, в которой Шелк без труда узнал популярное обеззараживающее средство, рулон марли и марлевые салфетки всевозможной величины. Срезав при помощи нашедшихся здесь же небольших ножничек пропитанную кровью ткань, он смазал лиловым снадобьем рваную рану, оставленную клювом белоглавого на плече, и со второй попытки сумел надежно перевязать ее. С прискорбием оценив урон, нанесенный рубашке, он обнаружил, что птичьи когти изрядно расцарапали грудь и живот. С каким же облегчением он промыл и смазал мазью длинные царапины, сумев пустить в ход не одну – обе руки!

Отертая о ризы блевотина засохла на черной ткани неаппетитными желтоватыми мазками. Сняв ризы, Шелк тщательно отстирал их в лавабо, выжал, разгладил, насколько сумел, высушил меж двух больших полотенец, оделся и внимательно осмотрел себя в зеркале. Что ж, если свет не слишком ярок, а смотрящий не слишком придирчив, пожалуй, сойдет…

Вернувшись в будуар, он присыпал испятнанный кровью ковер порошком наподобие пудры, обнаруженным на туалетном столике.

– Весьма интересно, сударь, – заметил смотритель, наблюдавший за ним как ни в чем не бывало.

– Благодарю, – откликнулся Шелк, защелкнув пудреницу и вернув ее на прежнее место.

– Неужели пудра обладает очищающими свойствами? Я о сем даже не подозревал.

Шелк отрицательно покачал головой:

– Если и да, мне о таковых неизвестно. Это только затем, чтоб кляксы не бросались в глаза и не встревожили тех, кто может сюда войти.

– Весьма умно, сударь.

– Сумел бы придумать что-либо лучшее, не стал бы мусорить, – пожав плечами, пояснил Шелк. – Помнишь, когда я вошел, ты сказал, что ты вовсе не бог? Разумеется, я это знал. У нас в… в палестре, где я учился, тоже имелось стекло.

– Не угодно ли тебе, сударь, поговорить с кем-то еще?

– Пока нет. Речь не об этом. В те времена я однажды удостоился позволения воспользоваться нашим стеклом, и меня… впрочем, не одного меня, всех нас – помнится, некоторые обсуждали это как-то под вечер… весьма поразило, насколько стекло схоже со Священным Окном. Схоже во всем, кроме, конечно, величины: размер у всех Священных Окон один, восемь на восемь кубитов. Ты с ними хоть сколько-нибудь знаком?

– Нет, сударь.

Шелк поднял с пола опрокинутый табурет и вновь подсел к столику.

– Еще разница в том, что при Священных Окнах нет смотрителей.

– Какая жалость, сударь.

– Действительно, – согласился Шелк, потирая двумя пальцами щеку. – Однако в Священных Окнах порой появляются бессмертные боги.

– Вот как?!

– Именно так, сын мой. Правда, я в жизни не видел ни одного, а обычные – то есть не облеченные саном авгура либо сибиллы – люди не могут видеть богов вообще. Голоса их слышат нередко, однако видят лишь коловращение красок.

Лицо смотрителя побагровело, словно кирпич.

– Вроде этого, сударь?

– Нет, нет, совсем непохоже. Я о другом. Насколько мне известно, люди, способные видеть богов, также видят вначале коловращение красок. Вихрь цветных пятен. С него-то и начинается теофания. Затем появляется бог, а после, когда бог исчезает из виду, в Окне на короткое время вновь возникает вихрь цветных пятен. Все это досконально, подробно описано Ручейником Правоверным почти два века тому назад. На протяжении долгого жития он стал свидетелем теофаний Эхидны, Тартара, Сциллы и, наконец, самого Всевеликого Паса, а сопутствовавшую богоявлениям игру красок назвал Священной Радугой.

– Поразительно, сударь, однако, боюсь, ко мне сие никак не относится. Позволь, сударь, я покажу, что делаю сам? Вернее сказать, что сам я проделываю очень и очень часто. Вот, полюбуйся.

Паривший посреди стекла лик смотрителя исчез, уступив место весьма симпатичному на вид человеку в черном. Рубашку его украшало множество прорех, под разорванной тканью белели марлевые повязки, однако Шелк узнал в этом человеке себя лишь после того, как шевельнулся, а человек в стекле точно повторил его движение.

– Это же… Неужели? – выдохнул он, подавшись к стеклу всем телом. – Нет, но…

– Благодарю, сударь, – с поклоном ответил его образ. – Всего лишь первая попытка… хотя, на мой взгляд, довольно успешная. В следующий раз должно выйти лучше.

– Будь добр, убери это. Поверь, я и без того сверх меры впал в грех тщеславия.

– Как пожелаешь, сударь, – покорно согласился его образ. – Я вовсе не имел в виду ничего непочтительного. Просто стремился продемонстрировать, каким образом чаще всего служу хозяйке. Не желаешь вместо себя самого взглянуть на нее? Показать одно из прежних ее подобий – дело вовсе не сложное.

Шелк покачал головой.

– Из прежних… а точнее, утраченных? Не стоит. Будь добр, вернись к обычному виду.

– Как пожелаешь, сударь.

Лицо Шелка в стекле утратило синеву глаз и смуглость щек, напрочь лишилось шеи с плечами, черты его сделались грубее, площе.

– Так вот, возвращаясь к разговору о божествах… несомненно, я рассказал немало того, что ты и так уже знаешь?

– Нет, сударь. О божествах, сударь, я не знаю практически ничего. На сей предмет посоветуйся лучше с кем-либо из авгуров.

– Тогда, сын мой, давай поговорим о смотрителях. Уж о них-то ты, несомненно, знаешь куда больше, чем всякий другой. В конце концов, ты сам – смотритель.

– Служба мне в радость, сударь.

– Значит, нам обоим весьма и весьма повезло. Когда я был у… в доме одного знакомого мне человека, обладателя такого же точно стекла, он вызвал смотрителя, хлопнув в ладоши. Это обычный способ?

– Да, сударь. Хлопок в ладоши либо легкий стук по стеклу, однако все мы, позволю себе признаться, безусловно, предпочитаем первое.

– Понятно, – пробормотал Шелк, кивнув собственным мыслям. – А другие способы есть?

– Правду сказать, мы появляемся при любом громком звуке, сударь, дабы проверить, все ли в порядке. К примеру, обнаружив в доме пожар, я немедля уведомлю о несчастье хозяина либо его мажордома, а также предупрежу об опасности гостей.

– А время от времени, – подхватил Шелк, – ты, надо думать, заглядываешь в эту комнату даже без вызова и безо всякого громкого звука, не так ли?

– Нет, сударь.

– То есть просто затем, чтоб проверить, все ли спокойно, ты здесь не появляешься?

– Нет, сударь. Уверен, хозяйка сочла бы подобное непозволительно грубым вторжением в ее личную жизнь.

– Войдя в эту комнату, – продолжал Шелк, – я, сколько мне помнится, не наделал никакого шума, достойного называться громким. В ладоши вовсе не хлопал, по стеклу не стучал, однако же ты появился. Коловращение красок… а затем в стекле возникло твое лицо. И вскоре после ты сообщил мне, что не имеешь с богами ничего общего.

– Ты затворил дверь, сударь.

– Крайне осторожно, – возразил Шелк, – так как совсем не хотел потревожить твою хозяйку.

– Весьма деликатно с твоей стороны, сударь.

– И тем не менее звук, изданный затворяемой дверью, вызвал тебя? Сдается мне, в таком случае ты должен откликаться практически на любой звук, пусть даже самый тихий.

– Я вправду не могу объяснить, что меня вызвало, сударь.

– И это, сын мой, наводит на определенные мысли.

Лицо смотрителя качнулось книзу, обозначая кивок.

– Согласен, сударь: вполне возможно, так оно и есть. В таком случае, позволь, я придам твоим мыслям новое направление. Мой тебе совет: не углубляйся в этот вопрос далее, сударь. Твоя настойчивость пропадет втуне. Прежде чем удалиться в бальнеум, ты, сударь, интересовался оружием и надежным укрытием. Последним вполне может стать один из наших платяных шкафов.

– Благодарю тебя.

Однако, заглянув в ближайший, Шелк обнаружил, что шкаф до отказа набит пальто и платьями.

– Что же до оружия, сударь, – продолжил смотритель, – нечто полезное ты сможешь найти в моем нижнем левом ящике, под стопкой чулок.

– Надеюсь, второй совет окажется полезнее первого, – буркнул Шелк, затворяя дверцу шкафа.

– Покорнейше прошу простить меня, сударь. Очевидно, в недавнее время хозяйка совершила немало покупок, о коих я не был извещен.

Однако Шелк уже не слушал его извинений: из коридора донеслись гневные, взволнованные голоса. Приоткрыв дверь в гостиную, он крепко стиснул в ладони стеклянную дверную ручку, замер, прислушался. Казалось, стук его сердца слышен далеко за пределами будуара… но вот голоса стихли где-то вдали.

– Ты собираешься уходить, сударь?

– По-моему, ты говорил что-то о левом ящике.

– Да, сударь. Нижний из ящиков по левую руку от тебя. Однако я ни в чем не ручаюсь, сударь. Хозяйка держит… или, вернее сказать, не так давно держала там небольшой иглострел. Вполне возможно, она…

Шелк, не дослушав его, выдернул ящик наружу, запустил руку под сотню, не меньше, пар дамских чулок и нащупал под ними не один, а целых два металлических предмета.

– Хозяйка прискорбно часто забывает о предохранителе, сударь. Советую прежде всего, соблюдая надлежащую осторожность, проверить, в нужном ли он положении.

– Я даже не знаю, что это, – проворчал Шелк, с опаской извлекая из-под груды чулок первую находку.

Действительно, находка оказалась иглострелом, совсем маленьким, целиком укладывавшимся на ладонь, украшенным тонкой гравировкой и позолотой. На костяных, величиной с большой палец, щечках рукояти поблескивали гиацинты из золотой проволоки, а у основания целика с казенной части ствола замерла над золотым прудом в ожидании рыбы миниатюрная цапля. На миг Шелк тоже замер, позабыл все тревоги, пораженный безукоризненным мастерством неведомого художника, не скупясь вложившего в иглострел собственный дар. Да, такой красотой не мог бы похвастать ни один из самых дорогих, почитаемых предметов в его мантейоне!

– Случайный выстрел может разбить мое стекло, сударь.

Шелк машинально кивнул.

– Видывал я иглострелы… только сегодня вечером – целых два, и каждый мог бы проглотить этот целиком.

– Однако с устройством предохранителя ты, сударь, по собственным же словам, незнаком. По обе стороны иглострела, который ты держишь в руках, имеются небольшие подвижные выпуклости. Будучи сдвинуты вверх, они предотвращают случайные выстрелы.

– А, эти, – сообразил Шелк.

Каждую из крохотных шишечек по бокам украшал гиацинт, такой же, как на щечках рукояти, но столь маленький, что его миниатюрные, безукоризненные соцветия казались вовсе уж микроскопическими. Стоило Шелку сдвинуть шишечку книзу, вторая сдвинулась вместе с нею сама собой.

– Теперь он может стрелять?

– Полагаю, да, сударь. Прошу, не направляй его в сторону стекла. Новых стекол, сударь, ныне взять неоткуда: искусство их изготовления осталось в прошлом, на…

– Однако соблазн очень и очень велик.

– В случае уничтожения данного стекла я лишусь возможности передать твое сообщение Чистику, сударь.

– Да, но в таком случае это и не потребуется. Вот этот гладкий стержень внутри кольца, надо думать, спусковой крючок?

– Полагаю, ты совершенно прав, сударь.

Шелк направил ствол иглострела в сторону платяного шкафа и нажал на спуск.

Негромкий резкий хлопок вроде щелчка детского кнутика, и…

– По-моему, с платяным шкафом ничего страшного не случилось, – заметил Шелк.

– Платяной шкаф хозяйки неживой, сударь.

– Представь себе, сын мой, я так и подумал.

Нагнувшись, Шелк оглядел дверцу шкафа внимательнее. В одной из полированных филенок обнаружилась дырочка немногим шире толщины волоса. Тогда Шелк вновь распахнул дверцу. На многих, хотя и не на всех, платьях, висевших рядком вровень с дырочкой, красовались прорехи, словно платья проткнуты тупым клинком чуть уже указательного пальца.

– Знаешь, сын мой, из этой штуки следовало бы расстрелять тебя, хотя бы ради Чистика, – сообщил он смотрителю. – Ты ведь, по сути, всего лишь машина вроде счетного табло в нашем игровом дворике.

– Да, сударь, я машина, но машина отнюдь не простая.

Кивнув собственным мыслям, Шелк сдвинул предохранитель вверх и опустил крохотный иглострел в карман.

Второй предмет, спрятанный под чулками, походил формой на букву Т. Цилиндрическую, неожиданно шероховатую на ощупь, его ножку не украшало ничего, кроме единственного гладкого выступа под перекладиной, а концы полированной перекладины легонько, плавно изгибались кверху. И ножка, и перекладина буквы Т казались противоестественно холодными (такое же впечатление нередко производят взятые в руки рептилии). Не без труда вытащив находку из-под чулок, Шелк осмотрел ее с искренним любопытством.

– Не уместно ли мне удалиться, сударь? – осведомился смотритель.

Шелк отрицательно покачал головой.

– Что это?

– Не знаю, сударь.

Глаза Шелка угрожающе, недоверчиво сузились.

– Скажи, сын мой, способен ли ты в крайнем случае, в особых обстоятельствах, лгать? Говорить заведомую неправду? Я довольно близко знаком с одной хемой, и она, согласно собственным же признаниям, на сие способна вполне.

– Нет, сударь.

– И положения все это ни на йоту не проясняет, – вздохнул Шелк, вновь усевшись на табурет.

– Полагаю, нет, сударь.

– Но что это за штука, я, кажется, догадываюсь, – продолжал Шелк, подняв повыше Т-образный предмет. Продемонстрированная смотрителю, его находка блеснула, словно полированное серебро. – И буду крайне признателен за подтверждение догадки вкупе с немногословным объяснением, как ею пользоваться.

– Боюсь, сударь, тут я тебе ничем помочь не смогу, однако твое мнение выслушаю с удовольствием.

– По-моему, это азот. Сам я их, разумеется, никогда прежде не видел, но в детстве часто разговаривал о них с другими мальчишками. Как-то летом все мы понаделали себе деревянных мечей и порою, в игре, воображали, будто вооружены азотами.

– Очаровательно, сударь.

– Ничего подобного, – проворчал Шелк, не сводя глаз со сверкающего самоцвета, венчавшего рукоять азота. – Что очаровательного в ораве кровожадных, точно тигрята, мальчишек? Как бы там ни было, азотом должно управлять существо, называемое демоном… впрочем, если тебе неизвестно, что такое азот, об этом ты, надо полагать, тоже не знаешь.

Парящее за стеклом лицо смотрителя качнулось из стороны в сторону, явив взгляду полное отсутствие головы позади.

– Не знаю, сударь, – подтвердил он. – Однако, если тебе, сударь, угодно укрыться, стоит ли с этим медлить? Мажордом хозяина во главе части домашней стражи уже обыскивает покои нашего этажа.

– Откуда ты это знаешь? – насторожился Шелк.

– Я вижу их, сударь. У меня имеются стекла и в некоторых других комнатах.

– С какой стороны они начали? С северного конца коридора?

– Да, сударь, ты совершенно прав.

Шелк поднялся на ноги.

– Тогда мне нужно как можно надежнее спрятаться здесь, чтоб не попасться им на глаза, а после их ухода пробраться в северное крыло.

– Второй платяной шкаф, сударь. Ты еще не осмотрел его.

– И не собираюсь. Сколько между нами необысканных покоев?

– Три, сударь.

– Тогда кое-какое время у меня еще есть, – рассудил Шелк, не сводя изучающего взгляда с азота. – Делая меч, я оставил не до конца вбитым в дерево один из гвоздей и загнул его на сторону. Гвоздь этот и был демоном. Повернешь меч гвоздем к себе, клинок будто бы исчезает. Повернешь от себя – клинок снова на месте.

– Сомневаюсь, сударь, что…

– Не будь сверх меры самоуверен, сын мой. Возможно, в основу игры лег некий подлинный факт, о котором я где-то слышал. Возможно, я подражал одному из мальчишек, где-то услышавшему нечто полезное… другими словами, то, что сейчас поможет во всем разобраться.

Шероховатая ножка буквы Т, очевидно, представляла собой рукоять, а перекладина должна была защищать руку хозяина от соприкосновения с клинком. Первым делом Шелк попробовал повернуть венчающий рукоять самоцвет, но камень оказался закреплен в гнезде намертво.

Согнутый гвоздь, демон его игрушечного меча, наряду еще с несколькими крепил к клинку крестовину, это Шелк помнил точно. Найденный под чулками азот украшал неограненный малиново-алый камешек (помнится, кто-то при нем называл подобные камни кровавиками), вделанный в рукоять сразу же позади одного из гладких, слегка суженных к кончикам плеч гарды. Пожалуй, повернуть его не удастся: слишком уж плоский, слишком гладко отполирован… Поразмыслив, Шелк ухватил азот в точности как тот игрушечный меч и нажал на алый камешек большим пальцем.

Явь разделилась, рассеченная напополам чем-то новым, – так речное течение делит надвое тихую заводь. С дальней стены, дымясь, посыпалась на ковер штукатурка. Еще движение руки, и следом за штукатуркой взорвалась, разлетаясь в мелкие щепки, обнажившаяся дранка.

Вздрогнув от неожиданности, Шелк невольно ослабил хват, отпустил демона, и клинок азота исчез.

– Будь добр, сударь, обращайся с ним осторожнее.

– Хорошо, хорошо, – откликнулся Шелк, засовывая азот за веревку, обмотанную вокруг пояса.

– Результаты случайной его активации, сударь, могут оказаться весьма плачевными не только для окружающих, но и для тебя самого.

– Кажется, демона нужно вдавить подальше в глубину рукояти, – возразил Шелк. – Случайно загнать его так глубоко вряд ли получится.

– Всем сердцем на это надеюсь, сударь.

– Не знаешь ли ты, где твоей хозяйке удалось раздобыть такое оружие?

– Я даже не знал, что оно у нее имеется, сударь.

– Пожалуй, азот должен стоить не меньше, чем вся эта вилла, а то и дороже. Сомневаюсь, что их во всем городе сыщется хоть десяток.

Повернувшись к шкафу, Шелк выбрал среди нарядов синее зимнее платье из мягкой шерсти.

– Они покидают покои, которые обыскивали ранее, сударь. Идут к следующим.

– Благодарю тебя. Послушаешься ли ты, когда я велю тебе уйти?

– Безусловно, сударь.

Шелк на секунду умолк, глядя в глаза смотрителя, хмыкнул, пожал плечами.

– Стекло твое, конечно, следовало бы разбить. По крайней мере, искушение весьма велико. Но если в нем, стоило мне войти в комнату, действительно явил себя бог… Словом, вместо этого я просто велю тебе исчезнуть и прикрою твое стекло платьем. Возможно, его не заметят. Расспрашивали ли они стекла в других покоях?

– Да, сударь. Наш мажордом вызывал меня к каждому из стекол. Он командует поисками лично, сударь.

– Вызывал? В то самое время как ты разговаривал со мной здесь? Я и не знал, что такое возможно.

– Возможно, сударь. Ни один из смотрителей не позволяет перерывам в беседе – паузам и тому подобному – пропадать даром. По сути, задача сводится к рациональному распределению времени.

– Однако ты не сообщил ему, где я, это вполне очевидно. Отчего?

– Он этим не интересовался, сударь. Входя в каждые покои, он спрашивал, нет ли внутри чужого.

– И ты отвечал, что чужих внутри нет?

– Нет, сударь. Я вынужден был объяснять, что точно знать этого не могу, поскольку не слежу за покоями беспрерывно.

– Мажордом Крови… это тот самый молодой человек по имени Мускус?

– Да, сударь. Его приказания превалируют над всеми прочими, кроме распоряжений самого хозяина.

– Понятно. По-видимому, Мускус разбирается в тебе не намного лучше, чем я.

– Пожалуй, даже хуже, сударь.

Шелк удовлетворенно кивнул.

– Возможно, после твоего исчезновения я останусь в этих покоях. С другой стороны, могу и уйти, как только ты перестанешь за мною следить. Ты понимаешь, что следует из всего мною сказанного?

– Да, сударь, – подтвердил смотритель. – После этого твое местопребывание останется для меня загадкой.

– Прекрасно. А теперь скройся немедля с глаз. Отправляйся, куда… куда вам положено.

Прикрыв стекло со всех сторон (и от души понадеявшись, что платье выглядит попросту небрежно брошенным поверх туалетного столика), Шелк отворил дверь справа.

На протяжении пары ударов сердца просторная полутемная спальня казалась ему пустой, однако негромкий стон с громадной кровати посреди комнаты продемонстрировал: он ошибается.

Хозяйка кровати извернулась, изогнула спину, застонала в голос. Казалось, этот стон исторгнут из самых глубин охватившего ее желания. Стоило Шелку склониться над кроватью, некая часть его существа потянулась к ней. Воображаемое (на самом-то деле он ее не коснулся) прикосновение вмиг взволновало, повергло его в трепет. Черные волосы девушки поблескивали тем же глянцем, что и крылья ночной клушицы, тонкие черты лица, насколько их удалось разглядеть в полумраке, поражали совершенством. С новым негромким стоном, словно почувствовав его взгляд, красавица уткнулась носом в подушку, поцеловала ее во сне.

Из будуара донесся еле слышный шум – скрип отворенной двери гостиной.

Сбросив черные ризы с соломенной шляпой, Шелк через голову сдернул изорванную рубашку, пинком запихнул одежду под кровать, а сам, в ботинках и брюках, улегся на кровать с краю и потянул на себя шитое золотом покрывало.

Тут за порогом скрипнула дверь, которой он вошел в будуар.

– Здесь никого, – резко, отчетливо сказал кто-то.

К этому времени большой палец наконец-то нащупал предохранитель. Сев, Шелк направил иглострел в сторону двери, на явившихся с обыском.

– Стоять! – крикнул он, нажимая на спуск.

Благодаря величайшему, просто-таки немыслимому везению игла разнесла вдребезги высокую вазу справа от двери. Откликнувшиеся на выстрел светочи спальни засияли вовсю. Первый из латных стражников замер на пороге, направив пулевое ружье чуть в сторону от Шелка, а черноволосая девушка, вскочив, сев на подушки, в изумлении округлила слегка раскосые глаза. Едва уловимый аромат ее дыхания ласково, с восхитительной нежностью защекотал обнаженное плечо.

– Ложись, Гиацинт, спи, – не глядя на нее, прорычал Шелк. – Тебя это не касается.

– Прошу прощения, комиссар… то есть патера, – неуверенно пробормотал стражник.

Только тут Шелк сообразил, что его голову до сих пор венчает старенькая скуфейка с синей каймой, когда-то принадлежавшая патере Щуке, и поспешил сорвать ее с темени.

– Возмутительно! Непростительно, так я Крови и сообщу! Вон отсюда!

Голос его звучал чересчур тоненько, высоко, взбираясь к вершинам истерики… ясное дело, стражник непременно почувствует его страх! В отчаянии Шелк угрожающе взмахнул крохотным иглострелом.

Стражник опустил ружье и подался назад, едва не стоптав нежного, хрупкого с виду Мускуса, вошедшего в спальню следом.

– Мы ведь не знали… думали, все… ну, почти все уже отбыли, и…

– Вон! – оборвал его Шелк. – Вон, и помните: вы меня в жизни не видели!

Пожалуй, ничего хуже последних слов (что сделалось ясно, как только они сорвались с языка) прийти ему в голову не могло бы хоть тресни: ведь Мускус-то видел его всего два-три часа тому назад! На миг Шелк похолодел, не сомневаясь, что Мускус немедля ухватится за его оплошность, но нет, Мускус ей не воспользовался.

– Наружную дверь следует запирать на замок, – сказал он, толкнув под локоть что-то лепечущего в свое оправдание стражника, отчего тот мигом умолк. – Развлекайся. Можешь не торопиться.

С этим он, развернувшись на каблуке, вышел из спальни, а вышедший следом стражник тихонько прикрыл за обоими дверь.

Охваченный дрожью, Шелк подождал, пока за ними не затворилась и дверь в коридор, пинком ноги сбросил роскошное покрывало и поднялся с постели. Во рту его пересохло, колени подгибались.

– А как же я?

С этими словами хозяйка спальни откинула в сторону покрывало с алой шелковой простыней, явив взгляду весьма округлые груди и тонкую талию.

Шелк, поперхнувшись, поспешил отвести взгляд в сторону.

– Действительно, а как же ты? Хочешь, чтоб я пристрелил тебя?

Девушка улыбнулась и широко раскинула руки в стороны.

– Если это все, на что ты способен, отчего бы нет? Валяй!

Шелк не ответил ни слова.

– Только зажмуриваться я, если не возражаешь, не стану, – продолжала хозяйка спальни. – Хочу видеть все до конца.

Улыбка ее сменилась глумливым оскалом.

– Ну же, живей: раз и навсегда. И чтоб без промаха.

Говорили оба вполголоса, отчего светочи поугасли. Лягнув пяткой ножку кровати, чтобы взбодрить их, Шелк сдвинул вверх шишечку предохранителя и сунул иглострел девицы в карман.

– По-моему, тебя опоили каким-то любовным зельем. Наутро твои чувства изрядно изменятся.

– Никто меня не опаивал! – Хозяйка спальни облизнула губы, не забывая внимательно следить, как это подействует на Шелка. – То, что ты называешь «любовным зельем», я приняла перед тем, как сюда заявились первые.

– Ржавь?

Опустившись на колени, Шелк принялся за поиски одежды, заброшенной пинком под кровать. Страх его шел на убыль, чему он был безмерно рад. Сомнений не оставалось: Бесстрашная Сфинга по-прежнему благоволит ему, по-прежнему на его стороне.

– Нет, – презрительно хмыкнула хозяйка спальни, – ржавь действует вовсе не так. Ты что, совсем темный? Под ржавью меня жутко тянуло бы, подмывало прикончить их всех, и я бы, скорее всего, так и сделала… Нет, эту травку люди зовут попрошайником, и она превращает жуткую скучищу в истинное наслаждение!

– Понятно.

Окинув взглядом изорванную рубашку и ризы (те, что поплоше), извлеченные из-под кровати, Шелк невольно поморщился.

– Хочешь, и тебя угощу? У меня еще много, целая куча, а нужна всего-то щепоть, – предложила хозяйка спальни, перекинув через край кровати стройные, на удивление длинные ноги. – Конечно, стоит эта травка куда дороже ржави, и доставать ее куда трудней, но ладно уж, пользуйся, пока я добрая. Обычно-то я… ну, сам увидишь.

От ее лукавой улыбки у Шелка екнуло сердце. Поднявшись на ноги, он попятился прочь.

– А попрошайником ее зовут потому, что под ней клянчить пробивает… выпрашивать, сам понимаешь что. Вот я и прошу… ты только прислушайся. Давай, не упрямься, попробуй. Тебе понравится, вот увидишь.

Шелк отрицательно покачал головой.

– Присядь рядом, – пригласила хозяйка спальни, похлопав ладонью по скомканным простыням. – Это же все… ну, пока все, о чем я прошу. Пару минут назад ты без стеснения лег прямо ко мне в постель.

Попробовав просунуть голову в ворот рубашки, Шелк обнаружил, что это не так-то просто: правая рука отзывалась болью на любое, самое незначительное движение.

– Ты ведь и есть тот, кого они ищут, верно? А раз так, значит, должен бы радоваться, что я ничего им не сказала. Должен-должен, и еще как: Мускусу, знаешь ли, попадись только в лапы – света невзвидишь. Может, тебе хоть с одеждой помочь, а?

Шелк, замотав головой, отступил еще на шаг.

– Нет уж, спасибо.

Хозяйка спальни, соскользнув с кровати, подобрала его ризы. Увидев, что она полностью обнажена, Шелк зажмурился и отвернулся.

Хихиканье за спиной разительно напомнило ему смех безумной девчонки, Мукор.

– Да ты и вправду авгур! Точно, совсем забыла: он же назвал тебя патерой… Шапочку тебе – как, вернуть? Я ее под подушку запихнула.

Представив себе, как эта девица может воспользоваться скуфейкой патеры Щуки, останься та у нее, Шелк искренне ужаснулся.

– Да, – отвечал он, – верни ее, будь так добра.

– Только в обмен. На тебя.

Шелк покачал головой.

– Ты разве не ради меня здесь? Держишься так, что – вроде бы нет… однако имя мое откуда-то знаешь.

– Нет, не ради тебя. Я ищу Кровь.

Гиацинт вновь глумливо осклабилась.

– Не понравится он тебе, патера. Его, правду сказать, даже Мускус не любит, не говоря уж о ком другом.

– Искренне ему сочувствую, – буркнул Шелк, вновь попытавшись надеть рубашку, но вспышка боли в правом плече заставила поневоле опустить руки. – Тем более что я пришел научить его, как удостоиться людских симпатий и даже любви.

– Ну что ж, патера, я, как ты меня и назвал, Гиацинт. И многим, многим известна. И нравлюсь всем до единого, кроме тебя.

– Отчего ж, мне ты тоже очень и очень нравишься, – возразил Шелк, – и это одна из причин отказать в твоих просьбах. Признаюсь, не то чтоб главная, но вполне веская.

– Однако азот ты у меня стянул, не так ли, патера? Вижу, вижу: вон его кончик из-под веревки торчит.

Шелк покаянно кивнул:

– Да. Я намерен вернуть его, но ты права: взят он без твоего позволения, а значит, украден. Прошу прощения, однако пока мне лучше оставить его при себе. Мне предстоит крайне важное дело.

На этом он сделал паузу, ожидая порицаний, но порицаний не последовало.

– Я позабочусь, чтоб и его, и твой иглострел вернули тебе, если сумею благополучно вернуться домой.

– Ты ведь боялся стражников, так? Очень боялся, прячась в моей постели. Боялся, как бы тот, явившийся с Мускусом, не прикончил тебя на месте.

– Верно, – признался Шелк. – Если уж начистоту, перепугался я до смерти… а сейчас до смерти боюсь тебя. Ужасно боюсь, поддавшись твоим уговорам, обесчестить призвание авгура и утратить благосклонность бессмертных богов.

Гиацинт звонко расхохоталась.

– Да, ты права, – согласился Шелк, вновь попытавшись надеть рубашку, однако правое плечо опять нестерпимо заныло. – Разумеется, я вовсе не из храбрецов… но, по крайней мере, не боюсь признать это.

– Подожди-ка минутку. Минутку, не больше, – велела Гиацинт. – Жди здесь, с места ни шагу. Сейчас я тебе кое-что принесу.

В проеме распахнутой ею двери мелькнул знакомый бальнеум. Едва Гиацинт затворила за собой дверь, Шелку пришло в голову, что скуфейка патеры Щуки все еще на кровати, под подушкой. Движимый теми же слабыми, туманными побуждениями, что возвращают путешественников обратно, за пустяковинами, позабытыми на последнем привале, он отыскал скуфейку и водрузил ее на голову.

Выйдя из бальнеума, Гиацинт, по-прежнему обнаженная, протянула ему крохотную, чуть больше наперстка, золотую чашечку, до половины наполненную рыжевато-бурым, словно тертый кирпич, порошком.

– Вот, патера. Заложи за губу.

– Нет уж. Понимаю, ничего дурного ты мне не желаешь, но предпочту бояться и далее.

Гиацинт, пожав плечами, оттопырила нижнюю губу. От этого ее лицо на миг подурнело, сделалось уродливым, и Шелк с невероятным облегчением перевел дух. Опорожнив чашечку во впадину между губой и деснами, Гиацинт вновь осклабилась от уха до уха.

– Лучшего товара не купишь ни за какие деньги! И действует моментально. Может, попробуешь все-таки? У меня еще много.

– Нет, – повторил Шелк. – Мне нужно идти. Я и так задержался у тебя куда дольше, чем следовало.

– Как хочешь, – вздохнула Гиацинт, вновь бросив взгляд в сторону самоцвета на рукояти азота. – Но он, знаешь ли, все-таки мой. Подарок одной очень, очень важной особы. Если уж ты вознамерился украсть его, мне следует по меньшей мере помочь тебе. Скажи, ты точно авгур? Настоящий?

Шелк испустил тяжкий вздох.

– Да, но это, кажется, ненадолго. Если ты, Гиацинт, всерьез хочешь помочь мне, скажи, где в этот час, по-твоему, можно найти Кровь? Быть может, он уже отправился спать?

Гиацинт, блеснув глазами, покачала головой:

– Нет, он, скорее всего, внизу, прощается с последними из этих… Комиссары, комиссарские прихвостни – они ведь съезжались сюда весь вечер. Самых важных Кровь подчас отправлял сюда, ко мне. Со счета я, честно говоря, сбилась, но шестеро или семеро сегодня здесь побывало.

– Знаю, – подтвердил Шелк, понадежней запихивая рукоять азота за веревку на поясе. – Я ведь прятался в твоих простынях.

– По-твоему, их пора бы сменить? Я думала, мужчинам такие вещи безразличны.

Шелк, припав на колено, выудил из-под кровати широкополую соломенную шляпу.

– Этим – наверное, да.

– Можно прислугу вызвать.

– Наверное, вашим слугам сейчас не до того: все меня ищут.

Бросив шляпу на постель, Шелк приготовился к последней попытке надеть рубашку.

– Так уж и все, вплоть до горничных? – хмыкнула Гиацинт, выхватив рубашку из его рук. – Послушай, ведь твоим глазам хочется смотреть на меня! К чему лишать их радости?

– О том, как ты красива, тебе, должно быть, говорили сотни мужчин. Стоит ли гневить богов, чтобы услышать то же самое снова? По-моему, нет. Вдобавок я еще молод и надеюсь хоть раз узреть кого-нибудь из богов при жизни.

Тут ему захотелось добавить, что он вполне мог разминуться с одним из богов всего на секунду, а то и менее, входя в ее покои, но этот соблазн Шелк одолел без труда.

– У тебя никогда не было женщины, да?

Шелк, не желая говорить о таких вещах вслух, лишь покачал головой.

– Ладно, давай хоть одеться тебе помогу.

С этими словами Гиацинт подняла рубашку как можно выше, насколько хватило роста… но стоило Шелку продеть руки в рукава, выдернула из-за веревки, обмотанной вокруг его пояса, свой азот и упруго отскочила к кровати.

Ошеломленный, Шелк замер, не сводя с нее глаз. Большой палец на демоне, узкая прорезь, в которой таится смертоносный клинок, нацелена ему в самое сердце… Попятившись назад, он медленно поднял руки: сдаюсь, дескать, сдаюсь.

Гиацинт приняла картинную фехтовальную стойку.

– Говорят, в Тривиганте девушки бьются не хуже наших штурмовиков!

Неуклюже парировав пару воображаемых атак, она рассекла незримого противника наискось и проткнула насквозь. За это время Шелку кое-как удалось взять себя в руки.

– Разве ты не намерена позвать стражу?

– Нет. Не намерена.

Сделав выпад, Гиацинт снова вернулась в стойку.

– Взгляни, патера, какие ноги! Наверное, из меня выйдет превосходная фехтовальщица, а?

– Нет, это вряд ли.

– Почему же? – насупилась Гиацинт.

– Искусству фехтования нужно учиться. Практиковаться в нем каждый день. Я слышал, фехтовальная наука обширна, сложна, осваивать нужно многое… Нет, тут я скорее поставил бы на девицу пониже ростом, не столь привлекательную, при условии, что она не питает пристрастия к всеобщему восхищению и аптекарским склянкам вроде тех, из твоего бальнеума.

Казалось, Гиацинт его просто не слышит.

– Если ты вправду не хочешь… не способен на то, чего хочу я, воспользуйся азотом, а? Поцелуй меня, сделай вид, будто… а после я покажу, как распорядиться вот этим большим самоцветом, и, может быть, со временем ты передумаешь.

– Неужели у тебя нет противоядия?

Рассудив, что видеть выражение его лица Гиацинт совсем ни к чему, Шелк подошел к окну и раздвинул занавеси. Вокруг мертвой птицы внизу, на террасе, не осталось ни единого человека.

– Твой бальнеум битком набит всевозможными травами. Наверняка среди них имеется и противоядие от этой штуки… как ты ее назвала… если таковое существует.

Ладонь Гиацинт легла на его плечо, губы защекотали ухо.

– Не хочу я противоядий, патера. Хочу тебя! А если ты вздумаешь выпрыгнуть за окно, наши кошки разорвут тебя в клочья.

Клинок азота, мелькнув у самого его виска, вытянулся вдаль – вернее вниз – на полсотни кубитов, достиг террасы, рассек надвое тушку птицы и оставил на каменных плитах длинный дымящийся шрам.

– Осторожнее! Ради Всевеликого, осторожнее! – втянув голову в плечи, воскликнул Шелк.

Гиацинт, развернувшись, словно танцовщица, снова вдавила демона в рукоять. Замерцав, зарябив в полумраке спальни, будто знойное летнее марево, не знающая границ дизъюнкция азота со смертоносным гудением разделила надвое всю вселенную – подобно бритве, располосовала занавеси, обрушила к ногам Шелка длинный и узкий каменный брус, отсеченный от стены вместе с частью оконной рамы.

– Ну нет, патера, не отвертишься. Не отвертишься, – безапелляционно отрезала Гиацинт и устремилась к нему. Описавший широкую дугу, азот перечеркнул новым шрамом половину спальни. – Обещай уступить, и я верну его тебе.

Стоило Шелку рыбкой нырнуть за окно, грозно гудящий клинок азота рассек пополам каменный подоконник за его спиной, однако он спасся, сбежал от нее, а это начисто затмевало даже страх смерти.

Рухни он на каменные плиты вниз головой, на его долю выпало бы гораздо, гораздо меньше мучений. Увы, в полете его перевернуло головою кверху, и падение ознаменовалось только недолгим помрачением чувств, прекрасно знакомым всякому драчуну, которого хоть однажды сбивали с ног. Какое-то время – считаные секунды, а может, минуты – он лежал возле рассеченного надвое тела белоглавой птицы, слыша девичий голос, зовущий его из окна, но не понимая ни слова.

Попробовав наконец встать, он обнаружил, что подняться не в силах. Тогда он пополз в сторону, шагов за десять до окружавшей виллу стены пристрелил двух рогатых кошек, названных Мукор рысями, и тут стражник в серебристых латах вырвал из его рук иглострел.

Спустя еще некоторое, показавшееся ему целой вечностью, время к стражнику присоединилась компания безоружных, бездоспешных слуг, возглавляемых суетливым коротышкой с остроконечной, седой, словно сталь, бородкой. Отогнав злобно рычащих рысей факелами, они перекатили Шелка на одеяло и понесли назад, в дом.

VII

Переговоры

– Не бог весть что, – сообщил суетливый коротышка с бородкой, – но до дальнейших хозяйских распоряжений она моя.

«Она» представляла собой довольно просторную, жутко захламленную комнату в северном крыле виллы Крови. Порывшись в ящике шкафа, суетливый коротышка с резким щелчком соединил извлеченную из него скляницу с нижней частью ствола какого-то нелепого на вид пистолета, бесцеремонно сунул дуло в прореху под воротом рубашки Шелка и нажал на спуск.

Грудь обожгло болью, точно от укуса пчелы.

– Это снадобье для многих смертельно, – продолжал суетливый коротышка с бородкой, – а стало быть, первым делом нужно проверить, не относишься ли к таковым и ты. Не умрешь спустя пару минут, впрысну еще. Затруднений с дыханием не чувствуешь?

Шелк, стиснув зубы от жуткой боли в лодыжке, сделал глубокий вдох и отрицательно покачал головой.

– Прекрасно. На самом-то деле минимальная доза не страшна даже самым чувствительным, однако вот эти глубокие царапины слегка подживит, а заодно покажет, можно ли продолжать. Станет тебе худо, воздержимся.

Сделав паузу, суетливый коротышка склонился к Шелку и заглянул ему в глаза.

– Еще раз вдохни поглубже и выдохни.

Шелк шумно втянул в себя воздух.

– Как тебя зовут, доктор?

– Имена у нас здесь не в особой чести. Прекрасно, прекрасно. Теперь руку давай.

Шелк поднял правую руку. Снова пчелиный укус…

– Вот так. Облегчит боль и инфекциям воли не даст.

С этими словами суетливый коротышка присел на корточки, сдвинул кверху штанину брюк Шелка и прижал дуло странного на вид пистолета к обнажившейся икре.

– А сейчас не сработало, – сообщил ему Шелк.

– Сработало, и еще как, просто ты ничего не почувствовал. Хорошо, теперь и ботинок снять можно.

– И все-таки как тебя звать? Я, например, Шелк. Патера Шелк.

Суетливый коротышка поднял голову.

– А я Журавль, Шелк. Доктор Журавль, – представился он. – Смешно? Так смейся, чего стесняться. Ты вправду авгур или Мускус шутит?

– Вправду, – кивнув, подтвердил Шелк.

– И выпрыгнул из окна, со второго этажа? Впредь так поступать не рекомендую, – проворчал доктор Журавль, расшнуровав и сняв с Шелка ботинок. – Мать, видишь ли, надеялась, что я вырасту высоким. И сама дамой рослой была, и мужчин рослых предпочитала… а вот отец мой ростом не удался.

– Понимаю, – откликнулся Шелк.

– А вот тут позволь тебе не поверить, – буркнул доктор Журавль, склонившись над ступней Шелка. Из-под седых волос на темени доктора заметно просвечивала розоватая кожа. – Чулок срезать придется: снимая, можем ногу сильней повредить, – сообщил он, вооружившись блестящими ножницами, точно такими же, какие Шелк отыскал в бальнеуме у Гиацинт. – Впрочем, ни матери, ни отца давно нет в живых, и все это, надо думать, вздор.

Безжалостно разрезанный надвое, чулок полетел на пол.

– Хочешь взглянуть, как отец мой выглядел?

Отсутствие боли пьянило, приятно кружило голову.

– Взгляну с удовольствием… если тебе так угодно, – не без труда выговорил Шелк.

– Угодно ли, неугодно – шила в мешке не утаишь. Гляди: я – его точная копия. Такими, какие мы есть, нас делают гены, а имена тут, увы, ни при чем.

Явственно видя, как коротышка-лекарь ощупывает, мнет пальцами его вспухшую щиколотку, Шелк не почувствовал ничего.

– Все в воле богов, – заметил он. – Твоя мать была рослой? Вырасти ты высоким, наверняка сказал бы, что удался в нее.

– Так больно? А так?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Вот я, например, на мать ни в чем не похож: она была невысокой и смуглой. Как выглядел отец, даже не представляю, но знаю одно: я вырос таким, каким пожелал меня видеть кто-нибудь из богов еще до моего рождения.

– Мать-то жива?

Шелк вновь покачал головой:

– Нет, она оставила нас, переселившись в Майнфрейм, за месяц до моего возведения в сан.

– Глаза у тебя голубые. Пожалуй, ты всего-навсего второй… нет, третий человек с голубыми глазами на моей памяти. Жаль, жаль, что отец тебе неизвестен: хотел бы я на него взглянуть! Встать сможешь? Давай, попробуй.

Подняться на ноги Шелку вполне удалось.

– Прекрасно. Держись за меня, и пойдем вон на тот стол. Перелом восхитительный, чистый, осколков вроде бы не наблюдается; всего и дела – сложить да загипсовать.

Выходит, его не намерены лишать жизни? Шелк смежил веки, смакуя новость. Его не намерены убивать, а значит, возможность спасти мантейон еще не потеряна!

Кровь оказался слегка подвыпивши, и Шелк позавидовал этому немногим меньше, чем обладанию мантейоном.

– Что ж это, патера, тебе никто ничего не налил? – осведомился Кровь, словно прочитав его мысли. – Мускус, распорядись там: пусть выпить ему принесут.

Миловидный юноша кивнул и выскользнул из комнаты, отчего Шелку сделалось несколько легче на сердце.

– У нас, патера, не только выпивка есть, но ты ж, видимо, дурью не балуешься?

– Твой лекарь уже впрыснул мне нечто для облегчения боли, – сообщил Шелк. – По-моему, мешать его лекарство еще с чем-либо наркотическим не слишком разумно.

К этому времени боль возобновилась, вцепилась в него с новой силой, но Крови он этого показывать не желал.

– Уж это точно, – подтвердил Кровь и подался вперед так, что Шелку на миг показалось, будто он вот-вот упадет с кресла. – Легкость и простота – таков мой девиз. Всю жизнь, с самого детства. Легкость и простота во всем. Даже в этих твоих просветлениях!

Шелк покачал головой:

– Нет, с этим я, несмотря на все, что со мною случилось, согласиться никак не могу.

– Да ну?! – с притворным возмущением загремел Кровь, улыбнувшись от уха до уха. – Может, тебе просветление велело тайком вломиться в мой дом? Нет, нет, патера, меня-то не проведешь! Алчность тебя сюда привела, та самая алчность, за которую ты меня хаял! Ваша сибилла, та, жестяная, рассказала тебе, что я купил твой мантейон с потрохами – а я его вправду купил, в законном порядке, – и ты рассудил, что у меня тут найдется немало стоящего. Да-да, и песен мне тут не пой: я сам – волк травленый.

– Я пришел отнять у тебя наш мантейон, – ответил Шелк. – Вот это действительно добыча стоящая. Тобой он, возможно, приобретен по закону, а я решил забрать его, если сумею, хоть по закону, хоть нет.

Кровь, сплюнув, огляделся в поисках своего бокала, обнаружил, что бокал пуст, и небрежно швырнул его на ковер.

– Это каким же манером? Спереть из моих бумаг купчую, лохмать ее?.. Так это, лохмать его, без толку. За пару карточек Мускусу – недвижимость-то записана на него – вмиг новую копию сделают.

– Верно. Поэтому я собирался заставить тебя переписать мантейон на мое имя, – объяснил Шелк. – Укрыться в твоей спальне, дождаться тебя и пригрозить тебе смертью, если не сделаешь, как велю.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел Мускус, сопровождаемый лакеем с подносом в руках. Подойдя к Шелку, лакей опустил поднос на инкрустированный палисандром столик у его локтя.

– Не угодно ли еще чего-нибудь, сударь?

Шелк снял с подноса широкий, приземистый бокал с чем-то молочно-белым и сделал глоток.

– Нет, Мускус, благодарю. Большое тебе спасибо.

Слуга удалился. Мускус язвительно усмехнулся и промолчал.

Кровь подался вперед. Пухлые красные щеки его налились свекольным румянцем.

– Все занимательнее и занимательнее. Неужто ты вправду прикончил бы меня, патера?

Вовсе не собиравшийся делать этого, Шелк рассудил, что в его ложь не поверят.

– Я надеялся, что в этом не возникнет надобности.

– Так-так, понятно, понятно. А тебе не пришло в голову, что я могу в ту же минуту, как ты уйдешь, кликнуть друзей из городской стражи? Что мне даже своих людей за тобой отправлять не придется, потому как стража сделает все, что нужно, сама?

Кровь громогласно расхохотался, а Мускус скромно прикрыл улыбку ладонью.

Сделав еще глоток, Шелк ненадолго задумался, не подмешано ли в питье чего-нибудь одурманивающего. Нет, вряд ли: если б его хотели одурманить, к чему подобные ухищрения? Весьма, весьма крепкое питье… с примесью или без, а боль в лодыжке, пожалуй, немного притупить может. С этими мыслями Шелк глотнул из бокала смелее. Сегодня вечером ему благодаря щедрости Кошака уже довелось выпить бренди, но с тех пор, казалось, минула целая вечность, а Кровь, как бы он ни решил обойтись с незваным гостем, разумеется, не станет требовать плату за этот бокал… и, кстати, он, Шелк, не пил ничего крепче воды уже целый месяц!

– Не пришло, стало быть? – презрительно хмыкнув, продолжил Кровь. – Знаешь, патера, среди тех, кто работает на меня, таких тугодумов – по пальцам пересчитать.

Шелк опустил бокал на поднос.

– Я собирался заставить тебя подписать признание. Ничего лучшего придумать не смог, вот и остановился на этом.

– Меня… признание? В чем?

Усталость накрыла Шелка, словно наброшенный на голову плащ. Он даже не подозревал, что обычное кресло может быть настолько удобным… казалось, в таком кресле он мог бы спать дни напролет.

– Какая разница? Например, в том, что ты замышлял свержение Аюнтамьенто, или еще в чем-нибудь этаком.

Вспомнив об определенных неловкостях в классе, он задышал глубже, размереннее, чтоб невзначай не зевнуть. Ноющая боль в ноге отступила куда-то далеко-далеко, отогнанная за пределы самых дальних виронских земель доброй волшбой невысокого бокала.

– Отдал бы его одному из… словом, другому авгуру, хорошо мне знакомому. Запечатав и взяв с него слово, буде со мной случится несчастье, отнести бумагу в Хузгадо. Вот так, если вкратце.

– А что, неплохо.

Выдернув из-за кушака крохотный иглострел Гиацинт, Кровь щелкнул предохранителем и неторопливо прицелился Шелку в грудь.

Мускус, сдвинув брови, коснулся его плеча.

– А-а, не волнуйся, – с прерывистым смешком успокоил его Кровь, – я только хотел поглядеть, как он поведет себя на моем месте. Гляди-ка, надо же: даже бровью не ведет!

Крохотное, зловещее око иглострела качнулось вправо, плюнуло иглой, и невысокий бокал на столике разлетелся вдребезги, обдав Шелка брызгами пряного, ароматного напитка пополам с битым стеклом.

– Что же тебе отписать? – кое-как отряхнувшись, спросил Шелк. – Я – с радостью, только скажи да вели принести бумаги.

Кровь бросил золоченый иглострел Гиацинт на столик, рядом с собственным бокалом.

– Откуда ж мне знать, патера? Что у тебя есть за душой?

– Два ящика одежды. Три книги… нет, не три, две: собственный экземпляр Писания я продал. Четки… они у меня с собой; хочешь – бери хоть сейчас. Старый пенал… но он остался в кармане риз, наверху, в комнатах этой девицы. Пошли за ним кого-нибудь, и я напишу признание, что, забравшись к тебе на крышу, без позволения проник в твой дом, а после забирай и пенал.

Кровь покачал головой:

– Незачем мне твои признания, патера. Ты сам у меня в руках.

– Как хочешь.

Пожав плечами, Шелк обвел мысленным взором собственную спальню над кухней обители авгура.

– Пасов гаммадион. Стальной, разумеется, но цепочка из серебра и наверняка чего-то да стоит. Еще у меня есть старое переносное святилище, принадлежавшее патере Щуке. Я держу его на комоде, а значит, оно, пожалуй, может считаться моим. Складной триптих весьма искусной работы, небольшой полихромный светильник, плат для доброхотных даяний и так далее, с тиковым ларцом, куда все это помещается. Хочешь такое? Я-то – вне всяких сомнений, по скудоумию – надеялся передать его преемнику…

Но Кровь отверг триптих и прочее небрежным взмахом руки.

– Как ты прошел в ворота?

– Никак. Срубил в лесу сук, привязал вот к этой веревке, – пояснил Шелк, указав на веревку, обмотанную вокруг пояса, – забросил сук за шипы на стене, а по веревке взобрался наверх.

Кровь смерил Мускуса многозначительным взглядом.

– Это надо учесть на будущее. Еще ты поминал, что проник в дом через крышу… а-а, вот, значит, кто Иеракса сгубил!

Шелк вскинулся, выпрямил спину, словно пробудившись от сна.

– Ты назвал птицу именем бога?!

– Ну, не я – Мускус… а что такого?

– Белоголовый сип. Прекрасная горная птица, – негромко заметил Мускус. – Я думал, его удастся выучить самому добывать себе пищу…

– Но дело не заладилось, – подхватил Кровь. – Мускус так разозлился, что прирезать его хотел. У Мускуса птичник свой там, на задах…

Шелк учтиво склонил голову. Патера Щука однажды заметил, что судить о чьих-либо склонностях, об истинных радостях человека по одной только внешности невозможно, и в эту минуту Шелку сделалось ясно: да ведь он никогда, ни дня не относился к прозорливости патеры Щуки с должным уважением!

– Ну, я Мускусу и говорю: не нужен тебе – мне отдай, – продолжал Кровь, – пускай на крыше живет, как ручной.

– Понятно, – вздохнул Шелк. – И крылья ему подрезал.

– Верно, – подтвердил Кровь. – То есть велел одному из Мускусовых подручных подрезать, чтобы не улетел. Зачем ему? Охотиться он все равно не желает.

Шелк кивнул – возможно, Крови, возможно, собственным мыслям.

– Однако на меня напал, – сообщил он. – Наверное, из-за того, что я подобрал с крыши тот клок шкуры. Дело было совсем рядом с зубцами, и в пылу схватки он… нет, называть его Иераксом я не стану, Иеракс – имя священное… в пылу схватки он позабыл, что больше не может летать.

Кровь потянулся за иглострелом.

– Хочешь сказать, это я его загубил? Врешь, лохмать твою!.. Это твоих рук дело.

Шелк, не прекословя, кивнул.

– Погиб он волею случая, в схватке со мной, но при желании вполне можно сказать, что убил его я. В конце концов, я к этому и стремился.

– И украл у Гиацинт иглострел перед тем, как, спасаясь от ее азота, выпрыгнуть из окна… с высоты кубитов этак в тридцать. Отчего ты не пристрелил ее?

– А ты на моем месте пристрелил бы? – осведомился Шелк.

– Еще бы! – хмыкнув, подтвердил Кровь. – И Мускусовым птицам скормил.

– Однако я причинил тебе куда больше зла, чем Гиацинт – мне, не говоря уж о том, что собирался сделать с тобою дальше. Пристрелишь ли ты меня?

«Если сейчас вперед броситься, – рассудил Шелк, – возможно, мне, несмотря на поврежденную ногу, удастся отнять у него крохотный иглострел и, приставив дуло к его голове, заставить их отпустить меня».

С этими мыслями он, слегка подавшись вперед, прикинул расстояние, изготовился к прыжку.

Кровь, поиграв иглострелом, лихо раскрутил его на пальце, перехватил за рукоять, взвесил в ладони. Казалось, он практически протрезвел.

– Может, и пристрелю, патера, может, и пристрелю еще. Думаю, тебе ясно… надеюсь, ясно, что ни один из нас не совершил ничего противозаконного? Ни я, ни Мускус, ни кто-либо из моих людей?

Шелк раскрыл было рот, но в последний миг решил промолчать.

– Думаешь, тебе что-то такое на мой счет известно? Ладно, давай угадаю, а ты скажешь, верно оно или как. Ты разговаривал с Ги и считаешь, что она шлюха. Тот самый азот ей нынче вечером подарил один из наших гостей. Такой вот сувенирчик на память, как раз под стать рангу советника. Может, она и другими подарками похвалялась. Ну? В яблочко, а?

Шелк сдержанно кивнул, не сводя глаз с иглострела.

– Гостей… у нее побывало с полдюжины.

Кровь фыркнул со смеху.

– Ты глянь, Мускус, глянь: краснеет! Да, патера, я знаю. Только они ничего никому не платили, а стало быть, тут все по закону. Они у меня в гостях, и Ги в моем доме гостит, и если пришла ей охота с кем-то приятно провести время, так это наше с ней дело, а не твое. Ты вот говоришь, что пришел сюда забрать назад свой мантейон, правильно? Ну, так мы его у тебя не отнимали! – Подчеркивая свою мысль, Кровь ткнул Шелку в лицо иглострелом. – Если уж пошел у нас разговор о противозаконном, так давай и о законных вещах потолкуем! По закону твоим этот мантейон не был сроду. Согласно купчей – она теперь у меня, – им владел Капитул, верно я говорю?

Шелк кивнул.

– А город забрал его за налоговые недоимки, опять же, у Капитула – не у тебя, так как владелец не ты. Случилось это, сдается мне, где-то на прошлой неделе. Уверен, провернули все в точности как положено. Уведомив Капитул и так далее. Тебе разве не сообщили?

– Нет, – вздохнул Шелк, велев себе успокоиться и обмякнув в кресле. – Конечно, я знал о такой возможности и, мало этого, предупреждал о ней Капитул, однако меня ни о чем не известили.

– Ну, значит, им следует извиниться перед тобой, патера. Надеюсь, они так и сделают. Но нас-то с Мускусом это ни с какой стороны не касается. Мускус выкупил твой мантейон у города, и ничего необычного в этом нет. Да, по моему поручению, на мои деньги, но и тут нет ничего незаконного: это вопрос наших с ним деловых отношений. Мы за него честно выложили тринадцать тысяч карточек, не считая пошлин. Ничего не украли, так? Зла ни тебе, ни еще кому не чинили, верно?

– Закрыв мантейон, вы причините немалое зло целому кварталу. Нескольким тысячам неимущих семейств.

– Хотят – пусть в другие мантейоны ходят… да и вообще, это, по-моему, опять-таки забота Капитула, – возразил Кровь и указал иглострелом в сторону вспухших царапин на груди Шелка. – Ну да, ты малость пострадал, с этим никто не спорит, но как пострадал? В драке с моей ручной птицей, да еще выпрыгнув из окна. А Ги с этим азотом всего лишь оборонялась, на что имела все мыслимые права, сколько ни есть их в нашем круговороте. Ты, случаем, напищать на нее не думаешь, а?

– «Напищать»?..

– Ну, к лягвам плакаться не пойдешь?

– А-а, понял. Нет. Разумеется, нет.

– Вот и славно. Рад слышать разумные речи. А то погляди, что у нас получается: ты забрался в мой дом, надеясь завладеть моей собственностью… ну, не моей, Мускуса, но ты-то об этом не знал. И сам признался во всем нам с Мускусом, а мы, если потребуется, готовы дать показания в суде, под присягой.

Шелк улыбнулся (казалось, в последний раз он улыбался целую вечность тому назад).

– А ведь на самом деле ты, Кровь, вовсе не собираешься убивать меня, верно? Рисковать не желаешь.

Палец Крови нащупал спусковой крючок иглострела.

– Гляди, патера, достукаешься с подобными разговорчиками. Возьму вот да выстрелю.

– Сам? Нет, вряд ли. Другому кому-нибудь – скорее всего, тому же Мускусу – поручишь, но даже на это, думаю, не отважишься. Просто запугиваешь меня, прежде чем отпустить.

Кровь бросил взгляд на Мускуса. Мускус, кивнув, подошел к креслу Шелка сзади, и Шелк почувствовал, как кончики пальцев Мускуса легонько коснулись его ушей.

– Продолжишь так со мной говорить, патера, накажу. Больно. Следов не останется, но приятного будет мало. Мускус на это мастер: в таких вещах ему опыта не занимать.

– Накажешь? Авгура? Любого, кто тронет авгура хоть пальцем, постигнет гнев всех бессмертных богов.

Боль оказалась внезапной, неожиданной, словно удар, и такой резкой, что у Шелка перехватило дыхание: казалось, голова вот-вот лопнет под ее натиском.

– Там, за ушами, есть такие места, – пояснил Кровь. – Мускус на них всего-то костяшками надавил, а как действует!

Лихорадочно хватая ртом воздух, изо всех сил стиснув виски ладонями, Шелк не сумел даже кивнуть.

– Понадобится, повторять можно сколько угодно, – продолжал Кровь. – Наскучит – отправимся спать, а с утреца продолжим.

Алая дымка, помутившая взор, поредела.

– Объяснять мне мое положение ни к чему, – кое-как выдавил Шелк.

– Может, и ни к чему, однако я говорю что хочу и когда хочу. Так вот, для полной ясности: да, твоя правда, без убийства мы по возможности предпочтем обойтись. На то имеются три либо даже целых четыре разных причины, и ни с одной из них не поспоришь. Прежде всего ты авгур. Конечно, ежели боги когда и удостаивали Вирон хоть какого-нибудь внимания, времена те давным-давно позади. Я лично считаю, что все это с самого начала просто служило умникам вроде тебя способом получать все желаемое, не работая. Но Капитул за тобой, как ни крути, приглядывает, и если кто прослышит, что мы с тобой сделали… нет, доказать-то, конечно, нипочем не докажут, но разговоры пойдут, а возмущение горожан, знаешь ли, на делах сказывается плоховато.

– Значит, умру не напрасно, – заметил Шелк.

Пальцы Мускуса снова коснулись головы позади ушей, однако Кровь отрицательно покачал головой, и намек на дальнейшие муки так и остался намеком, замер, не преступив грани осуществления.

– Вдобавок мы только что купили ваше имение, а потому кое-кто наверняка задумается на наш счет. Кто-нибудь знает, куда ты отправился?

Вот оно…

Солгать, если придется, Шелк был готов, но по возможности предпочел бы откровенной лжи нечто уклончивое.

– Ты имеешь в виду кого-то из наших сибилл? Нет, ничего подобного.

Кровь удовлетворенно кивнул. Опасность миновала.

– Но все равно, кто-нибудь внимание да обратит. Мало ли кто тебя видел… хоть та же Ги – и видела, и говорила с тобой, и так далее. Возможно, даже имя твое знает.

Знает ли? Этого Шелк припомнить не смог, однако решительно подтвердил:

– Да, так и есть, но разве ты не можешь довериться ей? Она ведь тебе жена.

Мускус за его спиной захихикал, а Кровь громогласно расхохотался, от души хлопнув себя по бедру.

Шелк только пожал плечами.

– Один из твоих слуг называл ее хозяйкой… разумеется, полагая меня одним из гостей дома.

Кровь утер заслезившиеся глаза.

– Что ж, патера, мне она нравится, а самая красивая девица среди виронских шлюх – товарец, как ни крути, стоящий, но что до… ладно, вздор это все, – махнув рукой, решил он. – Речь вот о чем: я предпочел бы числить тебя среди друзей.

При виде выражения на лице Шелка его вновь разобрал смех.

– Подружиться со мной – дело несложное, – как можно равнодушнее откликнулся Шелк.

Вот, вот! Тот самый разговор, который он воображал себе, оглядывая виллу с окружающей ее стены! Захваченный врасплох, Шелк напряг память, лихорадочно вспоминая приготовленные загодя, отрепетированные доводы.

– Верни мой мантейон Капитулу, и я буду благословлять тебя до самой смерти.

Струйка пота со лба защекотала веко. Опасаясь, как бы Мускус не подумал, что он лезет в карман за оружием, Шелк решил обойтись без носового платка и утер лицо рукавом.

– Не сказал бы я, что для меня это так уж просто, патера. Я за него ни много ни мало тринадцать тысяч карточек выложил, и чтоб ни одной из них в глаза больше не увидеть? Нет, я придумал другой способ завести с тобой дружбу, да такой, чтоб денег в кармане прибавилось – прибыток мне, видишь ли, нравится куда больше. Кто ты есть? Обыкновенный вор. Сам в том признался. Ну и я тоже.

Поднявшись с кресла, Кровь потянулся, оглядел комнату, словно бы любуясь роскошью меблировки.

– А если мы с тобой один другого стоим, зачем кружить нос к носу, как пара уличных котов, готовых в морду друг дружке вцепиться?

Стоявший позади Мускус погладил волосы Шелка.

– Прекрати! – велел Шелк, почувствовав в его прикосновении нечто до отвращения непристойное.

Мускус послушно убрал руку.

– Ты, патера, человек храбрый. Храбрый и при том сообразительный.

Пройдясь по комнате, Кровь остановился перед серым с золотом образом Паса, вершащего суд над грешными душами: одна голова гневно хмурится, другая выносит им приговор.

– Знаешь, я, сидя на твоем месте, слова бы Мускусу поперек сказать не рискнул, а ты осадил его, и тебе это сошло с рук. Ты молод, силен и наделен еще парой достоинств, которых нет у нас, остальных. Во-первых, авгура никто ни в чем этаком не заподозрит, а во-вторых, у тебя имеется недурное образование – начистоту говоря, куда лучше, чем у меня. И вот скажи мне как вор вору: неужто ты хоть нутром, в глубине души, не сознавал, что красть принадлежащее мне не по совести?

Шелк помолчал, собираясь с мыслями.

– Сознавал, разумеется, но… порой, видишь ли, поневоле приходится выбирать одно из двух зол. Ты богат и, лишившись моего мантейона, по-прежнему останешься богатым, а сотни семей, крайне бедных семей, живущих в нашем квартале, без моего мантейона станут еще беднее. Это и послужило решающим доводом.

Тут он умолк, ожидая, что голова снова взорвется болью под нажимом костяшек Мускуса, но боли не последовало.

– Ты предлагал поговорить как вор с вором, то есть, видимо, без утайки, – добавил он. – Так вот, если уж начистоту, я и сейчас нахожу этот довод не менее основательным.

Кровь повернулся к нему:

– Ну да, патера, еще бы! Удивительно, как тебе не пришло в голову такого же стоящего оправдания, чтоб пристрелить Ги. Многие «подвиги» твоих богов гораздо, гораздо хуже.

– Да, несравненно хуже, – кивнув, согласился Шелк. – Однако боги намного выше, могущественнее нас, а посему вольны поступать с нами как заблагорассудится, подобно тому, как ты подрезаешь ручной птице крылья, не чувствуя за собою никакой вины. Гиацинт – дело другое: я по сравнению с нею вовсе не высшее существо.

Кровь усмехнулся:

– По-моему, ты, патера, – единственный, кто так считает. Ладно, насчет морали с нравственностью тебе виднее: это ж, в конце концов, твое ремесло. Ну а я – человек деловой, и проблемка у нас с тобой тоже чисто деловая, ничего сложного. Я отдал городским властям за твой мантейон тринадцать тысяч. Сколько он, по-твоему, стоит на самом деле?

Перед мысленным взором Шелка сами собой возникли свежие, юные лица детишек в палестре, усталые, но счастливые улыбки их матерей, благовонный дым жертвенного огня, поднимающийся с алтаря к проему божьих врат в крыше…

– Ты о деньгах? В деньгах его цены не исчислить. Он бесценен.

– Именно! – Взглянув на иглострел, который по-прежнему сжимал в кулаке, Кровь сунул оружие в карман украшенных вышивкой брюк. – Так тебе сердце подсказывает, потому ты и явился сюда, хотя наверняка понимал, что запросто можешь не уйти отсюда живым. Ты, кстати сказать, не первый, кто пробовал ко мне забраться, но первый, кому удалось попасть в дом.

– Хоть какое-то утешение.

– Вот потому я тобой и восхищаюсь. Потому и думаю, что с тобой можно провернуть кой-какое дельце. Выставленный на торги, патера, твой мантейон стоит ровно тринадцать тысяч карточек. Ни единой долькой дороже либо дешевле. Нам это известно, так как он продавался с торгов всего несколько дней тому назад и продан был за эти самые тринадцать тысяч. Такова его цена для делового человека. Ты мою мысль понимаешь?

Шелк кивнул.

– Ясное дело, у меня имелись на него планы. Планы очень даже прибыточные. Однако на нем свет клином не сошелся, и потому вот тебе мое предложение. Ты говоришь, твой мантейон бесценен. Бесценен… это же целая прорва денег! – Облизнув губы, Кровь сузил глаза, устремил взгляд в лицо Шелка. – И я, деловой человек, извлекающий чистую прибыль откуда только возможно, но никого, вот те слово-лилия, никого не обжуливая, не жадничая, говорю: остановимся посередке. Заплатишь мне вдвое против того, что заплатил я, и мантейон твой.

Шелк раскрыл было рот, но Кровь поднял кверху ладонь.

– Погоди. Давай сначала в точности как фартовый с фартовым вопрос обкашляем. Я уступаю тебе мантейон ровным счетом за двадцать шесть тысяч. Все расходы на мне. Никаких фокусов, никакого раздела собственности. Двадцать шесть тысяч, и он твой. Твой целиком.

С каждым его словом возносившиеся все выше и выше надежды Шелка рухнули, рассыпались в прах. Неужто Кровь всерьез считает его богачом? Ну да, кое-кто из мирян действительно думает, будто авгуры все поголовно богаты…

– Я ведь уже рассказывал, чем владею, – напомнил он. – За все мое имущество не выручить даже двух сотен карточек. Имущество матери целиком стоило куда меньше двадцати шести тысяч, а после того, как я принял сан, навек перешло в собственность Капитула.

Кровь улыбнулся:

– Знаю, патера. Я не тупой. Еще выпьешь?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Ну а я пригублю малость.

Как только Мускус вышел за дверь, Кровь вернулся в кресло, вновь уселся напротив.

– Знаю, знаю: двадцати шести тысяч у тебя нет даже близко. Конечно, проглатывать все, что ты тут наговорил, я подожду, однако, будь у тебя за душой хоть пара тысчонок, ты б там, на Солнечной улице, не торчал. Но ничего: кто сказал, что бедность – это на всю жизнь? Знаешь, глядя на меня, может, и не поверишь, но я сам когда-то был бедняком.

– Отчего же, охотно верю, – возразил Шелк.

Улыбка Крови исчезла как не бывало.

– И из-за этого смотришь на меня свысока. Может, потому и решиться оказалось проще?

– Нет, – отвечал Шелк, – наоборот, гораздо сложнее. Жертвоприношений в нашем мантейоне ты ни разу не посещал – в отличие, кстати заметить, от многих и многих воров, но в глубине души я понимал, что собираюсь ограбить одного из своих, и пошел сюда с великой горечью в сердце.

В усмешке Крови не чувствовалось ни веселья, ни дружелюбия.

– Но все же пошел.

– Как видишь.

– Я вижу куда больше, чем ты думаешь, патера. Гораздо, гораздо больше тебя. Вижу, что ты готов был ограбить меня и что тебе это едва-едва не удалось. Минуту назад ты сказал: я, дескать, по-твоему, так богат, что потеря четырех старых зданий на Солнечной улице для меня пустяки. Может, ты считаешь меня первым богачом на весь Вирон, а?

– Нет, – ответил Шелк.

– Что «нет»?

Шелк пожал плечами:

– Самым богатым из городских богачей я не считал тебя даже во время того разговора на улице, хотя понятия не имею, кто у нас самый богатый. Подумал только, что ты богат, а это вполне очевидно.

– Ну, так я вовсе не самый богатый из городских богачей, – объявил Кровь. – Не самый богатый и вдобавок не самый мутный. В Вироне уйма, уйма народу куда богаче и куда мутнее меня. И большинство таковых, патера, далеко не так близки к Аюнтамьенто, как я. Хочешь верь, хочешь нет, но слова мои запомни и держи в голове.

На это Шелк не ответил ни словом и даже не изменился в лице, будто вовсе ничего не услышав.

– Так вот. Хочешь вернуть себе мантейон, отчего бы не получить деньги с них? Цену я назвал: двадцать шесть тысяч. Мне главное – деньги, а денег у них не меньше, чем у меня, и с большинства взять их намного проще. Ты меня слушаешь, патера?

Шелк неохотно кивнул.

Дверь распахнулась, и в комнату точно так же, как прежде, вошел Мускус, сопровождаемый лакеем. На сей раз на подносе в руках лакея поблескивал не один – два бокала.

Едва Кровь принял один из них, лакей поклонился Шелку:

– Патера Шелк?

Следовало полагать, о его пленении в доме уже прослышали все до единого и кто он такой, очевидно, ни для кого не секрет.

– Да, – подтвердил Шелк, понимая, что отпираться бессмысленно.

Лакей со странным, непостижимым выражением на лице поклонился ниже прежнего и протянул Шелку поднос.

– Я, с разрешения Мускуса, взял на себя смелость, патера… прошу, прими, сделай мне одолжение.

Шелк, улыбнувшись, принял поднесенный бокал.

– Благодарю тебя, сын мой. Весьма любезно с твоей стороны.

На миг лакей засиял от счастья.

– Если попадешься, – дождавшись ухода лакея, продолжил Кровь, – я тебя знать не знаю. В жизни тебя не встречал и никому ничего подобного сроду бы не предложил. Вот так, и только так.

– Дело ясное. Но сейчас, нынче вечером, ты как раз предлагаешь мне награбить денег, чтоб выкупить у тебя мантейон. Предлагаешь мне, авгуру, пробираться в дома тех, других богачей ради краж с грабежами таким же образом, как я забрался в твой дом.

Кровь поднял бокал к губам.

– Э-э, нет. Я говорю: хочешь вернуть мантейон себе, пожалуйста, цена названа… а больше ничего такого не говорю. Где добыть деньги, соображай сам. Думаешь, городские власти интересовались, откуда у меня капиталы по их запросам?

– Что ж, мысль конструктивная, – признал Шелк, – особенно в отсутствие других перспектив.

Мускус глумливо осклабился.

– Вот только твой домашний лекарь говорит, что я сломал правую лодыжку, – продолжал Шелк. – Боюсь, срастется она нескоро.

Кровь оторвал взгляд от бокала.

– Нет, патера, о куче времени и думать забудь. Сроку тебе – разве что самая малость, дельца на три-четыре, не больше.

– Понятно, – потерев щеку, откликнулся Шелк, – однако, сам видишь, какое-то время мне все же потребуется… а мантейон? Что станется в течение отпущенного тобою срока с моим мантейоном?

– Это мой мантейон, патера, но ты заправляй им, как прежде, пойдет? Только всякому, кто поинтересуется, говори, что владелец – я. Мантейон мой, так всем и говори.

– Я мог бы говорить любопытствующим, что ты погасил налоговые недоимки, и это будет чистой правдой, – предложил Шелк. – Погасил недоимки и позволяешь нам по-прежнему служить богам… из благочестия.

Да, то была ложь, однако он надеялся, что со временем сия ложь обернется истиной.

– Прекрасно. Но все, что у тебя останется сверх накладных расходов, тоже мое, и как только я захочу поглядеть на счетные книги, тащи их сюда, иначе не сговоримся. Сколько тебе надо времени?

Отнюдь не уверенный, что сумеет пойти на грабежи, как того требует Кровь, Шелк призадумался.

– Год, – рассудив, что за год может случиться всякое, объявил он.

– Очень смешно. Бьюсь об заклад, когда ты разделываешь барана по сциллицам, прихожане животики со смеху надрывают. Три недели… а-а, лохмать его, ладно, пускай будет месяц. Но это самое большее. За месяц твоя лодыжка в порядок придет?

Шелк пробы ради шевельнул ногой и уже не впервые убедился, что гипс сковал ее намертво.

– Не знаю. По-моему, вряд ли.

Кровь раздраженно фыркнул:

– Мускус, тащи сюда Журавля.

– Ты постоянно держишь на вилле лекаря? – осведомился Шелк, как только Мускус затворил за собою дверь.

– Стараюсь, – ответил Кровь, опустив бокал на столик у кресла. – Около года у меня прожил один, да оказался ни на что не годен, а следующий… как его… хирург по мозгам, продержался всего пару месяцев. Нового долго пришлось подыскивать, однако в конце концов я нашел Журавля, и он у меня уже… – Сделав паузу, Кровь поднял взгляд к потолку. – Да, почти четыре года. Здесь за моими людьми, ясное дело, приглядывает, а трижды в неделю ездит в город, осматривает девиц. Так оно удобнее, и в деньгах пусть невеликая, но экономия.

– Удивительно, – заметил Шелк. – Чтоб опытный, умелый лекарь…

– Согласился работать на меня и заботиться о моих шлюхах? – зевнув во весь рот, перебил его Кровь. – Вот, скажем, если ты, патера, к городскому доктору со своей лодыжкой пойдешь, то за лечение-то ему заплатишь?

– Конечно… как только смогу.

– То есть, скорее всего, никогда. А у меня он жалованье получает исправно, да еще девчонки порой кое-что подкидывают, если расщедрятся на чаевые… словом, за спасибо работать ему не приходится.

Минуту спустя в комнату, впущенный Мускусом, вошел все тот же суетливый коротышка с остроконечной бородкой. Изображение птицы-журавля Шелк не так давно видел и, хоть не сумел припомнить где, сразу же вспомнил о нем, а заодно и о самоиронии доктора Журавля. Действительно, миниатюрный доктор напоминал длинноногого журавля не более, чем сам Шелк – блестящую глянцевитую ткань, в честь которой был назван сам.

Кровь кивнул в сторону Шелка:

– Ты его подлатал… Скажи-ка, скоро он поправится?

Крохотный лекарь задумчиво огладил бородку.

– Что значит «поправится», сударь? Скоро ли сможет ходить без костылей?

Кровь призадумался.

– Скажем так, скоро ли сможет бегать во всю прыть. Сколько для этого нужно времени?

– Трудно сказать. Тут очень многое зависит от наследственности – но о ней он нам вряд ли способен рассказать что-то полезное – и от здоровья вообще. По крайней мере, он молод, а значит, дело могло обернуться куда как хуже.

С этим доктор Журавль повернулся к Шелку:

– Сядь попрямее, молодой человек. Послушаем тебя еще разок, в спокойном состоянии духа.

Задрав подол изорванной рубашки Шелка, доктор приложил ухо к его груди, стукнул пациента по спине – раз, другой… а на третьем ударе Шелк почувствовал нечто твердое и холодное, скользнувшее за пояс, под веревку из конского волоса.

– Жаль, инструментов не захватил… будь добр, кашляни.

Охваченный буйным любопытством, Шелк послушно кашлянул и был вознагражден еще одним ударом по спине.

– Прекрасно. Еще разок, только сильнее, сильнее. Кашляй как следует, из глубины груди.

Шелк кашлянул изо всех сил.

Доктор Журавль, кивнув, выпрямился и одернул на нем рубашку.

– Великолепно! Воистину великолепно, молодой человек. Замечательно развит… можно сказать, украшение Вирона и всего рода людского. Похоже, кому-то там, наверху, ты пришелся по сердцу, – объявил он, шутливо воздев палец к украшенному затейливой росписью потолку, где нарисованная Мольпа сражалась с нарисованной Фэа в багатель. – Надо думать, некоей весьма увлекшейся тобою богиней.

Отметив, что на последних словах тембр его голоса самую чуточку, едва уловимо изменился, Шелк с немалым облегчением (хотя твердый предмет, упершийся в спину, устроиться со всеми удобствами больше не позволял) откинулся на спинку кресла.

– Если по сей причине твой наниматель отведет мне на поправку меньше времени, свидетельством благосклонности богов это, сын мой, не назовешь.

– Да, тут ты определенно прав, – с улыбкой подтвердил доктор Журавль.

– Ну? – рявкнул Кровь, грохнув бокалом о столик у кресла. – Долго ему поправляться? Сколько времени требуется, чтоб кость срослась, стала не хуже, чем до перелома?

– Думаю, от пяти до семи недель. Возможно, с надлежащим образом перевязанной лодыжкой он сможет бегать и несколько раньше… но все это, разумеется, при условии полного покоя и комплекса медицинских процедур в период регенерации – звуковой стимуляции сломанной кости и тому подобного.

– Сложные процедуры мне, доктор, не по карману, – смущенно откашлявшись, предупредил Шелк. – Все, на что я способен, – хромать да молиться о том, чтобы кость благополучно срослась.

– Ты на что это намекаешь?! – не на шутку рассерженный, прорычал Кровь. – Нет уж, сюда тебе ходу не будет!

– Возможно, тебе, сударь, следует нанять кого-либо из городских специалистов, – предложил доктор Журавль, – а там…

Кровь шумно втянул носом воздух.

– Надо было попросту пристрелить его, и дело с концом! Клянусь любимой хавроньей Фэа, я уже жалею, что он не свернул башку, выпрыгнув из окна. Какие там специалисты? Окажешься в той части города, сам им займешься… когда ты, кстати, бываешь там? По сфингицам и иераксицам?

– Именно, а сфингица у нас не далее как завтра, – подтвердил доктор Журавль, взглянув в сторону богато украшенных часов на противоположной стене. – И посему мне давно спать пора.

– Вот завтра с ним и увидишься, – объявил Кровь, – а пока что проваливай.

– Искренне сожалею о причиненных тебе хлопотах, доктор, – сказал Шелк Журавлю. – Если б твой наниматель всего-навсего дал мне чуть больше времени, ни в чем подобном надобности бы не возникло.

У самой двери Журавль оглянулся и едва ли не подмигнул в ответ.

– Ладно, патера, – вздохнул Кровь, – остановимся вот на чем. Слушай внимательно: больше уступок не будет. Ты налитое пить собираешься?

Почувствовав за ушами костяшки пальцев Мускуса, Шелк послушно поднес бокал к губам.

– Через месяц – ровно через месяц, считая с этого дня, – принесешь мне существенную сумму деньжат. Слыхал? Я погляжу, вправду ли она существенна. Останусь доволен – вычту ее из двадцати шести тысяч и назначу срок окончательного расчета. Разочаруешь меня – придется тебе с той жестяной сибиллой выметаться на улицу.

Сделав паузу, Кровь отвратительно осклабился, покрутил в руке бокал с выпивкой.

– Еще кто-нибудь там у вас проживает? К примеру, второй авгур?

– Еще две сибиллы, – ответил Шелк. – Майтера Роза с майтерой Мятой. Полагаю, ты видел майтеру Мрамор… а других авгуров, кроме меня, у нас нет.

Кровь досадливо крякнул:

– Ваши сибиллы наверняка захотят явиться ко мне с увещеваниями да упреками. Передай им: дальше ворот их не пустят.

– Хорошо. Передам.

– Они у вас как, здоровы? Если им нужно лечение, Журавль может поглядеть их заодно с тобой.

«В каждом, – немедля проникшись к Крови самыми теплыми чувствами, подумал Шелк, – в каждом из нас обязательно найдется хоть сколько-нибудь доброты: таков неприметный, но непременный дар безмерно щедрого Паса».

– Это чрезвычайно великодушно с твоей стороны. Насколько мне известно, майтера Мята вполне здорова. Майтера Роза также вполне здорова для своих лет, однако протезов в ней, пожалуй, больше, чем собственных, природных частей тела.

– Цифровые руки-ноги и тому подобное? – Заинтересовавшись услышанным, Кровь оживился, подался вперед. – По нынешним временам редкость немалая.

– Она получила все это довольно давно… еще до моего рождения. Заразившись какой-то болезнью, потребовавшей множественных ампутаций, – пояснил Шелк, подумав, что ему следовало бы знать о прошлом майтеры Розы (и не только майтеры Розы – о прошлом всех трех сибилл) куда больше. – Но, по ее словам, протезы и сейчас не так уж трудно достать.

– А сколько ей?

– Точно сказать не могу, – признался Шелк, вновь мысленно упрекнув себя: ведь это ему тоже следовало бы знать. – Думаю, в наших хрониках сказано. С радостью уточню, если хочешь.

– Не стоит: это я так, из вежливости, – заверил его Кровь. – Если у нее куча жестяных частей тела, должно быть, ей уже… уже за девяносто, не меньше. А вот скажи, патера: сколько, по-твоему, мне?

Интересно, какая догадка польстит ему? Не ляпнуть бы какой-либо нелепости…

– Полагаю, ты старше, чем выглядишь, – рискнул предположить Шелк. – Должно быть, тебе… лет сорок пять?

– Сорок девять, – шутливо отсалютовав бокалом, поправил его Кровь. – Почти полсотни.

В этот миг пальцы Мускуса за ушами дрогнули, и Шелк с абсолютной уверенностью (которой, впрочем, не рискнул бы отстаивать) понял, что Кровь солгал, убавив себе по меньшей мере пяток лет.

– Почти полсотни, – продолжал Кровь, – а в организме все как есть натуральное, собственное, кроме пары зубов.

– С виду тебе столько не дашь.

– Слушай, патера, я тебе вот что скажу… хотя ладно, чушь это все, – махнув рукой, буркнул Кровь. – Время позднее. Как бишь я там сказал? Пять тысяч, а сроку – месяц?

– Речь шла о «существенной сумме», – напомнил ему Шелк. – О том, что я принесу тебе, сколько сумею добыть, а ты решишь, хватит ли этого. Нести прямо сюда?

– Точно. Скажи глазу над воротами, кто ты таков. К тебе выйдут и впустят. Мускус, давай пилота с машиной к парадному.

– Для меня? – удивился Шелк. – Вот спасибо! А то ведь с такой ногой пешим ходом далеко не уйдешь. Я уж готовился взывать к милосердию крестьян с повозками…

Кровь плотоядно осклабился.

– Я от тебя, патера, тринадцати тысяч карточек чистой прибыли жду, так как же о тебе не позаботиться? Ладно, слушай дальше. Помнишь, я говорил, чтоб ваши сибиллы не таскались сюда докучать мне? Тут все остается в силе, так им и передай, однако скажи той, самой старшей… как ее там?

– Майтере Розе, – подсказал Шелк.

– Да, точно. Майтере Розе скажи: если ей требуется новая нога или еще что-то этакое и гельтух хватит, я смогу ее выручить. А если она вдруг пожелает продать что-нибудь в этом роде – скажем, чтобы тебе с деньгами помочь, – лучшей цены, чем я, ей не дадут нигде.

– Боюсь, мои благодарности становятся однообразными, – заметил Шелк, – однако я должен вновь поблагодарить тебя от имени майтеры и от себя самого.

– Ай, брось, пустяки это все. Такие запчасти сейчас с руками рвут, пускай даже не новые, а я подыскал человечка, умеющего приводить их в исправность.

В комнату, маслянисто блеснув прилизанными кудрями, заглянул Мускус.

– Глиссер подан.

Поднявшись с кресла, Кровь слегка пошатнулся.

– Идти можешь, патера? Не, натурально, ходить тебе сейчас не с руки. Мускус, будь добр, притащи ему одну из моих тростей. Которые подешевле. Хватайся, патера, держись.

Опершись на поданную им мягкую, неожиданно холодную руку, Шелк с трудом утвердился на ногах. Все его мысли занимал загадочный предмет, украдкой сунутый Журавлем ему под рубашку, за пояс брюк, вкупе с тем, что он принимает помощь человека, которого задумал ограбить.

– Еще раз благодарю тебя, – сказал он и стиснул зубы от острой, внезапной боли в ноге.

Очевидно, Кровь, исполняя роль хозяина дома, решил проводить гостя, а оказавшись сзади, вполне может заметить предмет под рубашкой…

– Нельзя ли опереться на твою руку? – кое-как выдавил Шелк, из последних сил одолевая угрызения совести пополам с болью и в то же время всем сердцем жалея о ризах, оставленных в спальне Гиацинт. – Похоже, не стоило мне столько пить.

Бок о бок они, покачиваясь на ходу, вышли в приемный зал. Широкие створки парадных дверей по-прежнему оставались распахнутыми навстречу ночи, но ночь эта (если, конечно, Шелку сие не чудилось) вскоре должна была смениться серыми проблесками наступающей ростени. У крыльца, на травяной дорожке, покачивался в ожидании пневмоглиссер с открытым верхом, с ливрейным пилотом за штурвалом. Самая содержательная, самая богатая на приключения ночь в жизни Шелка подходила к концу.

Легонько постучав по загипсованной лодыжке Шелка потертой тростью, Мускус заулыбался при виде гримасы на его лице, вложил ему трость в свободную руку, а Шелк обнаружил, что до сих пор питает к Мускусу изрядную неприязнь, хотя к его хозяину успел проникнуться определенной симпатией.

– …глиссер доставит тебя обратно, патера, – говорил Кровь. – Расскажешь кому о нашем соглашеньице, считай, договор разорван, так на носу себе и заруби. Через месяц жду с жирным наваром… и речь не о какой-нибудь паре сотен.

Ливрейный пилот вышел из машины, подхватил Шелка под локоть. Не прошло и минуты, как Шелк благополучно расположился на мягком, широком сиденье позади пилотского кресла, и угловатый таинственный дар доктора Журавля снова больно впился в его поясницу.

– Благодарю тебя. Благодарю вас обоих, – еще раз повторил он, надеясь, что Кровь сочтет благодарность адресованной им с Мускусом, но на самом деле имея в виду Кровь и пилота. – Крайне тебе признателен, но… но, раз уж ты вспомнил о нашем договоре, я был бы безмерно рад…

С этими словами он нерешительно протянул к Крови руку ладонью кверху.

– О, Фэа, чего тебе еще?

– Будь добр, верни мой иглострел. После всего, что ты для меня сделал, мне очень, очень неловко снова о чем-то просить, однако он у тебя в кармане, и, если ты больше не опасаешься покушений с моей стороны, нельзя ли мне получить его обратно?

Кровь в изумлении вытаращил глаза.

– Ты ведь хочешь, чтоб я доставил тебе несколько тысяч карточек – полагаю, именно это имелось в виду под существенной суммой. Несколько тысяч карточек, в то время как я еле хожу. Что ж, если так, по крайней мере, верни мне оружие: не голыми же руками их добывать.

Кровь прыснул со смеху, поперхнулся, расхохотался в голос. Возможно, дело было лишь в том, что за всю ночь Шелк впервые услышал его смех под открытым небом, однако громогласный хохот Крови разительно напомнил ему звуки, доносящиеся иногда, тихими вечерами, из ям Аламбреры. Хочешь не хочешь, пришлось напомнить себе, что этот человек любим Пасом не меньше, чем всякий другой.

– Ну и хват, а?! Нет, Мускус, ты только глянь! Этот справится, наверняка справится!

Нашарив в кармане крохотный иглострел Гиацинт, Кровь нажал на спуск. Пара дюжин серебристых игл хлестнули по коротко стриженной травке, словно капли дождя.

Мускус подался к Крови и что-то зашептал ему на ухо.

– Ламповая улица, – только и смог разобрать Шелк.

Кровь высоко поднял брови.

– Прекрасно! Точно, ты прав. Прав, как всегда.

С этими словами он швырнул золоченый иглострел на колени Шелку.

– Держи, патера. Пользуйся на здоровье… то есть, ясное дело, во здравие для себя. Но не совсем уж задаром. Сделаешь для нас вот что. Завтра, около часу дня, встретимся в желтом доме на Ламповой улице, идет?

– Видимо, да, – согласился Шелк. – Да, разумеется, если тебе так угодно.

– Заведение называется «У Орхидеи», – облокотившись о дверцу глиссера, продолжал Кровь. – Напротив кондитерской. Ты в экзорцизме что-нибудь смыслишь? Знаешь, как это делается?

Шелк отважился сдержанно кивнуть.

– Вот и славно. Прихвати с собой все, что потребуется. Там, понимаешь, все лето… э-э… творится неладное. Может, просветленный авгур как раз и есть тот, кто нам нужен. До завтра, патера. До встречи.

– Всего хорошего, – откликнулся Шелк.

Кровь с Мускусом отступили назад. Из бортов глиссера беззвучно выскользнули створки прозрачного верха. Как только они сомкнулись над головой, машина глухо взревела двигателем.

«Такое чувство, будто мы вправду плывем», – подумал Шелк. Казалось, незримые воды, нахлынув неведомо откуда, подняли, понесли глиссер вместе с седоками вдоль травяной дорожки. Еще немного, и их закружит течением… но нет, этого так и не произошло.

За окнами, уносясь назад, замелькали деревья, кусты, яркие цветочные клумбы. Великолепный фонтан с изваянием Влагоносицы Сциллы, радостно нежащейся в буйстве хрустальных водяных струй, также мелькнул за окном и исчез, а едва пневмоглиссер вплотную приблизился к главным воротам, решетка ворот, повинуясь сокращению длинных, сверкающих сталью рук талоса, поднялась кверху. Нырок – и машина, качнувшись из стороны в сторону, выскользнула за ограду, помчалась вдоль проезжей дороги, точно гонимый ветром увядший лист, поплыла сквозь жутковатый, зловещий ночной пейзаж, обернувшийся бескрайними водами, на всех парусах, гордо влача за собою пышный султан из клубов изжелта-серой пыли.

Над головой по-прежнему ярко сияла небесная твердь, рассеченная надвое черной дугою тени, а далеко-далеко в вышине, много выше небесных земель, незримо, но все-таки не в воображении, наяву, мерцали мириады крохотных, не больше булавочной головки, огней, явленных Шелку милостью Иносущего. Каждый из них тоже каким-то непостижимым для разума образом удерживал близ себя неведомые земли, и в эту минуту Шелк впервые сознавал существование этих разноцветных, бесконечно далеких огненных сфер столь же явственно, как в достопамятный миг существования вне времени посреди дворика для игры в мяч.

Мяч тот – единственный на всю палестру – по-прежнему покоился в кармане брюк. Надо бы не забыть его здесь, в пневмоглиссере Крови, иначе назавтра мальчишкам нечем будет играть… хотя завтра ведь сфингица, занятий в палестре нет. Завтрашний день надлежит посвятить приготовлениям к сциллице, дню главного жертвоприношения, если есть что приносить в дар богам.

Ощупав брючные карманы, Шелк отыскал две карточки, полученные от Крови, на дне того же, где лежал мяч, вынул их, осмотрел и спрятал обратно. Должно быть, обыскивая его, карточек под мячом не заметили, а стало быть, мяч уберег их. Уберег… для чего?

Иглострел Гиацинт упал на устланный ковром пол кабины. Подобрав его, Шелк сунул оружие к карточкам, а мяч принялся с силой сжимать в ладони: говорят, подобные упражнения укрепляют кисти рук. Тем временем незримые крохотные огоньки пылали себе как ни в чем не бывало, пылали и за твердью небесных земель, и под его ногами – далекие, немигающие, озарявшие нечто гораздо обширнее самого круговорота.

В поясницу вновь впился таинственный дар доктора Журавля. Шелк наклонился вперед.

– Пилот, который теперь час?

– Три с четвертью, патера.

Ну что ж, наказ Иносущего он исполнил. Может, и оплошал, но хотя бы попробовал…

В этот миг – как будто чья-то рука смахнула с глаз пелену – Шелку сделалось ясно, что его мантейон проживет, просуществует еще целый месяц, а может, и куда больше: ведь за месяц столькое может случиться! Неужели он вправду сумел исполнить желание Иносущего?

Все мысли унеслись прочь, подхваченные волной бесшабашного, необузданного торжества.

Пневмоглиссер заметно накренился влево, одолевая крутой поворот. Обернувшиеся током воды, крестьянские домики, поля, особняки богачей уносились назад, а машина мчалась, мчалась им навстречу сквозь сумрак, без труда одолевая призрачное течение. Вот впереди громадной буро-зеленой волной, увенчанной озаренным отсветами небесной тверди гребешком пены из изгородей и плодовых деревьев, поднялся холм, но пневмоглиссер, вмиг взмыв на его вершину, устремился вниз, стрелой пересек брод…

Мускус сдвинул заслонку потайного фонаря так, что восьмигранное пятнышко света, причудливо искривившись, сделалось меньше горящего за стеклом фитиля. Ключ повернулся в заботливо смазанном замке мягко, почти без звука; распахнувшаяся дверь издала едва уловимый скрип.

Сокол на шестке возле самой двери встрепенулся, повернул накрытую клобучком голову в сторону вошедшего, хотя разглядеть нежданного гостя сквозь плотную кожу, ясное дело, не мог. Отгороженный от него сеткой из хлопчатой нити, кречет без клобучка, первый из прирученных Мускусом крылатых хищников, заморгал, поднял голову. По птичнику разнесся перезвон крохотных бубенчиков – бубенчиков из чистого золота, подаренных Мускусу Кровью по какому-то ныне забытому случаю три года тому назад, однако сизый сапсан, неподвижно, точно раскрашенная резная статуя, сидевший позади кречета, даже не шелохнулся.

В дальнем углу птичника, отгороженная нитяной сетью от всех остальных, столь же неподвижно, как и сокол-сапсан, восседала на остроконечном подвесном шестке огромная птица, еще не достигшая зрелости, однако от всего ее облика, от каждой черты веяло такой силой, что сапсан рядом с нею казался детской игрушкой.

Развязав сетку, Мускус шагнул внутрь. Откуда он знал, что огромная птица не спит, оставалось загадкой даже для него самого – знал, и все тут.

– А-а, о́рля, – негромко сказал он.

Огромная птица вскинула голову. Причудливый, пышный султанчик из алых перьев, венчавший надетый на нее клобучок, вздрогнул, качнулся в такт движению.

– А-а, орля, – повторил Мускус, легонько погладив птицу индюшачьим пером.

VIII

Постоялец на кухонном шкафу

– Случалось тебе, патера, когда-нибудь на таких ездить? – поинтересовался пилот, направив машину напрямик через сжатое поле.

Шелк сонно покачал головой и лишь после этого вспомнил, что пилот его не видит. Зевнув, он рискнул было потянуться, но тут же съежился от резкой боли в правом плече, не говоря уж об исполосованной птичьими когтями груди с животом.

– Нет, не случалось… а вот прокатиться на лодке по озеру разок довелось. Один из друзей с отцом взяли меня с собою. Рыбачили целый день. Очень, надо заметить, похоже. Твоя машина примерно такой же ширины, как та лодка, и не намного короче.

– Мне она нравится куда больше… в лодках, на мой вкус, уж больно качает. Куда едем, патера?

– То есть?..

Тем временем впереди вновь показалась дорога (хотя, возможно, не та же дорога, другая). Казалось, перед тем как перемахнуть невысокую каменную изгородь сухой кладки, отделявшую дорогу от поля, пневмоглиссер собрался с силами, напружинился, словно лошадь.

– Ну, где тебя высадить? Мускус сказал: отвези, дескать, в город…

Понимая, что от усталости соображает из рук вон плохо, Шелк встряхнулся, сдвинулся к краю сиденья.

– А в подробности, стало быть, не вдавался?

– Точно так, патера.

Куда же ему хотелось бы? При этой мысли Шелк отчего-то вспомнил дом матери, толстые стены, широкие окна собственной спальни, цветы бурачника, будто заглядывавшие внутрь поверх подоконников…

– Будь добр, отвези меня в мой мантейон. На Солнечную улицу. Знаешь, где это?

– А как же, патера! И Солнечную знаю, и мантейон отыщу.

Пневмоглиссер нырнул книзу, вильнул, обогнув и оставив позади груженную дровами телегу с крестьянином, направляющимся на рынок, на передке.

«Должно быть, первым на рынке окажется, – подумал Шелк, – вот только какой смысл приезжать на рынок прежде всех остальных с возом дров? Наверняка дров там уже хватает – к примеру, тех, что не распроданы накануне. Возможно, этот, сбыв с рук дрова, собирается, в свою очередь, прикупить что-нибудь необходимое?»

– Похоже, патера, денек опять выдастся жарким.

«Да, тут он попал в самую точку. Крестьянин на телеге…»

Вспомнив о крестьянине, Шелк оглянулся назад, но телега с дровами уже скрылась из виду, а за глиссером шел лишь мальчишка, которого он даже не заметил, с вьючным мулом в поводу. Крестьянин на телеге просто решил обмануть жару. Продаст привезенное и устроится выпивать до сумерек в том же «Петухе» или еще каком-нибудь заведении того же пошиба (надо полагать, в самой прохладном, какое сумеет найти), пропьет там большую часть денег, вырученных за дрова, а после мирно уснет в телеге, неспешно катящей домой. Что, если и ему, Шелку, соснуть сейчас, на просторном, соблазнительно мягком сиденье глиссера? Разве пилот этой древней, наполовину колдовской машины не довезет его куда требуется в любом случае? А вдруг пилот, решив обокрасть его, спящего, найдет и две карточки, полученные от Крови, и золоченый иглострел Гиацинт, и штуковину, которую Шелк до сих пор не осмелился рассмотреть, но догадывался, чуял, что она собой представляет, с первых минут, еще в изукрашенной, точно шкатулка для драгоценностей, комнате сбоку от приемного зала? Не ограбят ли его, если уснуть? Интересно, а доехал ли до дому тот человек наверху, уснувший в кресле сбоку от лестничной площадки, и если доехал, не стряслось ли с ним чего-либо по пути? Должно быть, на заднем сиденье этого пневмоглиссера довелось спать куче народу, множеству гостей Крови, переусердствовавших с выпивкой…

Впрочем, сам Шелк с выпивкой тоже определенно переусердствовал: как-никак, приложился к обоим бокалам изрядно!

Хорошо. Разумеется, Кровь – вор, в этом он сам признался без околичностей. Но станет ли Кровь держать у себя пилота, обворовывающего его гостей? Пожалуй, вряд ли, а значит, он, Шелк, при желании может поспать, ни о чем не тревожась. Ах, если б не зверский голод!

– Ладно, – сказал он вслух.

– Слушаю, патера?

– Езжай на Солнечную, а там я покажу, что и как. Там я дорогу найду.

Пилот, дюжий юноша с пробивающейся на подбородке щетиной, оглянулся назад.

– Угол Торговой подойдет, патера?

– Да, в самый раз, – подтвердил Шелк.

Ощупав собственный подбородок, такой же колючий, как подбородок пилота, он откинулся на спинку сиденья, почти не чувствуя твердого предмета под рубашкой, однако решив не засыпать, пока не вымоется и не поест, а из поездки домой извлечь, выжать всю возможную выгоду. Из всего сказанного пилотом следовало, что о пленении Шелка, забравшегося в хозяйский дом тайком, его не известили, и это открывало перед Шелком возможность, какие нечасто представляются дважды.

А что ж? По сути дела, он больше не пленник. Его отпустили с миром, хотя Кровь с Мускусом не слишком распространялись о том, провожая гостя к машине. Теперь он, нравится ему это или нет, стал чем-то вроде поверенного, агента Крови, орудия, посредством коего Кровь рассчитывает добыть денег. Поверенный… Взвесив в уме это слово, Шелк решил, что выбрано оно верно. Приняв священный обет, он целиком и полностью посвятил себя служению богам, но теперь его преданность, хочешь не хочешь, необратимо поделена надвое. Двадцать шесть тысяч карточек он добудет (если, конечно, добудет) не для богов, а для Крови, хотя и ради богов… а уж в глазах Капитула и всего круговорота наверняка окажется поверенным Крови, буде Капитул либо круговорот узнают, что у него на уме.

Ну а поверенным Крови его сделал сам Кровь, повернув ситуацию к собственной выгоде… (Задумчиво потерев щеку, Шелк вновь ощутил грубоватую колкость отросшей за ночь щетины.) Да, к собственной, личной выгоде, чего и следовало ожидать, однако сии новые отношения, как и всякие отношения в жизни, связали их обоих: теперь он – поверенный Крови, нравится ему это или же нет, но и Кровь, нравится это Крови или же нет, вынужден мириться с Шелком как с таковым! Мало этого, Шелк уже извлек из их взаимоотношений ощутимую пользу, потребовав вернуть ему иглострел Гиацинт, а Кровь признал их даже несколько раньше, когда велел доктору Журавлю заглянуть завтра к нему в мантейон, и…

И этим дело вовсе не ограничится.

Поверенный… но обольщаться не стоит: особой веры ему наверняка нет. Вполне возможно, Кровь думает, получив все двадцать шесть тысяч, покончить с ним, если не найдет для него нового применения, а значит, пока партнерство не завершилось, Кровь надо бы каким-то образом подцепить на крючок. Еще одна забота из тех, которые нужно держать в уме…

Да, но этот пилот, вне всяких сомнений знающий немало ценного, ни о чем подобном не ведает!

– Скажи, пилот, – окликнул Шелк юношу за штурвалом, – не знаком ли тебе некий дом на Ламповой улице? Насколько мне известно, он выкрашен в желтый цвет, а напротив, через улицу, имеется кондитерская.

– Еще как знаком, патера.

– Тогда будь добр, заверни к нему. По-моему, крюк выйдет не таким уж большим.

Пневмоглиссер притормозил, пропуская торговца с вереницей вьючных мулов в поводу.

– Если ты собираешься там задержаться, патера, я долго ждать не смогу.

– Я даже не стану выходить из машины, – заверил юношу Шелк. – Просто хочу взглянуть на него.

Пилот, не сводя глаз с ширящейся дороги, удовлетворенно кивнул.

– Тогда рад буду услужить, патера. Хлопоты невелики.

Окрестности вновь потекли, понеслись навстречу.

«Неудивительно, что богачи ездят в пневмоглиссерах, если для паланкинов расстояние велико, – подумал Шелк. – Надо же… верхом на ослах пришлось добираться не один час!»

– Как время провел, патера? Неплохо, наверное, раз задержался у нас далеко за полночь?

– Нет, – вздохнул Шелк, но тут же, передумав, поправился: – Хотя в каком-то смысле, пожалуй, да. На то, к чему я привык, определенно совсем не похоже.

Пилот учтиво хмыкнул.

– Да, пожалуй, я действительно неплохо провел время, – решил Шелк. – Признаться честно, кое-что из пережитого в гостях доставило мне безмерное удовольствие.

– Только не все, – вновь кивнув, рассудил пилот. – Да, уж я-то понимаю, о чем ты.

– Однако мои взгляды, вне всяких сомнений, изрядно «подцвечены» случайным падением и переломом лодыжки. Весьма болезненно… не говоря уж о множестве неудобств. Но, впрочем, доктор Журавль крайне любезно сложил кость и загипсовал ногу, не взяв с меня никакой платы. Полагаю, ты его должен знать. По словам твоего хозяина, доктор Журавль служит ему вот уж четыре года.

– Еще б мне его не знать! Старина Журавль у нас по пилюлям с микстурами главный, а сколько я вместе с ним туда-сюда намотал – весь круговорот хватит объехать. Порой его не понять толком, но, если не убережешься, до смерти заболтать может, а вопросов задает больше, чем лягвы в участке.

Шелк кивнул, вновь вспомнив о загадочном предмете, украдкой сунутом Журавлем ему за пояс.

– Мне он показался человеком довольно-таки дружелюбным.

– А как же, этого у него не отнять. Ты, патера, из города к нам не со мной ехал, верно?

Очевидно, пневмоглиссеров Кровь имел несколько, как Шелк и предполагал.

– Нет, не с тобой, – подтвердил он. – Туда меня подвез один из гостей, но он отбыл домой гораздо раньше, чем я.

– Так я и думал. Я, видишь ли, по пути к нам про доктора Журавля всем рассказываю. А то иногда гости волнуются насчет девчонок с мальчишками… понимаешь, патера, о чем я?

– По-моему, да.

– Вот я им и втолковываю: не о чем, говорю, беспокоиться. У нас, говорю, свой доктор всегда под рукой, всех проверяет, а если с кем из гостей с самим что-то малость неладно… ну, это я о тех, кто годами постарше, понимаешь, патера? Так вот, он и таких в случае чего выручит. И доктору хорошо: ему от них порой что-нибудь перепадает. И мне тоже хорошо: меня после гулянок многие благодарят за объяснения, что к чему.

– Боюсь, мне нечего дать тебе, сын мой, – смущенно признался Шелк, уверяя себя, что это святая истина: ведь обе карточки, покоящиеся на дне кармана, уже истрачены (или все равно что истрачены) на прекрасную жертву к ближайшей сциллице, до каковой осталось меньше двух дней.

– Ничего страшного, патера. Я, если честно, ни на что и не рассчитывал. Пускай это будет дар. Дар от меня Капитулу.

– Однако я могу благословить тебя на прощание, и благословлю непременно.

– К чему, патера? Не стоит, – махнув рукой, ответил пилот. – Я со всеми этими жертвоприношениями и прочими делами, честно сказать…

– Вот как? Тогда тебе, сын мой, тем более требуется благословение, – объявил Шелк и не сумел сдержать улыбки, от души позабавленный замогильной серьезностью собственного тона.

Как хорошо, что пилот его не видит! Стоило глиссеру отъехать подальше от виллы Крови, вор-домушник в его душе спрятался, залег на дно, а на передний план вернулся авгур: точно таким же тоном говорил с мирянами патера Щука.

Кто же он, Шелк, в действительности? Нет, прочь, прочь подобные мысли!

– Ну а вот теперь точно как в лодке! Ни с чем не спутаешь, верно, патера?

И вправду: огибая то пешехода, то грохочущие колесами по камням фургоны, запряженные мулами, пневмоглиссер кренился с боку на бок, будто бочонок. Дорога сменилась улицей, окаймленной узкими, впритык прилепившимися друг к дружке домами.

Тут Шелку поневоле пришлось ухватиться за обтянутый кожей поручень на спинке пилотского кресла: прежде он полагал сие приспособление необходимым разве что для облегчения посадки и высадки.

– Высоко ли способна подняться такая машина? – спросил он. – С детства гадаю…

– На четыре кубита от земли, патера… по крайней мере, эта машина, моя. Так их испытывают: подымают вверх до отказа и замеряют просвет. Чем выше поднимется, тем в лучшем, стало быть, состоянии ее потроха.

Шелк кивнул собственным мыслям.

– Значит, пролететь над одним из этих фургонов вместо того, чтоб огибать его, тебе не удастся?

– Нет, патера, не выйдет. Нам же земля под днищем нужна, чтоб от нее отталкиваться, понимаешь? Оторвемся от нее чересчур – и, считай, все, приехали. Помнишь, как мы махнули над изгородью, когда я срезал путь через поле?

– Разумеется, – подтвердил Шелк, стиснув поручень крепче прежнего. – По-моему, высоты в ней кубита три, не меньше.

– Не совсем так, патера. В том месте, где я ее перепрыгивал, она куда ниже. Но речь не об этом: если пассажиров под завязку, как по пути туда, такой номер не пройдет. С полным салоном приходится держаться дороги.

– Да, понимаю. По-моему, понимаю.

Машина сбавила ход.

– Однако глянь-ка вперед, патера. Видишь, красавец какой поперек дороги разлегся?

Шелк, выпрямившись, вытянул шею, устремил взгляд за плечо под ладно сидящей ливреей.

– Да, теперь вижу. Вижу, и… о прекрасноликая Фэа, надеюсь, он не мертв!

– Скорее всего, просто пьян. Смотри: сейчас прямо над ним проскользнем, а ты, патера, даже не почувствуешь ничего. И он тоже.

Шелк изо всех сил стиснул зубы, но, как и обещал пилот, ровным счетом ничего не почувствовал.

– Я видел, как пневмоглиссеры схожим образом пролетают над детишками, играющими посреди улицы, – вспомнил он, как только распростертый ниц человек остался позади. – Как-то одного из малышей ударило капотом в лоб… прямо напротив нашей палестры.

– Нет, патера, я никогда так не делаю, – с нешуточной обидой заверил Шелка пилот. – Что, если малыш, к примеру, руку поднимет и в сопло сунет?

Но Шелк его больше не слушал. Попытавшись встать, он больно ушиб макушку о прозрачный верх пневмоглиссера и замер на полусогнутых.

– Постой! Будь добр, сбавь скорость! Видишь того человека с парой ослов? Остановись на минутку, выпусти меня. Мне нужно перекинуться с ним парой слов.

– Лучше я просто опущу верх, патера. Так будет малость спокойнее.

На опустившийся рядом, посреди улицы, пневмоглиссер Чистик взглянул с нешуточным раздражением, однако при виде Шелка в изумлении вытаращил глаза.

– Да благословит тебя сей ночью каждый из бессмертных богов, – начал Шелк. – Хочу напомнить об обещании, данном тобою в таверне.

Чистик открыл было рот, однако почел за лучшее промолчать.

– Ты обещал заглянуть к нам в мантейон в ближайшую сциллицу, помнишь? Мне нужно убедиться, что ты исполнишь обещанное – не только ради себя самого, но и ради меня. Нам необходимо поговорить снова.

– Ага. Загляну обязательно, – закивал Чистик. – Может, завтра же, если выдастся время, а в сциллицу уж непременно. А ты, выходит?..

– Все прошло в точности, как ты предсказывал, – сообщил ему Шелк, – но, по-моему, нашему мантейону до поры до времени ничто не грозит. Доброй ночи, и да благословит тебя Фэа! Не застанешь меня в мантейоне, постучись в обитель авгура.

В ответ Чистик сказал еще что-то, однако пилот, услышав прощание Шелка, поднял прозрачный верх, отгородивший их друг от друга, а голос Чистика утонул в реве воздушных сопел.

– Ты бы, патера, поосторожней с такими ухарями, – заметил пилот, неодобрительно покачав головой. – Клинок-то у него только для виду, а под грязной рубахой иглострел спрятан, спорим?

– Ну, этот спор ты выиграешь наверняка, – признал Шелк, – однако доброго человека не обратит ко злу никакой иглострел. Подобное даже демонам не под силу.

– Так вот зачем тебе понадобилось взглянуть на заведение Орхидеи, патера? А я-то думаю…

– Боюсь, я не понимаю, о чем ты.

В этот самый момент загадка Журавля впилась в поясницу с особой силой, и Шелк извернулся, заерзал, сдвигая ее в сторону.

– Завтра после полудня мне предстоит встретиться там с твоим хозяином, и я хочу удостовериться, что приду куда следует, – добавил он, рассудив, что раскрытие планов, о которых Кровь осведомлен и без этого, ничем ему не повредит. – Желтый дом, заведение под названием «У Орхидеи»… Кажется, он упоминал о даме по имени Орхидея.

– Да, так и есть, патера. Хозяйка дома – она. Правда, на самом деле дом, а может, и сама Орхидея, принадлежит ему. Понимаешь, о чем я?

– Думаю, да… да, конечно, – подтвердил Шелк, вспомнив, что в купчей на его мантейон владельцем значится вовсе не Кровь, а Мускус. – Возможно, у Крови имеется на этот дом просроченная закладная.

Ясное дело: должен же Кровь каким-то образом обезопасить вложения на случай смерти владельца, указанного в купчей!

– Наверное, да, патера. Одним словом, ты заговорил о демонах, и я решил: может, все дело в них.

Внезапно волосы на затылке Шелка поднялись дыбом. Смешно, нелепо («Будто у пса», – подумалось ему позже), однако так оно и случилось, и Шелк пригладил их ладонью.

– Может статься, рассказав мне все, что знаешь на сей счет, сын мой, ты принесешь немало пользы не только мне, но и собственному хозяину.

Как строго наставники в схоле запрещали ему – и не только ему, всем аколуфам – смеяться над какими-либо упоминаниями о духах (услышав от Крови об экзорцизме, Шелк предвкушал обычные изумленно-наивные россказни о призрачных шагах по ночам и туманных фигурах в саванах) либо о демонах!.. Возможно, виною всему была лишь невиданная усталость, однако Шелк чувствовал: опасность рассмеяться ему сейчас не грозит ни в коей мере.

– Ну, сам-то я ни разу ничего такого не видел, – признался пилот, – да и внутри у них почти не бывал. Так, разговоры ходят… понимаешь, о чем я, патера?

– Разумеется.

– По слухам, неладное там творится. К примеру, пойдет девица за лучшим из своих платьев и видит: рукава оборваны, а весь перед разодран сверху донизу. Бывает, люди просто вроде как сходят с ума, понимаешь? А потом отпускает их.

– Кратковременная одержимость, – задумчиво пробормотал Шелк.

– Наверное, да, патера. А дом через минутку увидишь сам. Мы уже рядом.

– Прекрасно. Благодарю тебя, сын мой.

Умолкнув, Шелк устремил пристальный, немигающий взгляд в затылок пилота. Пилот полагает, будто везет домой одного из гостей Крови, а значит, заметив предмет, переданный Журавлем, вероятнее всего, не заподозрит ничего дурного… Однако что, если кто-нибудь, как это ни маловероятно, возьмется допрашивать его по возвращении на виллу? Эх, ладно – была не была! Положившись на то, что пилоту, ведущему машину сквозь непрестанно густеющий поток людей и повозок, сейчас совсем не до слежки за пассажиром, Шелк вынул загадочный предмет из-за пояса.

Как он и предполагал, предмет оказался азотом. Негромким свистом пробудив к жизни светоч у самого пола, Шелк опустил азот пониже – так, чтоб пилот, если ему вдруг вздумается оглянуться назад, ничего не заметил.

Рукоять украшал тот же демон, малиново-алый самоцвет без огранки, а значит, азот, скорее всего, следовало счесть тем же, найденным под грудой чулок Гиацинт, а после выхваченным ею из-за обмотанной вокруг его тела веревки. Рассматривая азот, Шелк подумал, что в данном случае гораздо лучше подошел бы демон синего цвета, под стать цветку гиацинта. Очевидно, этот азот, в отличие от иглострела, оттягивавшего карман брюк, украшали не с тем, чтоб угодить Гиацинт, а может статься, в действительности он вовсе и не ее…

Пневмоглиссер, почти неощутимо качнувшись из стороны в сторону, замедлил ход, опустился на мостовую.

– Вот оно, заведение Орхидеи, патера.

– Вон то, справа? Благодарю тебя, сын мой.

Сунув азот в чулок на здоровой ноге, Шелк прикрыл его штаниной брюк и с немалым облегчением (удобно-то как! наконец-то!) откинулся на спинку сиденья.

– Заведение – первый сорт, патера… то есть люди так говорят: самому-то мне внутри побывать, повторюсь, довелось всего пару раз.

– Большое спасибо за то, что ты, уважив мою просьбу, завернул сюда, – пробормотал Шелк.

Дом Орхидеи нисколько не отличался от старых, самых больших городских домов: массивный крылокаменный куб, расписной фасад украшают канареечно-желтые арки и каннелюры колонн, фантасмагория, сотворенная кистью безвестного, давно умершего художника… ну а позади, видимо, имеется окаймленный тенистыми галереями внутренний дворик с пересохшим рыбным прудиком посередине.

– А позади, патера, этаж всего один. Там, на Музыкальной улице, есть еще вход. Возможно, так для тебя будет ближе.

– Нет уж, – рассеянно возразил Шелк: являться куда-либо с заднего хода, будто какой-то ремесленник или купчишка, авгуру не годилось.

Окинув пристальным взглядом фасад и улицу, он представил себе, как все это должно выглядеть днем. Вон та лавка с белыми ставнями, вероятно, кондитерская. Спустя еще час-другой у дверей появятся стулья и столики для покупателей, желающих расправиться с приобретенным немедля, а над столиками незримо заклубится облако ароматов свежего мате, крепкого кофе и пирожных со сдобными булочками, выставленных в витринах… Стоило Шелку подумать об этом, одна из ставней качнулась на петлях, скрипнула, отворилась.

– А там, – пилот ткнул большим пальцем в сторону желтого дома, – только-только спать укладываются. До полудня, надо думать, продрыхнут… и я тоже, если получится, – добавил он, с хрустом потянувшись и зевнув во весь рот.

Шелк устало кивнул.

– Чем же они там занимаются?

– У Орхидеи-то? – Пилот, обернувшись, в изумлении уставился на него. – Про заведение Орхидеи все знают, патера.

– Я – нет, сын мой. Посему и задал вопрос.

– Там… Ну, сам понимаешь, патера. У нее там девиц проживает десятка, наверное, три. Устраивают представления и тому подобное, что ни день – вечеринки, праздники… То есть праздники для других. За это люди им платят.

– Приятная, видимо, жизнь, – вздохнул Шелк.

– Бывает хуже, патера. Вот только…

Откуда-то из недр желтого дома донесся пронзительный визг. За визгом тут же последовал звон бьющегося стекла.

Пробудившийся к жизни двигатель встряхнул пневмоглиссер, точно пес – изловленную крысу. Не успел Шелк возразить хоть словом, как машина взвилась в воздух и понеслась вдоль Ламповой улицы, распугав шарахнувшихся в стороны пешеходов, а запряженную ослом повозку зацепив с таким грохотом, что Шелку показалось, будто повозка разлетелась вдребезги.

– Постой! – крикнул он пилоту.

Резко свернув за угол, пневмоглиссер накренился бортом к земле и потерял так много высоты, что чиркнул краем капота по дорожной пыли. Вмиг позабывший и о боли, и о разодранном когтями белоглавого плече, Шелк обеими руками вцепился в поручень.

– Возможно, это и есть… Ну, то самое, что не дает им покоя! Поворачивай назад и позволь мне сойти!

Улицу впереди от края до края перегородили фургоны. Пневмоглиссер замедлил ход, вильнул вбок, под самую стену портняжной мастерской, и кое-как разминулся с парой понесших лошадей.

– Патера, они сами справятся. Им не впервой, я ведь тебе говорил.

– Но мне, – начал Шелк, – следует…

– У тебя и с ногой, и с рукой дела – хуже некуда, – непреклонно оборвал его пилот. – Вдобавок что, если тебя заметят входящим в… в этакое заведение посреди ночи? Завтра днем – еще ладно, хотя тоже хорошего мало…

Шелк отпустил обтянутый кожей поручень.

– Неужто ты вправду так поспешил с отъездом единственно из опасений за мою репутацию? С трудом верится, знаешь ли.

– Обратно я не поеду, патера, – упрямо ответил пилот, – и сам ты, при всем желании, навряд ли сможешь туда дойти. Куда нам теперь? То есть в какой стороне твой мантейон?

Пневмоглиссер притормозил, повис в воздухе. Оглядевшись, Шелк обнаружил, что они уже на Солнечной, хотя с тех пор, как машина миновала талоса у ворот виллы Крови, прошло никак не более получаса. Так-так… Пост стражи, загаженная птицами статуя советника Долгопята…

– Налево, – рассеянно отвечал он. – Надо бы велеть Бивню – он у нас не лишен художественного вкуса – и еще кому-нибудь из старших мальчишек раскрасить фасад нашего мантейона… Хотя нет. Сначала палестру, а после возьмемся и за мантейон.

– О чем ты, патера?

– Не беспокойся, сын мой: это все так, мысли вслух.

Изначально оба фасада почти наверняка украшали росписи, и, может быть, в грудах бумаг на чердаке обители авгура даже найдется описание их первоначального вида. Если удастся раздобыть денег на краски и кисти…

– Патера, нам еще далеко?

– Еще шесть перекрестков, и мы на месте.

Пара минут, и он покинет машину…

Выходя из приемного зала Крови, Шелк воображал, будто ночная тьма посерела, поредела в преддверии ростени. Теперь напрягать фантазию уже не требовалось: ночь практически завершилась, а он еще не ложился, и ехать осталось всего ничего. Ох, надо, надо было вздремнуть на мягком сиденье, пока имелась возможность! Пожалуй, дома, в обители, ему удастся поспать часа два-три… но никак не более.

Попавшийся навстречу человек с полной тачкой кирпичей крикнул им что-то и пал на колени. Что он выкрикивал, Шелк разобрать не сумел, но вспомнил об обещанном пилоту благословении в конце пути. Кстати, не оставить ли трость на сиденье? В конце концов, она принадлежит Крови! Конечно, Кровь одолжил ее не просто в дорогу, а до самого выздоровления, но хочется ли ему, Шелку, оставлять у себя хоть что-нибудь, принадлежащее Крови? Да, мантейон, однако в действительности мантейон принадлежит ему, ему, а не Крови, что бы там ни утверждали законы и даже сам Капитул. Почему? Потому что патера Щука, истинный хозяин мантейона согласно всем законам морали, оставил его на Шелка, вверил преемнику всю ответственность за мантейон до тех пор, пока сам Шелк не расстанется с жизнью.

Пневмоглиссер снова замедлил ход: пилот начал присматриваться к проплывающим мимо зданиям.

Вздохнув, Шелк принял решение сохранить за собою и мантейон, и трость – по крайней мере, до тех пор, пока не вернет себе мантейон.

– Вон тот дом, пилот, видишь? Под черепичной крышей.

Крепко стиснув в руке набалдашник трости, он убедился, что ее наконечник упирается в пол кабины надежно, не скользя: еще немного, и машину пора будет покидать.

Пневмоглиссер повис над дорогой.

– Здесь, патера?

– Нет. Одна, две… тремя дверями дальше.

– А ты, патера, вправду тот самый авгур, о котором все говорят? На которого снизошло просветление? Я от кого-то из наших, на вилле, перед отъездом слыхал.

– Видимо, да, – кивнув, подтвердил Шелк, – если того же самого сегодня не пережил кто-то еще.

– Люди говорят, ты собираешься вернуть нам кальда. Я не хотел об этом спрашивать, понимаешь? Надеялся, что как-нибудь само в разговоре всплывет. Ты вправду… э-э…

– Что «вправду»? Намерен ли я вернуть городу кальда? Нет, мне дан совсем другой наказ.

– Наказ от одного из богов?

– Да.

Пневмоглиссер опустился на мостовую, верх машины распахнулся, скользнул в борта, и Шелк с трудом поднялся на ноги.

Пилот, выскочив из кабины, распахнул перед ним дверцу.

– А я, патера, сроду не думал, что боги взаправду есть. Сроду в богов не верил.

– Однако они верят в тебя, и этого более чем достаточно.

Поддерживаемый пилотом, Шелк, превозмогая боль, утвердился на первой из выщербленных, истертых крылокаменных ступеней, ведущих к входу в мантейон с улицы. Вот он и дома…

– Похоже, – продолжил он, – ты, не веря в бессмертных богов, веришь в демонов, а сие очень и очень глупо, сын мой. По сути, сие – верх глупости.

Внезапно пилот как подкошенный пал на колени. Шелк, навалившись всем весом на трость, произнес кратчайшее из общеупотребительных благословений и начертал над головой пилота символ сложения.

Пилот поднялся на ноги.

– Давай, помогу, патера. У тебя ведь где-то там, внутри, дом или еще что-то вроде? Идем, доведу до самых дверей.

– Не стоит, я справлюсь сам, – ответил Шелк. – Езжай поскорее обратно, ложись отдыхать.

Учтиво дождавшись его ухода, пилот запустил воздушные двигатели. Обнаруживший, что поврежденная нога изрядно онемела, Шелк с грехом пополам дохромал до узкой садовой калитки, вошел в сад и запер калитку за собой, а едва добравшись до беседки, уже начал горько жалеть об отказе от помощи пилота. Как жутко, как неодолимо хотелось ему отдохнуть, всего-навсего минутку-другую отдохнуть на одной из уютных скамеек под виноградными лозами, где он сидел почти каждый день, болтая с майтерой Мрамор!

Однако голод придавал сил, гнал вперед, шепча на ухо: пища и сон совсем рядом – рядом, рукой подать. Пожалуй, Кровь мог бы проявить большее гостеприимство, распорядившись покормить его хоть чем-нибудь… крепкая выпивка на пустой желудок – угощение отнюдь не из лучших.

Голова гудела отчаянно. Пришлось снова напомнить себе, что исцеление близко: немного поесть, и все будет в порядке. Поесть… а после улечься в постель, уснуть и спать, спать до тех пор, пока… ладно, чего уж там – спать, пока не разбудят. Да, истинно так: пока кто-нибудь не разбудит. Не стоит кривить душой, ибо сила – единственно в правде.

Привычная затхлая духота обители авгура показалась ему нежнее, ласковей поцелуя. Рухнув на стул, Шелк извлек из чулка азот, прижал рукоять к губам, надолго замер, не сводя глаз с оружия. Этот азот она держала в руках и, если верить доктору, подарила ему на прощание… Как же нелепо, противоестественно выглядит сей великолепный, сей драгоценный, сей смертоносный подарок в его руках! Прежде чем он ляжет спать, оружие, до отказа заряженное забытыми знаниями прежнего круговорота, необходимо спрятать, спрятать как можно надежнее. Взобраться наверх, одолев крутую, прогнившую лестницу на второй этаж, он, безусловно, сумеет, а вот спуститься обратно, на кухню, чтоб приготовить поесть, не свалившись, – это еще как сказать, однако без азота под рукой, одолеваемому сомнениями, не украдена ли драгоценная вещь, не в силах убедиться в ее целости и сохранности, как только потребуется, уснуть ему не удастся наверняка.

С кряхтением, глухо бормоча под нос молитву Сфинге (по всему судя, сфингица уже началась, а если и нет, кто, как не Сфинга, укрепит мужество человека перед лицом страданий?), он поднялся в спальню, выволок из-под кровати ржавый, первозданно пустой несгораемый ящик, предназначавшийся для хранения прибылей, запер в нем азот, а ключ вернул в потайное место, под кувшин с водой на прикроватном столике.

На его счастье, спуск оказался проще, чем он ожидал. Перенося как можно больше веса на трость и перила, переставляя со ступеньки на ступеньку здоровую ногу, Шелк умудрился и не упасть, и свести боль к минимуму.

Окрыленный успехами, он проковылял в кухню, поставил трость в угол и, самую малость потрудившись над рычагом помпы, сполоснул руки. Ростень уже заглядывала во все окна. Поднимавшийся рано, но не настолько, Шелк не видал столь свежего, юного утра уже довольно давно и, мало этого, с радостью обнаружил, что не так уж страшно устал, да и спать ему более-менее расхотелось.

Второй подход к помпе позволил ополоснуть лицо и волосы, отчего Шелк почувствовал себя лучше прежнего. Устал он – это да. Устал, проголодался как волк, но встретить лицом к лицу новый день сможет вполне. Пожалуй, даже в кровать ложиться после еды не стоит.

Зеленые помидоры ждали своего часа на подоконнике, однако… однако куда подевался четвертый? Озадаченный, Шелк призадумался. Из четырех помидоров осталось три. Неужели кто-то забрался в сад при мантейоне, дабы похитить с его кухни один-единственный незрелый помидор? Для сибилл пищу обычно готовила майтера Мрамор… На миг Шелк представил ее себе склонившейся над дымящейся сковородой, сдабривающей ломтиками его помидора восхитительную поджарку из мелко нарезанной ветчины с луком. Рот его тут же наполнился слюной… но нет, майтера Мрамор и подобные «заимствования» – две вещи абсолютно, совершенно несовместные!

Морщась на каждом шагу (и сам же потешаясь над собственными гримасами), он дохромал до окна и внимательно оглядел подоконник. Да, вот и остатки четвертого помидора – дюжина семечек с клочьями шкурки. И, мало этого, в третьем почти до самой сердцевины прогрызена, словно просверлена изрядных размеров дыра.

Ясное дело, крысы… хотя на работу крыс все это вроде бы не похоже.

Срезав объеденную часть, Шелк настрогал ломтиками остатки пострадавшего помидора и пару целых и лишь после этого, задним числом, сообразил, что для приготовления завтрака требуется растопить плиту.

Прогоревшие дрова, как и всякий раз, сколько помнилось Шелку, превратились в безжизненно-серую золу без единого тлеющего уголька. Сколько б ему ни рассказывали о разжигании огня от углей, не погасших с прошлого раза, самого его жизнь этакими легендарными углями-долгожителями не баловала еще никогда. Уложив на остывшую золу пару клочьев использованной, специально сберегаемой для растопки печей бумаги, он добавил к бумаге горстку лучины из дровяного ящика возле плиты. Несколько снопов раскаленных добела искр из запальника – и вскоре бумага с лучиной запылали вовсю. Далее надлежало сходить наружу, к поленнице.

Однако едва Шелк шагнул к дверям, за спиной раздался негромкий, вороватый шорох. Разом остановившись, Шелк со всей возможной в его положении поспешностью обернулся назад и едва успел разглядеть нечто черное, мелькнувшее и затаившееся у самой стены на верхней доске шкафа для съестных припасов. Из памяти тут же всплыл яркий, чересчур яркий образ белоглавого, устроившегося поверх дымоходной трубы.

«Нет, нет, – успокоил себя Шелк, – это всего-навсего крыса».

Крысы в обители авгура имелись с тех самых пор, как он прибыл сюда из схолы, а развелись, вне всяких сомнений, еще до того, как схолу окончил патера Щука, но… Крысы крысами, а потрескивающая лучина ждать не будет. Выбрав пару подходящих на вид полуполешек, Шелк, разок едва не упав по пути, отнес их на кухню и аккуратно уложил в топку. Разумеется, к тому времени крыса успела удрать, однако Шелк на всякий случай вооружился оставленной в углу тростью Крови и, задержавшись возле окна, выходящего на Серебристую, пригляделся к истертой, не слишком отчетливой резной голове, завершавшей круто изогнутый набалдашник. Вроде собачья? Или, скорее уж…

Повернув трость, он поднес набалдашник поближе к серым отсветам утра.

Да, скорее уж, голова львицы. После недолгих колебаний Шелк решил таковой ее и считать. В конце концов, львица – символ Сфинги, а сегодня как раз ее день… одним словом, все очень даже к месту.

Вдобавок львы – это крупные кошки, а против крыс крупные и требуются: для кошек обычных эти докучливые грызуны чересчур велики и сильны. Не слишком рассчитывая на успех, Шелк поднял трость и выбил из верхней доски шкафа для провизии барабанную дробь – справа налево, а после слева направо. Затаившееся на шкафу существо встрепенулось, хрипло, пронзительно завопило. Птичьего крика Шелк в этом вопле признать не сумел и посему изрядно удивился, увидев черное перышко, спорхнувшее и, плавно кружась, опустившееся на пол после новой атаки.

Поначалу ему пришло в голову, что крыса уволокла на шкаф вчерашнюю дохлую птицу, чтобы там, наверху, сожрать ее без помех. Очевидно, за деревянной стенной панелью над шкафом имеется крысиное гнездо, однако птица, оказавшись слишком большой, не пролезла в нору…

Задумавшись, Шелк замер, прислушался. Трескучий крик, донесшийся со шкафа, определенно испустила не крыса. Спустя около минуты он догадался заглянуть в мусорное ведерко. Давешней птицы внутри не оказалось.

Будь лодыжка в порядке, Шелк просто взобрался бы на табурет, но состояние дел (и в первую очередь его собственное) подобного рода подвигам отнюдь не благоприятствовало.

– Эй, птица, ты там? – позвал он. – Отвечай немедля!

Ответа не последовало. Тогда Шелк снова провел тростью Крови над верхней доской шкафа, выбивая из дерева барабанную дробь, и на этот раз явственно услышал исполненный возмущения птичий крик.

– А ну слезай, – твердо сказал он.

– Нет… нет, – хрипло откликнулась птица.

– А я-то решил, что ты сдохла.

С верхней доски шкафа для запасов съестного не донеслось ни звука.

– Это ведь ты похитила мой помидор, не так ли? Обокрала меня и теперь думаешь, что я намерен жестоко мстить? Не стану я мстить, даю слово. Прощаю тебе покражу.

Умолкнув, Шелк принялся вспоминать, чем питаются ночные клушицы на воле. Семенами? Нет, семена птица оставила на подоконнике. Видимо, падалью… мертвечиной.

– Р-резать?.. Р-резать меня? – гортанно, с вопросительной ноткой в голосе прокаркала птица.

– Не стану я приносить тебя в жертву. Не стану, клянусь. Писание ясно предупредило, что от такой жертвы не будет никакого проку, а я не настолько глуп, чтоб ему прекословить. Да, не настолько… и, мало этого, уже сурово наказан за покушение одним из твоих собратьев. Нет, нет, о новой попытке преподнести тебя в дар богам не может быть даже речи!

Умолкнув, Шелк замер, прислушался и спустя секунду-другую явственно расслышал сквозь щелканье бичей и грохот тележных колес, доносившийся из-за окна, с Серебристой, осторожный, едва уловимый цокот птичьих когтей на шкафу.

– Слезай сейчас же, – повторил он.

Птица не отозвалась, и Шелк отвернулся к плите. К этому времени дрова разгорелись, над конфоркой оживленно заплясали желтые языки пламени. Тщательно вытерев добытую из раковины сковороду, Шелк вылил (а точнее, вытряхнул до последней капельки, отчаянно цеплявшейся за горло графинчика) на нее остатки масла и водрузил сковороду на плиту.

Вываленные на сковороду, пока масло не согрелось, помидоры получатся чересчур жирными, а если масло перекалить, приобретут неприятный привкус. Прислонив трость Крови к дверце шкафа для съестных припасов, Шелк собрал в горсть твердые зеленые ломтики, дохромал до плиты и аккуратно разложил их на донце сковороды. Сковорода зашипела, окуталась облачком ароматного пара.

Со шкафа донеслось негромкое квохтанье.

– Я ведь запросто мог бы пришибить тебя тростью, когда того пожелаю, – сообщил Шелк птице. – Покажись, не то так и сделаю.

Над верхним краем шкафа показался длинный багровый клюв и глянцевитая, влажно блестящая бусинка глаза.

– Вот я, – лаконично каркнула ночная клушица и в тот же миг вновь спряталась, ретировавшись к стене.

– Замечательно.

Оглянувшись на распахнутое окно в сад, Шелк отодвинул тяжелый засов окна, выходившего на Серебристую, и распахнул его тоже.

– На дворе ростень. Скоро совсем рассветет, а птицы вроде тебя, кажется, предпочитают темноту. Лети-ка своей дорогой, да поскорее.

– Летать – нет.

– Еще как «да»! Лети, лети. Я тебя не трону. Лети куда пожелаешь.

Выждав еще немного, Шелк решил, что птица, вполне возможно, опасается трости Крови в его руках. Отшвырнув трость в угол, он вооружился вилкой и принялся переворачивать ломтики помидоров на сковороде. Сдобренные щепотью соли, помидоры зашипели, брызнули соком… и тут в садовую дверь постучали.

– Минутку! – откликнулся Шелк, поспешно сняв сковороду с огня.

Очевидно, кто-то по соседству готовился распрощаться с жизнью и пожелал перед смертью получить Прощение Паса.

В дверь, отворившуюся, прежде чем он успел доковылять до порога, заглянула майтера Роза.

– Такая рань, а ты, патера, уже на ногах? Не случилось ли чего?

Взгляд ее обежал кухню, хотя заметить это оказалось не так уж легко. Один из глаз майтеры Розы был лишен зрачка и вроде бы слеп, другой же представлял собою протез, хитроумное устройство из хрусталя и огня.

– Доброго утра, майтера, – смущенно, держа в руках сковороду с вилкой, так как поставить их оказалось некуда, пробормотал Шелк. – Видишь ли, ночью меня постигли кое-какие злоключения. Поскользнулся, упал, повредил ногу… до сих пор побаливает, оттого я и не смог уснуть.

Закончив, он искренне порадовался собственной находчивости: все сказанное, от первого до последнего слова, было чистой правдой.

– И потому ты уже готовишь завтрак. Мы у себя, в киновии, еще не ели, – заметила майтера Роза, жадно, с сухим, механическим присвистом потянув носом воздух. – Мрамор до сих пор возится в кухне. У этой девчонки любой пустяк отнимает целую вечность.

– Уверен, майтера Мрамор старается изо всех сил, – чопорно, сухо возразил Шелк.

Однако майтера Роза пропустила отповедь мимо ушей.

– Если хочешь, давай все это мне, а я отнесу ей. Она присмотрит за твоей стряпней, пока ты не вернешься.

– Спасибо. Полагаю, в этом нет надобности.

Нутром чуя, что помидоры необходимо съесть сию же минуту, иначе он больше их не увидит, Шелк разделил вилкой надвое самый тонкий из ломтиков.

– Ты хочешь сказать, майтера, медлить нельзя ни минуты? Я еле хожу.

– Тебя зовут к Ломелозии, одной из девчонок Мрамор, – сообщила майтера Роза и снова жадно принюхалась. – По крайней мере, так говорит ее отец. Сама я ее не помню.

Шелк (он-то помнил девочку превосходно) замер, не донеся до рта половинку помидорного ломтика.

– К Ломелозии?

– Ее отец прибежал, принялся барабанить в дверь еще до того, как мы встали. Сказал, с нею осталась мать. Стучался вначале к тебе, но ты не откликнулся.

– Тебе следовало прийти сразу же, майтера.

– Чего ради, если ему не удалось тебя добудиться? Я предпочла подождать, пока не увижу, что ты на ногах! – Не сводя глаз (вернее, зрячего глаза) с ломтика помидора, майтера Роза облизнула губы, утерла рот рукавом. – Знаешь, где она живет?

Охваченный внезапным приливом весьма прискорбной жадности, Шелк скупо кивнул, сунул горячую половинку помидорного ломтика в рот и принялся с аппетитом жевать. Казалось, он никогда в жизни не пробовал ничего вкуснее.

– Да. Здесь недалеко. Если нужно, пожалуй, дойду.

– Я могу послать Мрамор за патерой Барсом, когда она закончит со стряпней. Она ему и дорогу покажет.

Шелк отрицательно покачал головой.

– То есть ты все же намерен идти… патера?

Последнее слово майтера Роза предварила многозначительной паузой.

Шелк молча кивнул.

– Сковороду забрать?

– Спасибо, не стоит, – ответил Шелк, немедля устыдившись собственного себялюбия. – Мне нужно облачиться. Ризы, воротничок и так далее. А ты, майтера, возвращайся в киновию, не то завтрак пропустишь.

С этими словами он поддел со сковороды еще один, самый маленький ломтик.

– Что случилось с твоей рубашкой?

– Да, верно, и чистую рубашку. Благодарю тебя. Ты права, майтера. Ты совершенно права.

Захлопнув дверь едва ли не перед самым носом майтеры Розы, Шелк запер ее на засов и целиком сунул в рот шипящий на вилке ломтик. Да, этой выходки майтера Роза не простит ему во веки веков, однако прежде он уже натворил добрую сотню непростительных, на взгляд майтеры Розы, вещей. Возможно, зло запятнало его дух навсегда, о чем он глубочайше, самым искренним образом сожалел, однако с практической точки зрения сие ровным счетом ничего не меняло.

Проглотив часть ломтика сразу, он принялся с воодушевлением жевать остальное.

– Ведьма, – негромко, сдавленно каркнула птица со шкафа.

– Лети себе, – пробормотал Шелк, проглатывая разжеванное. – Лети домой, в горы. На волю. Я тебя не удерживаю.

Перевернув оставшиеся ломтики, он еще полминуты подержал сковороду над огнем, проворно (как и рассчитывал, наслаждаясь слегка маслянистым вкусом) покончил с помидорами, соскреб с остатков хлеба пятна плесени, обжарил хлеб в оставшемся масле и съел его, взбираясь по лестнице назад, в спальню.

– Пр-рощай! – прокаркала сзади и снизу вслед ему птица, оккупировавшая верхнюю доску шкафа для съестных припасов. – Пр-рощай! До скор-рого!

IX

Орев и прочие

Ломелозия лежала навзничь: веки смежены, рот приоткрыт, лицо на фоне черных волос, разметавшихся по подушке, разительно бледно. Склонившийся над нею в молитве, Шелк явственно различал все косточки ее черепа – и заострившиеся скулы, и впалые глазницы, и высокий, странно угловатый, слегка уплощенный лоб. Несмотря на усиливавшуюся дневную жару, матери девочки пришлось до подбородка укрыть ее плотным одеялом из красной шерсти, мерцавшем в ярко освещенной солнцем спаленке, словно раскаленная печь. На лбу Ломелозии поблескивали мелким бисером капельки пота – только он, этот пот, выступавший из пор почти сразу же после того, как ее мать утирала его, и убеждал Шелка, что девочка еще жива.

– Я слышала, как она вскрикнула, патера, будто уколовши палец, – сообщила мать Ломелозии, едва Шелк, взмахнув четками, дочитал последнюю из предписанных на сей случай молитв. – Случилось это посреди ночи, и я решила, что ее мучают страшные сны. Поднялась, пошла поглядеть, что с ней. Вижу: другие детишки все до единого спят, и она тоже. Потрясла ее за плечо, а она глаза приоткрыла – пить, говорит, хочу. Мне бы велеть ей подняться да самой сходить за водой…

– Нет, не стоило, – возразил Шелк.

– Я и не стала, патера, не стала. Дошла до горшка с водой, чашку ей набрала, а она выпила все до капли и снова глаза закрыла. А доктор… доктор к нам не пошел, – слегка запнувшись, добавила мать Ломелозии. – Харза пробовал сбегать за ним, но…

– Постараюсь помочь чем смогу, – понимающе кивнув, пообещал Шелк.

– Если б ты поговорил с ним, патера…

– В прошлый раз он даже на порог меня не пустил, но я попробую.

Мать Ломелозии вздохнула, бросив взгляд в сторону дочери.

– А еще я, патера, у нее на подушке пятнышки крови нашла. Совсем небольшие, только с ростенью и заметила. Думала, это из уха, ан нет… и знобит ее сильно.

Тут Ломелозия, к общему их удивлению, приподняла веки.

– Старик… Страшный, – еле слышно пролепетала она.

Мать подалась к ней.

– Что? Что с тобой?

– Пить… Хочется.

– Принеси ей еще воды, – велел Шелк.

Мать Ломелозии поспешила к дверям.

– Что за старик? Он тебе сделал больно?

– С крыльями…

Взглянув в сторону окна, девочка снова смежила веки.

Семейство Ломелозии обитало не так уж низко – в четырех лестничных пролетах от земли, о чем Шелк, невзирая на боль в лодыжке, одолевший все четыре, помнил гораздо лучше, чем хотелось бы. Поднявшись, он дохромал до окна и выглянул наружу. Грязный и тесный внутренний дворик далеко внизу, над головою – последний, чердачный этаж; сужающиеся кверху стены из желтоватого, выцветшего на солнцепеке голого кирпича…

– Скажи, Ломелозия, он с тобой разговаривал? А ты с ним? – спросил Шелк, вспомнив, что, согласно преданиям, вступать в разговоры с демонами – не к добру.

Девочка не ответила.

Секунду спустя в комнату вернулась ее мать с чашкой воды. Помогая ей приподнять и усадить Ломелозию, Шелк полагал, что напоить девочку будет непросто, однако та осушила чашку до донышка сразу же, едва край глиняной посудины коснулся ее губ.

– Принеси еще, – распорядился Шелк и, как только мать Ломелозии скрылась за дверью, перевернул безвольное тельце девочки набок.

– К ней, никак, демон являлся, патера? – спросила мать Ломелозии после того, как девочка выпила еще чашку воды.

Шелк вновь опустился на приготовленный для него табурет.

– Думаю, да, – подтвердил он, скорбно покачав головой, – а ведь вокруг и настоящих хворей – хоть отбавляй. Как же ужасно…

На сем он умолк, оставив мысль незавершенной.

– Что же нам делать? Чем ей помочь?

– Уход обеспечить. Питание. Воды давать, сколько ни попросит. Сдается мне, она потеряла немало крови…

Сняв с цепочки на шее пустотелый наперсный крест, Шелк попробовал пальцем остроту стальных кромок.

– Патера Щука рассказывал о демонах подобного сорта, а было это… – Прикрыв глаза, он подсчитал в уме недели и месяцы. – А было это примерно за месяц до его смерти. Я ему не поверил, но из учтивости выслушал и теперь крайне этому рад.

Мать Ломелозии истово закивала.

– Он рассказал, как прогнать его?

– Прогонять уже некого, – рассеянно пояснил Шелк. – Сейчас нам нужно предотвратить его возвращение, а как? Наверное, проделав то же, что в свое время сделал патера Щука. Понятия не имею, где он мог этому выучиться и насколько оно надежно, но, по его словам, более демон ту девочку не тревожил.

Опираясь на трость Крови, он дохромал до окна, уселся на подоконник и высунулся наружу, ухватившись свободной рукой за край старой, изрядно растрескавшейся оконной рамы. Невысокое узкое окно позволяло без труда дотянуться до раскрошившихся кирпичей чуть выше проема. Острым углом одного из четырех гаммадионов, составлявших крест, Шелк нацарапал на кирпиче знак сложения.

– Я тебя придержу, патера, – сказал отец Ломелозии, обхватив его ноги выше коленей.

– Благодарю тебя, – откликнулся Шелк, выцарапывая слева от косого креста имя патеры Щуки (ведь патера Щука рассказывал, что подписал свою работу).

– Я для тебя повозку пригнал, патера. Рассказал о тебе нашему хефе, он разрешил.

После некоторых колебаний Шелк начертал по другую сторону косого креста и собственное имя.

– Еще раз благодарю тебя, – сказал он, пригнув голову и спустившись обратно, в комнату. – Теперь вам обоим надлежит помолиться Фэа. Исцеления – дело ее, да и несчастье с вашей дочерью, очевидно, стряслось под конец ее дня.

Родители Ломелозии дружно кивнули.

– Кроме того, вознесите молитву Сфинге, так как сегодня ее день, и Влагоносице Сцилле – не только потому, что наш город принадлежит ей, но и оттого, что вашей дочери требуется вода. И, наконец, мне хотелось бы, чтобы вы с величайшим благоговением помолились Иносущему.

– А это зачем, патера? – удивилась мать Ломелозии.

– Затем, что я так велю, – в раздражении буркнул Шелк. – Полагаю, предписанные обращения к нему вам неизвестны, да и не так уж их много. Слагайте собственные. Иносущий услышит: главное, молитесь от чистого сердца.

В то время как он мучительно медленно, шаг за шажком, ступень за ступенью спускался на улицу, сзади донесся голос Мукор:

– Забавно, забавно. Что же ты собираешься делать дальше?

Со всем возможным проворством обернувшись, Шелк, словно во сне, мельком увидел за спиной и знакомый оскал маски смерти, и глаза, ничуть не похожие на глаза отца Ломелозии, сгорбленного, с жесткими мозолями на ладонях. Однако Мукор тут же исчезла, как не бывало, а человек, спускавшийся следом, вздрогнул от неожиданности, встряхнулся, словно избавившись от наваждения.

– Что с тобой, Харза? – насторожился Шелк.

– Чудное какое-то чувство, патера… сам не пойму, что на меня вдруг нашло.

Кивнув, Шелк осенил его знаком сложения и пробормотал негромкое благословение.

– Да нет, я в порядке. Вроде бы в полном порядке. Наверное, переволновался из-за Лози… э-э, обгадь кролик мою могилу!

В былые времена Шелк попросту поднимал таз с водой в спальню и мылся, согласно приличиям, вдали от посторонних глаз, однако сегодня об этом не могло быть и речи. Закрыв и заперев на засовы оба окна, он завесил то, что выходило на Серебристую, тряпкой для мытья посуды и кухонным полотенцем, а окно, выходившее в сад (и обращенное прямо к окнам киновии), – плотным серым одеялом, хранившимся в селларии, на верхней полке шкафа, до прихода новой зимы.

Укрывшись в самом темном уголке кухни, едва не под лестницей, он разделся донага и принял холодную ванну, по которой тосковал со вчерашнего вечера: намылил все тело от темени до верхнего края гипсового лубка, а после смыл пену чистейшей, прохладной, только что из колодца водой.

С головы до ног мокрый, несколько освежившийся, но утомленный настолько, что всерьез призадумался, не растянуться ли во весь рост прямо на полу кухни, он осмотрел сброшенную одежду. Пожалуй, брюки еще на что-то годились: подлатать кое-где, и снова можно носить, как прежде, принимаясь за починку крыши мантейона либо другие работы подобного рода. Опустошив карманы, Шелк бросил молитвенные четки, две карточки, полученные от Крови, и все остальное на старый, обшарпанный кухонный стол. Рубашка спасению не подлежала, но после тщательной стирки вполне могла пойти на тряпки и посему легла в корзину с грязным бельем, поверх брюк и трусов: тряпки в хозяйстве пригодятся всегда. Вытершись насухо там, где не успел высохнуть в раскалившейся от дневной жары кухне, чистым кухонным полотенцем, Шелк отправился наверх, прилечь. Кабы не боль в лодыжке, он, надо думать, уснул бы, не успев переступить порог спальни.

Его осел заблудился в недрах желтого дома на Ламповой улице. Под копытами осла хрустели осколки бокала, расстрелянного Кровью из золоченого иглострела Гиацинт, над головой кружил, выжидая удобного для атаки момента, рогатый филин – огромный, величиной с летуна. Увидев едва прикрытые волосами следы когтей, ранки, оставленные филином на затылке Ломелозии, Шелк съежился, задрожал.

Внезапно осел вцепился зубами в его лодыжку, будто собака, и сколько Шелк ни молотил его тростью, украшенной головой Сфинги, только крепче стискивал челюсти.

На крупном сером осле Чистика, в дамском седле, куда-то ехала его мать, однако Шелк, глядя ей вслед поверх озаренных сиянием небосвода крыш, так и не смог, не нашел в себе сил окликнуть ее. Добежав до того места, где видел мать, он обнаружил среди палой листвы старенький деревянный бюст кальда, некогда принадлежавший ей, но стоило только поднять его, бюст превратился в мяч. Пожав плечами, Шелк сунул мяч в карман брюк… и проснулся.

Ярко сиявшее за окном солнце раскалило спальню настолько, что все его тело взмокло от пота. Сев, Шелк надолго припал губами к кувшину с чуть теплой водой. По счастью, самое главное – ключ от ржавого денежного ящика – оказался на месте. Опуская голову на подушку, Шелк вспомнил, что запер внутри Гиацинт.

Едва он прилег, на груди, откуда ни возьмись, появился, встал во весь рост, склонил голову на сторону, смерил его изучающим взглядом бесенок в черных одеждах, вооруженный кроваво-алым мечом. Не ожидавший подобного, Шелк встрепенулся, и бесенок исчез, задрожав в воздухе, словно флажок на ветру.

Из-за окна хлестнули внутрь, покатились по полу капли твердого, сухого дождя, не принесшего с собою ни ветра, ни спасения от жары, и Шелк, застонав, уткнулся покрытым испариной лицом в подушку.

Окончательно разбудил Шелка голос майтеры Мрамор, звавшей его снаружи. С трудом одолевая сонную муть в голове, Шелк принялся гадать, сколько же он проспал, и в итоге пришел к заключению, что проспал до обидного мало.

Покачнувшись, он поднялся на ноги. Небольшие часы, деловито тикавшие возле триптиха, утверждали, что на дворе почти полдень. Что же показывали их стрелки, когда он наконец позволил себе рухнуть в постель? Восемь? Восемь с четвертью? Половину девятого? Ах, Ломелозия, бедняжка Ломелозия, пострадавшая от когтей филина… или укушенная демоном. Крылатым демоном, раз уж ему удалось проникнуть в спальню через окно, а стало быть, демоном невероятным, небывалым вдвойне.

Моргнув, Шелк зевнул во весь рот, протер заспанные глаза.

– Патера? Патера, ты у себя?

Если подойти к окну, майтера Мрамор его увидит…

– Что случилось, майтера? – откликнулся Шелк, нащупывая в ящике комода свежее исподнее.

– Здесь доктор! Говорит, что пришел заняться тобой! Ты ранен, патера?

– Минутку!

Натянув лучшие свои брюки, единственную оставшуюся в целости пару, Шелк двинулся к окну и по пути дважды чувствительно уколол пятку о мелкие камешки.

Майтера Мрамор дожидалась его появления на узкой дорожке. Поднятое кверху, ее лицо сверкало металлом в лучах палящего солнца. Рядом, с потертым лекарским саквояжем коричневой кожи в руке, стоял доктор Журавль.

– Да благоволят вам обоим все боги сим утром, – учтиво приветствовал их Шелк.

В ответ Журавль замахал свободной рукой:

– Сфингицы и иераксицы, помнишь? По сфингицам и иераксицам я бываю здесь, в ваших краях! Сегодня у нас что? Сфингица! Впусти меня поскорей!

– Сейчас-сейчас, – заверил его Шелк, – только оденусь.

При помощи одолженной Кровью трости, украшенной головой львицы, он похромал вниз. Плечо и лодыжка разболелись как никогда прежде, однако Шелк твердо заверил себя, что ничего страшного в этом нет: должно же обезболивающее действие снадобья, впрыснутого ему Журавлем накануне, и весьма опрометчиво отведанных крепких напитков когда-нибудь завершиться. Прихрамывая, морщась на каждом шагу, он поспешил в кухню и, после недолгих колебаний насчет блестящего иглострела Гиацинт, рассовал по карманам чистых брюк разношерстное собрание вещиц, оставленных на столе.

– Патера!

Окно в сад по-прежнему загораживало серое одеяло. Превозмогая искушение сдернуть его, Шелк проковылял в селларию, распахнул дверь и приступил к процедуре знакомства:

– Майтера, это доктор Журавль…

Майтера Мрамор чинно кивнула.

– Мы уже познакомились, – сообщил доктор. – Я швырял камешки в твое окно – а что оно твое, не могло быть никаких сомнений, поскольку изнутри доносился твой храп, – и тут майтера, увидев меня, представилась по всей форме.

– Ты посылал за ним, патера? – осведомилась майтера Мрамор. – Должно быть, он поселился в нашем квартале совсем недавно.

– Я не живу здесь, – объяснил ей Журавль. – Всего лишь дважды в неделю наношу сюда по нескольку визитов. Другие мои пациенты все поголовно спят допоздна, – подмигнув Шелку, добавил он, – но Шелка я понадеялся застать на ногах.

Шелк покаянно потупил взгляд.

– Боюсь, сегодня я тоже с удовольствием спал бы допоздна.

– Весьма сожалею, что поднял тебя с постели, но дело вот в чем: давай-ка я, как только закончим, подвезу тебя куда следует. Помногу ходить пешком с такой лодыжкой, знаешь ли, не рекомендуется. Для начала тебя надо бы усадить. Не войти ли нам в дом? – предложил Журавль, кивнув за дверь, в сторону селларии.

– Позволь присмотреть за тобою, патера? Снаружи, из-за двери? – отважилась подать голос майтера Мрамор.

– Хорошо, – решил Шелк, рассудив, что поговорить с Журавлем без лишних ушей вполне сможет и по пути к желтому дому. – Разумеется, майтера. Как пожелаешь.

– Я ведь ни о чем не знала. Кое-что нам с майтерой Мятой рассказала за завтраком майтера Роза, однако ей самой известно не так уж много. Думаю, ты обошелся с ней несколько… несколько бесцеремонно.

– Да, верно, весьма бесцеремонно.

Отступая в селларию, Шелк виновато склонил голову. Муки совести заглушили даже боль в лодыжке: майтере Розе, вне всяких сомнений, очень хотелось есть, а он отправил ее восвояси. Разумеется, она проявила чрезмерное любопытство, но что поделаешь, такова уж ее натура. Вдобавок, любопытствуя, майтера Роза наверняка не имела в виду ничего дурного – или, по крайней мере, нисколько не сомневалась в доброте собственных намерений. Как беззаветно служит она мантейону вот уже шестьдесят лет… а нынче утром он, Шелк, отказал ей в угощении!

Рухнув в ближайшее из старых, заскорузлых до деревянной жесткости кресел, Шелк тут же встал и сдвинул его на пару кубитов в сторону, чтобы майтера Мрамор снаружи могла все видеть.

– Ничего, если я поставлю саквояж вот сюда, на столик? – спросил Журавль, обойдя его слева и остановившись вне поля зрения майтеры Мрамор.

Никаких столиков там не имелось, однако Журавль извлек из саквояжа бесформенный темный узел, приподнял его, показав Шелку (но не майтере Мрамор), бросил на пол, а рядом пристроил и саквояж.

– Ну-с, Шелк, начнем… а начнем мы, пожалуй, с руки.

Шелк, засучив рукав, протянул ему поврежденную руку.

Блестящие сталью ножницы, прекрасно запомнившиеся Шелку со вчерашнего дня, вмиг срезали с плеча засаленную повязку.

– Ты, вероятно, думаешь, будто с лодыжкой дела обстоят куда хуже, и в некотором смысле прав. Однако здесь весьма велика вероятность заражения крови, а с этим, знаешь ли, шутки плохи. А вот перелом ноги отнюдь не смертелен… ну, разве что в случае исключительного невезения.

Изучив раны в лучике крохотного, но неожиданно яркого светоча, Журавль что-то пробормотал себе под нос, нагнулся, обнюхал их.

– Что ж, пока все в порядке, однако вколю-ка я тебе еще дозу вакцины.

– Как жаль, как жаль, что мне пришлось пропустить утренние молитвы, – вздохнул Шелк, стараясь отвлечься от ампулы в его руках. – Который час, майтера?

– Почти полдень. Майтера Роза сказала, что ты… ох! Это птица, патера?

– Сиди смирно! Не дергайся! – рявкнул на Шелка Журавль.

– Извини. Я… я просто вспомнил о птице… натворившей все это, – смущенно, с запинкой пробормотал Шелк.

– А если б иглу обломил? Думаешь, это чистый мед – обломок из тканей мышцы выуживать?

– И верно, птица! – воскликнула майтера Мрамор, кивнув за спину Шелка. – Вон туда поскакала! Кажется, к тебе в кухню, патера!

– Там не кухня, а лестница, – поправил ее Шелк. – Удивительно, что она еще здесь.

– Ну да, птица. Большая, черная… и крыло, по-моему, сломано. Не то чтоб по полу волокла, но оттопырила странно, понимаешь? Это та самая птица?.. Та самая, что…

– Сиди смирно, – повторил Журавль, накладывая на плечо Шелка свежие бинты.

– Тогда понятно, отчего она не улетела, – заметил Шелк.

Майтера Мрамор вопросительно приподняла брови.

– Птица – та самая, которую я собирался принести в дар богам, майтера. Оказывается, она просто сомлела… сердце, например, прихватило, или что там еще может случиться с птицей. С утра я открыл для нее кухонное окно – лети, дескать, себе с миром на волю, но, видимо, сломал ей крыло, когда колотил тростью по шкафу для провизии.

Продемонстрированная сибилле, трость напомнила Шелку о Крови, а вспомнив о Крови, он вспомнил и о необходимости объяснить майтере Мрамор (а в случае исключительного невезения – также майтере Розе с майтерой Мятой), где его угораздило сломать ногу и получить столько ран.

– По шкафу для провизии, патера?

– Да. Птица пряталась там, – подтвердил Шелк, лихорадочно подыскивая в уме подходящие объяснения для сибилл. – Взлетела туда, наверное, и…

Журавль придвинул к нему табурет и уселся напротив.

– Теперь подними рубашку. Так, хорошо. Брюки слегка приспусти.

Майтера Мрамор деликатно отвернулась от двери.

– Не вправишь ли ты этой птице крыло, если я сумею ее изловить? – спросил Шелк.

– Хм… в ремесле коновала я, честно сказать, не силен, однако попробую. Пользовать соколов Мускуса мне раз-другой доводилось.

Приняв решение по возможности обойтись без прямого обмана, но и не посвящать майтеру Мрамор в суть визита на виллу, Шелк звучно откашлялся.

– Понимаешь, майтера, повидавшись с… с другом майтеры Мяты – думаю, ты понимаешь, о ком речь, я счел за благо лично побеседовать с Кровью. Помнишь его? Вчера, ближе к вечеру, ты показывала ему наше хозяйство.

– Разумеется помню, патера, – кивнула майтера Мрамор. – Как же такое забыть?

– А позже, во время нашего разговора в садовой беседке, ты помянула о том, что наши постройки могут пойти под снос… ну, или уцелеют, но нам придется освободить их. Вот я и подумал: что, если мне самому побеседовать по душам с их новым владельцем? Как выяснилось, проживает он за городом, и посему мой визит к нему, увы, занял куда больше времени, чем я рассчитывал.

– Откинься еще немного назад, – велел Журавль, протирая грудь и живот Шелка какой-то синей микстурой.

Майтера Мрамор с сомнением кивнула.

– Весьма похвальный поступок, патера. Просто чудесный, хотя этот Кровь не произвел на меня впечатления человека, который…

Шелк до отказа откинулся назад, приподнял бедра.

– И тем не менее, майтера, и тем не менее! Он меня выслушал и дает мне… вернее сказать, нам всем еще месяц сроку. Как минимум месяц, а может, нам и вообще не придется никуда съезжать!

– Вот как?! – Майтера Мрамор забылась настолько, что повернулась к нему: – Вправду, патера?

– Но дело вот в чем, – спеша покончить с объяснениями, зачастил Шелк. – Один из слуг Крови держит несколько крупных хищных птиц. По-моему, около полудюжины, не меньше, судя по их с Кровью разговорам.

Журавль рассеянно кивнул.

– Одну из них, эту, он подарил Крови, – продолжил Шелк, – а я в темноте, очевидно, подошел к ней чересчур близко, и… Словом, Кровь весьма великодушно предложил сегодня прислать ко мне доктора Журавля, чтоб он осмотрел раны.

– Ну и ну, патера! Действительно, крайне великодушно!

Глаза майтеры Мрамор засияли от восхищения дипломатическими талантами Шелка. Смущенный, Шелк покраснел.

– Такова уж моя работа, – скромно заметил Журавль, затыкая пробкой склянку с синей микстурой.

Шелк нервно сглотнул и перевел дух, надеясь, что не ошибся с выбором момента для просьбы.

– Доктор, перед уходом я должен обратиться к тебе еще с одним делом. Минуту назад ты согласился заняться пострадавшей птицей, если я сумею поймать ее. Весьма великодушный поступок, однако…

Журавль, настороженно кивнув, поднялся с табурета.

– Прошу прощения, мне нужна вибропила.

– Сегодня утром, – продолжал Шелк, – меня позвали именем богов отпустить грехи девочке по имени Ломелозия.

Майтера Мрамор замерла, напряглась всем телом.

– Девочка при смерти, но я думаю, смею надеяться, еще может оправиться, если обеспечить ей надлежащую, простейшую медицинскую помощь. Однако ее родители – бедняки, и детей у них множество…

– Давай сюда ногу.

Усевшись на табурет, Журавль водрузил ступню Шелка на колено. Вибропила пронзительно зажужжала.

– Скорее всего, заплатить им нечем, – упорно гнул свою линию Шелк. – Мне тоже нечего предложить тебе, кроме молитв, но без твоей помощи Ломелозия может умереть. Сказать откровенно, родители уже приготовились, смирились с ее смертью, иначе отец девочки не прибежал бы сюда, за мной, еще до ростени. Докторов в нашем квартале всего двое, и ни тот ни другой не возьмется за лечение, не получив платы вперед. Я обещал матери Ломелозии помочь, чем сумею, постараться привести к ней доктора, и ты, по сути, единственная моя надежда.

Журавль поднял голову, блеснул глазами. Казалось, он что-то прикидывает, подсчитывает про себя, но что – это для Шелка так и осталось загадкой.

– Ты был у нее с утра?

– Да, – кивнул Шелк, – потому и лег спать так поздно. Ее отец прибежал в киновию еще до моего возвращения от Крови. Майтера Роза, увидев, что я у себя, пришла известить меня о случившемся, и я сразу же… то есть почти сразу же, – запнувшись (воспоминания о зеленых помидорах жалили, точно шершень), поправился он, – отправился навестить ее.

– Ты непременно должен посмотреть ее, доктор, – сказала майтера Мрамор. – Действительно должен.

Журавль, даже не взглянув в ее сторону, задумчиво огладил бородку.

– Стало быть, ты сказал им, что постараешься отыскать доктора для… как бишь ее зовут?

– Да, так и есть, – окрыленный надеждой, подтвердил Шелк. – Я буду обязан тебе до тех пор, пока Пас не положит конец нашему круговороту, и с радостью покажу, где она живет. К ней можно завернуть по пути.

– Патера, – ахнула майтера Мрамор, – туда же так высоко подниматься! Столько ступеней, а ты…

Журавль снова склонился к гипсовому лубку. Вибропила завизжала, и половина лубка со стуком упала на пол.

– Нет уж. Если мое слово хоть что-нибудь значит, шастать по лестницам с такой-то лодыжкой даже не думай. Вон, Мрамор мне все в лучшем виде покажет, или же…

– О да! – Майтера Мрамор едва не заплясала от нетерпения. – Кому, как не мне, навещать ее: она ведь одна из моих учениц!

– Или же просто назовет адрес, – закончил Журавль, освобождая лодыжку Шелка от остатков лубка, – а дорогу мои носильщики, не сомневаюсь, найдут. Погляжу девчонку и вернусь сюда, за тобой. Нога сильно беспокоит?

– Вовсе не так сильно, как тревога о Ломелозии, – ответил Шелк. – Однако с последней – по крайней мере, с худшими ее аспектами – ты мне уже помог. Наверное, я никогда не смогу отблагодарить тебя по достоинству.

– А мне твоя благодарность и не нужна, – проворчал Журавль, встав с табурета и отряхнув брюки от гипсовой пыли. – Довольно, чтоб ты строго следовал моим указаниям. Оставлю тебе целительную повязку. Вещь крайне ценная, многоразовая. Срастется лодыжка, вернешь, а до того пользуйся в точности, как я скажу.

– Хорошо, – кивнул Шелк, – обещаю.

– Что до тебя, Мрамор, – объявил Журавль, повернувшись к сибилле, – ты можешь поехать со мной: зачем зря бить ноги? Только объясни родителям этой девочки, что я помогаю ей отнюдь не по доброте души, иначе от попрошаек потом день и ночь отбою не будет. Скажешь: это-де личное одолжение Шелку… патере Шелку, так ведь у вас принято его называть? Вот. Личное одолжение, и только на этот раз.

Майтера Мрамор смиренно кивнула.

Коротышка лекарь вновь отошел к саквояжу и извлек изнутри нечто наподобие широкой полосы тоненькой желтой замши.

– Видел такие когда-нибудь?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Для начала ее нужно как следует пнуть.

Поддетая ногой Журавля, повязка взвилась в воздух и звучно шлепнулась о противоположную стену.

– А можно просто швырнуть пару раз об пол или хлопнуть по чему-нибудь гладкому вроде этого табурета.

Подобрав повязку, Журавль перекинул ее из руки в руку.

– После этого она нагревается. Битье ее пробуждает, понимаешь? Вот, пощупай.

Шелк послушно пощупал повязку. Действительно, повязка оказалась едва ли не слишком горячей на ощупь, а еще легонько покалывала, пощипывала кожу.

– Тепло облегчит боль в лодыжке, а издаваемый ею звук – тебе он не слышен, поскольку слишком тонок для человеческого уха – запускает процесс заживления. Мало этого, повязка почувствует перелом медиальной лодыжки и туго затянется в нужном месте, оберегая кость от смещения. В наше время таких вещей уже не достать, – не без колебаний добавил Журавль, – но мне, как видишь, посчастливилось… только с кем попало я об этом не откровенничаю, понимаешь?

– Буду беречь как зеницу ока, – пообещал Шелк, – и верну по первому требованию.

– Не пора ли нам в путь? – рискнула напомнить майтера Мрамор.

– Минутку терпения. Оберни ею лодыжку, патера. Как следует оберни, поплотнее. Узлом затягивать или еще что-то в этом роде не нужно: пока чует перелом кости, сама будет держаться.

Казалось, повязка, едва коснувшись лодыжки, обвила ногу Шелка сама. Под натиском ее приятного, ровного жара боль тут же сошла на нет.

– Отключится – сразу почувствуешь, не ошибешься. Как только отключится, немедля сними ее и швырни о стену, как я показывал, либо по ковру ею хлопни как можно сильней. Так. Сегодня у нас, стало быть, сфингица… – Доктор задумчиво потянул себя за бороду. – В иераксицу загляну снова, проверю, как у тебя дела. Впрочем, ходить нормально, почти без помех, ты наверняка начнешь не более чем через неделю, считая от сего дня. Вот до тех пор повязку и поносишь, а может, я уже в иераксицу ее заберу. Но пока носишь ее, лодыжку береги. Как можно меньше нагрузки! Если нужно, костыль раздобудь… и абсолютно, абсолютно никакой беготни и прыжков, слышишь?

– Да, разумеется, – согласно кивнув, откликнулся Шелк. – Однако Крови ты говорил, что мне потребуется минимум пять…

– Твои дела не столь скверны, как мне показалось вначале, только и всего. Обычная ошибка в диагнозе. Ваш главный авгур… как он там называется, Пролокутор? Не замечал ли ты, что он, ежели вдруг занеможет, посылает отнюдь не за мной? А почему? Вот поэтому. Да. Мне иногда случается ошибаться. А вот те доктора, что пользуют Пролокутора, не ошибаются никогда. Не веришь, сам их спроси.

– Как ты себя чувствуешь, патера? Как нога? – осведомилась майтера Мрамор.

– Просто великолепно! Велик соблазн ответить: как будто я сроду ее не ломал, но на самом деле с ногой еще лучше. Как будто мне подарили новую лодыжку, гораздо лучше сломанной.

– Для улучшения самочувствия я мог бы дать тебе не одну дюжину препаратов, – заметил Журавль. – Начиная с инъекции герика и понюшки ржави. А эта штуковина действительно лечит, что много, много сложнее. Так, что там с твоей птицей? Если будем лечить ее, то лучше б заняться ею до отъезда. Порода какая?

– Ночная клушица, – сообщил Шелк.

– О! Говорящая?

– Да, – кивнул Шелк.

– Тогда мне, возможно, удастся изловить ее самому. Майтера, будь так добра, попроси моих носильщиков подойти к входу с Солнечной. Они ждут на Серебристой. Скажи им, что поедешь со мной, а я буду готов спустя пару минут.

Майтера Мрамор рысцой умчалась прочь, а лекарь погрозил Шелку пальцем:

– Сиди смирно, молодой человек. Я ее отыщу.

С этими словами он скрылся за лестницей. Вскоре с кухни донесся его голос, однако слов Шелк разобрать не сумел.

– А ведь ты сказал Крови, что заживление затянется на месяц с лишним, только затем, чтоб у меня оказалось побольше времени, не так ли? – повысив голос, спросил Шелк. – Благодарю тебя, доктор!

Ответа не последовало. Жар повязки по-прежнему успокаивающе, на удивление умиротворяюще согревал ногу, и Шелк вполголоса начал дневную молитву Бесстрашной Сфинге. Из-за двери в дом, жужжа, влетела, покружила в поисках пищи и, наконец, звучно ударилась в стекло ближайшего из обращенных к Солнечной окон жирная муха с глянцево-синей спинкой.

– Эй, Шелк! Будь добр, подойди сюда на минутку! – окликнул его из кухни доктор Журавль.

– Хорошо, сейчас.

Поднявшись, Шелк почти без труда двинулся в кухню. Левая нога его так и осталась босой, и повязка на лодыжке оказалась неожиданно увесистой.

– Вон она, твоя птица… вернее, птиц. Там прячется, – сообщил ему Журавль, указав на шкаф для съестных припасов. – Разговорить его мне удалось, но он не желает спуститься и показать мне крыло, пока ты не дашь слова больше его не трогать.

– Вот как? – удивился Шелк. – Вправду?

Ночная клушица на шкафу хрипло каркнула, а Журавль, кивнув, заговорщически подмигнул Шелку.

– Ну что ж, даю слово… покарай меня Всевеликий Пас, если я трону его хоть пальцем или дам кому-либо в обиду.

– Резать – нет? Палкой – нет? – прокаркала птица.

– Именно, – торжественно провозгласил Шелк. – Я не стану ни приносить тебя в жертву, ни причинять тебе вред каким-либо иным манером.

– Жить тут?

– Пока крыло не заживет… а когда снова сможешь летать, лети куда пожелаешь.

– Клетка – нет?

Журавль постучал пальцем по плечу Шелка, привлекая к себе внимание, и отрицательно покачал головой.

– Верно, верно. Клетка – нет.

Сняв со стола клетку, Шелк поднял ее высоко над головой – так высоко, чтоб птица со шкафа все видела.

– Вот, гляди.

С этим он обеими руками швырнул клетку об пол. Тонкие прутья затрещали, словно шутихи. Сокрушив клетку здоровой ногой, Шелк подобрал с пола обломки и бросил их в ящик с растопкой.

Журавль покачал головой:

– Об этом ты, полагаю, еще пожалеешь. Без клетки порой неудобно.

Черная птица, буйно захлопав здоровым крылом, спорхнула со шкафа для съестных припасов на стол.

– Вот и молодчина, – похвалил ее Журавль, усаживаясь на кухонный табурет. – Теперь я тебя подниму, а ты минутку посиди смирно, понимаешь? Не бойся, больнее необходимого не сделаю.

– Минувшей ночью мне самому пришлось побывать в неволе, – негромко, словно бы размышляя вслух, заметил Шелк. – Конечно, в клетку меня не сажали, однако неволя и без того пришлась мне не по душе.

Тем временем Журавль уверенно, твердо, но осторожно ухватил даже не думавшую сопротивляться птицу.

– Будь добр, принеси саквояж.

Шелк, кивнув, вернулся в селларию, закрыл дверь, выходившую в сад, и поднял с пола принесенный Журавлем узел. Как он и предполагал, узел оказался его вторыми, затрапезными ризами. В кармане риз обнаружился старый пенал, а внутри узла – недостающий ботинок. Чулка на правую ногу он не надел, однако обулся, защелкнул коричневый докторский саквояж и отнес его в кухню.

Стоило Журавлю расправить поврежденное крыло, птица заквохтала, забилась в его руках.

– Вывих, – констатировал доктор. – В точности то же, что для тебя – вывих локтя. Я его вправил, но надо бы наложить шину, чтоб кость не выскочила из сустава, пока все не заживет… ну а до заживления пускай-ка побудет в доме, не то живо угодит кошке в зубы.

– Тогда она должна остаться здесь по собственному желанию, – отвечал Шелк.

– Остаться, – повторила птица.

– Однако твоя клетка сломана, – строго продолжил Шелк, – а я отнюдь не намерен париться здесь с затворенными окнами только ради того, чтобы наружу тебя не пускать.

– Наружу – нет, – заверила его птица.

Журавль принялся рыться в недрах саквояжа.

– Да уж, надеюсь, – проворчал Шелк, сдернув с окна, выходившего в сад, одеяло, распахнув раму и свернув одеяло, как было.

– Во сколько вы с Кровью договорились встретиться в желтом доме на Ламповой?

– Ровно в час пополудни, – ответил Шелк, унося одеяло на место, в селларию. – И я наверняка опоздаю, но, надо думать, по сему поводу он разве что разворчится. Ничего страшнее мне, вероятней всего, не грозит.

– Вот это дух! Вот это по-нашему! Ничего, насколько я его знаю, он сам опоздает изрядно. Просто ему нравится, чтоб к его появлению все были под рукой, а явится он, думаю, никак не раньше двух пополудни.

Подойдя к окну, выходившему на Серебристую, Шелк снял с него тряпку для посуды и кухонное полотенце и тоже распахнул его настежь. Проем окна был забран решеткой – от воров, и Шелка вдруг осенило: да ведь он вот уже сколько времени в буквальном смысле этого слова сидит в заточении, за решеткой, здесь, в стенах старой четырехкомнатной обители авгура, которую привык считать домом!.. Нет, вздор, вздор. Выбросить из головы и забыть. Паланкина Журавля за окном, на Серебристой, нет: очевидно, майтера Мрамор, выполнив просьбу доктора, дожидается его на Солнечной.

– Ага, вот это сойдет, – пробормотал себе под нос Журавль, прилаживая к крылу птицы небольшую изогнутую полоску из какого-то твердого синего синтетического материала. – Ты будешь готов к моему возвращению?

Шелк кивнул, но затем провел ладонью по подбородку.

– Наверное, да. Вот только побреюсь и буду готов.

– Прекрасно. Я наверняка припозднюсь, а девицы начнут брюзжать, если не успеют сходить за покупками, – пояснил Журавль, притянув крохотный лубок к крылу птицы последней полоской прозрачной, почти невидимой липкой ленты. – Через два-три дня само отпадет, а когда отпадет, пусть летает, если захочет. Полагаю, он не глупее охотничьих соколов, а значит, сам замечательно разберется, что ему под силу, а что нет.

– Летать – нет, – объявила птица.

– Уж это точно. Я бы на твоем месте не пробовал и даже вот этим крылом сегодня постарался не шевелить.

Между тем мысли Шелка устремились к будущему.

– Что стряслось там, в желтом доме? Одержимость демоном?

Журавль повернулся к нему:

– Не знаю. Не знаю, но, что бы там ни случилось, надеюсь, тебе посчастливится больше, чем мне.

– Но все же что там происходит? Ночью мы с пилотом, отвозившим меня домой, проезжая мимо, слышали с улицы визг, но внутрь не пошли.

Коротышка лекарь задумчиво приложил палец к кончику носа:

– Вообще говоря, девица, а особенно одна из этих девиц, могла завизжать в силу тысячи самых разных причин. Каких угодно. Пятно на любимом платье, дурной сон, паук в углу спальни…

Сквозь оборону повязки проникла тоненькая игла боли. Отворив шкафчик, завершавший остроконечный северный угол кухни, Шелк извлек из него табурет, на котором сиживал за трапезой патера Щука.

– Навряд ли Крови требуется, чтоб я изгонял демонов из сновидений его девиц.

Журавль звучно захлопнул докторский саквояж.

– На самом деле, Шелк, сознанием девицы из тех, которых людям вроде тебя угодно называть «одержимыми», не владеет никто, кроме нее же самой. Мало этого, сознание само по себе есть всего лишь абстракция – общепринятая, устраивающая всех вокруг выдумка. Говоря «человек потерял сознание», я имею в виду только временную приостановку определенных психических процессов, не более. Говоря «человек пришел в сознание», я имею в виду только их возобновление. Абстракцией нельзя овладеть, будто завоеванным городом!

– Однако ты начал с того, что им владеет сама девица, его хозяйка, – заметил Шелк.

Журавль, осмотрев напоследок птицу с поврежденным крылом, поднялся на ноги.

– То есть в схолах вас действительно учат чему-то помимо всей этой белиберды?

– Да, – кивнул Шелк. – Так называемой логике.

– Уел! Твоя правда! – с улыбкой воскликнул Журавль, и Шелк неожиданно для себя самого проникся к нему искренней симпатией. – Ладно. Бежать пора, иначе к девчонке твоей заглянуть не поспею. Что с ней там? Жар?

– Мне ее кожа показалась скорее холодной… но ты смыслишь в хворях куда больше, чем я.

– Смею надеяться, – проворчал Журавль, подхватив саквояж. – Так-так, на Солнечную – это туда, через прихожую, верно? По пути к заведению Орхидеи еще успеем перекинуться парой слов.

– На затылок… на ее шею сзади внимание обрати, – напутствовал его Шелк.

Журавль, приостановившись у порога, метнул в его сторону вопросительный взгляд и поспешил наружу. Вполголоса бормоча молитву о здравии Ломелозии, Шелк вышел в селларию, затворил и запер дверь на Солнечную, оставленную Журавлем распахнутой настежь. Проходя мимо окна, он мельком увидел паланкин Журавля. Блестящее сталью лицо майтеры Мрамор, откинувшейся на спинку сиденья рядом с остробородым лекарем, окаменело, напряглось так, точно это она одна, единственно силою мысли, гонит паланкин к цели. В следующий же миг носильщики рысцой снялись с места, и паланкин скрылся из виду за краем оконного проема.

Интересно, нет ли в канонах правила, запрещающего сибиллам езду в паланкинах с мужчинами? Вполне вероятно, таковое имелось, однако конкретного запрета Шелк припомнить не смог, а с практической точки зрения не находил для него веских причин: отчего бы нет, если занавеси подняты?

Увенчанная головой львицы трость осталась лежать возле кресла, в котором Шелк сидел во время осмотра. Машинально подобрав ее, Шелк картинно взмахнул ею. Пока целебная повязка действует, трость ему не понадобится… ну, разве что изредка, иногда, однако он все равно решил держать ее под рукой: вдруг пригодится, когда повязка прекратит действовать? С этой мыслью Шелк прислонил трость к двери, ведущей на Солнечную, дабы не забыть о ней, отправляясь с Журавлем в желтый дом на Ламповой улице.

Несколько пробных шагов снова наглядно продемонстрировали, что повязка Журавля на ноге позволяет ходить немногим хуже обычного. Рассудив, что теперь-то вполне сумеет поднять наверх таз с горячей водой и побриться как всегда, без лишних ухищрений, Шелк двинулся в кухню.

Ночная клушица, по-прежнему восседавшая на столе, склонив голову набок, выжидающе уставилась на него.

– Птичка хочет есть, – объявила она.

– Я тоже, – ответил Шелк, – но снова сяду поесть только после полудня.

– Полдень. Уже.

– Не сомневаюсь.

Подняв заслонку плиты, Шелк заглянул в топку и – в кои-то веки! – обнаружил внутри несколько тлеющих угольков. Нежно подув на них, он уложил сверху пригоршню треснувших прутьев от сломанной клетки, а про себя подумал, что ночная клушица явно куда разумнее, чем ему представлялось.

– Птичка голодная.

Над прутьями заплясали язычки пламени. Поразмыслив, не требуется ли добавить в топку дров, Шелк решил не расходовать их запас понапрасну.

– Ты сыр любишь?

– Сыр-р? Любишь.

Шелк отыскал таз для мытья и водрузил его под носик помпы.

– Предупреждаю: он здорово зачерствел. Если ты рассчитываешь на превосходный, свежий кусочек сыра, тебя ждет жестокое разочарование.

– Сыр-р! Любишь!

– Да? Что ж, ладно, будет тебе сыр.

Прежде чем из носика тоненькой струйкой потекла вода, потребовалось изрядно постараться, энергично качая рукоять помпы, однако со временем Шелк наполнил таз до половины, поставил его на плиту, а затем, спохватившись, сменил воду в чашке ночной клушицы.

– Сыр-р? Р-рыбьи головы? – осведомилась ночная клушица.

– Нет, вот рыбьих голов не жди. Не припас, знаешь ли.

Вынув из шкафа сыр (от которого, честно сказать, мало что оставалось, помимо корки), Шелк положил его рядом с чашкой.

– За крысами приглядывай, пока я в отлучке. Они от сыра тоже не откажутся.

– Кр-рысы! Любишь!

Щелкнув багровым клювом, ночная клушица отщипнула кусочек сыра, будто на пробу.

– Ну, значит, не заскучаешь тут в одиночестве.

Вода едва успела согреться, однако прутья в плите прогорели почти до конца. Сняв с плиты таз, Шелк направился к лестнице.

– Кр-рысы? Где?

Шелк, приостановившись у лестницы, оглянулся, смерил ночную клушицу удивленным взглядом.

– Ты хочешь сказать, что любишь их… есть?

– Да! Да!

– Понятно. Что ж, надо думать, с не слишком крупной крысой ты вполне справишься. Как тебя звать? Имя у тебя есть?

– Имя – нет, – ответила ночная клушица и снова вплотную занялась сыром.

– А ведь сыр этот я, знаешь ли, приберегал на обед. Теперь мне придется разжиться обедом где-то еще или ходить голодным.

– Ты – Шелк?

– Да, так меня и зовут. Очевидно, тебе это известно из нашего разговора с доктором Журавлем. Однако тебя тоже следует как-то назвать…

Шелк ненадолго задумался.

– Назовем-ка мы тебя Оревом, – решил он. – В Писании говорится о вороне по имени Орев, а ты ведь тоже своего рода ворон. Как тебе нравится такое имя?

– Ор-рев!

– Именно. Мускус назвал ручную птицу именем бога, тем самым свершив тяжкий грех, однако препятствий к выбору имени из Писания, если оно не относится к божественным именам – напротив, принадлежит птице, – я лично не вижу. Итак, отныне быть тебе Оревом.

Наверху, у умывальника, Шелк направил на ремне громадную бритву с костяной рукоятью, дожидавшуюся в материнском бюро, пока он не дорастет до бритья, намылил лицо и сбрил рыжевато-русую щетину под корень. За приведением бритвы в порядок ему в очередной раз (как и на прошлой, и на позапрошлой неделе, и ранее) пришло в голову, что эта бритва почти наверняка принадлежала его отцу. Как и множество раз до этого, он шагнул с нею к окну, пригляделся, не отыщется ли где подсказки, знака, оставленного прежним владельцем. Увы, ни имени хозяина, ни даже клейма мастера на бритве опять не нашлось.

Тем временем майтера Роза с майтерой Мятой, как обычно в такую погоду, вкушали обед на воздухе, за столом, вынесенным из киновии и водруженным в тени смоковничного дерева. Утерев лицо, Шелк отнес таз на кухню, вылил мыльную воду и вышел к сибиллам в сад.

Майтера Роза учтиво указала ему на стул, обычно предназначавшийся для майтеры Мрамор.

– Не угодно ли присоединиться, патера? У нас здесь с избытком хватит еды на троих.

Разумеется, ее колкость угодила точно в цель.

– Нет, благодарю тебя, – отвечал Шелк, – но мне нужно кое о чем поговорить с тобой.

– И мне с тобой, и мне с тобой тоже, патера.

Майтера Роза начала затейливые, многотрудные приготовления к подъему из-за стола, и Шелк, видя это, поспешил сесть.

– В чем дело, майтера?

– Я надеялась рассказать обо всем еще вчера вечером, патера, но не застала тебя в обители.

Прикрытая салфеткой корзинка возле самого локтя Шелка источала ароматы, достойные самого Майнфрейма. Очевидно, майтера Мрамор с утра затеяла выпечку, а плоды трудов своих, уезжая с Журавлем, оставила в духовке, на кухне киновии, дабы майтера Мята вынула их, когда придет время.

– Да, – сглотнув слюну, пробормотал Шелк, а от объяснений предпочел воздержаться.

– Ну а сегодня утром у меня все начисто вылетело из головы. Все мысли были заняты этим ужасным невежей, отцом захворавшей девочки. Сегодня, во второй половине дня, я, патера, пришлю к тебе Бивня для примерного наказания. Конечно, я его уже наказала, можешь не сомневаться, но теперь ему предстоит повиниться в своем проступке перед тобой. Таково завершение назначенной ему кары.

Сделав паузу, дабы придать следующим словам наибольший вес, майтера Роза, совсем как ночная клушица, склонила голову набок, обратила немигающий зрячий глаз в сторону Шелка.

– А если ты, патера, решишь наказать его от себя, я вовсе не возражаю. Возможно, сие пойдет только на пользу.

– В чем же он провинился?

Искусственная часть губ майтеры Розы резко изогнулась книзу, изображая крайнее возмущение, и Шелк вновь, как в полудюжине подобных случаев, невольно задался вопросом: в сознании ли, в своем ли уме эта дряхлая, изнуренная хворью старуха? Что, если она, некогда – майтера Роза, давным-давно лишилась и чувств, и разума?

– Он насмехался над тобою, патера. Подражал твоему голосу и жестам и при сем нес какую-то чушь.

– И только-то?

Майтера Роза, чопорно хмыкнув, извлекла из корзинки свежую булочку.

– По-моему, этого более чем достаточно.

– Но если сам патера, – начала было майтера Мята, – говорит…

– Я начала прививать ученикам должное уважение к священному призванию авгура, призванию сродни нелегкому бремени, возложенному на нас, сибилл, самой Божественной Сциллой, задолго до рождения нашего патеры и продолжаю эти труды по сей день. По сей день, как всегда, и словом и делом внушаю каждому из вверенных моему попечению чад почтение к сану и к ризам, кто б ни был в них облачен.

– Прекрасный пример для всех нас, – вздохнул Шелк. – Хорошо, я поговорю с ним, когда появится время, однако через несколько минут вынужден буду уйти и, может статься, не вернусь до позднего вечера. Об этом я и хотел сообщить вам – особенно майтере Мяте.

Майтера Мята, блеснув нежно-карими глазами, вопросительно приподняла брови.

– Я буду занят и не могу сказать, надолго ли это затянется, – пояснил Шелк. – Если не ошибаюсь, Чистика ты, майтера, помнишь прекрасно. Во-первых, ты в свое время учила его, а вчера, насколько я знаю, рассказывала о нем майтере Мрамор.

Небольшое, не лишенное миловидности лицо майтеры Мяты словно бы озарилось внутренним светом.

– О да, патера, действительно.

Майтера Роза вновь хмыкнула, и майтера Мята поспешила опустить взгляд.

– Вчера, ближе к исходу ночи, я разговаривал с ним, майтера.

– Вот как, патера?

– Да, – кивнул Шелк. – Однако я позабыл рассказать тебе кое о чем еще. До этого, минувшим вечером, я встретился с ним и принял у него исповедь. По-моему, он вполне чистосердечно стремится изменить свою жизнь к лучшему.

Майтера Мята засияла, окинула Шелка исполненным признательности взглядом.

– Вот это воистину чудо, патера!

– Действительно, чудо, но сотворенное не столько мной, сколько тобою с патерой Щукой. Однако речь о другом, майтера: когда я виделся с ним в последний раз, он сообщил, что может заглянуть к нам сегодня. Уверен, в таком случае он непременно захочет засвидетельствовать тебе почтение.

Тут Шелк сделал паузу, дожидаясь от нее подтверждения догадки, но нет: майтера Мята лишь сложила перед собою руки да опустила взгляд долу.

– Будь любезна, передай ему, что мне не терпится поговорить с ним. Попроси подождать меня, если сможет. Думаю, появится он никак не раньше ужина. Если я к тому времени не вернусь, скажи: буду, как только смогу. Постараюсь не мешкать.

– Вчера вечером, – заметила майтера Роза, обильно намазывая желтым маслом очередную булочку, – к тому времени, как Бивень закончил помогать отцу, тебя уже след простыл. Сегодня велю ему тоже дождаться тебя.

– Целиком на тебя полагаюсь, майтера. Благодарю вас обеих.

Поднявшись, Шелк невольно поморщился: пожалуй, так нагружать поврежденную лодыжку не стоило. Для экзорцизма по всей форме требовалось Хресмологическое Писание из мантейона, а также образа богов – особенно Паса со Сциллой. И, разумеется, Сфинги, покровительницы сего дня. Мысль эта заставила вспомнить, что он так и не завершил обращенные к ней молитвы, а это отнюдь не лучший способ снискать благосклонность.

Пожалуй, с собой стоит взять триптих, подаренный матерью: быть может, ее молитвы сопутствуют старому складню…

С трудом (утихомирившаяся после визита Журавля, поврежденная лодыжка давала о себе знать все настойчивее и настойчивее) поднимаясь наверх, Шелк вдруг сообразил, что в схоле его учили управляться лишь с демонами, коих не существует. Как удивился он, осознав, что патера Щука действительно верит в их существование и, мало этого, рассказывает о личных стараниях пресекать их проказы с суровой, скупой гордостью!

Еще не успев одолеть лестницу целиком, Шелк искренне пожалел о том, что оставил трость Крови в селларии. Устроившись на кровати, он размотал повязку, оказавшуюся совсем холодной на ощупь, изо всех сил хлестнул ею о стену, приладил на место, а после сбросил ботинок и натянул на босую ногу чистый носок.

В скором времени ему предстояло встретиться с Кровью в желтом доме на Ламповой, а вместе с Кровью туда вполне мог явиться Мускус либо другой столь же отъявленный негодяй. Сложив триптих, Шелк спрятал его в обитый изнутри байкой тиковый ларчик, затянул ремни и вытянул из гнезда в крышке выдвижную ручку. Так… образа взял, Пасов гаммадион на шее, четки в кармане – перед уходом осталось лишь завернуть в мантейон за Писанием. Не стоит ли на всякий случай прихватить с собою священные лампады, и масло, и еще кое-что?

Обдумав и отвергнув один за другим около полудюжины вариантов, Шелк поднял кувшин для воды и вынул из-под него ключ.

Стоя на орошенных водой белых каменных плитах возле фонтана Сциллы (голова гордо поднята кверху, спина прямее спин стражников в карауле, на запястье защищенной кожаной перчаткой левой руки восседает юная орлица), Мускус огляделся по сторонам. Собравшиеся – сам Кровь, советник Лемур, его кузен советник Лори, комиссар Симулида и еще с полдюжины человек – наблюдали за ним из-под тенистого портика. Ну что ж…

Мускус мысленно встряхнул стаканчик с парой игральных костей. Птицу он приучил к перчатке и к вабилу. Еще орлица, запомнив хозяйский голос, привыкла связывать его с угощением. Стоит ему снять клобучок, она увидит фонтан – воду, струящуюся в изобилии посреди лесов и полей, где хоть какой-либо воды нынче не сыщешь днем с огнем… Выученной всему, что требуется, орлице осталось только выучиться летать, а обучить ее этому Мускус не мог. Отпущенная, она вернется к вабилу или кормовому столу… а может быть, и не вернется. Пора бросать кости.

– Не торопи его, – донесся сквозь плеск фонтана голос Крови.

Видимо, кто-то там уже спрашивает, чего он ждет…

Мускус негромко вздохнул. Он понимал: долго медлить нельзя. Момента, пока орлица, которой он, возможно, больше не увидит, еще при нем, как за него ни цепляйся, навеки не растянуть.

Небо казалось абсолютно пустым: небесные земли совершенно скрылись из виду за слепящей, бесконечной полосой солнца. Не видно было и летунов, если хоть кто-то из них кружил поблизости в вышине. Над верхушками деревьев по ту сторону окружавшей виллу стены, полого изгибались, тянулись вверх и, наконец, исчезали в лазурном мареве далекие поля, а озеро Лимна казалось осколком зеркала, вставленным в круговорот, будто блестящая безделушка в грошовую картинную раму.

Пора. Пора бросать, а там…

Словно почуяв, что вот-вот произойдет, орлица на его запястье встрепенулась, заволновалась, и Мускус едва заметно кивнул самому себе.

– Вернись ко мне, – прошептал он. – Вернись обязательно.

В следующий же миг его правая рука, точно управляемая кем-то другим (быть может, одним из богов, вмешавшимся в людские дела, а может, безумной дочерью Крови), взвилась в воздух и сама, по собственной воле сдернула с головы птицы, отшвырнула наземь кожаный клобучок с султаном из алых перьев.

Юная орлица расправила крылья, точно готовясь взлететь, но тут же сложила их снова. Пожалуй, следовало бы надеть маску: ударив сейчас в лицо, орлица изуродует его на всю жизнь, а то и прикончит… да гордость не позволила.

– Лети, орля!

Вскинув вверх руку, Мускус наклонил ее, направляя орлицу в воздух. Какую-то долю секунды ему казалось, что птица не собирается взлетать вовсе.

Взмах огромных крыльев – и Мускуса едва не сдуло, не унесло вдаль, точно пушинку. Снявшись с перчатки, орлица медленно, неловко, на каждом махе цепляя кончиками крыльев сочную траву, свернула влево, поднялась выше, у самой стены снова свернула влево, миновала ворота и полетела вдоль травяной дорожки.

Поначалу Мускус решил, что птица возвращается к нему, однако его любимица устремилась в тень портика, распугав, разметав зрителей, будто шквал. Если она, обогнув конец крыла, повернет вправо и перепутает птичник с кошачьим вольером…

Нет, птица, набрав высоту, поравнявшись с кромкой стены, вновь приняла левее, пронеслась над его головой. Удары могучих крыльев разительно напоминали раскаты далекого грома. Выше, еще выше, еще… Кружа над землей, оседлав токи теплого воздуха, струящегося к небу от раскаленной солнцем лужайки и обжигающих крыш, юная орлица превратилась в черный силуэт на фоне слепящего света, а после и вовсе, подобно окрестным полям, скрылась из виду, затерялась в просторах небес.

Остальные давным-давно разошлись, однако Мускус упорно стоял на месте, глядел ввысь, прикрывая ладонью глаза от беспощадного солнца. Спустя долгое время Заяц принес ему бинокль, но Мускус, даже прильнув к окулярам, не сумел разглядеть ничего. Орлица исчезла.

X

Кот с горящим хвостом

Лишенная ночной таинственности, Ламповая улица снова казалась знакомой, привычной, спокойной. Нередко ходивший ею, Шелк обнаружил, что узнает и полдюжины лавок, и даже широкие, блестящие свежей восковой полировкой двери желтого дома.

Тучная дама, отворившая их в ответ на стук Журавля, изрядно удивилась его появлению.

– Ты жутко, жутко рано, патера. Я сама только-только поднялась.

С этим она, словно в доказательство своей правоты, зевнула, едва потрудившись прикрыть ладонью разинутый рот. Пеньюар ее распахнулся, вполне разделяя чувства хозяйки. Трепетный жар легкой ярко-розовой ткани придавал мертвенную бледность пышной груди, бугрящейся меж раздвинутых губ одеяния. Из-за спины толстухи наружу знойной волной хлынули сотни ароматов духов пополам с застарелой уксусной вонью скисшего вина.

– Мы с Кровью договорились встретиться здесь в час дня, – сообщил ей Шелк. – Сколько сейчас?

Тем временем Журавль проскользнул мимо них в переднюю, однако хозяйка даже не взглянула в его сторону.

– Кровь вечно опаздывает, – туманно отвечала она.

Следуя за ней, Шелк раздвинул занавесь из множества нитей сухо защелкавших деревянных бус, миновал невысокий арчатый проем и оказался в небольшом кабинете. Другая дверь и окно кабинета, выходившие в точно такой внутренний дворик, какой представлялся ему накануне ночью, были распахнуты настежь, но, невзирая на это, жара в кабинете казалась даже сильней, чем снаружи, на улице.

– Экзорцисты у нас уже бывали, – сказала тучная дама, усевшись в единственное удобное с виду кресло.

С радостью опустившись на предоставленный ему стул полированного дерева без подлокотников, Шелк опустил сумку на пол, уложил ларчик с триптихом поперек коленей, а к ларчику прислонил трость Крови, украшенную головой львицы.

– Сейчас, патера, распоряжусь принести для тебя подушку. Здесь я веду разговоры с девицами, а для таких разговоров жесткий стул куда лучше. Не дает расслабляться, а узкое сиденье наводит на мысли, будто они толстеют, и это обычно чистая правда.

Вспомнив о жареных помидорах, Шелк вновь ощутил укол совести, щедро подсоленный голодом. Уж не говорит ли устами этой щекастой неряшливой толстухи кто-либо из богов?

– Оставь, не стоит, – ответил он. – Мне тоже неплохо бы поумерить любовь к собственному брюху и мягкой постели.

– Один из тех, что до тебя приходили, велел собрать для разговора всех моих девочек. Ты собираешься говорить разом со всеми или лучше я сама расскажу, что да как?

Но Шелк только махнул рукой:

– Что эти демоны здесь, у вас, натворили, меня не интересует ни в коей мере: уделяя внимание их злонамеренным проказам, рискуешь вдохновить нечисть на новые пакости. Я знаю одно: перед нами демоны, каковым в этом доме не место, и если ты вместе со всеми прочими согласишься мне помогать, ни в каких иных сведениях я не нуждаюсь.

– Ну, будь по-твоему.

Поправив, подоткнув под бока пышные подушки, толстуха откинулась на спинку кресла.

– Стало быть, ты в них веришь? Серьезно?

Ну вот, опять!

– Да, – твердо ответил Шелк.

– Один из прежних точно не верил. Конечно, и уйму молитв произнес, и процессию устроил – все чин по чину, но сам думал, что мы тут просто посходили с ума. Сверстник твой, кстати.

– Доктор Журавль думает точно так же, хотя в его бороде немало седин, – возразил Шелк. – Правда, выразился он куда деликатнее, однако совершенно с этим согласен, и меня, разумеется, также считает помешанным.

Тучная дама с горечью улыбнулась:

– Ну-ну, а как же! Я, к слову сказать, Орхидея.

Представившись, она подала Шелку руку, будто для поцелуя, однако Шелк обменялся с нею рукопожатием.

– А я – патера Шелк из мантейона на Солнечной.

– Из этой древней развалины? Он до сих пор открыт?

– Открыт, и еще как.

Вопрос хозяйки напомнил Шелку, что в скором времени его мантейон вполне может закрыться, однако об этом он почел за лучшее умолчать.

– Ну а мы еще не открылись, – продолжила Орхидея, – и не откроемся до девяти, так что времени у тебя полно. Вот только день сегодня особый, самый бойкий и прибыльный день недели, и потому я буду тебе крайне признательна, если ты закончишь до девяти.

Наконец-то заметив отведенный в сторону взгляд Шелка, она потянула друг к дружке полы розового пеньюара, но пеньюар не сошелся на ее телесах.

– Если все вы мне поможете, церемония вместе со всеми предварительными обрядами займет никак не более двух часов, но я предложил бы подождать с началом до прибытия Крови. Вчера вечером он обещал встретиться со мной здесь и, я уверен, также захочет принять участие.

Орхидея, сощурившись, смерила его испытующим взглядом:

– Он тебе платит?

– Нет. Избавление вас от демонов – просто любезность с моей стороны… правду сказать, я обязан ему много большим. Тем, прежним экзорцистам, о которых ты упоминала, он заплатил?

– Да… одним платил он, другим я. По обстоятельствам.

Шелк слегка успокоился.

– В таком случае не стоит даже гадать, отчего их обряды не увенчались успехом. Экзорцизм есть священнодействие, а священнодействие нельзя покупать либо продавать. Да-да, – добавил он, заметив непонимание в глазах Орхидеи, – мое утверждение истинно в самом прямом смысле слова. Продать его невозможно, поскольку, будучи продана за деньги, подобная церемония теряет весь свой священный характер. Таким образом, за деньги продается всего-навсего богохульное фиглярство. Совсем не то, что мы свершим сегодня.

– Но ведь Кровь может дать тебе что-нибудь, разве нет?

– Да, если пожелает. Дары никак не меняют сущность обрядов. Дар – добровольное даяние, знак благодарности, на который нельзя рассчитывать. Залог действенности обряда состоит в том, чтоб между нами не было никаких деловых уговоров. Таковых между нами нет, и я не вправе сетовать, если не получу обещанного даяния. Теперь понимаешь?

Орхидея неохотно кивнула.

– Собственно говоря, я вовсе не жду от Крови никаких даров. Я, повторюсь, задолжал ему несколько благих деяний, и когда он попросил меня заняться вашими демонами, с радостью согласился… и с радостью помогу ему.

Орхидея подалась к нему, отчего ее пеньюар распахнулся куда шире, непристойнее прежнего.

– Допустим, патера, на этот раз из обрядов получится толк. В таком случае я ведь смогу отблагодарить тебя чем-нибудь, верно?

– Разумеется, если пожелаешь, но помни: ты мне в любом случае ничего не должна.

– Ладно, – задумчиво, не без колебаний протянула Орхидея. – Понимаешь, по вечерам сфингиц у нас, я уж о том говорила, больше всего гостей, поэтому Кровь обычно и приезжает к нам, как сегодня, проверить, все ли в порядке перед открытием. По иераксицам у нас закрыто, стало быть, тоже не подойдет… а вот в любой из других дней приходи, и я не возьму с тебя платы. Как тебе предложение?

Изрядно опешивший, Шелк надолго утратил дар речи.

– Ты ведь понимаешь, о чем я, верно, патера? Ясное дело, разговор не обо мне самой. Я имею в виду одну из наших девочек, какая придется по нраву. Пожелаешь подарить ей какой-нибудь пустячок для нее самой – хорошо, ладно; не пожелаешь – не надо, а заведение не возьмет с тебя ничего.

Сделав паузу, Орхидея вновь призадумалась.

– Что ж, грузишь воз – грузи доверху, а? Ладно, пускай будет раз в месяц в течение года. Нет, если угодно, – добавила она, оценив выражение на лице Шелка, – могу и мальчика тебе предоставить, только будь добр, предупреждай заранее.

Шелк лишь отрицательно покачал головой.

– Потому что, воспользовавшись предложением, не сможешь видеть богов – так ведь у вас, кажется, говорят?

– Да, – кивнул Шелк. – Таков уж запрет Эхидны. Можно лицезреть богов, появляющихся в наших Священных Окнах, можно вкушать все радости продолжения рода, но то и другое разом людям, увы, не дано.

– Так ведь о мелюзге разговора нет, патера.

– О чем разговор, я понимаю вполне.

– Вдобавок боги нас – по крайней мере, Вирон – все равно больше не навещают, а если так, отчего бы нет? В последний раз их видели, когда я… да я в то время на свет еще не родилась!

– Я тоже, – согласно кивнув, заметил Шелк.

– Тогда какая тебе до них забота? Все равно ведь никогда ни одного не увидишь.

Шелк скорбно улыбнулся:

– По-моему, мы слишком далеко отклонились от темы.

– Даже не знаю… – Почесав в голове, Орхидея пристально оглядела ногти. – Может, и да, а может, и вовсе нет. Известно тебе, что наш дом тоже когда-то был мантейоном?

Вновь изумленный до немоты, Шелк отрицательно покачал головой.

– Был, был. По крайней мере, задняя его часть, выходящая на Музыкальную. Только боги нас вниманием баловать перестали, хотя в те времена еще нет-нет да показывались на глаза. Потому мантейон закрыли, а тогдашние хозяева этого дома выкупили здание, заднюю стену снесли и соединили два дома в один. Может, в этом-то все и дело, а? Сейчас позову Дриадель, она тебе все покажет. Кстати, кое-что из прежней, старинной утвари сохранилось там до сих пор. Найдешь что-нибудь нужное, забирай на здоровье.

– Весьма великодушное предложение, – сказал Шелк.

– Я вообще женщина во всех отношениях приятная. Кого угодно спроси.

Орхидея пронзительно свистнула.

– Дриадель сейчас подойдет. Если что, с любыми вопросами обращайся к ней.

– Спасибо, не премину. А можно ли сакры оставить здесь до тех пор, пока не потребуются? – спросил Шелк, внезапно встревоженный перспективой разлуки с триптихом. – Не случится ли с ними чего?

– В смысле, с сумкой твоей? Не волнуйся, у меня будет целее, чем в фиске. И ящик этот чудной тоже оставь. Только, знаешь, я вот подумала об этом старом мантейоне у нас на задах – мы его вертепом зовем… может, все это из-за него, а?

– Сие мне неизвестно.

– Я одного из других спрашивала – нет, говорит. Но все-таки как-то сомнительно… вдруг богам не по нраву кое-что из того, что мы там проделываем?

– Определенно не по нраву, – твердо ответил Шелк.

– Но ты ведь еще ничего не видел, патера! Мы не настолько скверны, как ты думаешь.

Шелк покачал головой:

– Я вовсе не считаю вас скверными, Орхидея, и боги – тоже. Полагай они вас таковыми, их не смутили бы никакие ваши проделки и никакие грехи. Все творимое вами и все творимое мною зло ненавистны богам оттого, что они видят в нас благие задатки. Способность творить добро.

– А мне подумалось: вдруг они послали этого демона поквитаться с нами? – Нахмурившись, Орхидея вновь свистнула. – Да куда же запропастилась эта девчонка!

– Боги не посылают к нам демонов, – успокоил ее Шелк, – и, мало этого, истребляют их при всякой встрече, удаляют их из Майнфрейма… по крайней мере, так гласят легенды. Обо всем этом сказано в Писании, а Писание у меня с собой, в сумке. Хочешь, прочту тебе соответствующий стих?

– Не нужно. Лучше сам перескажи доходчиво.

Шелк приосанился, расправил плечи.

– Что ж, слушай. Как тебе известно, круговорот сотворил Пас. Завершив труд, он пригласил свою царицу с пятью дочерьми и двумя сыновьями, а также кое-кого из друзей разделить с ним творение его рук. Однако…

Снаружи, из озаренного солнцем дверного проема, раздался пронзительный, исполненный ужаса крик.

Орхидея вскочила с кресла с проворством, достойным всяческой похвалы. Слегка прихрамывая, снова и снова мысленно повторяя строгие запреты Журавля на бег, Шелк как можно быстрее зашагал за ней следом.

Внутренний дворик на обоих этажах опоясывали вереницы дверных проемов. Оглядевшись в поисках источника переполоха, Шелк мельком заметил множество юных девиц, захваченных происшедшим во всех мыслимых градусах неодетости, повысовывавшихся из комнат наружу, однако внимания им уделил разве что самую малость.

Посреди пролета шаткой, растрескавшейся лесенки, на полпути кверху, к провисающей во многих местах галерее второго этажа, лежала мертвая девушка. Совершенно нагая, она сомкнула пальцы левой руки на рукояти кинжала, торчавшего меж ее ребер, чуть ниже левой груди. Голова девушки склонилась в сторону Шелка под таким острым углом, будто у нее вдобавок сломана шея; гротескно искаженное лицо казалось ужасным и в то же время знакомым.

Вопреки всему, чему был обучен, Шелк прикрыл ее лицо носовым платком и лишь после в первый раз взмахнул над ней четками.

Остальных девиц это несколько успокоило, хотя и кинжал, и нанесенная им рана, и кровь, понемногу, толчками выплескивавшаяся из той раны, остались на виду.

– Кто это сделал?! Кто ее подколол?! – взревела Орхидея.

– Она сама, Орхидея… сама себя кончила, – прохныкала обнаженная почти в той же мере, как и девушка, распростертая на ступенях, брюнетка с припухшими глазами. – Головой-то подумай… а если лень, хоть глазами взгляни.

Преклонив колени на залитой кровью ступеньке под самой головой погибшей, Шелк взмахнул четками – вначале взад-вперед, затем из стороны в сторону, начертав таким образом в воздухе знак сложения.

– Властью мне данной ныне прощаю и разрешаю тебя, дочь моя, от всех грехов. Вспомни же слова Паса, рекшего: «Повинуйтесь воле моей, живите в мире, плодитесь и размножайтесь, и да не потревожит никто из вас печати моей. Так избежите вы моего гнева. Придите ко мне доброй волей, и все сотворенное вами зло вам простится». Знай же, о дочь моя, что помянутый мною Пас и все меньшие боги наделили меня властью простить тебя от их имени, и я ныне дарую тебе прощение каждой из совершенных тобою неправд, каждого твоего преступления. Все они перечеркнуты, вымараны из памяти.

С этим Шелк начертал четками в воздухе знак вычитания.

– Прими мое благословение.

Девятикратно склонив голову, как того требовал обряд, Шелк начертал четками знак сложения.

Тем временем одна из девиц где-то рядом, по правую руку, шептала вполголоса, сыпала, сыпала непристойностями пополам с богохульством:

– Пас-удоглот, лохмать твою, Пас-шлюхоимец, язык Эхидне своей засунь между ног, срамную щель до глотки вылижи…

Казалось, говорящая сама не ведает, что несет, а может, даже не сознает, что говорит вообще.

– Молю и тебя простить нас, живых, – продолжал Шелк, вновь начертав четками над укрытой носовым платком головой мертвой девушки знак сложения. – И я, и многие другие нередко поступали с тобой не по совести, дочь моя, причинив тебе бессчетное множество зол и обид. Не держи их в сердце, начни жизнь, следующую за жизнью, в невинности и чистоте, простив все тебе причиненное.

Слова эти Шелк подкрепил еще одним символом вычитания.

Статная девица с мелкими, тугими кудряшками цвета спелой малины зло сплюнула.

– Для чего это все? Ты что, не видишь: она ж уже коченеет! Мертва она и ни слова из твоей болтовни, лохмать ее, не слышит!

На последних словах ее голос дрогнул, осекся, и Шелк понял: сквернословила она.

Крепче прежнего стиснув в ладони четки, он склонился над телом еще ниже. Литургия прощения вплотную приблизилась к кульминации. Палившее в затылок солнце казалось раскаленной железной дланью самого Двоеглавого Паса, вдавливающего его в землю и в то же время неумолимо требующего, чтоб он без запинки, чеканно произнес каждое слово священных речений, не отклонился от требника ни в одном жесте.

– Я же властью мне данной навеки прощаю тебя во имя всех бессмертных богов. Прощаю и разрешаю тебя от грехов во имя Всевеликого Паса, во имя Божественной Эхидны, во имя Сциллы-Испепелительницы…

Здесь требник позволял, сделав паузу, перевести дух, и Шелк не преминул этим воспользоваться.

– Во имя Предивной Мольпы, и Сумрачного Тартара, и Высочайшего Иеракса, и Премудрой Фельксиопы, и Беспощадной Фэа, и Могучей Сфинги, и всех меньших богов.

На миг палящее солнце, неизвестно отчего, показалось ему дырявым лампионом, покачивавшимся, коптившим под потолком, в «Петухе».

– Иносущий также прощает тебя, дочь моя, ибо я говорю и от его имени, – прошептал Шелк.

Осенив покойницу еще одним, последним знаком сложения, он встал с колен и оглянулся на статную девушку с малиновыми кудряшками. К немалому его облегчению, она оказалась одетой.

– Будь добра, принеси мне что-нибудь подходящее, чтобы накрыть усопшую. Ее срок здесь подошел к концу.

Орхидея принялась за допрос брюнетки с припухшими глазами:

– Нож чей? Ее? Ты-то наверняка должна знать!

Брюнетка, бесстрашно просунув руку меж столбиков перил, выдернула кинжал из раны.

– Нет, вряд ли. Такую штуку она б мне, скорее всего, показала, а я его в первый раз вижу.

Журавль, спустившись вниз, склонился над мертвой, пощупал ее запястье, а спустя секунду-другую присел на корточки и приложил к боку девушки аускультатор.

«С какой же неохотой признаем мы переход к состоянию, именуемому смертью! – уже далеко не впервые подумалось Шелку. – Еще бы: оно ведь никак, никак не может казаться нам естественным…»

Освобожденная от кинжала рана начала кровоточить гораздо обильнее: Шелк явственно смог расслышать сквозь визгливый гвалт, как капли крови усопшей стучат о выщербленные кирпичи мостовой внутреннего двора. Перестук их явственно напоминал неровное, сбивчивое тиканье неисправных часов.

Орхидея, близоруко сощурившись, осмотрела кинжал.

– Мужское оружие… а хозяина зовут Котом. Так! Всем заткнуть пасти и слушать меня! – заорала она, развернувшись лицом ко двору. – Кто из вас знает малого по имени Кот?

Невысокая смуглая девушка в рваной камизе придвинулась ближе.

– Я знаю. Он ходит к нам время от времени.

– Вчера вечером был? Когда ты в последний раз его видела?

– Не помню, Орхидея, – ответила девушка, покачав головой. – Может, с месяц тому…

Тучная хозяйка заведения, держа кинжал в вытянутой руке, заковыляла к ней. Остальные девицы расступились, раздались в стороны, словно утята перед уткой.

– Где он живет, знаешь? К кому обычно ходил?

– Не знаю. Ко мне. Если я занята, к Дриадели.

Журавль поднялся, оглянулся на Шелка, покачал головой и убрал аускультатор.

– Что у вас тут?!

Рев Крови застал всех врасплох. Грузно сложенный, на целую голову выше большинства девиц, Кровь остановился и оглядел двор с видом генерала, осматривающего поле сражения.

Орхидея не ответила ни слова.

– Дриадель погибла, – устало сообщила ему девица с малиновыми кудряшками. – Покончила с собой.

Под мышкой она держала чистую, аккуратно сложенную простыню.

– С чего вдруг?! – прогремел Кровь.

На этот вопрос не ответил никто. Малиновокудрая девушка встряхнула простыню, подала уголок Журавлю, и оба укрыли ею тело усопшей.

Шелк, спрятав четки, спустился во двор.

– Надо же… не оправдалось. Прожила всего ничего… даже меньше, чем я.

– Верно, верно, а пока что заткнись, – прошипела, обернувшись к нему, Орхидея.

Мускус забрал у нее кинжал и, пристально осмотрев его, передал оружие для осмотра Крови.

– К нам время от времени заходит малый по имени Кот. Небось он и подарил… а может, просто забыл кинжал в ее комнате, – пояснила Орхидея.

– А украсть она его, стало быть, не могла? – осклабившись, хмыкнул Кровь.

– Мои девочки не воровки!

С этими словами Орхидея внезапно (так рушится башня, долгое время поддерживаемая потайной пружиной) ударилась в слезы. При виде ее заплывшего жиром, бесчувственного лица, вдруг исказившегося, точно лицо обиженного ребенка, Шелк неожиданно для себя самого похолодел от страха. Кровь дважды – справа налево, слева направо – хлестнул толстуху по щекам, но пощечины не возымели никакого эффекта, хотя оба удара отразились от стен, окружавших двор, звонким эхом.

– Не делай так больше, – сказал ему Шелк. – Ей не поможет, а тебе, глядишь, повредит.

Кровь, точно не слыша его, ткнул пальцем в сторону неподвижного тела под простыней.

– Кто-нибудь, уберите ее с глаз долой. Вот ты, Синель. Ишь, здоровущая какая вымахала! Возьми ее и отнеси к ней в комнату.

Малиновокудрая девушка, задрожав, подалась назад. Грубые пятна румян на ее широких скулах вспыхнули неестественно ярко.

– Будь добр, позволь-ка взглянуть!

С этим Шелк ловко выхватил кинжал из рук Мускуса. Рукоять его, выточенную из отбеленной кости, украшало выжженное по кости раскаленной иглой и раскрашенное от руки изображение алого кота, гордо шествующего куда-то с крохотной черной мышкой в зубах. Задранный кверху, точно язык пламени, кошачий хвост обвивал рукоять кольцом. Следуя примеру брюнетки с припухшими глазами, Шелк сунул руку меж стоек перил и извлек из-под простыни свой носовой платок. Гравировки на нешироком, сужавшемся к острию, до блеска отполированном лезвии не нашлось.

– Почти новенький, – пробормотал Шелк. – Не то чтоб ужасно дорогой, но и не из дешевых.

– Это любому дураку видно, – проворчал Мускус, забирая кинжал назад.

Кровь звучно откашлялся:

– Послушай, патера, ты ведь был здесь и, наверное, видел, как она это сделала.

– Что сделала? – переспросил Шелк, целиком занятый размышлениями о кинжале.

– Покончила с собой. Знаешь, пойдем-ка куда-нибудь с этого солнцепека.

Подхватив Шелка под локоть, Кровь повлек его в рябую от солнечных пятен тень галереи, без церемоний расшугав компанию оживленно болтавших девиц, до сих пор не удосужившихся одеться.

– Нет, я ничего не видел, – неторопливо ответил Шелк. – Я в это время разговаривал с Орхидеей внутри.

– Вот незадача-то! Ты поразмысли малость, припомни: может, все-таки видел? К примеру, через окно или еще как?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Однако же ты согласен, что это самоубийство, не так ли, патера? Согласен, пусть даже сам ничего не видал?

В голосе Крови чувствовалась нескрываемая угроза.

Шелк, дабы поберечь сломанную лодыжку, прислонился спиной к выщербленной крылокаменной кладке.

– Когда я впервые увидел тело, ее рука лежала на рукояти ножа.

– Вот это другое дело! – заулыбался Кровь. – В таком случае ты, патера, согласен, что сообщать об этом никакого резону нет?

– Да, мне бы на твоем месте уж точно не захотелось…

В глубине души Шелк, пусть и сам того не желая, сознавал: погибшая вовсе не покончила с жизнью, а о насильственной смерти по закону положено сообщить властям (хотя иллюзиями насчет их рвения в расследовании убийства девицы подобного сорта он не тешился ни минуты), и, оказавшись каким-либо чудом на месте Крови, он поспешил бы покинуть его немедля, однако ни честь, ни нравственные законы не требовали от него признаваться во всем этом вслух, поскольку подобные признания пропадут втуне и, несомненно, поставят под угрозу судьбу мантейона. Отменно разумные, веские доводы… вот только, окинув их мысленным взором, Шелк едва не съежился, накрытый волною презрения к себе самому.

– Ну, патера, похоже, друг друга мы поняли. Если потребуется, я запросто раздобуду трех-четырех свидетелей, видевших, как она закололась, но… да чего объяснять, сам же все понимаешь.

Заставить себя кивнуть в знак согласия удалось Шелку не без труда: прежде он и не подозревал, что даже пассивное потакание преступлению требует столько решимости.

– По-видимому, да. Ты имеешь в виду трех-четырех из этих несчастных девушек, однако, во-первых, их свидетельства не так уж много весят, а во-вторых, после они будут склонны считать, что ты перед ними в долгу.

Тем временем явившийся на зов Мускуса крепко сложенный человек с обширной, куда обширнее, чем у Крови, плешью на темени поднял тело погибшей, завернул его в простыню и вместе с ним скрылся за дверью по соседству с входом в кабинет Орхидеи, заботливо распахнутой перед ним Мускусом.

– В точку, патера. Пожалуй, я сам не изложил бы сути яснее, – понизив голос, признался Кровь. – У нас тут и без того чересчур шумно. Только за последний месяц сюда трижды наведывалась стража, и власти уже начинают подумывать, не закрыть ли нас вовсе, от греха. К вечеру нужно придумать, как бы сбыть с рук…

– Как избавиться от тела несчастной девушки? Понимаешь, я крайне скверно ориентируюсь в таких ситуациях, поскольку не привычен ни к ним, ни к людям подобного сорта. Ее ведь звали Дриаделью, так? Одна из девушек при мне обмолвилась… а ее комната, видимо, рядом с кабинетом Орхидеи, раз уж Мускус с тем, другим человеком унесли туда тело.

– Ага, Дриаделью. Обычно она помогала Орхидее управлять заведением.

Отвернувшись, Кровь двинулся через двор, и Шелк проводил его задумчивым взглядом. Накануне Кровь называл себя вором, но сейчас Шелку сделалось ясно: все это – ложь, бахвальство чистой воды, романтизация его делишек… хотя кражей он, конечно, не погнушается, буде ему представится случай украсть, ничем не рискуя. Просто Кровь из тех, кто считает воровство доблестью, потому и склонен к этакому хвастовству. По сути же он – всего лишь обычный негоциант, только его негоции запрещены законом, что и придает ему неизбежный преступный окрас… а неприязнь Шелка к особам подобного разбора, скорее всего, попросту означает, что он, патера Шелк, не понимает их в должной, требуемой призванием мере.

Подумав так, Шелк принялся приводить мысли в порядок, исключая Кровь (а заодно и себя самого) из разряда преступников. Нет, Кровь – лишь негоциант, своего рода торговец, и убийство одной из его работниц почти наверняка совершено не им и даже не по его указке.

Пришедшая на ум мысль о коте, изображенном на рукояти кинжала, заставила вспомнить гравировки, украшавшие крохотный иглострел, и Шелк, вынув из кармана оружие, осмотрел его снова. Золотые гиацинты на костяных щечках рукояти означают, что иглострел изготовлен для девушки по имени Гиацинт…

Вздохнув, Шелк сунул иглострел в карман.

Имя Крови… Если б кинжал делался для него, на рукояти, скорее всего, как-то изобразили бы кровь – например, окровавленный кинжал такого же вида или еще что-нибудь в том же роде. Конечно, нарисованный кот держал в зубах мышь, а ловля мышей без крови не обходится, однако Шелк никакой крови на изображении не припоминал, да и пойманная мышь там была совсем крохотной. Для чего она? Поставив себя на место мастера, рисовавшего и раскрашивавшего картинку, Шелк, совершенно не разбирающийся в художническом ремесле, рассудил: мышь просто указывает на то, что кот – действительно кот, а не какой-то другой зверь вроде кота (к примеру, та же пантера). Иными словами, мышь здесь – своего рода опознавательный знак.

Итак, кот. Сам кот ал, но вряд ли от крови: так много крови не выжмешь даже из самой крупной мыши. Скорее окраска кота означает, что кот отчего-то горит, и, мало этого, кончик его задранного трубой хвоста венчал язычок пламени…

Стоило отступить от стены на шаг, ногу пронзило болью. Припав на колено, Шелк спустил книзу чулок, размотал одолженную Журавлем повязку и с силой хлестнул ею о ни в чем не повинную стену, с которой только что расстался.

Приладив повязку на место, он двинулся в комнату по соседству с тесным кабинетиком Орхидеи. Обставленная отнюдь не безвкусно, комната оказалась просторнее, чем он ожидал. Оглядев подобранное с пола разбитое зеркальце и синий домашний халат, Шелк осторожно сдернул с лица погибшей край простыни.

Кровь вместе с Мускусом и дюжим малым, унесшим с лестницы тело Дриадели, обнаружился в небольшой приватной столовой. Все трое деловито обсуждали, стоит ли нынче вечером открывать желтый дом для гостей. Шелка в компанию не пригласили, однако он выдвинул для себя кресло и сел.

– Позвольте вмешаться. У меня есть вопрос и предложение. Ни то ни другое много времени не займет.

Мускус смерил его ледяным взглядом.

– Да уж, хорошо бы, – проворчал Кровь.

– Тогда вначале вопрос. Что стряслось с доктором Журавлем? Совсем недавно он был здесь, с нами, но после твоего ухода я хотел разыскать его и не нашел.

– Доктор девиц осматривает, – видя, что Кровь молчит, ответил плешивый здоровяк. – Чтобы не наградили кого чем-нибудь сверх имеющегося… понимаешь, о чем я, патера?

– Вполне, вполне, – кивнув, подтвердил Шелк, – но где именно? У вас имеется что-то наподобие инфирмерии, или…

– Нет, он просто комнаты их обходит. Девицам положено раздеться и ждать его у себя. Кого осмотрит, могут идти гулять, если желание есть.

– Понятно.

Подняв взгляд к потолку, Шелк задумчиво почесал щеку.

– Если срочно нужен, ищи его наверху. Обычно он сверху обход начинает.

– Прекрасно, прекрасно, – в нетерпении буркнул Кровь, – Журавль снова взялся за дело… а отчего бы нет? Тебе, патера, тоже неплохо бы своим делом заняться. По-моему, теперь обряд экзорцизма заведению требуется пуще прежнего, так что давай, приступай.

– Я своим делом и занимаюсь, – возразил Шелк. – То, с чем я пришел, касается его непосредственно, и, полагаю, помочь твоей беде вовсе не трудно. Помнишь, ты говорил об избавлении от тела этой несчастной девушки, Дриадели? Предлагаю похоронить ее.

Кровь недоуменно пожал плечами.

– Об этом не беспокойся, придумаем что-нибудь. Никто ее не найдет… да никто и не хватится.

– Речь о том, что ее следует похоронить, как хоронят всех умерших, – терпеливо объяснил Шелк. – Начиная, разумеется, с поминального жертвоприношения в моем мантейоне. Завтра сциллица, и я мог бы объединить панихиду с обычным еженедельным жертвоприношением. По соседству с нами живет один человек, владелец приличной повозки. Прибегать к его услугам нам уже приходилось. Если никто из этих девушек не пожелает омыть и обрядить усопшую подругу, могу обеспечить и ту, кто возьмет это на себя.

Кровь, понимающе осклабившись, от души хлопнул Шелка по плечу.

– А если кто из лягв, лохмать их, нос туда сунет – так мы ж ничего не нарушаем! У нас все честь по чести: авгур, похороны, а он, понимаешь, явился в душу к скорбящим лезть! Ну, патера!.. Ну, голова!.. Когда сможешь за ней человека с повозкой прислать?

– Очевидно, как только вернусь к себе в мантейон – то есть сразу после того, как очищу сей дом от демонов.

Кровь покачал головой:

– Нет, не годится: отсюда ее нужно убрать, и как можно скорее. А та сибилла, с которой я говорил вчера, не сможет с ним договориться?

– Сможет, – кивнул Шелк.

– Отлично! – Кровь повернулся к миловидному юноше, сидевшему рядом. – Мускус, давай-ка живой ногой в мантейон на Солнечной. Спросишь там майтеру Мрамор…

– Майтера Мрамор, скорее всего, в киновии, – перебил его Шелк. – Парадный вход – с Серебристой, а можно пройти через сад и постучать в заднюю дверь.

– Передай ей насчет завтрашних похорон, и пусть проводит тебя к тому человеку с повозкой. Как его звать, патера?

– Голец.

– Наймешь Гольца с повозкой, а если он занят, подыщи еще кого-нибудь. Что стряслось с Дриаделью, тебе неизвестно. Доктор смотрел ее, она мертва, а патера берется позаботиться о погребении – вот все, что ты знаешь. Да, и с той женщиной про омовение тела договорись тоже. Из этих шлюх такие вещи вряд ли кому по зубам.

– Ее зовут Молинией, – подсказал Шелк.

– Стало быть, нанимай и ее. И вместе с ней возвращайся в повозке: покажешь этому олуху, Гольцу, куда ехать. Если женщине для работы что-нибудь требуется, позаботься, чтоб прихватила. Давай, ноги в руки!..

Мускус, склонив голову, поспешил к двери.

– Ну а пока суд да дело, ты, патера, вернись к экзорцизму. Начать успел уже?

– Нет. Только пришел, как переполох начался. Для начала мне нужно как можно больше узнать обо всем, что здесь происходило. Обо всех проявлениях… м-да.

Сделав паузу, Шелк вновь потер щеку.

– Да, пришел я совсем недавно, это чистая правда, однако одну ошибку совершить по приходе успел. Сказал Орхидее, что не интересуюсь проделками досаждающих заведению демонов – или демона, ибо, судя по ее словам, он вроде бы всего один – ни в коей мере, а почему? Лишь потому, что так нас учили говорить в схоле, но в данном случае сие, по-моему, неверно. Мне нужно поговорить с Орхидеей снова.

– Это и я тебе могу рассказать, – проворчал плешивый здоровяк. – Обычно он зеркала бьет.

– Вот как? – Насторожившись, Шелк подался вперед. – В жизни не догадался бы. Что он вытворяет еще?

– Бывает, наряды девочкам рвет. Бывает…

Неуверенно замолчав, здоровяк оглянулся на Кровь.

– Бывает, они, – продолжил тот, – то есть девицы, с гостями не так обходительны, как хотелось бы. Пару раз чушь начинали нести, а гостям, ясное дело, такое не понравилось. Может, все из-за нервов, но досталось девчонкам крепко.

– А нам такие происшествия ни к чему, – поддержал его здоровяк. – Конечно, я обоим этим олухам трепку хорошую задал, но заведению это совсем не на пользу.

– И кто же, по-твоему, во всем виноват?

– Демоны. Так все говорят, – отвечал здоровяк и вновь оглянулся на Кровь. – Верно ж, хефе?

– Спроси Орхидею, – пожав плечами, посоветовал Кровь Шелку. – Она точно знает, что да как. Мне все известно только с ее слов, а если после экзорцизма тут всем станет легче…

Шелк поднялся.

– Тогда побеседую с Орхидеей, если удастся. Понимаю, каково ей, но, возможно, сумею хоть немного ее утешить… это ведь тоже, как-никак, мое дело. А после мне хотелось бы поговорить с Синелью. Синель… та самая – рослая, с огненно-красными волосами, верно?

– Верно, – кивнул Кровь. – Правда, она уж, наверное, ушла, но к ужину вернется. А комнаты Орхидеи наверху, как раз над большой передней.

В комнаты Орхидеи Шелка, отворив дверь на стук, впустила Синель. Сама Орхидея все в том же ярко-розовом пеньюаре сидела в просторной селларии, на широком диване, обитом зеленым бархатом. Жесткое, мясистое, ее лицо вновь сделалось сдержанным, невозмутимым, как в тесном кабинетике этажом ниже, во время первого разговора.

– Присаживайся, патера, – пригласила Синель, махнув рукой в сторону кресла, а сама, устроившись рядом с Орхидеей, обняла ее пухлые плечи. – Он говорит, Кровь послал его поговорить с нами, но, если хочешь, я велю ему прийти позже.

– Со мной все в порядке, – отрезала Орхидея.

В это Шелк, глядя на нее, мог поверить вполне: пожалуй, Синель нуждалась в утешении куда больше. Мало этого, голос Орхидеи звучал гораздо жестче, суровее прежнего.

– Что тебе нужно, патера? Рассказы о ее переселении в Майнфрейм и так далее давай отложим до лучших времен. Если тебе еще нужно осмотреть заведение, Синель все покажет.

На стене слева от дивана поблескивало стекло. Встревоженный, Шелк замер, не сводя с него глаз, однако парящего в воздухе лица в стекле пока что не появилось.

– Мне хотелось бы поговорить с тобой пару минут с глазу на глаз, вот и все. А тебе, Синель, я собирался сказать, что за время нашего разговора тебе представится возможность одеться – ведь многие из вас до сих пор не одеты, но ты, вижу, уже успела привести себя в порядок.

– Ступай за дверь, Синель, – велела Орхидея. – Заботу обо мне я оценила и не забуду.

Рослая девушка, поднявшись с дивана, оправила юбку.

– Перед тем как все это случилось, я собиралась отправиться за новым платьем.

– С тобой мне тоже нужно будет поговорить, – сообщил ей Шелк, – и займет это всего пару минут. Можешь, если угодно, подождать меня. В противном случае я буду весьма признателен, если вечером ты заглянешь ко мне в мантейон.

– Я подожду у себя.

– Да, так будет лучше, – кивнув, согласился Шелк. – Прошу простить меня за то, что не встаю: накануне ночью я повредил лодыжку.

Провожая Синель взглядом, он не сказал больше ни слова. Наконец дверь за ней затворилась.

– Симпатичная, а? – заметила Орхидея. – Правда, если б не вымахала такой рослой, могла б зашибать куда больше… но, может, тебе такие и нравятся? Или все дело в бедрах?

– Мои вкусы сейчас неважны.

– Прекрасные бедра, и талия для этакого роста очень даже ничего, а грудки-то, грудки! Самые большие в нашем заведении. Может, таки передумаешь?

Шелк отрицательно покачал головой:

– Странно, что ты не упомянула доброту ее нрава. Должно быть, в ней немало хорошего, иначе она не пришла бы к тебе с утешениями.

Орхидея поднялась на ноги.

– Не желаешь ли выпить, патера? Вот здесь, в этом шкафчике, есть и вино, и все, что угодно.

– Благодарю, но нет.

– А я себе налью малость.

Отворив шкафчик, Орхидея наполнила небольшой кубок соломенно-желтым бренди.

– По-моему, она изрядно расстроена, – рискнул предположить Шелк. – Должно быть, они с Дриаделью крепко дружили.

– На самом деле, патера, Синель, вот тебе слово-лилия, – все равно что мешок для ржави, причем бездонный, а такие вечно в расстройстве, пока не нюхнут.

Шелк щелкнул пальцами:

– Вот! Вот от кого я слышал ее имя!

Вернувшись на место, Орхидея повертела кубок в руке, понюхала бренди и водрузила посудину на подлокотник дивана. Кубок угрожающе покачнулся, но не упал.

– То есть тебе о ней кто-то рассказывал?

– Один знакомый случайно упомянул в разговоре, не более… впрочем, не важно, – махнув рукой, сказал он. – Ты налитое пить собираешься?

Едва закрыв рот, он осознал, что тот же вопрос накануне был задан ему самому.

Орхидея покачала головой:

– Я не пью, пока последний гость не уйдет восвояси. Таковы мои правила, и я собираюсь держаться их даже сегодня. Просто приятно, когда оно под рукой. Так ты, патера, о Синели пришел говорить?

– Нет. Скажи, Орхидея, подслушать нас здесь не могут? Не за себя, за тебя беспокоюсь.

Хозяйка заведения вновь отрицательно покачала головой.

– Слыхал я, будто в подобных домах нередко встречаются подслушивающие устройства.

– Только не в нашем. А были бы, уж здесь-то они мне ни к чему.

Шелк указал на стекло.

– К примеру, его смотрителю незачем показываться на глаза, чтоб подслушать, о чем говорят в комнате, если я правильно понял одного из них. Смотритель этого стекла подчиняется тебе одной?

Орхидея, взяв в руки кубок, вновь покрутила его, да так, что соломенно-желтый напиток, образуя воронку, поднялся к самым краям посудины.

– Это стекло ни дня не работало с тех самых пор, как дом стал моим, патера… о чем я жутко, жутко жалею.

– Понятно…

Прохромав через комнату к самому стеклу, Шелк звучно хлопнул в ладоши. Под потолком послушно вспыхнули светочи, однако смотритель на зов не откликнулся.

– Такое же стекло есть и у нас, в спальне… то есть в бывшей спальне покойного патеры Щуки. Как мне не пришло в голову продать его? Ведь мог бы додуматься, что стекло, пусть даже неработающее, хоть чего-то да стоит!

– Так что у тебя ко мне, патера?

Шелк отошел назад, к креслу, и сел.

– Вообще-то я подыскивал более тактичный способ начать этот разговор, но до сих пор не нашел ничего подходящего. Дриадель была твоей дочерью, так?

Орхидея покачала головой.

– Неужели ты отвергнешь ее даже мертвой?

Чего ожидать – слез, истерики или вообще ничего, – Шелк не знал и полагал, будто готов к любому из мыслимых вариантов, однако… Казалось, лицо Орхидеи распалось на части, утратило всякую целостность, словно ни губы, ни вспухшие, украшенные кровоподтеками щеки, ни жесткие зеленые глаза более не подчиняются общей, единой воле. Как ни хотелось ему, чтоб Орхидея прикрыла эту жуткую маску ладонями, ей ничего подобного в голову не пришло, и тогда он поспешил отвернуться сам.

По другую сторону от дивана имелось окно. Подойдя к нему, Шелк раздвинул плотные занавеси и распахнул раму. Окно выходило на Ламповую, и хотя Шелк счел бы день знойным, ворвавшийся в селларию Орхидеи ветерок казался прохладным, свежим.

– Откуда ты знаешь? – спросила Орхидея.

Шелк, сильно прихрамывая, вернулся в кресло.

– Вот что не так в этом доме: окон распахнутых здесь не хватает, хотя это еще не все!

Чувствуя необходимость высморкаться, он вынул из кармана носовой платок, но вовремя заметил на нем кровь Дриадели и поспешил убрать платок с глаз долой.

– Откуда ты знаешь, патера?

– А из остальных разве никто не знает? Не знает и даже не догадывается?

Лицо Орхидеи, до сих пор не успевшей взять себя в руки, подрагивало, кривилось в причудливых, едва ли не судорожных гримасах.

– Кто-нибудь, видимо, что-то подозревал, – по-рыбьи глотнув воздуха, ответила Орхидея. – Сама она, думаю, никому не рассказывала, а я обращалась с ней не лучше, чем с прочими… если какая-то разница и была, даже хуже. Растила ее такой же, как сама. Орала на нее постоянно…

– Как это вышло, спрашивать не стану: меня сие не касается.

– Спасибо, патера, – совершенно искренне поблагодарила его Орхидея. – Ее у меня еще маленькой отец забрал. Сама я в то время оставить ее у себя не могла, а он сказал… он сказал…

– Мне вовсе незачем об этом знать, – повторил Шелк.

Казалось, Орхидея его не слышит.

– А после я на улице ее нашла, понимаешь? Тринадцать ей тогда было, только она сказала, что до пятнадцати доросла, и я поверила. Сразу-то не узнала…

Тут Орхидея рассмеялась, однако смех ее оказался куда хуже, страшнее слез.

– Оставь. Тебе действительно ни к чему так себя мучить.

– А я и не мучаю. Мне ведь хотелось рассказать обо всем этом кому-нибудь еще с тех пор, как Сфинга была котенком, а ты уже сам узнал, стало быть, и вреда никакого. Кроме того, ее… ее…

– Больше нет среди нас, – подсказал Шелк.

Орхидея решительно покачала головой:

– Больше нет в живых. Мертва она, патера, мертва… единственная, пережившая младенчество, а других у меня уже не будет. Ты знаешь, патера, как устроены дома вроде нашего?

– Нет, хотя, видимо, должен бы.

– У нас порядок почти как в пансионе. Есть заведения – что твоя Аламбрера: там девочек и наружу почти не выпускают, и денег им не оставляют вообще. Когда-то я сама в таком прожила без малого два года.

– Рад, что тебе удалось бежать.

Орхидея вновь покачала головой.

– Какой там «бежать»… Захворала – сами вышибли за порог, и это, наверное, самая большая удача во всей моей жизни. Но речь, патера, вот о чем: у меня здесь не так. Мы сдаем девочкам комнаты, и любая может съехать, когда пожелает. Единственное, чего им нельзя, – гостей в дом приводить забесплатно… понимаешь?

– Э-э… нет. Не очень, – признался Шелк.

– К примеру, если встретят его на улице и приведут сюда, ему придется платить заведению. Как и тем, которые приходят сюда, к девочкам, сами. Сегодня гостей ожидается десятков пять, а то и полная сотня. Мы с них получим положенное и покажем всех девочек, кто не занят, внизу, в большом зале.

– Допустим, к вам приду я, – неторопливо проговорил Шелк. – Не в облачении, как сейчас, в обычной одежде. И пожелаю провести время с определенной девушкой.

– С Синелью?

Шелк покачал головой:

– Нет, с одной из других.

– Как насчет Мака? Миниатюрная, довольно смуглая…

– Ладно, – согласился Шелк. – Допустим, мне понравилась Мак, но ей не хочется принимать меня у себя?

– Никто ее неволить не станет, – с достоинством оскорбленной добродетели заверила его Орхидея, – и тебе придется выбрать кого-то еще. Только если она начнет чересчур часто капризничать, я ее вышибу вон.

– Понятно.

– Только она не станет капризничать, патера. Тебе-то она не откажет. Сама на тебя набросится, да и любая другая из девочек тоже, – добавила Орхидея.

При виде ее улыбки на фоне кровоподтеков Шелку ужасно захотелось прирезать Кровь. Выкинуть из головы мысли об азоте Гиацинт под рубашкой оказалось нелегким, крайне нелегким делом.

Заметив, как он изменился в лице, но неверно поняв причину, Орхидея вмиг посерьезнела.

– Да, я ведь не досказала насчет Дриадели, патера. Ничего, если продолжу?

– Разумеется, – подтвердил Шелк, – если сама того хочешь.

– Так вот, подобрала я ее, стало быть, с улицы. Есть у меня обычай время от времени гулять по окрестностям, подыскивать кого-нибудь, если… если комната свободная появилась. Назвалась она Елью – ведь настоящие имена из них поди вытяни, сказала, что полных лет ей пятнадцать, и мне даже в голову ничего не пришло. Ни сном ни духом…

– Понимаю, – пробормотал Шелк.

– Вдобавок ей циферблат здорово кто-то начистил… понимаешь, о чем я? Ну, я и сказала: послушай, у меня живет уйма девиц, и их пальцем никто не трогает. Идем со мной, покормим тебя горяченьким, денег не надо, а там подумаешь. А она сказала, что комнату снять у нее денег тем более нет. Они все так говорят. А я сказала: не страшно, первый месяц поверю в долг. Как всем им говорю. Прожила она у меня почти год и вдруг как-то улизнула из большого зала. В чем дело, спрашиваю, а она отвечает: нынче папаша ее к нам заявился. Он, говорит, ее, маленькую, известные штучки проделывать с ним заставлял, потому она от него и сбежала… понимаешь, о чем я, патера?

Шелк, молча кивнув, почувствовал, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки.

– Назвала она мне его имя, я вышла в зал, пригляделась… смотрю: точно, он самый. Так я и поняла, кто она, и, слово за слово, объяснила ей все как есть.

С этим Орхидея вновь улыбнулась, и Шелку показалось крайне странным, что прежнее выражение ее лица также зовется улыбкой.

– Объяснила и теперь не жалею. Совсем не жалею. Предупредила: потачек, дескать, не жди, и вправду ни в чем ей не потакала… ну, разве что изредка, по мелочам, однако… однако сделала вот что…

Засим последовала долгая пауза, но Шелк, отведя взгляд в сторону, терпеливо ждал продолжения.

– С тех пор завела я обычай для всех заказывать торты ко дню рождения, чтоб и ее день рождения таким образом отмечать. И начала ее Дриаделью звать вместо Ели, а остальные в скором времени подхватили, привыкли. Вот, в общем, и все, – закончила Орхидея, промокнув глаза подолом розового пеньюара. – Так кто же тебе рассказал?..

– В первую очередь твое собственное лицо.

– Красива она была, спору нет… все о ней так говорили, – со вздохом кивнув, откликнулась Орхидея.

– Но я бы с первого взгляда так не сказал: в тот миг в ее лице имелось нечто чужое, неуместное. Однако меня тут же осенило, что ее лицо – копия твоего, только моложе, хотя это могло оказаться случайностью либо игрой воображения. Но тут я услышал ее имя – Дриадель, и мне пришло в голову, что так вполне могла назвать дочь женщина, зовущаяся Орхидеей, особенно ранее потерявшая дочь. Я ведь не ошибаюсь? Впрочем, если не хочешь, не отвечай.

В ответ Орхидея кивнула.

– Все дело в том, что у дриаделл, цветов сродни орхидеям, есть и другое название. Селяне зовут их бессмертниками, и, вспомнив об этом, я заметил – хоть и вслух, но большей частью про себя, – что ее имя не оправдалось, а ты со мной согласилась. Ну а затем, когда Кровь заподозрил Дриадель в краже погубившего ее кинжала, ты ударилась в слезы, и я окончательно убедился во всем… хотя, честно признаться, уже нисколько не сомневался в собственной правоте.

– Спасибо, патера, – медленно кивнув, поблагодарила его Орхидея. – У тебя все? Мне бы сейчас одной немного побыть…

Шелк поднялся на ноги.

– Да, вполне понимаю. Я бы и вовсе не беспокоил тебя, если б не надобность сообщить, что Кровь согласился похоронить твою дочь согласно обрядам, предписанным Капитулом. Тело ее омоют и обрядят – уберут покойную, как принято выражаться среди людей, занимающихся сим ремеслом, отвезут ко мне в мантейон, на Солнечную, а завтра утром мы отслужим по ней панихиду.

Орхидея воззрилась на него, точно не веря собственным ушам.

– И Кровь все это оплатит?

– Нет.

Сказать откровенно, над вопросом расходов Шелк пока не задумывался, хотя прекрасно, лучше кого бы то ни было, знал, что некоторых связанных с погребальными обрядами трат не избежать. Голова его пошла кругом… но тут он вспомнил о двух карточках, полученных накануне от Крови и в любом случае отложенных до сциллицы, на еженедельное жертвоприношение.

– А впрочем, да, – поправился он. – Недавно Кровь поднес мне – вернее сказать, моему мантейону – довольно щедрый дар. Им-то мы и воспользуемся.

Орхидея грузно, с трудом поднялась с дивана.

– Нет уж, патера. Дар Крови, будь добр, сбереги для другого случая. Я сама за все заплачу. Сколько?

Шелк мысленно призвал себя самого к абсолютной честности.

– Должен сказать, мы часто хороним бедняков, а у них порой нет денег вовсе. Однако великодушные боги от веку об этом заботятся и…

– Я не из бедняков! – раскрасневшись от возмущения, перебила его Орхидея. – Конечно, случалось мне оставаться с пустым кошельком, а кому не случалось? Но сейчас у меня дела – хоть куда, а речь о моей собственной мелюзге! Другую-то девочку пришлось… а-а, лохмать твою, мясника! Во что обойдутся приличные похороны?

Вот она, замечательная возможность! Прекрасная возможность не только уберечь мантейон от расходов на погребение Дриадели, но и оплатить прежние погребения, так и оставшиеся неоплаченными! В угоду моменту Шелк предпочел сбросить за борт излишнюю скрупулезность.

– Двадцать карточек… если это вправду не слишком обременительно.

– Идем в спальню, патера. Счетные книги у меня там. Сюда.

Распахнув дверь, Орхидея скрылась в соседней комнате, прежде чем Шелк успел возразить хоть словом. За дверным проемом виднелась смятая постель, загроможденный всякой всячиной туалетный столик и шезлонг, наполовину заваленный платьями.

– Входи, входи! – На сей раз в смехе Орхидеи чувствовалось искреннее веселье. – Бьюсь об заклад, ты еще никогда не бывал в женской спальне!

– Отчего же, раз или два бывал…

Не без колебаний переступив порог, Шелк дважды окинул взглядом кровать, дабы удостовериться, что в ней никто не лежит при смерти. Возможно, Орхидея считала спальню местом для отдыха, для утоления похоти, а может статься, даже для любви, однако Шелк слишком, слишком легко мог представить себе, как спустя лет этак десять либо двадцать придет сюда снова: ведь с течением времени любая кровать превращается в смертное ложе.

– Ну разве что в мамочкиной! В мамочкиной, верно я угадала?

Плюхнувшись на табурет у туалетного столика, Орхидея сдвинула в сторону дюжину разноцветных пузырьков и склянок и водрузила на почетное место, перед собой, письменный прибор из золоченой бронзы.

– О да, к маме я заходил много раз.

– И рылся в ее вещах, когда матери не случалось дома? Уж я-то знаю, что у вас, шалунов, на уме!

Из колец письменного прибора золоченой бронзы торчало по меньшей мере два десятка излохмаченных, сплошь в кляксах, павлиньих перьев. Выбрав одно, Орхидея сощурилась, с досадой сморщила нос.

– Если хочешь, могу очинить, – предложил Шелк, извлекая из кармана пенал.

– Вот как? Спасибо! – Развернувшись на табурете, Орхидея вручила ему павлинье перо. – А ее исподнее ты никогда примерять не пробовал?

Шелк, в удивлении подняв голову, отвлекся от очинки пера.

– Нет. Подобного мне даже в голову не приходило. Один только раз открыл ящик комода, заглянул внутрь, и так мне сделалось стыдно, что я на следующий же день обо всем ей рассказал. Под стружку у тебя есть что-нибудь?

– О стружке не беспокойся. Хорошая у тебя мама, наверное… Жива она?

Шелк отрицательно покачал головой:

– Очин оставить пошире?

Не дождавшись ответа, он окинул взглядом неопрятное, перепачканное перо и решил так и сделать. Правда, с широким очином чернил расходуется куда больше, но хозяйка вряд ли станет протестовать, а чем шире очин, тем дольше он держится.

– Моя умерла, когда я была совсем крохой. Наверное, тоже любила меня, только я ее почти не помню. А скажи-ка, патера, когда человек умирает, может он после вернуться назад, повидать тех, кто не был ему безразличен, если захочет?

– Смотря что ты понимаешь под «повидать».

Узкое лезвие перочинного ножика на длинной ручке отделило от очина еще одну белесую стружку. Привыкший к гусиным либо вороньим перьям, Шелк слегка растерялся: павлинье оказалось гораздо больше, толще и тех и других.

– Поговорить с ними, погостить у них малость или просто показаться им на глаза.

– Нет, – ответил Шелк.

– Вот как? Нет, и все тут? А почему?

Вернув Орхидее перо, Шелк с треском захлопнул пенал.

– Иеракс запрещает. Иначе живые жили бы по указке умерших, снова и снова повторяя все их ошибки.

– Раньше я часто гадала, отчего мать не приходит меня навестить, – вздохнув, призналась Орхидея. – И, понимаешь, не вспоминала об этом вот уже сколько лет, а сейчас подумала о Дриадели: вдруг Иеракс отпустит ее повидаться со мною разок-другой? Знаешь, патера, сядь-ка ты вон туда, на кровать, а то верчусь как на иголках…

Расправив канареечно-желтую простыню, Шелк неохотно сел.

– Так-так… двадцать карточек, говоришь? Бьюсь об заклад, дешевле просто никак.

– Да, похороны выйдут скромными, – признался Шелк, – но уж никак не постыдными.

– Ладно, а как насчет пятидесяти? Что для нее можно сделать на пятьдесят?

– О боги! – Шелк призадумался. – Даже не знаю. Лучшая жертва богам, куда лучший гроб, цветы… парадные погребальные дроги с драпри. Возможно, также…

– Пускай будет сотня, – объявила Орхидея. – На сердце станет легче. Сотня карточек, и чтоб все самое лучшее.

С этим она решительно обмакнула перо в чернила.

Не ожидавший подобного, Шелк закрыл разинутый рот и спрятал пенал в карман.

– И еще можешь сказать всем, что я – ее мать. Скажи обязательно, слышишь? Как называется эта штуковина, на которую в мантейонах забираются речи держать?

– Амбион, – подсказал Шелк.

– Да, точно. Здесь я никому об этом не говорила, так как знала – мы обе знали заранее, что девочки начнут болтать про нее, да и про меня, за спиной. Вот ты им завтра и скажешь. С амбиона. И на камне ее вели то же самое написать.

– Хорошо, – кивнул Шелк.

Орхидея принялась размашисто выписывать чек; павлинье перо замелькало, закачалось над столиком.

– Завтра, так? А во сколько?

– Начнем, пожалуй, в одиннадцать.

Лицо Орхидеи окаменело.

– Непременно приду, патера. Все придем, до единой.

Затворяя за собой дверь в комнаты Орхидеи, Шелк в который уж раз изумленно покачал головой. У двери, в коридоре, его дожидалась Синель. Уж не подслушивала ли? Если да, многое ли сумела услышать? Обо всем этом оставалось только гадать.

– Ты хотел поговорить, – сказала она.

– Да, но не здесь же.

– Я ждала у себя, а тебя нет как нет. Пойду, думаю, погляжу, что стряслось.

– Разумеется…

Вспомнив, что до сих пор держит полученный от Орхидеи чек на сотню карточек в руке, Шелк аккуратно сложил его пополам и сунул в карман риз.

– Разумеется, я же сказал, что приду через минуту-другую, не так ли? Боюсь, мы с Орхидеей беседовали куда дольше. Что ж, могу лишь принести извинения.

– Ты все еще хочешь поговорить у меня?

Шелк, в нерешительности замешкавшись, поразмыслил и, наконец, кивнул:

– Да. Нам нужно побеседовать с глазу на глаз, а еще я хотел бы взглянуть, где твоя комната.

XI

Глас призывающий

– Комнаты, где живет Орхидея, устраивались для домохозяина с женой, – объяснила Синель. – Рядом проживала их мелюзга, дальше селили старших слуг, а еще дальше, наверное, горничных. Моя комната где-то посередине, на полпути внутрь. Бывает хуже.

Следуя за ней, Шелк повернул налево и оказался в затхлом, изрядно пропахшем кислятиной коридоре.

– Половина комнат выходит на двор, как моя. Только это не так хорошо, как кажется: во дворе, бывает, устраивают большие гулянки и от шума деваться некуда, разве что торчать там до конца… а в этом тоже, знаешь ли, радости мало. Ведешь их, пьянющих, к себе, наверх, им дурно становится, а после вони ничем не вытравить. Думаешь: ну все, вроде не пахнет, но погоди, как только к вечеру дождь пойдет…

Оба свернули за угол.

– А бывает, они по мосткам за девушками гоняются – такой грохот стоит!.. Но наружные комнаты с этой стороны выходят окнами в проулок. И света мало, и вонь снизу жуткая.

– Понятно, – пробормотал Шелк.

– Так что с той стороны житье тоже не сахар, да еще решетки на окнах терпи. Нет, я от добра добра искать не стану!

Остановившись, Синель выдернула из ложбинки меж пышных грудей ключ на шнурке и отперла одну из дверей.

– А те комнаты, дальше, свободны?

– Ага, как же! Свободных, по-моему, во всем доме ни одной не найти. Орхидея уж месяц как всем приходящим дает от ворот поворот. Моя подружка хотела бы к нам перебраться – я обещала сказать ей, когда кто-нибудь съедет.

– Теперь-то она, наверное, сможет занять комнату Дриадели?

Комната, отведенная Синели, оказалась вдвое теснее хозяйкиной спальни, причем большую часть пола занимала громадных размеров кровать. Вдобавок вдоль стены ее тянулся ряд сундуков, а в углу высился старый платяной шкаф с висячим замком в приделанных к дверцам проушинах.

– Ага, наверное. Сегодня же ей скажу. Дверь – как, открытой оставить?

– Сие, на мой взгляд, вряд ли разумно.

– Ладно, – согласилась Синель и затворила дверь. – Но запирать не стану. Я вообще на замок не запираюсь, когда здесь мужчина: плохо кончиться может. На кровать со мной сядешь?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Как хочешь.

Синель устроилась на кровати, а Шелк, с немалым облегчением опустившись на один из сундуков, зажал меж коленей трость с головой львицы.

– Так, ладно. Чего тебе?

Шелк покосился в сторону распахнутого окна.

– По-моему, снаружи, на галерее, вполне можно стоять, оставаясь незамеченным изнутри. С твоей стороны было бы весьма благоразумно убедиться, что там никого нет.

– Послушай-ка, ты, – огрызнулась Синель, ткнув в его сторону пальцем, – вообще-то я тебе ничего не должна: денег – даже несчастной пары долек – ты мне не платишь. Дриадель была мне вроде подруги… ну то есть мы с ней особо не цапались, а ты ее, как-никак, пожалел, доброе дело для нее сделал, и я подумала: ладно, хочешь поговорить со мной – хорошо, идет. Однако у меня своих дел еще куча, а к вечеру нужно вернуться сюда и вкалывать как ломовая лошадь. Так что давай, говори безо всяких, да гляди, если мне разговор не понравится!..

– И что ж ты, Синель, сделаешь в таком случае? – кротко осведомился Шелк. – Прирежешь меня? Вряд ли: кинжала-то у тебя больше нет.

Невольно разинувшая рот, Синель поспешила сомкнуть ярко накрашенные губы.

Шелк безмятежно прислонился спиной к стене.

– Не такая уж все это, знаешь ли, ужасная тайна, – продолжал он. – Если б о происшествии, как положено, уведомили городскую стражу, они наверняка немедля поняли бы, что здесь случилось. Конечно, мне потребовалась пара минут, но я ведь в подобных вещах разбираюсь не очень.

Глаза Синели вспыхнули яростью.

– Она сама закололась! Сама! Ты же видел!..

С этим она кивнула в направлении собственной талии.

– Безусловно, ее руку на рукояти твоего кинжала я видел. Это твои проделки или она перед смертью просто пыталась выдернуть кинжал из груди?

– Не докажешь ты ничего!

– Будь добра, не глупи, – вздохнул Шелк. – Сколько тебе лет, только честно?

– А это тебе зачем?

– Наверное, незачем. Просто с тобой я поневоле чувствую себя многоопытным мудрым старцем, совсем как с детишками из нашей палестры… Впрочем, ты, кажется, ненамного старше некоторых из них.

Синель, умолкнув, прикусила губу.

– Девятнадцать мне, – выдержав паузу, отвечала она. – Слово-лилия… по крайней мере, я, честно, сама так считаю. По моему счету, мне около девятнадцати. Больше, чем многим другим из наших девчонок.

– А мне двадцать три, – сообщил ей Шелк. – Кстати, тебя не затруднит обращаться ко мне «патера»? Это поможет не забывать, кто я такой. Или, если угодно, какой на мне сан.

Синель покачала головой:

– Думаешь, я – лялька безмозглая, соску от сиськи не отличу, слопаю, что ни скорми? Не на ту напал! Да я знаю уйму такого, чего тебе во сне не приснится, понял?! И Дриадель не я подколола, Сфингой клянусь, не я! И тебе в жизни не доказать, что это я ее!.. Чего ты вообще ко мне вяжешься?

– По большому счету просто помочь тебе хочу, если сумею. Видят боги – особенно Иносущий, – в помощи ты нуждаешься не первый год.

– Много с вас, таких, помощи!

Шелк напоказ, картинно пожал плечами.

– Пока что совсем немного, но ведь это только начало. По-твоему, ты знаешь много больше, чем я… А читать, например, умеешь?

Синель, поджав губы, отрицательно покачала головой.

– Вот, видишь? Хоть тебе и ведомо много такого, что неведомо мне – этого я вовсе, вовсе не отрицаю, – все дело сводится к тому, что у нас с тобой разные знания. К примеру, тебе хватает ума на ложные клятвы именем Сфинги: ты знаешь, что никаких кар за сей поступок не понесешь, и, кажется, мне тоже следует этому выучиться. Еще вчера поутру я не осмелился бы на подобное, да и сейчас, говоря откровенно, вряд ли осмелюсь.

– Я не соврала!

Шелк, уложив трость Крови поперек коленей, окинул долгим взглядом резную голову львицы.

– Ну, как же не соврала, когда именно что соврала? Вот, например, утверждаешь, будто я не сумею доказать истинность своих слов. В каком-то смысле это чистая правда. Действительно, я не смог бы доказать своих обвинений в суде общего права, будь ты девицей из состоятельного, высокопоставленного семейства. Разумеется, ты к таковым не относишься, но ведь и я не намерен доводить дело до судебного разбирательства. Однако изобличить тебя перед Орхидеей или Кровью мне вполне по силам. Особенно если добавить, что ты мне во всем призналась – а ты ведь, по сути, уже признала вину, сколько бы ни отнекивалась. Полагаю, Орхидея велит тому, лысому – кажется, он тоже живет здесь – избить тебя и прогнать за порог. Что сделает Кровь, даже гадать не стану. Может, и ничего.

Малиновокудрая девушка на кровати съежилась, втянула голову в плечи и отвела взгляд.

– Кроме того, я мог бы, если потребуется, убедить в своей правоте и городскую стражу. Задача отнюдь не из сложных, поскольку твоя судьба никого не заботит… и, скорее всего, никогда никого не заботила, что и привело тебя сюда, в этот дом.

– Здесь платят прилично, вот что меня сюда привело, – буркнула девушка.

– А с этим, считай, уже покончено. Прежних заработков тебе больше не видать. Тот плешивый здоровяк – по имени мне его так и не представили – полагаю, вышибет тебе пару зубов, а Мускус, буде Кровь даст ему волю… Нет, тут я даже от догадок, знаешь ли, предпочту воздержаться. Впрочем, мне он несимпатичен, и, возможно, я слишком к нему пристрастен. Уверен, ты с ним знакома гораздо лучше.

Девушка на кровати негромко, едва уловимо всхлипнула.

– Похоже, ты не из плакс?

Синель отрицательно мотнула головой.

– А вот я, каюсь, слезлив, – с улыбкой пожав плечами, признался Шелк. – Еще один из моих прискорбно многочисленных изъянов. Едва не плачу с тех самых пор, как переступил порог вашего заведения. Даже боль в лодыжке не помогает. Прошу прощения…

Спустив книзу черный чулок, он снял одолженную Журавлем повязку. На ощупь повязка оказалась довольно теплой, однако Шелк хлестнул ею об пол и лишь после этого приладил на место.

– Ну как? Рассказать тебе, что случилось, или расскажешь сама?

– Я тебе ничего рассказывать не собираюсь.

– О-о… Вот насчет этого ты, надеюсь, со временем передумаешь. Вскоре мне будет необходимо узнать от тебя очень и очень многое.

Прервавшись, дабы собраться с мыслями, Шелк поднял взгляд к потолку.

– Что ж, ладно. Сему злополучному дому не дает покоя некий демон, а точнее сказать, демоница. Так мы, по крайней мере до времени, и будем ее называть, хотя я с уверенностью мог бы назвать ее и по имени. Насколько я понимаю, в разное время она вселялась примерно в полдюжины человек. Кстати, все ли они проживают здесь или в их числе есть и гости? О вселениях демоницы в гостей, если таковые имели место, мне не сообщили.

– Нет, гостей не затронуло. Только девушек.

– Понятно. А сама Орхидея одержимости подвергалась? Об этом она не упоминала.

Синель вновь мотнула головой.

– А Дриадель? Дриадель числилась среди жертв демоницы?

Ответа не последовало.

– А Дриадель? – настойчиво переспросил Шелк.

Входная дверь распахнулась, и в комнату заглянул Журавль.

– Вот ты где! Мне сказали, что ты еще здесь, но… Как поживает лодыжка?

– Побаливает изрядно, – посетовал Шелк. – Поначалу одолженная тобой повязка помогала прекрасно, однако…

Журавль, присев на корточки, пощупал повязку.

– Горячая. Все в порядке. Ходишь чересчур много, вот в чем беда! Я кому велел ногу беречь, а?

– Я и берегу, – сухо откликнулся Шелк. – Стараюсь беречь, насколько это возможно.

– Значит, старайся усерднее! Впрочем, об этом разыгравшаяся боль напоминать должна. А с экзорцизмом как? Движется дело?

– Еще не начинал. Сейчас мне предстоит исповедовать Синель: это намного важнее.

Синель, бросив взгляд на Журавля, покачала головой.

– Ей об этом пока неизвестно, но тем не менее исповедь пора начинать, – объявил Шелк.

– Понятно. Что ж, в таком случае оставляю вас наедине. Не смею мешать.

С этим невысокий лекарь удалился, не забыв затворить за собою дверь.

– Ты спрашивал о Дриадели, – негромко проговорила Синель. – Нет, чтоб демоница вселялась в нее, я не слышала.

– Постой. Давай-ка не станем менять предмет разговора так быстро, – возразил Шелк. – Скажи, будь любезна, отчего доктор проявляет к тебе этакий интерес?

– Не проявляет он!..

Шелк саркастически хмыкнул:

– Ну, брось, брось. Его интерес к тебе очевиден. Думаешь, я поверил, что он явился сюда ради расспросов о моей ноге? Нет, искал он тебя. О том, что я здесь, ему не мог сообщить никто, кроме Орхидеи, а я всего пару минут как ушел от нее, причем напоследок она изъявила желание побыть одна. Ладно. Надеюсь, интерес Журавля дружеский… друзья тебе очень, очень нужны.

– Журавль – наш доктор, только и всего.

– Нет, – возразил Шелк. – Действительно, он – ваш доктор, но это отнюдь не все. Когда мы с Орхидеей, услышав вопль, вышли во двор, ты единственная – единственная из собравшихся! – оказалась одета полностью, что сразу же бросалось в глаза.

– Я ж на люди шла!

– Именно, именно. Шла на люди и посему потрудилась одеться как подобает – к немалому моему облегчению и удовольствию… смейся, смейся, если угодно. Конечно, начал я не с вопроса, отчего ты одета. Для начала я задался вопросом, отчего раздеты другие. Ответ оказался вполне безобиден и ясен как день: накануне все они легли спать только под утро. Мало этого, им предстоял осмотр Журавля, а тот в любом случае потребовал бы раздеться, а если так, зачем одеваться, пока он не уйдет? Прибыли мы с Журавлем вместе, всего парой минут раньше, однако ты успела привести себя в благопристойный вид, оттого я тебя и заметил и попросил принести что-нибудь, дабы прикрыть тело несчастной Дриадели. Вывод вполне очевиден: тебя уже осмотрели, а если так, стало быть, наверняка осмотрели первой. Возможно, Журавль начал обход с дальнего конца коридора? Нет, твоя комната – всего лишь на полпути к старому мантейону в задней части дома. Как же вышло, что первой стала именно ты?

– Не знаю, – ответила Синель. – Я вообще не знала, что первая. Ждала его, он пришел, а осмотр, если все в порядке, занимает от силы пару секунд.

– Он тебе ржавь продает?

Синель удивленно, не слишком уверенно рассмеялась.

– Похоже, на сей раз я ошибся… логика подвела. Однако ржавь у Журавля имеется: сегодня утром он упоминал, что мог бы дать мне немного для улучшения самочувствия. При этом и Орхидея, и один мой знающий тебя друг говорили, что ты ею отнюдь не гнушаешься, а лгать им резону нет. Вдобавок слова их подтверждаются твоим поведением в момент столкновения с Дриаделью.

Казалось, Синель собирается заговорить, и Шелк сделал паузу. В крохотной, душной комнатке надолго воцарилось безмолвие.

Наконец девушка обреченно вздохнула:

– Ладно, патера, расскажу все как есть, начистоту, вот слово-лилия… только поверишь ли ты?

– Если ты скажешь правду? Да, разумеется.

– Хорошо, слушай. Ржавью Журавль не торгует. Вообще. А начнет торговать, Кровь из него ливер вынет. Кому надо, у Орхидеи положено брать. Но кое-кто из девчонок, случается, покупает на стороне. И я сама тоже, изредка, только не говори никому.

– Не стану, – заверил ее Шелк.

– Однако ты в точку попал: ржавь у Журавля есть, и иногда он, вот как сегодня, меня угощает. Мы с ним в друзьях, понимаешь, о чем я? Я оказала ему пару-другую любезностей и денег не взяла, а он за это осматривает меня первой и порой что-нибудь дарит по мелочи.

– Благодарю тебя, – сказал Шелк. – Особенно за обращение «патера»: поверь, я это отметил и оценил по достоинству. Ну а теперь не желаешь ли ты поведать мне о Дриадели?

Синель упрямо мотнула головой.

– Хорошо, будь по-твоему. Ты сказала, что на Дриадель демоница не покушалась, и соврала: на самом деле Дриадель пребывала в ее власти как раз перед смертью! – Ненадолго задумавшись, Шелк решил, что сейчас самое время слегка погрешить против истины во имя благого дела. – Неужели ты всерьез полагаешь, будто я, помазанный авгур, мог, видя ее тело, этого не понять? Стоило Журавлю уйти, ты нюхнула полученной от него ржави, оделась и вышла из комнаты на галерею, которую называла мостками, вон той, другой дверью.

Тут Шелк сделал паузу в ожидании возражений, но таковых не последовало.

– Уж не знаю, где ты прятала кинжал, но в прошлом году мы обнаружили, что одна из учениц нашей палестры носит клинок за ремешком на бедре. Как бы там ни было, спускаясь вниз той самой дощатой лестницей, ты нос к носу столкнулась с Дриаделью – то есть с вселившейся в Дриадель демоницей. Если б не понюшка ржави, полученной от Журавля, ты, вероятнее всего, завопила бы и пустилась бежать, однако ржавь, лишая людей страха, будит в них склонность к насилию. Кстати заметить, именно так – столкнувшись с девушкой, хватившей ржави, – я накануне вечером повредил лодыжку. Должно быть, облик Дриадели, невзирая на ржавь, привел тебя в ужас. Осознав, что перед тобой демоница, ты не додумалась ни до чего иного, кроме убийства, выхватила кинжал и ударила ее – всего раз, вонзив клинок под ребро снизу вверх.

– Она сказала, что я прекрасна, – прошептала Синель. – Руку ко мне протянула, чтоб по щеке погладить… и была это не Дриадель. Дриадель я могла бы ножом пырнуть, но не за это же! Назад попятилась, а она за мной, тут я ее и ударила. Ударила демоницу… гляжу, а на ступенях Дриадель лежит, мертвая…

– Да, понимаю, – кивнув, подтвердил Шелк.

– А что кинжал мой, ты догадался, да? Я-то в горячке не подумала… а после уж было поздно.

– То есть насчет рисунка, означающего твое имя? Да, догадался. Я и об имени Дриадели размышлял с тех самых пор, как впервые его услышал. Сейчас нам в такие подробности вдаваться незачем, но все же. А кинжал тебе подарил Журавль, верно? Ты пару минут назад говорила, что он порой дарит тебе кое-что по мелочам. Должно быть, этот кинжал и есть одна из них.

– По-твоему, он таким подарком думал меня в беду втравить, – догадалась Синель. – Нет, ошибаешься. Вообще все путаешь.

– Тогда откуда же у тебя кинжал?

– У одной из других девчонок похожий есть. И не только у нее, у многих наших… слушай, тебе это вправду интересно?

– Вправду, – твердо заверил ее Шелк.

– Стало быть, как-то вечером пошла она прогуляться. Может, с дружком где-нибудь встретиться да поужинать сговорилась, только пара уличных олухов к ней привязались, думали юбку задрать. Но она, как сама рассказала, кинжал выхватила, порезала обоих и сделала ноги. Только в крови перепачкалась. Послушала я и тоже решила себе завести, на такой же случай, но сама в них не разбираюсь, потому и спросила у Журавля, где раздобыть стоящий, чтоб без обмана. Журавль таких мест тоже не знал, но обещал выспросить у Мускуса – Мускус, мол, в ножах и тому подобном разбирается досконально. А он мне оттуда в следующий раз принес вот этот. Специально для меня заказал… если не сам кинжал, то картинку на рукояти.

– Понятно.

– Знаешь, патера, я ведь до этого синели не видела никогда. Даже не знала, каков он, мой цветок, пока он прошлой весной не принес мне букет для комнаты. С тех пор и люблю его, с тех пор и волосы крашу вот в такой цвет. Он сказал, иногда синель называют огоньком на кошачьем хвосте. Мы над этим еще посмеялись… потому, когда я попросила, он и подарил мне этот кинжал. Парни зазнобам часто такие штуковины дарят – вроде как в знак доверия: дескать, подвоха от них не ждут.

– Постой. «Он» – это доктор Журавль?

– Нет, кое-кто помоложе, только не выпытывай кто, если зла мне не хочешь. Проболтаюсь, худо мне будет, – пояснила Синель и, поджав губы, ненадолго умолкла. – Вот влипла, а? Ну да, сдашь ты меня, еще хуже будет, так? Но если промолчу, может, он меня выручит по возможности…

– Тогда не стану настаивать на дальнейших подробностях, – успокоил ее Шелк. – И Орхидее с Кровью ничего не скажу – разве что ради спасения еще кого-либо. Конечно, если за дело возьмется стража, придется сообщить обо всем их следователю, но, полагаю, оставить твой поступок безнаказанным – несправедливость далеко не столь страшная, как выдача на расправу Крови. Что ж, в силу сего обстоятельства от наказания я тебя, так уж и быть, избавлю… ну, почти, если исполнишь, о чем попрошу. Поминальная служба по Дриадели состоится завтра поутру, в одиннадцать часов, в моем мантейоне на Солнечной улице. Орхидея собирается потребовать, чтоб ее посетили вы все, и многие из вас, несомненно, придут. Среди пришедших мне очень хотелось бы видеть тебя, понимаешь?

– Ага, – закивала Синель. – Конечно, патера. Не сомневайся.

– Еще мне хотелось бы, чтоб во время службы ты помолилась и о Дриадели, и об Орхидее, и, разумеется, о себе самой. Согласна ли ты и на это?

– Помолилась… а кому? Иераксу? Ладно, патера, только скажи, что нужно говорить.

Шелк машинально стиснул в ладонях трость Крови, попробовал ее на изгиб.

– Действительно, Иеракс – божество смерти, кальд всех усопших, а значит, являет собою весьма уместный объект поклонения во время любой поминальной службы. Однако завтра день Сциллы, и посему жертву негоже приносить ему одному.

– Ага… только единственная молитва, которую я знаю, это… как ее… малая литания, вот. Пойдет?

Окончательно приняв решение, Шелк отложил трость и подался вперед, к Синели.

– Кроме этого, я хотел бы, чтоб ты помолилась еще одному из богов – богу весьма могущественному, возможно, способному помочь и тебе, и Орхидее, и несчастной Дриадели. Зовется он Иносущим. Известно ли тебе о нем хоть что-нибудь?

Синель отрицательно покачала головой:

– Я, кроме Паса с Эхидной, и по именам-то их никого не помню… ну, если не считать названия дней и месяцев.

– Тогда завтра ты должна открыть ему сердце, – велел Шелк, – и молиться, как не молилась никогда в жизни. Возблагодари его за доброту ко мне, расскажи, как отчаянно тебе… да и всем нам, живущим в этом квартале, нужна его помощь. Если молитва твоя будет искренней, чистосердечной, слова неважны: говори от себя, и этого будет довольно.

– Иносущий… ладно, запомню.

– Ну а теперь я тебя исповедую. Очищу от вины в гибели Дриадели и прочих свершенных тобою греховных делах. Преклони колени… да, вот здесь. На меня смотреть не обязательно.

Половину заброшенного мантейона занимало нечто вроде небольшого театра.

– Старое Окно все еще там, – объяснила Синель, указывая в глубину помещения. – Вроде задника, только занавесом постоянно закрыто. Занавесов у нас, кажется, пять или шесть, а туда, к Окну, мы уходим вытереться да припудриться. Шлангов там уйма – и на полу, и с потолка свисают.

Озадаченный, Шелк не сразу сообразил, что под «шлангами» имеются в виду священные кабели.

– Понимаю, – откликнулся он, – однако описанное тобою небезопасно. Надеюсь, никто из вас не пострадал?

– Как-то одна дуреха, свалившись со сцены, сломала руку, но только из-за того, что здорово перебрала.

– Должно быть, силы Паса воистину оставили это место… чему я вовсе не удивлен. Что ж, хорошо, – вздохнул Шелк, опустив на сиденья сумку и складной триптих. – Спасибо тебе, Синель. Если хочешь, ступай по делам, хотя я предпочел бы, чтоб ты осталась и приняла участие в экзорцизме.

– Если хочешь, патера, останусь, только сбегаю, поесть чего-нибудь ухвачу, ладно?

– Разумеется.

Проводив Синель взглядом, Шелк затворил за ней двери во внутренний двор. Упоминание о еде заставило вспомнить не только о сыре, припасенном на обед для себя, однако скормленном птице, но и о жареных помидорах. Несомненно, Синель побежала в кондитерскую напротив…

Твердо решив отвлечься от дум о съестном, Шелк пожал плечами и раскрыл сумку.

А впрочем, в доме ведь, кажется, имеется кухня. Если Кровь еще не обедал, по завершении экзорцизма он вполне может пригласить к обеду и Шелка… Давно ли он, сидя под смоковницей в саду, созерцал майтеру Розу, поглощавшую свежие булочки? Не один час тому назад, это точно, однако сам он небось не поделился с ней завтраком, а значит, наказан поделом.

– Не стану есть, – пробормотал он себе под нос, вынимая из сумки стеклянные лампады и небольшую скляницу с маслом. – Не стану тешить брюхо, пока кто-нибудь не пригласит к трапезе: тогда и только тогда освобожусь я от сего обета. О Могучая Сфинга, госпожа невзгод и лишений, услышь меня ныне!

Возможно, Орхидея пожелает вновь побеседовать с ним о приготовлениях к завтрашней службе, а судя по ее виду (весьма вероятно, обманчивому, как и множество внешнего), ест она часто и сытно и без труда может позволить себе каприз наподобие миски винограда либо блюда пончиков с персиковой начинкой…

– Мукор, ты здесь? – спросил он в полный голос, больше затем, чтоб заглушить мысли о пище. – Слышишь меня?

Ответа не последовало.

– Я, видишь ли, знаю: это твои проделки. Накануне ты сказала, что последуешь за мной, и утром я узнал твои черты в лице отца Ломелозии. Не ты ли, кстати, пила ее кровь? Ну а совсем недавно я снова узнал твое лицо в лице несчастной Дриадели.

Сделав паузу, Шелк вновь не услышал ни шепота на ухо, ни звука, кроме собственного голоса, отразившегося эхом от голых крылокаменных стен.

– Скажи же хоть что-нибудь!

Заброшенный мантейон исполнился зловещего, тягостного безмолвия.

– А девушка, завизжавшая в этом доме, как раз когда я остановил рядом пневмоглиссер? Не слишком ли для случайного совпадения? Нет, демоница явилась сюда вместе со мной, и эта демоница – ты, Мукор. Не понимаю, как тебе удается проделывать подобные штуки, но знаю: проделываешь их ты.

Стеклянные лампады для переноски пришлось обернуть тряпьем. Разворачивая первую, Шелк мельком, на долю секунды, увидел перед собою лицо Мукор, жуткий оскал мертвой головы, но может, сие ему лишь померещилось. Взяв в обе руки по лампаде, он прохромал к сцене, чтобы взглянуть поближе на громадный размалеванный холст – вероятно, его Синель и имела в виду под занавесом – позади.

Изображение на холсте издевательски, грубо пародировало знаменитый образ Паса на троне, созданный некогда кистью великой Смолевки. Согласно сему изображению, вдобавок к двум головам Пас обладал двумя напряженными удами, каковые и нянчил в ладонях. Преклоняющиеся перед ним люди самозабвенно предавались всем до единого извращениям, о каких Шелк только слышал, и еще полудюжине совершенно для него новых. На оригинальном образе оба служащих Пасу талоса, могучие махины необычайно прекрасного масляно-желтого цвета, завершали творение круговорота, сажая за Пасовым троном священное древо, именуемое золотым дождем. Здесь талосы щеголяли боевыми таранами весьма непристойного вида, священное древо, отягощенное гроздьями золотистых цветов, заменял титанический фаллос, а поверх всей этой сцены похотливо скалились, пускали слюну громадные туманные лики Паса Бесплотного.

Бережно водрузив лампады на край сцены, Шелк вынул из-под рубашки азот Гиацинт. Больше всего ему хотелось бы располосовать ненавистное изображение на узкие ленточки, но таким образом он наверняка окончательно уничтожит все, что осталось от занавешенного холстиной Окна…

Нажав на демона, Шелк хирургически точным ударом рассек холст поверху, справа налево. Омерзительная картина с глухим грохотом рухнула вниз, окутав сцену клубами взвившейся в воздух пыли.

Как только Шелк установил перед темным, безжизненным ликом Окна триптих, в зал вошел Кровь. Теперь подле сего заброшенного Окна снова пылали молитвенные лампады. Яркие язычки пламени вздымались над синим стеклом, прямые, словно клинки мечей, а четыре кадильницы по углам сцены испускали тонкие струйки бледного благовонного дыма.

– Ты зачем это сделал? – загремел Кровь.

Шелк безмятежно поднял на него взгляд.

– Что именно?

– Декорацию испортил зачем? – пояснил Кровь, одолевая трехступенчатую боковую лесенку, ведущую из зала на сцену. – Такая знаешь во сколько обходится?

– Не знаю, – отвечал Шелк. – Не знаю и знать не хочу. Ты собираешься нажить на моем мантейоне тринадцать тысяч карточек. Если угодно, удели из них малую толику на восстановление испорченного… но я бы не советовал.

Кровь в гневе поддел носком ботинка груду холста.

– Из прежних никто ничего подобного не вытворял!

– Однако и их обряды не возымели эффекта, а мой подействует… во что я имею все основания верить.

Сдвинув триптих чуть в сторону и убедившись, что стоит он точно посередине лампад, Шелк повернулся к Крови.

– Вам докучают демоны, точнее, по крайней мере одна демоница. Не стану пока вдаваться в объяснения, кто она такова, но знаешь ли ты, каким образом место либо человек – любой человек – подпадает под власть демонов?

– Пфе! Я в них не верю, патера! Не верю, как и в богов твоих!

– Серьезно? – Наклонившись, Шелк поднял одолженную Кровью трость. – Да, вчера утром ты говорил что-то подобное, однако перед твоей виллой имеется превосходное изваяние Сциллы, я видел.

– Оно уже стояло там, когда я приобрел усадьбу. Но если б и нет, я бы поставил во дворе что-нибудь этакое, признаю, признаю. В конце концов, я – верный сын Вирона, патера, и не стесняюсь этого – наоборот, пускай все видят!..

Нагнувшись, Кровь оглядел триптих.

– А где же Пас?

Шелк указал на среднюю доску складня.

– Вот этот смерч? Я всю жизнь думал, что Пас – такой старикан с двумя головами.

– По сути дела, любое изображение божества есть ложь, – пояснил Шелк. – Возможно, ложь допустимая, возможно, даже благоговейная, но тем не менее ложь. Фикция. Всевеликий Пас может явить себя хоть в облике твоего старца, хоть в виде буйного смерча, древнейшего из его образов, и ни одно изображение не окажется ближе к истине, правдивей любого другого… разве что более уместным.

Кровь выпрямился во весь рост:

– Так. Ты вроде о демонах рассказать собирался?

– Да, но не стану – по крайней мере, сейчас. Во-первых, это потребует времени, а во-вторых, ты мне в любом случае не поверишь. Однако ты уберег меня от весьма, весьма нежеланной прогулки. Созови сюда, в этот театр, всех живых людей в доме. Понадобятся все до единого. И ты сам, и Мускус, если он уже успел вернуться, и Журавль, и Орхидея, и Синель, и тот, лысый, и все ваши девушки, и прочие, кто здесь только найдется. К тому времени, как ты соберешь их, я как раз успею закончить приготовления.

Кровь утер носовым платком взмокший от пота лоб.

– Еще чего! С каких это пор я у тебя, патера, на побегушках?

– Тогда я, пожалуй, расскажу тебе кое-что о демонах, – решил Шелк, выпустив на волю фантазию, вмиг воспарившую ввысь. – Демоны здесь, рядом, и одна из девушек по их милости уже погибла. Однажды отведав крови, демоны обретают к ней вкус. Еще к сему можно добавить, что их поступками вполне, вполне могут руководить простые созвучия, игра слов, которую мы с тобой сочли бы лишь забавным каламбуром. Не удивлюсь, если им придет в голову, что, раз уж обычная кровь столь вкусна, кровь Крови должна оказаться много вкуснее. Полагаю, тебе отнюдь не лишне об этом помнить.

Снедаемые любопытством, девицы – по двое, по трое, под предводительством Мускуса с мускулистым лысым здоровяком (как выяснилось, его звали Окунем) – собрались в зал более-менее охотно. Вскоре к ним присоединились Голец с Молинией из мантейона Шелка, изрядно напуганные, а посему крайне обрадовавшиеся, увидев его. Затем места в последнем ряду заняли Журавль и мрачная, очевидно, вволю выплакавшаяся Орхидея. Дождавшись явления Крови и Окуня с Мускусом, Шелк звучно откашлялся.

– Позвольте мне для начала обрисовать…

Его слова утонули в трескотне девиц.

– А ну цыц! – поднявшись на ноги, рявкнула Орхидея. – Заткнуться всем, щели срамные!

– Позвольте мне для начала обрисовать, – повторил Шелк, – что здесь произошло и чего нам необходимо добиться. От начала времен наш круговорот пребывает под защитой и покровительством Всевеликого Паса, Отца Богов: без этого он попросту не мог бы существовать.

Сделав паузу, Шелк обвел пристальным взглядом лица двадцати с лишним девушек. Надо же… Ни дать ни взять – палестра, класс майтеры Мяты!

– Круговорот наш сотворен рабами Всевеликого Паса согласно его замыслу и его указаниям. Таким образом проложены были русла всех наших рек и выкопано глубокое озеро Лимна. Таким образом посажены были древнейшие из деревьев и выстроены мантейоны, благодаря каковым всем нам известно о нем. В одном из тех мантейонов вы сейчас и находитесь. Когда же круговорот был сотворен, Пас благословил его.

Вновь сделав паузу, Шелк мысленно сосчитал до трех (сколь часто он пользовался этой уловкой на амбионе!) и еще раз оглядел лица слушателей в поисках хоть какого-нибудь, хоть малейшего сходства с безумной девчонкой.

– Пусть даже вы склонны не согласиться со сказанным мною, сейчас все это, ради успеха обряда, необходимо принять за истину. Есть ли среди вас те, кто не может согласиться с моими словами хотя бы на время? Если да, будьте добры, встаньте.

С этими словами Шелк строго взглянул на Кровь, но Кровь даже не подумал вставать.

– Что ж, хорошо, – продолжал Шелк. – Теперь поймите, пожалуйста, вот что. Благословение и покровительство Паса распространяется не просто на весь круговорот как единое целое. Снизошло оно и на каждую из отдельных его частей, и большинству оных сопутствует поныне. Однако время от времени Пас – отнюдь не без веских причин! – лишает покровительства ту или иную часть сотворенного по его воле круговорота. Часть эта может оказаться чем угодно – деревом, полем, зверем, человеком и даже целым городом. В нашем случае это, вне всяких сомнений, здание – то самое, в котором мы ныне собрались, с некоторых пор ставшее частью вашего дома, отчего он весь целиком и лишился Пасова покровительства.

Пока все это укладывалось в головах слушателей, Шелк снова оглядел их лица – одно за другим, одно за другим. Все девушки относительно юны, две-три разительно, необычайно красивы, многие, если не большинство, более чем симпатичны, но на Мукор ни в коей степени не похожа ни одна…

– Что сие значит, спросите вы? Означает ли это, что дерево тут же зачахнет, а город погибнет в огне? Нет, вовсе нет. Допустим, у одной из вас имеется кошка на редкость вздорного нрава – вечно кусается, царапается, и, наконец, хозяйка, в гневе вышвырнув ее на улицу, захлопывает за нею дверь. Разумеется, эта кошка, некогда принадлежавшая ей, не погибнет сию же минуту, но если на нее нападет стая псов, защитить ее будет некому, а любой прохожий сможет безнаказанно пришибить ее камнем либо забрать себе. Точно так же выходит и с теми из нас, кто лишается благословения Паса. Сколь мне известно, некоторым среди вас довелось претерпеть одержимость, и спустя пару минут я попрошу одну из них описать пережитое.

Невысокая смуглая девушка у края первого ряда осклабилась, и хотя лицо ее от этого почти нисколько не изменилось, Шелку показалось, будто под девичьей кожей явственно виден череп. Слегка опомнившись, он осознал, что резной набалдашник одолженной Кровью трости с головой львицы в его руках скользок от пота, а испарина, крупными каплями выступившая на лбу, вот-вот потечет в глаза, и поспешил утереть лоб рукавом риз.

– Вот этот предмет за моей спиной был некогда Священным Окном… и вряд ли кто-либо из присутствующих настолько невежественен, что не знает об этом. Когда-то через Окно сие говорил с людским родом сам Владыка Пас, не говоря уж о прочих богах: как всем вам известно, они также говорят с нами при помощи Окон, сооруженных Всевеликим Пасом в равной мере для них и для нас. Разумеется, есть у них и другие способы, позволяющие говорить с нами, и способов этих не перечесть… гадания авгуров – лишь один из них, однако это отнюдь не умаляет значения Окон, главного средства общения богов с людьми. Следовательно, стоит ли удивляться тому, что Пас лишил сей дом своего покровительства, после того как мы оставили его Окно в небрежении, в неисправности? Подчеркиваю: мы, поскольку не снимаю вины и с себя самого. В разгуле демонов виновны все мы, все жители Вирона без исключения! Готовясь к обряду экзорцизма, я сделал все, что сумел, дабы привести в порядок ваше Окно. Очистил и затянул контакты, срастил и соединил заново разорванные кабели, провел кое-какие другие, более сложные ремонтные работы… но у меня, как видите, ничего не вышло. В вашем Окне по-прежнему нет ни проблеска света, ни искорки жизни. Оно закрыто для Паса, и нам остается только надеяться, что он, удовольствовавшись не деянием, но искренностью стремлений исправить упущенное, вновь благословит этот дом, согласно нашим общим мольбам.

С полдюжины девушек начертали в воздухе символ сложения.

Одобрительно кивнув им, Шелк устремил взгляд в лицо невысокой смуглянки.

– Ну а сейчас я обращусь непосредственно к демонице, таящейся среди нас, ибо знаю: она здесь и слышит меня. Слушай же, демоница: великий бог, именуемый Иносущим, отдал тебя в мою власть. У тебя, как нам обоим известно, также имеется окно. Окно твое я способен закрыть и запереть, когда пожелаю. Оставь же дом сей навсегда, не то я сделаю это сегодня же! – провозгласил он, с силой ударив о сцену тростью, одолженной Кровью. – Тебе говорю: изыди!

Девицы вздрогнули, ахнули хором, глумливая ухмылка смуглянки исчезла, как не бывало. Казалось, ее терзал жар, но жар этот на глазах унялся, схлынул, унося с собой и горячечный бред.

– Что ж, пока сказанного мною довольно. Орхидея, недавно я спрашивал Синель, не вселялась ли демоница в тебя, и Синель ответила: нет. Так ли это?

Орхидея кивнула.

– Будь добра, встань и ответь вслух, громко, чтобы все слышали.

Орхидея, поднявшись с места, смущенно откашлялась:

– Нет, патера, в меня демоница не вселялась ни разу… и век бы мне, скажу откровенно, такого счастья не знать.

Несколько из девиц захихикали.

– Не бойся, впредь ни с кем из вас ничего подобного не случится. Полагаю, в этом я смело могу ручаться. Однако тебе, вне всяких сомнений, известно, с кем это уже произошло. Назови их.

– Фиалка и Крассула.

Шелк взмахнул тростью.

– Фиалка и Крассула, встаньте, будьте добры.

Обе нехотя поднялись на ноги. Фиалка оказалась одной из самых высоких, кареглазой брюнеткой с гладкими, глянцевито блестящими волосами, а Крассула – худой, простоватой, скромной до неприметности.

– Однако это не все, – объявил Шелк. – Насколько мне известно, среди вас есть по крайней мере еще одна жертва демоницы. Если ты испытала на себе одержимость, сделай одолжение, встань, хоть Орхидея и не называла твоего имени.

Кровь в заднем ряду с усмешкой пихнул Мускуса локтем, а тот, не прекращая чистки ногтей кончиком длинного ножа, улыбнулся ему в ответ. Девушки зашептались, таращась одна на другую, а невысокая смуглянка медленно поднялась с места.

– Благодарю, дочь моя, – продолжил Шелк. – Да, это ты и есть. Теперь демоница тебя оставила?

– Думаю, да.

– Вот и мне тоже так думается. Как тебя зовут, дочь моя?

– Мак, патера… только мне до сих пор малость не по себе.

– Понятно. Видишь ли, Мак, чуть ранее Орхидея в разговоре со мной обмолвилась о тебе, поскольку… – Тут Шелк едва не сказал, что причиной тому полагает полную внешнюю противоположность Синели, но в последний момент прикусил язык. – Поскольку ты весьма привлекательна с виду. Возможно, сие как-то связано с одержимостью, хотя этого я, разумеется, точно знать не могу. Скажи, Мак, когда ты пребывала во власти демоницы?

– Только что.

– Будь добра, громче. По-моему, тебя не всем слышно.

Мак повысила голос:

– Только что… до тех пор, пока ты, патера, не сказал: изыди.

– А что ты, Мак, чувствовала в это время?

Невысокая смуглая девушка задрожала.

– Нет, если тебе чересчур страшно, не говори. Хочешь, садись на место.

– Знаешь, я… будто бы умерла. Стало плевать на все… и я вроде здесь, однако где-то далеко-далеко. Вижу вокруг все то же самое, а означает оно совсем не то, что раньше… не объяснить что. И люди стали пустыми изнутри, будто одежда, которую никто не носит. Все до единого, кроме тебя.

– А я, – подала голос Фиалка, – перед тем лучшие заколки в прическу воткнула и вдруг взяла да положила одну на умывальник. Сама не хотела, а положила, а слив ее – раз! – и вроде как проглотил. И ведь хорошая заколка была, вправду хорошая, с бирюзой… а меня только смех разобрал!

– Ну а ты, Крассула, что скажешь? – кивнув Фиалке, спросил Шелк.

– А мне захотелось летать, и я полетела. Встала в постели, спрыгнула и вроде как полетела по комнате. Он меня – хлесть по уху, а мне плевать!

– Это не минувшей ли ночью? Вчера под утро демоница вселилась в одну из вас. Выходит, ее жертвой стала ты, Крассула?

Худенькая девушка молча кивнула.

– И визжала, стало быть, ты? Я в то время проезжал мимо, по Ламповой, и слышал визг.

– Нет, визжала не я… Дриадель. Демоница вернулась, и я начала швыряться во всех чем попало. А с полетом – то было в первый раз, еще в прошлом месяце.

Шелк, снова кивнув, устремил задумчивый взгляд к потолку.

– Благодарю, Крассула. И Мак с Фиалкой, конечно же, тоже благодарю от всего сердца. До сего дня мне еще ни разу не представлялось случая побеседовать с теми, кто побывал во власти демона, и ваши свидетельства могут оказаться крайне полезными.

Мукор убралась восвояси: по крайней мере, ее черт в чьем-либо лице Шелк больше не видел. При встрече на Солнечной улице Кровь говорил о людях, человеческих существах, способных вселяться в других людей… Интересно, не закрадывалось ли ему в голову подозрений, что демоница, повадившаяся докучать этому дому, – его собственная дочь?

Поразмыслив, Шелк счел за лучшее не давать Крови времени на раздумья о дочери.

– Ну а сейчас мы споем песнь, которую будем петь, продолжая обряд. Прошу всех встать и взяться за руки. Кровь, ты, и Мускус, и остальные должны петь тоже. Пройдите вперед, возьмите за руки стоящих рядом.

Слов «Хвалы Всем Богам» большинство собравшихся, конечно, не знало, однако Шелк разучил с ними припев и три первых куплета и в итоге добился вполне похвального исполнения – тем более что Мускус, обычно столь скупой на слова, подкрепил его на удивление недурным тенором.

– Прекрасно! Репетиция окончена, и сейчас мы приступим к обряду. Начнем снаружи. Вот этот горшочек краски и кисть загодя благословлены и освящены, – пояснил Шелк, продемонстрировав всем то и другое. – Прежде всего выберем среди вас, живущих в сем доме, пятерых. Этим пятерым под пение прочих предстоит восстановить изображение пустотелого креста над дверьми с Музыкальной улицы. Лучше всего, если среди них окажутся три девушки, испытавшие на себе власть демоницы. После этого мы трижды торжественно обойдем дом по кругу, а затем вновь соберемся здесь и завершим изгнание.

Снаружи, под изумленными взглядами уличных пострелят, таращившихся, тыкавших пальцами в сторону кучки до сих пор в большинстве своем полураздетых девиц, Шелк выбрал еще двух дополнительных их представительниц, остановив выбор на самых легких из тех, что относились к происходящему серьезнее остальных. Признаться, под открытым небом, посреди Музыкальной, «Хвала Всем Богам» звучала жидковато, однако пара дюжин сторонних зевак почтительно обнажили головы. Посерьезневшие, Кровь с Гольцом торжественно, по очереди, подняли каждую из пятерых избранниц на плечи, и вскоре практически стершийся пустотелый крест, гаммадион за гаммадионом, обрел изначальную яркость. После того как крест подчеркнули итоговой линией, Шелк сжег кисть и остаток краски в самой большой из кадильниц.

– А жертвы ты приносить разве не собираешься? – удивилась Орхидея. – Те, прежние, приносили.

– Я именно это и сделал, – объяснил Шелк. – В жертву не обязательно приносить живых тварей. То, что свершилось на твоих глазах, именуется бескровным жертвоприношением. Буде обряд экзорцизма потребуется повторить, мы принесем в дар богам животное и обведем священное начертание его кровью. Понимаешь ли ты, в чем суть жертвоприношения и чего ради мы все это делаем? Я полагаю, что зло вошло в твой дом именно этой дверью, с Музыкальной улицы, ибо только она ведет в оскверненный мантейон извне.

Орхидея неуверенно кивнула.

– Прекрасно, – с улыбкой подытожил Шелк. – Верша вторую часть обряда, мы трижды торжественно, колонной, обойдем по кругу весь дом. Я, возглавляя ход, буду читать Хресмологическое Писание. Тебе лучше всего идти следом за мной, а четверо мужчин пусть займут места так, чтоб поддерживать порядок.

Откашлявшись, он возвысил голос и обратился разом ко всем:

– Шагать в ногу, подобно колонне штурмовиков, необходимости нет! Нужно всего лишь не нарушать процессии, не растягиваться и внимательно слушать, что я буду читать.

Вынув из кармана очки, он протер рукавом стекла и водрузил их на нос. Одна из девиц нервно захихикала.

Засмеялась бы точно так же и Гиацинт, увидев его с этими крохотными, вечно слегка испачканными линзами поверх глаз? Безусловно, да: ведь во время их встречи она смеялась даже над куда менее забавными вещами…

Тут Шелку впервые пришло на ум, что в ее смехе будто бы слышалось искреннее веселье. Действительно, в то время у него на сердце тоже сделалось весело, пусть и без видимых причин.

Прочищая горло, он освежил в памяти собственные чувства.

Нет. Определенно, веселье – не то слово… не то. Счастье – вот это будет вернее.

Счастье…

Попробовав вообразить, как его мать угощает Гиацинт мутным зеленоватым лаймадом, которым они каждый год утоляли жажду в самую жаркую пору, Шелк потерпел полное фиаско.

– «Во-первых и в-главных, демон глумится над собой более всего, когда он начинает, насколько это в его силах, как бы нарывать, вспучиваться раковой опухолью на теле круговорота, поскольку негодовать на что-либо в круговороте означает отрываться от полубожественной его природы, каковой крепко держится природа всякой другой части. Глумится он такоже, когда отвращается от человека достойного или еще кидается во вражду с намерением причинить ему зло, как бывает с душой разгневанных».

Тут Шелк рискнул оглянуться назад. Орхидея следовала за ним, молитвенно сложив перед собою ладони, девицы тоже старательно блюли порядок, однако некоторые, кажется, слышали его с трудом. Ничего не попишешь, пришлось снова возвысить голос:

– «В-третьих, демон глумится над самим собою, когда сдается наслаждению или боли. В-четвертых, когда, актерствуя, делает или говорит что-нибудь притворно и лживо. В-пятых, когда отправит безо всякой цели какое-либо деяние или устремление, действуя произвольно или бессвязно, между тем как…»

Едва процессия завершила половину третьего, последнего круга, над головами идущих со звоном разбилось окно, осыпав замыкавшего неровную колонну Журавля дождем осколков стекла.

– Это всего-навсего бегущая прочь демоница, – заверил доктор жмущихся к нему девиц. – Крик поднимать ни к чему.

Орхидея, остановившись как вкопанная, подняла голову, устремила взгляд в сторону выбитого окна.

– Там же одна из моих комнат!

Словно в ответ ей, из окна повелительно, гулко, но мелодично загремел женский голос, голос невиданной силы:

– Пусть ваш авгур взойдет ко мне!

XII

Угощение Чистика

Лика прекраснее этого Шелк не видел еще никогда. Казалось, он парит за стеклом в селларии Орхидеи, чуть выше намека на шею и плечи, а улыбка на губах его обладательницы выглядела одновременно невинной, манящей и чувственной, причем, слившиеся воедино, эти три выражения становились новым, четвертым – неведомым и непознаваемым, влекущим и ужасающим.

– Я наблюдала… ждала тебя… Шелк? Шелк. Какое чудесное имя! Я всю жизнь, всю жизнь люблю шелк, Шелк. Иди же сюда. Сядь. Ты ведь хромаешь, я видела. Придвинь кресло к стеклу. Ты починил неисправное Окно. Пусть не совсем, не до конца, но починил, а ведь оно теперь, как ты, Шелк, и сказал, – часть этого дома.

Шелк, опустившись на колени, склонил перед нею голову.

– Будь добр, сядь. Я хочу видеть твое лицо. Быть может, ты не питаешь ко мне почтения? Нет? Тогда сделай милость, выполни мою просьбу.

– Слушаюсь, о Великая Богиня, – ответил Шелк и поднялся на ноги.

Кто она? Наверняка не Эхидна: слишком красива и сердцем, кажется, слишком добра. У Сциллы восемь, либо десять, либо дюжина рук, однако руки в стекле не видны. Может, Сфинга? В конце концов, сегодня как раз сфингица, ее день…

– Сядь, Шелк. Вижу: вон, позади тебя, есть небольшое кресло. Как мило, что ты привел в порядок наш терминал!

Глаз такого оттенка, как у нее, Шелк не видел еще никогда. Необычайно глубокая, насыщенная, их синева казалась почти черной, хотя в действительности они вовсе не были ни черными, ни даже темными, а тяжесть прикрывавших их век наводила на мысли о слепоте.

– Я бы явилась тебе уже тогда, но не смогла. Видела тебя превосходно и слышала тоже, а вот явиться… увы. Очевидно, потоку лучей не хватает энергии. Он и сейчас не включается. Какая досада! Быть может, ты сумеешь исправить и это?

Лишившийся дара речи, Шелк молча кивнул.

– Благодарю тебя. Не сомневаюсь, ты постараешься. Полагаю, чиня тот терминал, ты исправил этот, только как же он пылен! – Смех богини прозвучал словно перезвон далеких колоколов – колоколов, отлитых из металла, что драгоценнее всякого золота. – Ну, не забавно ли? Разбить окно я смогла. Взяв нужную ноту и держа ее, пока стекло не треснуло. Поскольку слышала, как ты что-то читаешь снаружи. На первый мой зов ты не откликнулся… видимо, не расслышал?

Больше всего на свете Шелку хотелось пуститься в бегство, но вместо этого он лишь покачал головой.

– Да, о Великая Богиня, так и есть. Не расслышал и ужасно о том сожалею.

– А вот протереть это стекло я не могу. Протри стекло за меня, Шелк, и я прощу тебя.

– Если ты, о Великая Богиня, не… Мой носовой платок перепачкан в крови. Возможно, в этом…

– Ничего страшного, если, конечно, кровь высохла. Будь добр, выполни мою просьбу. Ты ведь не против?

Шелк извлек из кармана носовой платок, испятнанный кровью Дриадели. С каждым шагом к стеклу ему все сильнее казалось, что сейчас он вспыхнет огнем либо рассеется в воздухе, словно дым.

– Однажды мне довелось видеть, как он погубил около тысячи… около тысячи человек, большей частью мужчин. Дело было внизу, на площади, а я все видела со своего балкона. Их принудили встать на колени лицом к нему, и некоторые остались коленопреклоненными даже после смерти.

Скольжение ветхого, испачканного в крови платка вверх-вниз по прекрасному лику богини казалось верхом кощунства, однако стоило стереть пыль, черты ее словно бы сделались куда реальнее его собственных. Нет, это не Мольпа: лик Мольпы прикрыт прядями волос. Не Мольпа и не…

– Как бы хотелось мне лишиться чувств! Однако он наблюдал за мною со своего балкона, много выше, с флагом над этой штукой… над такой невысокой стеной. Я тогда гостила в доме его друга и видела столькое… Впрочем, меня это более не волнует. Приносил ли ты мне жертву сегодня или, может, вчера? К примеру, этакого крупного, пухлого белого кролика либо белую птицу?

Тут-то, услышав о предпочитаемых ею жертвах, Шелк и понял, кто перед ним.

– Нет, о Киприда, – ответил он, – каюсь, не приносил, но искуплю сей грех, как только смогу.

Смех богини вновь поверг его в трепет.

– Не стоит. Либо пусть жертву принесут те девицы. От тебя мне нужно иное служение. Но ты хромаешь. Теперь-то уж, будь так добр, сядь. Хотя бы ради меня. Кресло там, за твоей спиной.

С великим трудом подбиравший слова в присутствии богини, Шелк обнаружил, что, глядя в ее лицо, извлекать их из памяти гораздо, гораздо трудней. Кивнув, он невольно сглотнул. Что там слова – припомнить бы хоть ее атрибуты!

– Да, о Великая Богиня Киприда… Прошлой ночью я… повредил лодыжку.

– Выпрыгнув из окна Гиацинт, – улыбнувшись самую чуточку шире, продолжила за него Киприда. – Ни дать ни взять черный кролик громадной величины! А прыгать вовсе не стоило. Знаешь что, Шелк? Ги ведь не сделала бы тебе ничего дурного. Не то что этим большущим мечом – пальцем тебя бы не тронула. Ты пришелся ей по сердцу, Шелк. Я пребывала в ней, мне ли не знать?

Шелк кое-как перевел дух.

– Но ведь без этого я утратил бы… анипотенцию лицезреть тебя, о Нежная Киприда.

– А, все это из-за того, что Эхидна позволяет тебе видеть нас в Священных Окнах! Будто ребенку…

– Да, о Нежная Киприда, позволяет… В бесконечной своей доброте.

– А я, получается, первая, Шелк? До меня ты богов не видел?

– Не совсем так, о Нежная Киприда. Не совсем так. Надеялся узреть… быть может, в преклонные годы, как патера Щука. И вдруг вчера, во дворике для игры в мяч… и еще накануне ночью! Войдя без стука в гардеробную той девушки, я увидел там, в стекле, игру красок, очень похожих на Священную Радугу. Конечно, сам я не видел ее никогда, но нам объясняли… мало этого, заставляли заучивать и повторять описания наизусть.

Сделав паузу, Шелк вновь перевел дух.

– Вдобавок мне думалось… все время, с тех самых пор, как я впервые воспользовался стеклом в схоле, думалось, что кто-либо из богов вполне может воспользоваться стеклом тоже. Можно я сообщу обо всем этом в схолу?

Киприда помолчала, задумчиво морща лоб.

– Пожалуй, нет… Нет. Нет, Шелк. Об увиденном не рассказывай никому.

Шелк, не вставая с кресла, изобразил поклон.

– Да, накануне ночью я являлась туда, но вовсе не ради тебя. Всего-навсего оттого, что порой прихожу к Гиацинт поиграть. Сейчас она очень похожа на меня в былые годы, но это ненадолго. Ей уже двадцать три… а тебе, Шелк? Сколько тебе лет?

– Двадцать три, о Нежная Киприда.

– Вот видишь? Мне удалось возбудить твои чувства, я знаю. Столько лет воздержания! – вздохнула Киприда, едва уловимо покачав головой. – Столько лет воздержания, и вот ты видишь богиню. Меня. Неужто оно того стоило?

– Да, о Любящая Киприда.

Богиня вновь залилась восторженным, радостным смехом.

– Да? Почему же?

Вопрос надолго повис в безмолвии жаркой, раскаленной солнцем селларии: сколько Шелк ни подстегивал мысли, разум отказывался пробуждаться наотрез.

– Мы ведь… Мы ведь во многом подобны животным, Киприда, – с запинкой заговорил он, наконец-то рискнув нарушить молчание. – Питаемся, растем, производим потомство и умираем. Самое скромное приобщение к высшему существованию стоит любых жертв.

На этом он умолк, дожидаясь ответа, однако богиня не ответила ни слова.

– На самом деле то, чего требует от нас Эхидна, – не такая уж великая жертва, даже для мужчин. Я лично всю жизнь считал это пустяком, мелким знаком внимания, демонстрирующим ей – да и всем вам – серьезность наших намерений. Зато мы избавлены от тысячи тысяч ссор и унижений, а не имея собственных детей, считаем своими их всех.

Улыбка на прелестном лице богини померкла, сменившись выражением скорби. Сердце Шелка тревожно сжалось, ухнуло куда-то вниз.

– Что ж, Шелк, больше ты меня не услышишь. А если услышишь, то уж точно не скоро. Впрочем, нет: в скором времени жди меня снова. За мною охотятся…

Безупречный лик богини померк, исчез из виду в хороводе разноцветных пятнышек. Поднявшись на ноги, Шелк обнаружил, что жутко замерз в пропотевшей насквозь рубашке и ризах, хотя в комнате царит жуткий зной, и безучастно уставился на выбитое окно. Окно оказалось тем самым, распахнутым им во время разговора с Орхидеей. Очевидно, к сему его подтолкнули боги – сама Киприда, однако Орхидея вновь затворила окно, едва он ушел… а ведь ему следовало бы это предвидеть.

Дрожи, охватившей все тело, сопутствовало ощущение, будто он пробуждается от сна.

Казалось, опустевший дом заполнен жутким безмолвием доверху. От кого же он слышал, что тише всего в тех домах, где нечисто, за миг до того, как тишину нарушат призрачные шаги? Разумеется, все до единого ждут снаружи, на Ламповой улице, где он оставил их… Ждут его возвращения, а он ничего, ничего не сможет им объяснить!

С этими мыслями Шелк представил себе обитательниц дома, безмолвно, неровной вереницей стоящих внизу, под окном, глядя друг на дружку, а то и попросту вдаль. Многое ли им удалось услышать? Вполне вероятно, ни слова.

Как ни подмывало его запрыгать, заорать, швырнуть в окно или в потемневшее стекло безвкусным кубком с так и не тронутым Орхидеей бренди, Шелк преклонил колени, начертал в воздухе знак сложения и вновь поднялся, навалившись всей тяжестью на одолженную Кровью трость.

Снаружи к Шелку немедля подступил Кровь, требуя ответа, кто призвал его наверх, но Шелк лишь отрицательно покачал головой.

– Так-таки и не скажешь?

– Ты ведь не веришь ни в богов, ни в демонов. Чего ради рассказывать тебе о том, над чем ты разве что посмеешься?

– Это был вовсе не демон! – воскликнула девушка с волосами, высветленными до того же соломенно-желтого оттенка, что и волосы Шелка.

– Обо всем, что ты могла слышать, надлежит молчать, – оборвал ее Шелк. – Тебе и слышать-то ничего не следовало.

– Мускусу с Окунем было велено разыскать всех девиц в заведении и собрать их на эту твою церемонию, – буркнул Кровь. – Если они кого-то проморгали, мне нужно об этом знать. Орхидея, ты своих девочек помнишь. Глянь-ка, все здесь или как?

Лицо Орхидеи застыло, подобно каменной маске.

– Все, кроме Дриадели, – кивнула она.

Мускус воззрился на Шелка, словно желая его прикончить. Встретившись с ним взглядом, Шелк отвернулся, возвысил голос и заговорил, обращаясь разом ко всем:

– Мы так и не завершили третьего круга, однако без этого не обойтись. Будьте добры, вернитесь по местам. И ты, – добавил он, стукнув пальцем по плечу Крови, – займи прежнее место в процессии.

Писание во время его отсутствия, заложив пальцем место, где он был вынужден прерваться, берегла Орхидея. Открыв увесистый том на нужной странице, Шелк двинулся дальше и вновь принялся читать вслух, по слову на шаг, как того требовал ритуал:

– «Человек сам творит себе условия, необходимые для движения вперед, борясь с животными страстями и уступая оным, и ни природа, ни опыт духовный, ни опыт материальный для сего не нужны. Источник своих страданий – он сам, и только он сам, однако воздействие этих страданий всякий раз весьма и весьма существенно, вот о чем надлежит неукоснительно помнить!»

Однако все эти слова не значили ничего: смысл их полностью затмевал сверхъестественно прекрасный лик Киприды. Казалось, она нисколько, ни в чем не похожа на Иносущего, и тем не менее Шелк чувствовал, что оба они едины, что Иносущий, говоривший с ним бессчетным множеством голосов, ныне попросту заговорил еще одним, новым. Да, сколько бы раз с того бесконечного мига во дворике для игры в мяч Шелк ни напоминал себе о предупреждении Иносущего – помощи, дескать, не жди, сомнений не оставалось: помощь ему ниспослана и будет ниспослана вновь. Руки его задрожали, голос сорвался, дал петуха, точно мальчишеский.

– «…обладает всего лишь мирскими амбициями и стремлениями!»

Что ж, вот и двери оставленного в небрежении мантейона с пустотелым крестом Паса, ярко, насвежо выведенного над притолокой черной, еще не успевшей просохнуть краской. Звучно захлопнув Писание, Шелк распахнул створки, ввел процессию внутрь и, заметно прихрамывая, поднялся на сцену, некогда – алтарную часть мантейона.

– Будьте любезны, сядьте. Не важно, кто с кем: надолго я вас не задержу. Обряд почти завершен.

Опершись на трость Крови, Шелк подождал, пока все не рассядутся.

– Сейчас я обращусь к демонице. Вижу, замыкавший процессию – Окунь, если не ошибаюсь, – закрыл за собой двери. Для данной части обряда их необходимо открыть.

Из памяти вмиг, словно волею одного из богов, всплыло имя худенькой девушки.

– Крассула, ты сидишь ближе всех. Не будешь ли ты любезна распахнуть двери пошире? Благодарю тебя. Поскольку ты – одна из испытавших на себе власть демоницы, пожалуй, финальную стадию экзорцизма уместно начать с тебя. Скажи, память у тебя хорошая?

Крассула истово замотала головой.

– Ладно. Кто на память не жалуется?

– Я, патера, – поднявшись с места, объявила Синель. – Я на память не жалуюсь, и в горле у меня с ночи еще ни капельки не было.

Шелк в неуверенности сдвинул брови.

– Пожалуйста, можно мне?

Поразмыслив, Шелк неторопливо кивнул. Ясное дело, поступок ее похвален… вот только справится ли? Будем надеяться, да.

– Запоминай формулу, которую потребуется изречь каждому в свою очередь: «Изыди во имя всех сих богов и более не возвращайся». Запомнила? Повтори-ка для верности.

– Изыди во имя всех сих богов и более не возвращайся.

– Прекрасно. Надеюсь, тебя слышали все. Закончив, я укажу на тебя. Тогда ты громко произнесешь собственное имя, а затем повторишь формулу: «Изыди во имя всех сих богов и более не возвращайся». Затем я укажу на следующую из собравшихся, на девушку рядом с тобой, и ей также потребуется, произнеся свое имя, повторить формулу, только что услышанную от тебя… и так далее. Всем ли вам все понятно?

Говоря, Шелк вновь, в который уж раз, обвел взглядом лица слушателей. Нет, Мукор и след простыл.

– Прекрасно, – подытожил Шелк, заставив себя как можно шире расправить плечи и выпрямить спину. – Буде в сих стенах пребывает кто-либо, явившийся не во имя богов, тебе говорю я: изыди! Именем Всевеликого Паса, Могучей Сфинги, Сциллы-Испепелительницы…

Звучащие под сводами мантейона имена казались обычными словами – пустыми, тщетными, словно дуновения жаркого ветра, то и дело докучавшего городу с самой весны, настолько, что имя Эхидны застряло у Шелка в горле.

– Именем Иносущего и Нежной Киприды, я, Шелк, велю! Изыди во имя всех сих богов и более не возвращайся!

С этими словами он указал на малиновокудрую девушку, и та во весь голос произнесла:

– Синель! Изыди во имя всех сих богов и более не возвращайся!

– Волчеягодник! Изыди во имя всех сих богов и более не возвращайся!

После девушек то же самое звучно, отчетливо произнесла Орхидея. Голос Крови, едва очередь дошла до него, и вовсе загремел, словно гром: следовало полагать, актерскими наклонностями природа его отнюдь не обделила. Тенор Мускуса, наоборот, прозвучал еле слышно, и в этот миг у Шелка создалось отчетливое впечатление, будто он не гонит прочь – призывает демонов.

Ожидавший своего часа на верхней из трех ступеней, Шелк указал на Окуня. Произнося собственное имя, Окунь запнулся, зато формулу пророкотал без запинки, и Шелк торопливо, невзирая на боль, поспешил вниз.

– Журавль, – заговорил доктор Журавль, чья очередь оказалась последней. – Изыди во имя всех сих богов и более не возвращайся. Ну а теперь…

Шелк, громко захлопнув двери, ведущие на Музыкальную, запер их на засов.

– Ну а теперь, – продолжил Журавль, – мне тоже пора вас покинуть: я уже опоздал. Лодыжку береги, не скачи жеребцом!

– Всего хорошего, – откликнулся Шелк. – Спасибо за лечение и за то, что подвез сюда, избавив от лишней ходьбы. Все могут идти, – добавил он в полный голос. – Обряд изгнания демона завершен.

Под гнетом внезапно навалившейся усталости он опустился на вторую из трех ступеней и размотал повязку. Девушки зашумели, заговорили все разом. Хлестнув повязкой о тускло-красные плиты пола, Шелк вспомнил науку Журавля и что было сил швырнул повязку в ближайшую стену.

Оживленно болтающие девушки гурьбой повалили на двор, и вскоре вокруг сделалось тихо. Решивший, что остался один, Шелк поднял взгляд. Прямо перед ним, как всегда молча, уперев руки в бока, стоял Мускус.

– Да, сын мой? В чем дело?

– Ты когда-нибудь видел, как сокол бьет насмерть кролика?

– Нет. Увы, все детство, за вычетом одного года, я провел здесь, в городе. Ты хочешь о чем-то поговорить со мной?

Мускус отрицательно покачал головой:

– Я просто хочу показать тебе, как сокол бьет кролика.

– Что ж, хорошо, – ответил Шелк. – Я весь внимание.

Однако Мускус не отреагировал на его согласие ни словом, ни даже жестом. Подождав с полминуты, а может, чуть больше, Шелк поднялся и крепко стиснул в ладони трость Крови.

Казалось, длинный нож возник в руке Мускуса из ниоткуда, словно призванный кивком Всевеликого Паса. Удар – и грудь Шелка взорвалась болью. Пошатнувшись, Шелк выронил трость, зацепил каблуком ступеньку за спиной и рухнул навзничь.

К тому времени, как ему удалось подняться, Мускус исчез, а в руке Шелка каким-то образом оказался азот Гиацинт, хотя Шелк совершенно не помнил, чтоб извлекал его из-под рубашки. В изумлении уставившись на оружие, Шелк выронил азот, под дробный стук рукояти о камень пола схватился за грудь и распахнул ризы.

Нет, на рубашке не обнаружилось ни крови, ни даже прорехи. Задрав подол, Шелк робко ощупал место удара. Воспалившийся, побагровевший, ушиб отозвался на прикосновение изрядной болью и капелькой темно-алой крови, выступившей из-под кожи в самой его середине.

Оправив рубашку, Шелк подобрал с пола азот, чтоб осмотреть рукоять, погладил кончиком пальца венчавший ее граненый самоцвет. Да, так и есть. Никаких чудес. Нанося удар, Мускус попросту до незаметности быстрым движением повернул нож острием к себе, а рукоятью – очевидно, заостренной либо резко изогнутой на конце – ударил его в самую середину груди.

А сам он, патера Шелк, верный слуга Иносущего, готов был убить Мускуса в уверенности, что Мускус желает ему смерти. Надо же… а ведь раньше он даже не подозревал в себе подобной готовности к человекоубийству! Придется впредь следить за собой, сдерживать нрав, особенно если Мускус поблизости.

Поймав луч света из божьих врат в потолке, камень, прежде казавшийся Шелку бесцветным, сверкнул водянистой зеленью… и по какой-то туманной причине напомнил ее глаза. Едва Шелк коснулся самоцвета губами, голову переполнили мысли о невозможном.

Дабы поберечь сломанную лодыжку, он подождал, пока Молиния не закончит омывать и обряжать тело, и отправился в собственный мантейон на повозке с Гольцом.

Итак, прежде всего потребуется гроб. Гроб и лед. Лед нынче очень, очень дорог, однако как, приняв от Орхидеи целую сотню карточек, отказать ее дочери во льде? Тужебницы… Ну, этих найти несложно, причем задешево. С другой стороны…

Повозка Гольца, дернувшись, остановилась, и Шелк с удивлением воззрился на выцветший, украшенный множеством дождевых потеков фасад собственного мантейона.

– С ней как быть, патера? – осведомился Голец. – На алтарь уложить до времени?

Шелк кивнул: именно так поступали с телами усопших всегда.

– Позволь, помогу сойти, патера. Насчет положенной мне платы…

Фиск, разумеется, уже закрылся и в сциллицу не откроется…

– Подойди ко мне завтра, после жертвоприношения, – решил Шелк. – Хотя нет, загляни лучше в мольпицу. В мольпицу, не раньше.

Для крупного, солидного покупателя торговцы-ледовщики вполне могли обналичить чек Орхидеи, но слишком полагаться на это не стоило.

Вышедший из мантейона Чистик помахал рукой и придержал открытую дверь. Его появление вмиг выдернуло Шелка из пучины подсчетов.

– Прошу прощения, мне пришлось задержаться, – объяснил он. – Внезапная смерть…

Грубоватое, устрашающее лицо Чистика приняло выражение, очевидно означавшее озабоченность, а может быть, и сочувствие.

– Смерть друга, патера?

– Нет, – ответил Шелк. – Я ее даже не знал.

Чистик, заулыбавшись, помог Гольцу внести облаченное в погребальные пелены тело Дриадели внутрь, где ждал своего часа на дрогах простенький, но крепкий, добротно сколоченный гроб.

Навстречу им из густой тени поднялась майтера Мрамор. Серебристый блеск ее лица показался Шелку едва ли не призрачным.

– Это я распорядилась, патера. Присланный тобой человек сказал, что нам потребуется и то и другое. Если не подходят, их можно вернуть.

– Гроб завтра закажем другой, много лучше.

Покопавшись в карманах, Шелк не без труда отыскал чек, полученный от Орхидеи.

– Вот. Возьми, будь добра. Выписан на предъявителя. Закажи лед – полвоза льда – и поинтересуйся, не согласятся ли ледовщики его обналичить. Еще позаботься о цветах… и о могиле, если час не слишком поздний.

Изумление майтеры Мрамор при виде чека выразилось лишь в едва заметном, однако резком, неловком движении головы.

– Да, ты права, – кивнул Шелк в ответ на ее вопросительный взгляд. – Что и говорить, сумма немалая. С утра отправлюсь за жертвами – белой нетелью, если удастся ее раздобыть, и кроликом… вернее, несколькими кроликами для Киприды. И за черным агнцем с черным же петухом, обещанными накануне ночью Тартару. Но лед нужен уже сегодня, как можно скорее, и если ты, майтера, возьмешь заботы о нем на себя, я буду безмерно тебе благодарен.

– Для Киприды?.. Ладно, патера, я постараюсь.

С этим майтера Мрамор поспешила к дверям. Частые, торопливые, ее шаги прозвучали словно мягкая дробь барабанчика с жильной струной. Шелк, покачав головой, огляделся в поисках Гольца, но Голец, никем не замеченный, успел уйти.

– Если в Вироне еще имеется лед, она его отыщет, можешь не сомневаться, – заверил его Чистик. – Ты у нее учился, патера?

– Нет, и теперь жалею, что боги не послали мне в наставницы ни ее, ни майтеру Мяту. Вот только я совсем забыл попросить ее подыскать и тужениц… Ладно, туженицы потерпят до завтра. Что скажешь, Чистик? Поговорим здесь или ты предпочтешь отправиться ко мне, в обитель?

– Ты как насчет подкрепиться, патера? Может, поужинаешь со мной, а за ужином расскажешь, что ночью случилось?

– Боюсь, мне нечем будет расплатиться за трапезу.

– Я тебя пригласил, патера, и не позволил бы тебе заплатить при всем желании. Послушай-ка, вот чего скажу… – Чистик понизил голос до шепота. – Я в это дело замешан не меньше тебя. Кто тебе помогал? Я помогал, а значит, имею полное право знать, что да как: спрос-то с меня такой же.

– Само собой, само собой, – согласился Шелк, устало опускаясь на скамью возле дрог. – Будь добр, сядь. Стоя лодыжка болит уж очень. Сядь, и я расскажу тебе все что хочешь. Положа руку на сердце, мне даже нужно кому-нибудь рассказать, с кем-нибудь обсудить все это и многое другое. Все, что случилось сегодня. И мысль насчет ужина, по-моему, замечательна: ты мне становишься симпатичен, а голоден я ужасно, вот только ходить подолгу с такой ногой… словом, ценю твое великодушие, но, видимо, ужин придется отложить до лучших времен.

– Так нам совсем ни к чему до самой Орильи топать, патера. Тут совсем рядом, дальше по улице, есть замечательное заведение. Жаркого нежней и сочней, чем у них подают, ты в жизни на зуб не кидал, – заверил его Чистик, обнажив в улыбке прямоугольнички пожелтевших зубов, с виду вполне способных перекусить человеческое запястье. – Вот, скажем, угощу я голодного – вправду голодного авгура фартовым ужином, по-нашему, по-шпански: выбирай, что душа пожелает. Это ж считается за благое деяние, так?

– Думаю, да. Однако тут еще стоит подумать: вдруг авгур этого не заслужил.

– Ага. Учту.

Подойдя к гробу, Чистик откинул с лица усопшей погребальные пелены.

– Кто это?

– Дриадель, дочь Орхидеи. Прекрасная работа… но ты ее наверняка знал.

– Дочь?!

Отойдя от тела Дриадели, Чистик подхватил Шелка под локоть.

– Идем-ка, патера, идем. Будем время тянуть, придется ужинать в общем зале.

Орлицу Мускус заметил, еще не сойдя с пневмоглиссера. Устроившаяся на вершине расщепленной молнией сосны, могучая птица казалась черной фигуркой на фоне светлеющих небесных земель.

Смотрела она на кормовой стол, это Мускус знал точно. Кормовой стол в полулиге от себя орлица видела куда лучше, чем он – пальцы собственных рук. Проголодалась, должно быть, жутко: ведь, прежде чем учиться охоте, орлу, как и всякой охотничьей птице, нужно выучиться летать. Очевидно, бить ягнят ей в голову пока не пришло, но вполне могло прийти завтра – этого-то Мускус и боялся сейчас сильнее всего на свете.

Вмиг помрачневший, он обогнул виллу кругом. Сплошь облепленный мухами, ломоть мяса пролежал на кормовом столе весь день и почти засох. Лягнув стол, чтоб разогнать мух, Мускус вооружился вабилом и извлек из сумки мешочек дробленого маиса.

Раскрученное на шнуре длиною в пять кубитов, вабило запело, засвистело над головой.

– Хо, орля! Хо, орля!

На миг ему показалось, будто издали донесся негромкий звон бубенчиков на ее шее, но Мускус понимал: нет, это невозможно. Разбросав маис под самой стеной, он вернулся к кормовому столу, снова взмахнул вабилом и замер в ожидании. Час поздний… возможно, слишком поздний. Вскоре стемнеет, а в темноте орлица уж точно никуда не полетит.

– Хо! Хо, орля!

Насколько он мог судить, орлица вдали, на расщепленной сосне, не шевельнула даже перышком, однако в коротко стриженную траву у стены спорхнул, принялся клевать маис упитанный бурый лесной ткач.

Бросив вабило, Мускус присел, стиснул в обеих ладонях рукоять иглострела, оперся левым локтем о колено. Далековато для верного выстрела и света мало…

Лесной ткач рухнул наземь, вспорхнул, врезался лбом в стену, снова упал. Прежде чем подбитая птица успела взлететь во второй раз, Мускус схватил добычу и вернулся к кормовому столу. Здесь он распустил петлю на шнуре вабила, бросил красную с белым приманку под ноги, крепко затянул петлю на правой лапе лесного ткача и раскрутил его над собой, обдав все вокруг мельчайшими, почти незримыми брызгами крови.

– Ха, орля!

Орлица распростерла крылья во всю ширину. На миг Мускусу, не сводившему глаз с орлицы, в то время как полумертвый лесной ткач все быстрее, быстрее описывал над лужайкой круги по десять кубитов шириной, почудилось, будто его власть над добычей не имеет границ.

Сам ощутивший себя огромной могучей птицей, в эту минуту Мускус был счастлив – счастлив как никогда.

Усаживаясь, Чистик выбрал кресло, обращенное к двери.

– Сам видел, патера, что там, на стене, намалевано. Наверное, прав ты, мелюзга из палестры балуется, но я бы на твоем месте поговорил с ними, что ли. Плохо кончиться может.

– Я не в ответе за любого мальчишку, раздобывшего где-нибудь кусок мела, – возразил Шелк.

Харчевня, куда привел его Чистик, казалась изрядно далекой, хотя находилась практически в виду его мантейона. Опустившись в глубокое кресло, заботливо предложенное хозяином, он оглядел беленные известью крылокаменные стены. Доставшийся им с Чистиком кабинет оказался теснее его спаленки на втором этаже обители авгура и не сделался просторнее даже после того, как подавальщик вынес за дверь два лишних кресла.

– Стены толстые, прочные, – заверил его Чистик, отвечая на невысказанный вопрос, – и дверь тоже. Здесь ведь раньше, в старые времена, Аламбрера была. Ты что будешь?

Шелк скользнул взглядом по аспидной доске, исписанной аккуратным, убористым почерком.

– Пожалуй, вот это… мясо на ребрышках.

Стоившее восемнадцать долей карточки, мясо на ребрышках оказалось самым дешевым из предлагаемых блюд, но если даже ребрышко в порции всего одно, этот ужин обещал стать самой сытной из трапез Шелка за всю минувшую неделю.

– Как ты через стену перелез? – спросил Чистик, дождавшись ухода хозяина. – Без трудностей?

И Шелк, слово за слово, рассказал ему обо всем, начиная с рассеченной острогранным стальным шипом веревки из конского волоса и заканчивая поездкой обратно, в город, на заднем сиденье пневмоглиссера Крови. К тому времени, как подавальщик принес им заказанное, Чистик хохотал во весь голос, но как только дело дошло до разговора с Кровью, вмиг посерьезнел.

– Ты случаем обо мне как-нибудь невзначай не обмолвился разок-другой?

Шелк с наслаждением разжевал и проглотил кусок сочного мяса.

– Нет, не обмолвился, однако крайне, до глупости неосторожно пытался поговорить с тобой посредством стекла в будуаре Гиацинт, о чем уже поминал.

Чистик задумчиво поскреб щетинистый подбородок.

– Об этом Кровь, может, и не узнает. Смотрители со временем забывают, что видели да слышали.

– Но может и узнать, – возразил Шелк, – а стало быть, тебе нелишне держаться настороже.

– Скорей уж не мне, а тебе, патера. Он же захочет вызнать, о чем ты собирался со мной говорить, а разговора-то не было, значит, из меня этого не вытянешь. И что ты намерен ему сказать, если прижмет?

– Если уж придется что-либо говорить, скажу чистую правду.

Чистик отложил вилку.

– Что я помогал тебе?

– Что ты беспокоился обо мне. Предупреждал меня насчет опасностей, подстерегающих путников за городом поздними вечерами. И мне хотелось сообщить тебе, что со мной все в порядке.

С этим Шелк вновь принялся за еду, а Чистик надолго задумался над услышанным.

– А что, патера, может быть, и пройдет. Может быть, и пройдет… если он вправду считает тебя за чокнутого.

– То есть за честного человека? Что ж, лучший способ слыть честным – быть честным… во всяком случае, способа еще лучшего я найти не сумел, вот и стараюсь жить честно.

– Притом что всерьез собираешься награбить для него двадцать шесть тысяч карточек?

– Да, если это необходимо для спасения нашего мантейона, а иначе их раздобыть не удастся. Тут уж поневоле придется выбирать из двух зол, совсем как минувшей ночью. Но, разумеется, я постараюсь никому не чинить вреда, а деньги брать только у тех, кто легко переживет их утрату.

– Так Кровь заберет твои деньги, патера, да посмеется над тобой от души.

– Ну, деньги я передам ему не прежде, чем он представит гарантии… однако слушай, я должен рассказать кое о чем еще. Я ведь уже упоминал, что Кровь просил меня очистить от демонов тот желтый дом?

– Заведение Орхидеи? Ага, было дело. Там и жила эта девчонка, Дриадель, только я раньше не знал, что Орхидея ей мать.

– Да, так и есть.

На середине стола имелось масло и мягкий, свежий хлеб. Намазывая себе ломоть, Шелк пожалел, что не сможет забрать с собою, в обитель, всю ковригу.

– Так и есть, и сейчас я расскажу об этом в подробностях. И об этом, и о Дриадели, умершей одержимой.

– Это уж твоя деляна, патера, а не моя, – крякнув от неожиданности, проворчал Чистик.

– Одержимость? Боюсь, ныне такими вещами всерьез не занимается никто. Вероятно, в прежние времена большинство авгуров верило в демонов – тот же патера Щука сему наглядный пример. Однако ныне я вполне могу оказаться единственным живым авгуром, искренне верящим в них, и то сомневаюсь, что моя вера в точности соответствует его воззрениям… его вере в демонов как духов, прокравшихся в наш круговорот без позволения Паса и стремящихся его погубить.

– А что насчет Дриадели? Она вправду дочерью Орхидеи была?

– Да, – подтвердил Шелк. – Я говорил о ней с Орхидеей, и та признала ее родной дочерью. Можно сказать, даже хвастала этим. А ты что о Дриадели можешь сказать? Какой она была при жизни?

– На вид симпатичная… – Запнувшись, Чистик ненадолго умолк. – Знаешь, патера, как-то неудобно с тобой о таких вещах. Она… ну, много чем могла порадовать, потому, как обычно, плевать хотела, что вытворяет и что о ней кто подумает… понимаешь, о чем я? Если б еще умела внушать людям, будто они ей нравятся, озолотилась бы, вот слово-лилия!

– Да, понимаю, – подтвердил Шелк, проглотив прожеванное. – Я отчего спрашиваю: задумался о личностях, свойствах характеров и так далее – не склонны ли люди определенного нрава подпадать под власть демонов чаще других… а Дриадели мне при жизни видеть не довелось. Разговаривали с ее матерью, услышали вопль, поспешили наружу и нашли ее лежащей замертво на ступенях. Заколотую кинжалом. Кое-кто заподозрил, будто она могла заколоться сама, а лицо ее… Тебе приходилось когда-нибудь видеть одержимых?

Чистик отрицательно мотнул головой.

– Вот и я впервые столкнулся с таким только сегодня утром, незадолго до того, как увидел тело Дриадели, – утерев губы салфеткой, продолжил Шелк. – И, видишь ли, умереть-то она умерла, однако ее лицо даже после смерти осталось… словно бы не совсем ее собственным. Помнится, мне оно показалось довольно-таки ужасным, а еще очень, очень знакомым. Глаза, нос, губы… и я, поразмыслив минутку, понял: да ведь она невероятно похожа на Орхидею, с которой мы только что разговаривали! А после спросил прямо, и Орхидея призналась, что Дриадель – ее дочь. Как я и предположил.

– Может, и мне следовало бы сообразить, но нет, даже в голову ничего подобного не приходило, – признался Чистик. – Дриадель ведь вон насколько младше.

Шелк скромно пожал плечами:

– Уверен, ты знаешь о женщинах гораздо больше, чем я. Возможно, я и разглядел так много, поскольку так мало в них смыслю. Понимаешь, не разбираясь в предмете, человек обычно примечает в нем самое основное, если вообще заметит хоть что-нибудь. Однако я вот что хотел сказать: ужасающее в ее лице тоже оказалось знакомым.

– Вот оно как? – Сдвинув брови, Чистик снова наполнил бокал вином. – Выкладывай, слушаю.

– Вся моя нерешительность и многословие – оттого, что я точно знаю: ты в это не поверишь. Однако Дриадель напомнила мне еще одну особу, с которой я также недавно имел разговор, а именно – Мукор, безумную девчонку, живущую у Крови на вилле.

Чистик отложил вилку в сторону, так и не отведав телятины, аппетитно дымящейся на ее зубьях.

– То есть ты, патера, хочешь сказать, ими обеими овладел один и тот же демон?

Шелк покачал головой:

– Этого я не знаю, но должен, обязан предупредить тебя вот о чем. По моему глубокому убеждению, дух Мукор следует за мной по пятам. Еще я обнаружил, что она, подобно демонам, а порой якобы и богам, способна каким-то образом вселяться в других людей. Сегодня утром я, вне всяких сомнений, видел ее черты на лице одного честного труженика. Затем она, овладев Дриаделью, пребывала в ней до самой смерти, а после я узнал ее еще в одной из девушек. Если все это верно, если она действительно способна на такие проделки и преследует меня, ты серьезно рискуешь, всего-навсего сидя со мной за одним столом. Я весьма благодарен тебе за сей воистину отменный ужин, еще более благодарен за вчерашнюю помощь и, мало этого, надеялся перед расставанием задать тебе пару-другую вопросов… однако мой долг перед тобою и без того уже немал. Очевидно, во время нашей беседы в мантейоне я, безмерно усталый, да к тому же зверски проголодавшийся, не подумал, какой опасности подвергаю тебя, но теперь, принимая ее во внимание, должен, обязан предостеречь: оставаясь в моем обществе, ты тоже можешь… подвергнуться одержимости.

Чистик осклабился.

– Но ты же авгур, патера! Разве тебе не по силам заставить ее сделать ноги, если она вздумает сгрябчить меня, пока мы тут сидим?

– Попробовать-то я попробую, но единственной имеющейся угрозой в ее адрес сегодня уже воспользовался, и чем еще пригрозить ей, не знаю. Ты не уходишь?

– Еще чего! Я лучше еще одним маульташеном с чуточкой вот этой подливы брюхо заправлю.

– Благодарю. Надеюсь, ты об этом не пожалеешь. Ты до сих пор не сказал ни слова насчет моих вчерашних довольно сомнительных успехов. Если опасаешься обидеть меня, уверяю: никто другой не сумеет осудить меня суровее, чем я сам.

– Ладно, давай об этом, – согласился Чистик, отхлебнув вина. – Во-первых, я вот что думаю: сумеешь поднять хоть тысчонку, убедись, что Кровь отпишет тебе мантейон, прежде чем выложишь голдяки. Ты тут недавно поминал о гарантиях, но я скажу так: не верь ни в какие гарантии, кроме купчей, подписанной и заверенной парой козырных свидетелей, не имеющих с Кровью никаких дел.

– Уверен, ты совершенно прав. Я сам думал примерно так же.

– Вот-вот. Держись начеку, не верь ему, что б он ни сделал. Захочешь поверить – не верь.

– Я буду весьма осторожен.

Пряный, практически черный соус, поданный к мясу на ребрышках, оказался неописуемо вкусным, и Шелк с наслаждением обмакнул в него еще один ломоть хлеба.

– Кроме того, ты, похоже, нашел свое истинное призвание, – осклабившись, продолжал Чистик. – Наверное, я сам бы на твоем месте сработал не шибко лучше, а может, и до тебя бы не дотянул… а ведь ты в первый раз шел на дело! К десятому я, пожалуй, сам с тобой пойти напрошусь, чтоб только поглядеть на твою работу.

– Надеюсь, до десятого раза не дойдет, – вздохнул Шелк. – Так оно будет к лучшему… для нас обоих.

– Дойдет, можешь не сомневаться. Ты ж подлинный сын Тартара, только сам об этом покуда не знаешь. Ладно, пусть не десятый, пусть третий, четвертый или еще какой, мне все едино хочется посмотреть, чем я сумею помочь козырному деловику вроде тебя. Не хочешь нынче ночью снова к Крови наведаться, свой топорик забрать?

Шелк с сожалением покачал головой.

– Пока лодыжка не срастется, работать на крыше я не смогу, да и работы там осталось куда меньше половины. Помнишь, я рассказывал про иглострел Гиацинт?

– Еще бы, патера! И про азот. Азот – штука славная, сам по себе пару тыщ карточек принесет, а может, и больше. Захочешь продать, могу свести тебя с тем, кто честную, слово-лилия, цену даст.

– Не получится: он ведь не мой. Думаю, Гиацинт решила одолжить его мне на время. Помнишь, я рассказывал, как говорил ей, что оружие взял лишь попользоваться и непременно верну, когда в нем не будет надобности? Знаешь, по-моему, не скажи я так, не послала бы она мне азот с доктором Журавлем… наверняка не послала бы.

На это Чистик не ответил ни словом.

– Разумеется, – в унынии продолжал Шелк, – две тысячи карточек, если мне вправду удастся выручить столько, не такая уж малая доля от требуемых двадцати шести. Грубо говоря, больше пяти процентов, и ты надо мной, конечно, будешь смеяться, но…

– С чего бы, патера? Не стану я над тобой смеяться.

– А зря. Вор, неспособный хладнокровно украсть, имея к тому все возможности!.. Но что делать? Гиацинт ведь поверила мне, а по-моему, обман доверия девушки, не имеющей рядом ни единого друга, не угоден ни одному из богов.

– Если уж одолжила, я б тоже продавать не стал, – заверил его Чистик. – Начать хоть с того, что она там, у Крови в доме живет, а дружбу с кем-нибудь изнутри рвать подчистую не стоит. Есть мысли, отчего этот доктор мог ради нее пойти на этакий риск?

– Возможно, влюблен в нее.

– Ага-ага, может, и так, но я лично ставлю что хочешь: на крючке он у нее, вот только на каком? Потрудись разузнать, не пожалеешь, а как разузнаешь, я тоже послушал бы с интересом. И на азот этот ее поглядеть тоже хотел бы. Покажешь, если завтра вечером к тебе заверну?

Шелк протянул Чистику через стол вынутый из-под рубашки азот.

– Если угодно, смотри хоть сейчас. Прихватил с собой к Орхидее на всякий случай: мало ли, вдруг пригодится.

Чистик, негромко присвистнув, поднял азот, залюбовался игрой света на блестящей рукояти.

– Две восемьсот верных. Может, даже все три. А тот, кто сделал ей такой подарок, надо думать, заплатил за него тысяч пять, если не шесть.

– Кажется, я догадываюсь, кто это может быть, – кивнул Шелк, – хотя понятия не имею, откуда у него взялось столько денег.

Чистик вопросительно поднял брови, однако Шелк отрицательно покачал головой:

– После скажу: не хотелось бы ошибиться.

С этими словами он протянул вперед руку, и Чистик, еще раз, напоследок, крякнув от восхищения, вложил азот в его ладонь.

– И еще одно. Насчет иглострела Гиацинт. Кровь разрядил его, прежде чем вернуть мне. Не знаешь ли ты, где можно купить новые иглы… не предъявляя патента?

– Еще бы не знать, патера! Дело плевое. Он у тебя тоже с собой?

Шелк, вынув из кармана украшенный гравировкой, позолоченный иглострел Гиацинт, передал его Чистику.

– Ага, знаю такие. Самый маленький из тех, что у нас делаются.

Вернув оружие Шелку, Чистик поднялся на ноги.

– Побудешь здесь минутку без меня, хорошо? Надо… ну, сам понимаешь.

– Разумеется, – подтвердил Шелк и вплотную занялся мясом на ребрышках.

Ребрышек подали три, а он, как ни проголодался, до сих пор покончил только с первым и теперь принялся за второе, отнюдь не пренебрегая ни нежными маульташенами, ни щедро сдобренным маслом тыквенным пюре с базиликом, ни сибулетом в уксусе (очевидно, прилагавшимися в этой харчевне к мясу без дополнительной платы).

Одними тревогами да заботами мантейон не спасти. Тут нужен разумный, надежный план, причем вовсе не обязательно план ограблений. Можно ведь, например, заручиться сочувствием какого-нибудь магната, или…

В момент возвращения Чистика Шелк увлеченно обгладывал третье, последнее ребрышко, хотя совершенно не помнил, когда успел расправиться со вторым.

XIII

«Шелка в кальды!»

Вздохнув с облегчением, доктор Журавль затворил и запер дверь инфирмерии на засов. Минувший день выдался крайне хлопотным, и он от всей души радовался возвращению к себе, а еще сильнее – тому, что Крови (также изрядно вымотавшемуся за день) сегодня вечером совсем не до развлечений. При некотором везении ему, Журавлю, в кои-то веки удастся выспаться как следует, без помех… только бы за ночь никого не задрали кошки, а соколы воздержались пробовать остроту когтей на Мускусе и его помощнике, а главное, чтоб ни одна из этих дурех, именуемых в Вироне женщинами, не приняла ранее незамеченной бородавки либо родимого пятнышка за первоначальный симптом неизлечимой болезни!

Шаркая подошвами, Журавль проковылял в спальню, не имевшую выхода в коридор, затворил дверь инфирмерии и тоже запер ее на засов. Потребуется, пускай по стеклу вызывают! Разувшись, он швырнул чулки на вершину кучи грязной одежды в углу. Опять… опять забыл снести все это к прачкам, в другое крыло…

Кстати, не отправил ли он туда и черный чулок, срезанный с ноги того малого, Шелка? Нет. Нет, выбросил.

Босой, Журавль прошлепал к окну и устремил взгляд в сгущавшийся сумрак за прутьями решетки. Погода все лето стояла – прекраснее не придумаешь, радовала сердце сухим, жарким зноем родных земель. Однако вскоре настанет осень, солнце потускнеет, а ветры принесут с собой издали холодные проливные дожди… Согласно календарю, осень уже началась. Дождь, холод, снег, кашель, сопливые носы – все это доктор Журавль ненавидел люто. Еще немного, и столбик термометра целый месяц, если не больше, будет скакать, колебаться от десяти до минус десяти, будто прикованный к точке замерзания цепью… нет, человеческие существа сотворены вовсе, вовсе не для такого климата!

Опустив жалюзи, он, точно следуя взглядом за мыслью, сверился с календарем. Завтра сциллица, рынок – по крайней мере, официально – будет закрыт и практически пуст. Самое время для отправки очередного донесения. В иераксицу торговка отправится восвояси, а крохотных резных образков Сфинги в запасе еще пять штук…

Напомнив себе, что сам он тоже своего рода штурмовик, человек военный, Журавль гордо расправил плечи, вынул из ящика пенал, скляницу черной туши и с полдюжины листов необычайно тонкой бумаги. Писать, как обычно, следовало, не раскрывая собственной личности, на случай, если донесение перехватят.

Не раскрывая собственной личности, но сообщая о значительных успехах, дабы его не отозвали – благо сегодня сложностей с сим не предвидится.

Нет, разумеется, нежелания возвращаться на родину – особенно если удастся вернуться домой до начала дождей – он не испытывал ни малейшего, хотя не раз слышал, будто когда-то в родных краях царила такая же сырость, как здесь… ну, если, конечно, говорить об обычной местной погоде.

Выбрав воронье перо, Журавль аккуратно до скрупулезности заострил его кончик.

«Набирает силу движение за реставрацию Хартии. Сосредоточено оно вокруг некоего Шелка, юного авгура, простолюдина без роду без племени. Ходят слухи, будто он стал объектом чудес, приписываемых Пасу либо Сцилле. Пока что все это не выходит за пределы низов общества. Призыв “Шелка в кальды!” появляется на стенах где угодно, только не на Палатине (последнее представляло собою догадку, однако в верности оной Журавль не сомневался ничуть). В данный момент я, сведя с ним знакомство, постепенно вхожу к нему в доверие. Кроме этого, моими заботами в его распоряжении имеется азот, о чем, буде с ним потребуется покончить, можно донести местным властям».

Хмыкнув, Журавль улыбнулся собственным мыслям. Чистое везение, не более, но как там, на родине, глаза вытаращат!

«Численность городской стражи неуклонно растет. Все подразделения укомплектованы полностью и даже сверх штата. Поговаривают о создании резервной бригады под командованием ветеранов».

Замерев, он почти полминуты вглядывался в написанное (лучше уж сообщить недостаточно, чем слишком много), прежде чем снова, в двадцатый раз, окунуть в скляницу воронье перо.

«Бутон на воле. Дрессировщик утверждает: это необходимо. В ближайшие несколько дней постарается приманить назад. За отлетом, по донесениям сторонних лиц, наблюдали Лемур и Лори…»

Уже не впервые воспользовавшиеся поводом выбраться из подземелий на свет. Вне всяких сомнений, полузатопленными подземными сооружениями Аюнтамьенто пользуется весьма и весьма широко, хотя их штаб-квартира находится вовсе не там.

Либо там, однако ее до сих пор никому не удалось отыскать, хотя поиски стоили жизни множеству человек. Помимо виронской армии, спящей до времени под землей, в туннелях имелись и бодрствующие солдаты, не говоря уж о полудюжине талосов.

При мысли о награде рани Журавль покачал головой, улыбнулся, повернулся к стеклу и громко хлопнул в ладоши:

– Смотритель!

За стеклом появился парящий в воздухе лик.

– Пароль: «кирказон». Чем сегодня порадуешь?

В стекле возникла щекастая, складчатая физиономия Крови.

– Советнику Лемуру следует это выслушать.

Лицо Крови исчезло, уступив место обманчиво-дружелюбной мине на лице Потто.

– Излагай, я ему передам.

– Я предпочел бы…

При виде упрямства Крови Журавль снисходительно заулыбался.

– Сие несущественно. В чем дело?

Журавль подобрался, придвинулся к стеклу ближе.

Как только лицо Крови померкло, а вновь появившийся в стекле смотритель известил доктора, что интересных разговоров у него в запасе более нет, Журавль вновь окунул перо в скляницу.

«Уточнение. Птица вернулась назад по собственной воле. Состояние ее, по сведениям из вторых рук, удовлетворительно».

Спрятав дочиста вытертое перо в пенал, он подул на бумагу, а затем свернул листок пополам – и раз, и другой, и третий, пока письмо не сделалось разве что чуточку больше ногтя большого пальца. Стоило вложить бумажный квадратик в левую, безоружную руку Сфинги, ладонь богини сжалась в кулак, как и правая, сжимавшая рукоять меча.

Вновь улыбнувшись, Журавль спрятал в ящик пенал и оставшуюся бумагу. Не стоит ли перед сном подольше понежиться в ванне? Светочи в ванной комнате хороши (он сам их и устанавливал), и если почитать там около часа, туго свернутый листок бумаги как раз успеет приобрести благородный коричневый оттенок резного дерева, после чего можно со спокойным сердцем ложиться спать. Видя своими глазами, что все в порядке, ничто не упущено, Журавль неизменно испытывал особое удовольствие – удовольствие человека весьма осторожного, дотошного не только по долгу службы, но и по складу характера.

– Спасибо, – заговорил Чистик, усаживаясь на место. – Так-то оно куда лучше. Послушай, патера, ты обращаться с этой штукой умеешь?

– С иглострелом? – пожав плечами, уточнил Шелк. – Стрелять – стрелял, о чем уже рассказывал… но не более.

Чистик плеснул себе еще вина.

– Нет, я про азот. Хотя чего спрашивать, естественно, не умеешь – откуда бы… однако давай сначала про иглострел объясню, – решил он и извлек из кармана собственный иглострел, вдвое больше, массивнее золоченого, украшенного гравировкой оружия в кармане Шелка. – Гляди: у меня он на предохранителе. Тут такой рычажок с обеих сторон…

– Да, – подхватил Шелк, – чтоб он случайно не выстрелил. Это я знаю.

– Добро. Идем дальше. Видишь, отсюда шпенек торчит? – продолжил Чистик, указывая на шпенек столовым ножом. – Называется «счетчик боезапаса». Если торчит наружу, значит, иглы еще остались.

Шелк вновь вытащил из кармана иглострел Гиацинт.

– Да, ты прав: тут он целиком утоплен в рукоять.

– Теперь гляди. Мой можно разрядить, потянув на себя вот эту ручку. Ручку защелки магазина.

По столу с тихим звоном раскатилось множество серебристых игл, фонтаном брызнувших из основания рукояти его иглострела. Шелк поднял и с любопытством оглядел одну из них.

– Тут-то смотреть особенно не на что, – махнул рукой Чистик. – Просто тонкие стерженьки из твердого сплава… притягивающегося к магниту куда лучше, чем сталь.

Шелк попробовал пальцем кончик иглы.

– Я думал, они острее.

– Не-е, острые тут не годятся. Тонкие они слишком. Такая фитюлька прошьет человека насквозь, а урона, скорее всего, не нанесет почти никакого. Острие должно этак рыскать из стороны в сторону, тогда и дыру рассечет пошире. Кончик скруглен самую малость, чтоб в ствол входил гладко, но не особенно.

Шелк положил иглу на стол.

– А звук откуда?

– Это все воздух, – улыбнувшись при виде его удивления, пояснил Чистик. – Вот ты, когда мелким был, в тебя соседская мелюзга швырялась хоть раз камнями из пращей? Помнишь, как камни над ухом свистели?

Шелк молча кивнул.

– Никакого тебе грохота, как от ружейного выстрела, верно? Просто какой-то малек камень из пращи мечет. А над ухом свистит что? Воздух, рассекаемый камнем. Все равно как ветер в дымоходной трубе. Чем больше камень, чем быстрей он летит, тем больше наделает шума.

– Понятно, – пробормотал Шелк, чувствуя, как краснеет.

Из глубин памяти с необычайной яркостью, во всех красках всплыла та давняя сцена: жгучий стыд, свист камней, тщетное сопротивление, завершившееся позорным бегством, и кровь из рассеченного лба, заливающая лучшую рубашку, окрашивая алым вышитые на белой ткани цветы.

– Ладно. Игла – штуковина совсем крохотная, но, когда выпустишь ее из ствола, летит так быстро, что камень обгонит, будто он запущен навстречу. Отсюда и свист. Раскачается как следует, прежде чем долетит до… ну, скажем, жбана, в который ты целишь, вообще завизжит не хуже уличного кота, – заверил его Чистик, сгребая иглы в кучку. – Заряды сыплют сюда, в рукоять, видишь? Ага. Вот тут, под моим пальцем, есть такое, вроде пустотелого цилиндрика, а внутри него – уйма искорок.

Шелк поднял брови: сейчас он был готов ухватиться за любую возможность отвлечься от неприятных воспоминаний.

– Искорок?

– Ага. Погладь кота в темноте, увидишь точно такие же. Их в это кольцо запускают, когда мастерят иглострел, и они там, внутри, гоняются друг за дружкой, круги нарезают, пока не потребуются. Отпускаешь защелку, первая игла подается в казенник, видишь? – Чистик щелкнул предохранителем. – Если нажать на спуск, искорки побегут к катушке, а катушка, пока в ней есть искорки, действует как огромный магнит. Находится она здесь, как бы намотана вокруг ствола, и очень быстро втягивает иглу в ствол. Можно подумать, игла там, в стволе, и должна бы остаться, так?

– Ну да, – вновь кивнув, согласился Шелк. – Или ее назад, к катушке потянет, если искорок слишком много.

– Верно. Только так не выходит, потому что последняя искорка пробегает катушку еще до того, как туда попадет игла. Ты сыт, патера? Я рассказал почти все, что знаю сам.

– Да. Ужин просто великолепный. Правду сказать, роскошный. Слов нет, как я тебе благодарен, однако перед уходом хотел бы задать еще вопрос, хотя он, несомненно, покажется тебе крайне глупым. Отчего твой иглострел настолько больше этого? Какие преимущества дает больший размер?

Чистик взвесил свой иглострел в ладони и сунул под рубашку.

– Ну, патера, во-первых, в моем помещается намного больше игл. Полный заряд – сто двадцать пять штук, а в твоем, маленьком, если на глазок, поместится всего пять-шесть десятков. Вдобавок у меня иглы длиннее, отчего я и не могу поделиться с тобой из своих запасов. Чем длиннее игла, тем шире от нее рана, когда в тело вопьется, а чем шире рана, тем быстрее тот олух, противник твой, с копыт свалится. Еще у моего ствол длиннее, а иглы на волосок толще. От этого у них скорость хоть чуточку, да повыше, и в тело они вонзаются глубже.

– Понимаю.

Повертев в руках иглострел Гиацинт, Шелк сдвинул назад ручку защелки магазина, заглянул в открывшуюся прорезь, пригляделся к довольно простому на вид механизму внутри.

– Иглострел вроде твоего хорош дома либо вот в таком заведении, однако на воздухе бей лучше в упор, не спеши жать спуск, пока не подойдешь поближе. Иначе игла начнет рыскать на лету задолго до того, как в цель попадет, а в таком случае даже Пасова мелюзга – извиняюсь, патера – не скажет наверняка, где ее после искать.

Задумчиво сдвинув брови, Шелк нащупал в кармане одну из карточек Крови.

– С твоего разрешения, Чистик… я ведь перед тобою в огромном долгу…

– Я уже расплатился, патера.

Поднявшись, Чистик с грохотом отодвинул кресло к самой стене.

– Может, в другой раз как-нибудь, – с усмешкой добавил он. – Помнишь, я только что говорил, что даже богам неизвестно, где искать иглы?

– Разумеется, помню.

Тоже встав на ноги, Шелк обнаружил, что лодыжка болит вовсе не так сильно, как он ожидал.

– А вот я, смертный, знаю и объясню, как только выйдем отсюда. А еще я знаю, куда ведет наш с тобой путь.

– Мне пора возвращаться в мантейон.

Благодаря некоторому усилию воли Шелку удалось дойти до двери, практически не хромая.

– Больше пары часов все это не займет, а у меня припасена для тебя пара-другая сюрпризов.

Первый сюрприз оказался паланкином на одного пассажира с парой носильщиков. Вскарабкался в него Шелк с некоторой тревогой, гадая, удастся ли ему с таким же удобством добраться до мантейона, завершив дневные дела. Восходящая тень не оставила в небе даже тончайшей золотистой полоски; нежный ветерок умиротворяюще шептал на ухо: ничего, ничего, вся пыль и весь зной померкшего дня – лишь ложь, ложь и обман. Почувствовав его дуновение на горящих щеках, Шелк испытал поистине плотское наслаждение, понял, что последний бокал вина был лишним, и приуныл. Надо, ох надо бы впредь строже следить за собой…

Чистик, шагавший рядом, осклабился, сверкнул в полумраке зубастой улыбкой, и Шелк почувствовал, как в ладонь его легло нечто квадратное, небольшое, однако увесистое.

– То самое, о чем говорили, патера. Спрячь в карман.

К этому времени Шелк, ощупав странный предмет, опознал в нем бумажный сверток, туго перетянутый тонкой бечевкой.

– Но как ты успел?..

– Подавальщик. Я, пока ходил туда-сюда, перекинулся с ним парой слов, понимаешь? Должны подойти, только здесь не пробуй.

Шелк опустил сверток с иглами в карман риз.

– Я… еще раз спасибо тебе, Чистик! Не знаю даже, как тебя благодарить!

– Я велел ему свистнуть кого-нибудь, раздобыть для тебя малость, и он послал за ними кухонного мальчишку. Если не подойдут, скажи завтра. Только, я думаю, должны подойти.

Вопреки опасениям Шелка, путь оказался недолгим. В скором времени носильщики остановились возле высокого дома. За окнами первого и третьего его этажей не брезжило ни огонька, но вереница окон второго, среднего, сияла, будто внутри пожар. Дверь на стук Чистика отворил худощавый старик с небольшой неопрятной бородкой и белой от седины шевелюрой, взлохмаченной куда сильней волос Шелка.

– Ага! Прекрасно! Прекрасно! – воскликнул старик. – Входите! Входите! Только закройте дверь. Закройте дверь и следуйте за мной.

С этим он ринулся к лестнице и помчался наверх, перемахивая по две ступеньки разом. Подобная прыть поразила бы Шелка, будь она даже проявлена кем-либо вдвое моложе.

– Зовут его Меченос, – сообщил ему Чистик, расплатившись с носильщиками. – Он станет твоим наставником.

– Наставником… в чем?

– В рубилове. Тридцать лет тому назад лучшим был… лучшим на весь Вирон.

Развернувшись, Чистик пропустил Шелка в дом и затворил за собою дверь.

– Он-то хвалится, что и сейчас лучший, но молодые не принимают от него вызовов. Говорят, неохота выставлять его на смех, но… не знаю, не знаю, – хмыкнув, добавил он. – Представь, проиграть этакому старому козлу! Позор на весь город.

Кивнув, Шелк решил потерпеть с выяснением, что означает «рубилово», еще пару минут, уселся на вторую ступеньку снизу и снял с лодыжки повязку доктора Журавля. Повязка совсем остыла – остыла настолько, что ему показалось, будто ворс ее замшевой оболочки покрылся изморозью, пускай в полумраке прихожей ее и не разглядеть.

– А с такими штуковинами ты знаком? – спросил он, хлестнув повязкой об пол.

Чистик нагнулся, сощурился:

– Вроде нет. Что это у тебя?

– Воистину чудотворная повязка для лодыжки, – ответил Шелк, хлестнув ею об пол еще раз. – Сама обвивает сломанную кость, будто змея. Доктор Журавль одолжил. Ее необходимо пинать или еще что-нибудь вроде, пока не нагреется.

– Можно взглянуть? Стоя-то я с ней лучше управлюсь.

Шелк подал ему повязку.

– Слышал я о таких… как-то раз даже видел, только в руках не держал. Тридцать карточек – шутка ли!

Хлестнув повязкой по стене, Чистик присел на корточки, чтоб помочь Шелку пристроить ее на место. От третьего удара повязка разогрелась так, точно вот-вот задымится.

Крутая лестница оказалась узкой, под стать всему дому. Покрывавший ее ковер обветшал, местами истерся настолько, что скользил под подошвой, но с дружеской помощью Чистика, подстегиваемый любопытством, стиснув зубы, по возможности помогая поврежденной ноге одолженной Кровью тростью с головой львицы, Шелк поднялся наверх без задержек, почти как на двух здоровых ногах.

Дверь, выходившая на площадку, привела их обоих в просторный зал без какой-либо мебели, занимавший второй этаж целиком. Пол устилали потертые парусиновые половики, а на стенах красовались мечи и сабли всех мыслимых форм (подобных многим из них Шелк в жизни не видывал, а может, просто не замечал) и длинные бамбуковые рапиры с плетенными из лозы гардами.

– Да ты – калека! Хромой! – воскликнул Меченос и, приплясывая, атакуя, парируя, двинулся им навстречу.

– Я повредил лодыжку, – объяснил ему Шелк. – Думаю, спустя пару недель заживет.

Меченос сунул ему в руки рапиру.

– Но начать упражнения должен сию же минуту! Сегодня! Сейчас! Как держать ее, знаешь? Э-э, да ты – левша? Хорошо! Превосходно! Со временем я обучу тебя биться и правой. Да, в правой у тебя трость. Можешь ею парировать, но не колоть и не рубить. Позволь, я тоже возьму трость. Будем на равных. Согласен? Не возражаешь? Так, где у меня… а, вот!

Умопомрачительным прыжком отскочив к стене, старик сдернул с крючьев еще пару рапир и желтую, не толще прутика, трость из того же полированного бамбука, что и клинки рапир.

– Сударь, я не могу биться против тебя с поврежденной лодыжкой, – возразил Шелк. – Мало этого, Капитул относится к подобным занятиям крайне неодобрительно… да и вообще, я ведь тебе вовсе, вовсе не ровня, не говоря уж о том, что мне нечем заплатить тебе за науку.

– Ага! Но Чистик тебе друг? Чистик, а ты что скажешь? Ты же не просто так, на убой, его сюда вел?

Чистик отрицательно покачал головой.

– Он друг мне, а я друг ему, – ответил Шелк и в тот же миг осознал, что это ни больше ни меньше как чистая правда. – И именно поэтому не позволю ему платить за меня.

Меченос понизил голос до шепота:

– Стало быть, не желаешь драться, хроменький-убогий, ножка перевязана… а если на тебя нападут, а? Придется драться, придется. И Чистику тоже придется, раз он твой друг, не так ли? Придется драться, тебя защищать. Ты, стало быть, не желаешь, чтоб он платил за тебя. А как по-твоему, самому ему за тебя платить очень хочется?

С этими словами он бросил Чистику одну из рапир.

– Что, Чистик, в карманах-то пустовато? Добрый воряга, да только вечно на мели, так о тебе говорят? Разве тебе… разве вам обоим не хочется сберечь Чистику прорву денег? Да! О да! Знаю, хочется, и еще как!

Чистик отстегнул от пояса полусаблю и прислонил ее к стенке.

– Если побьем его, он с меня ничего не возьмет, – пояснил он.

– Именно! – воскликнул Меченос, отпрыгивая назад. – Прошу прощения, патера, позволь только брюки снять…

В тот же миг брюки старика соскользнули на пол, и Шелк увидел, что одна из его ног – тоненький, точно веретено, протез из черного полимера с хромированной сталью. Стоило старику прикоснуться к нему, протез тоже упал и откатился в сторону.

– Ну, как тебе мой секрет? – продолжал Меченос, качнувшись на единственной природной ноге, узловатой, в паутине синих прожилок. – Пять! Пять таких отыскать потребовалось! И я их!..

Рискованно балансируя рапирой и тросточкой, он прыгнул к Шелку с Чистиком.

– И я их нашел!

Рапира старика свистнула, рассекая воздух, и Шелк еле успел парировать размашистый рубящий удар в голову.

– Запчастей, говорите, навалом? Как же, поди раздобудь!

Еще один размашистый удар…

– Ну! Не робей!

Чистик рванулся вперед, однако старик неуловимым для глаза движением отвел удар. Треск бамбукового клинка, соприкоснувшегося с теменем Чистика, прозвучал куда громче, звонче вчерашнего выстрела в «Петухе», и Чистик растянулся на парусиновом половике во весь рост.

– Давай! Защищайся, патера!

Какое-то время, едва достаточное для самой краткой молитвы, но растянувшееся до доброй половины ночи, Шелк только этим и занимался, лихорадочно отражая удар за ударом – справа налево, наотмашь, в голову, в шею, в локти, в плечи, в живот… На раздумья град ударов не оставлял ни секунды: какие раздумья, тут бы успеть, успеть! Вскоре он, едва ли не против желания, начал улавливать некую закономерность, ритм, управлявший натиском Меченоса, и обнаружил, что, несмотря на лодыжку, движется заметно быстрее, поворотливее старого фехтовального мастера на одной ноге.

– Хорошо! Хорошо! Атакуй! Хорошо!

Уйдя в защиту, Меченос принялся отражать убийственные удары Шелка, нацеленные в голову и плечи.

– Колоть, колоть не забывай! Гляди!

Молниеносный выпад! Тонкая трость заменила старику недостающую ногу, а кончик его рапиры мелькнул между ног Шелка, затем под левой рукой. В отчаянии Шелк тоже нанес укол, однако острие, отведенное клинком Меченоса, ушло в сторону. Тогда Шелк направил новый, рубящий удар в голову, а едва старик подался назад, рванулся за ним.

– Где ты учился, отрок?

Чистик, осклабившись, потирая макушку, поднялся с пола. Чувствуя себя преданным, Шелк яростно колол, парировал, рубил, отражал ответные атаки старика, не оставлявшие времени ни на разговоры, ни на раздумья – ни на что, кроме боя. Трость с головой львицы он обронил, однако уже не нуждался в ней: боль в лодыжке словно бы сделалась чьей-то чужой, далекой-далекой, присущей не собственному – практически незнакомому телу.

– Хорошо! О, превосходно!

Звонкое «клак-клак-клак» бамбуковых рапир казалось боем барабана самой Сфинги, зовущего людей на войну, дробью кротал, задающих тон танца – танца, каждое па коего необходимо исполнить как можно быстрее.

– Берусь, Чистик! Берусь его поучить! Парень мне по сердцу!

Прыгая, едва не падая, в последний миг опираясь на тонкую тросточку, старик отражал все атаки Шелка легко, беззаботно, с огнем безумной радости в глазах.

В них-то, в эти глаза, Шелк, обезумевший в той же мере, только от злости, и направил очередной укол. Увы, бамбуковый клинок отлетел далеко в сторону, а хлесткий удар тоненькой трости по запястью начисто парализовал кисть. Рапира Шелка упала на парусиновый половик, острие клинка Меченоса уперлось в грудину.

– Ты мертв, патера!

Шелк в изумлении уставился на него, машинально потер запястье и, наконец, сплюнул старику под ноги.

– Ты сжульничал! Мне тростью бить запретил, а сам…

– Да! О да! – Старик подбросил тросточку в воздух и ловко отбил на лету. – Но разве я не сожалею? Разве сердце мое не рвется на части, переполненное стыдом? О, еще как, еще как! Я весь в слезах! Где ты предпочитаешь быть погребенным?

– В бою, патера, правил нет, – негромко сказал Чистик. – Никаких. Один жив, другой мертв, вот и все. Остальное не в счет.

Шелк набрал в грудь воздуха, но тут же опомнился, сглотнул и ответил:

– Понимаю. Поразмыслил бы над одним сегодняшним случаем всерьез – что следовало сделать сразу же, – понял бы много раньше. Разумеется, ты во всем прав, сударь. Вы оба абсолютно правы.

– Где ты учился? – осведомился Меченос. – У кого из мастеров?

– Ни у кого, – чистосердечно признался Шелк. – В детстве мы с товарищами порой рубились мечами из дранки, но настоящей рапиры я не держал в руках никогда.

Меченос, склонив голову на сторону, приподнял кустистую бровь:

– Вот даже так, а? Или, может, ты до сих пор злишься на мою уловку?

Допрыгав до трости Крови, он подхватил ее с пола (причем едва не упал) и бросил Шелку.

– Хочешь дать сдачи? Поквитаться со мной за желание сберечь твою жизнь? Лупи, не стесняйся!

– Разумеется, не хочу, Меченос. Напротив, благодарю тебя от всего сердца, – ответил Шелк, потирая покрытый коростой кровоподтек, оставленный на ребрах кинжалом Мускуса. – Твой урок мне весьма пригодится. Когда я могу прийти снова?

Старик погрузился в раздумья.

– Хорошее знакомство, патера. Стоящее, – заверил Шелка Чистик. – Он ведь любым оружием владеет мастерски, не только клинком. Мальчишка из харчевни за иголками для тебя к нему бегал, понимаешь?

– Утро, день, вечер? – спросил Меченос. – Вечера подойдут? Хорошо! Тогда, скажем, в иераксицу, а?

Шелк согласно кивнул.

– Хорошо, мастер Меченос. В иераксицу, после затени.

Чистик подал старику протез ноги и придержал его за локоть, пока он прилаживал к культе приемную гильзу.

– Видишь? – заметил Меченос, постучав по протезу рапирой. – Видишь, что я заслужил право так поступить? Что меня, было дело, тоже взяли обманом? Видишь, чем заплатил я за доверчивость, когда был так же молод, так же силен, как ты?

Покинув дом, Шелк с Чистиком вновь оказались на знойной, безмолвной улице.

– Сейчас, патера, подыщем тебе паланкин, – сказал Чистик. – Носильщикам заплачу – и пойду. Пора мне.

Шелк улыбнулся:

– Ну если уж я при такой-то лодыжке смог биться с этим чудесным старым безумцем, то домой и подавно дойду. Ступай, Чистик, и да сопутствует тебе благоволение Паса, а за меня не волнуйся. Благодарить тебя за все, сделанное для меня сегодня, даже не пробую: проговори я хоть до утра – и то не смогу… но расквитаюсь с тобой непременно. При первом же случае.

Чистик, осклабившись, хлопнул его по плечу:

– Не торопись, патера. Дело терпит.

– Так, вот эта улочка – Струнная, я ее знаю – должна вывести прямо на Солнечную, а там еще пара шагов на восток, и я у себя в мантейоне. Уверен, у тебя своих дел хватает, а посему – доброй ночи!

Пока Чистик не скрылся из виду, Шелк всеми силами старался идти ровно, но после позволил себе захромать, опираясь на трость Крови. За время поединка с мастером Меченосом он взмок от пота и радовался, что ночной ветер оказался не слишком пронизывающим.

Близится конец осени… Неужто город только вчера смочило дождем? Да, так и есть, вчера. Зима уже на носу, хотя подтверждает сие один лишь вчерашний ливень. По словам многих крестьян, собранный урожай столь скуден, что едва окупил труды: убийственный летний зной с каждым годом держится дольше и дольше, а в нынешнем году жара стояла просто ужасная… и ужасу этому, кстати заметить, не видно конца до сих пор.

А вот и Солнечная! Как ни была она широка, Шелк едва не проморгал нужный поворот. Завтра похороны – последний (возможно, он же и первый) мантейон Дриадели. Вспомнив, что рассказывал о ней Чистик, Шелк пожалел, что не был с нею знаком, хотя бы как Гиацинт. Удалось ли майтере обналичить чек Орхидеи? Надо бы выяснить. Возможно, она оставила записку… ну а насчет подметания мантейона ей напоминать ни к чему. Интересно, найдется ли еще на рынке рута по разумной цене? Нет, не так: найдется ли у торговцев рута вообще, за любые деньги? Скорее всего, да.

И…

Да, вот и обитель авгура, и мантейон позади, вот только дверь с Солнечной им же самим заперта на засов.

Прохромав наискось через Солнечную к садовой калитке, Шелк отпер и отворил ее, а после аккуратно запер за собой на замок. Но стоило ему сделать с полдюжины шагов по узкой тропинке, ведущей к обители, где не спал, не ел, не обитал никто, кроме него, из-за распахнутого окна донеслись голоса. Один из них, резкий, хриплый, то возвышался едва ли не до крика, то утихал, оборачиваясь неразборчивым бормотанием; другой же, через слово поминавший имена Паса с Эхидной, Иеракса, и Мольпы, и всех прочих богов, казался странно знакомым.

Остановившись у крыльца, Шелк прислушался и устало опустился на старую, истертую каменную ступеньку. Второй голос… да, второй голос, вне всяких сомнений, принадлежал ему самому.

– …чьей волей из почвы вырастают хлеба, – вещал этот второй голос. – Вы, мелюзга, все сие видели много раз, иначе сочли бы чудом из чудес!

Действительно, то была его проповедь, произнесенная с амбиона не далее как в прошлую мольпицу, или, скорее, пародия на нее. Хотя, возможно, со стороны он вправду и выглядел, и говорил не менее глупо… и до сих пор, несомненно, отнюдь не блещет умом.

– Посему, когда зрим мы деревья, пляшущие на ветру, нам надлежит вспоминать о ней, и не только о ней, но такоже о ее матери, ибо без ее матери не бывать бы у нас ни самой ее, ни деревьев, ни даже плясок!

Все верно, так он и говорил. Болтовня эта – его собственные слова, без изъятий и искажений. Очевидно, Иносущий не только говорил с ним, но неким образом разделил его надвое: на патеру Шелка, живущего здесь, сию минуту разглагольствующего в стенах душной, затхлой селларии, и на него самого, не слишком удачливого вора, врага и орудие Крови, друга Чистика, носящего за поясом брюк азот, одолженный шлюхой, а в кармане – ее золоченый игрушечный иглострел…

И всей душой жаждущего, ждущего новой встречи с ней.

– Шелк… хор-роший! – объявил резкий голос.

Возможно, только о каком Шелке речь? О том или об этом, о нем? О Шелке с азотом Гиацинт в руке, неосознанно выхваченном из-под рубашки? О Шелке, боящемся, ненавидящем Мускуса, снедаемом жаждой прикончить его?

Да, но сейчас-то кого бояться? Тот, другой Шелк не причинит зла даже мыши – недаром же раз за разом откладывает приобретение змеи для охоты на крыс, живо воображая себе их страдания! Хотя столкновение с тем Шелком, которым совсем недавно был он сам, столь памятным и с виду, и по голосу… пожалуй, это и вправду страшно. Неужто он в самом деле превратился в кого-то другого?

Нащупав в кармане увесистый сверток, вложенный Чистиком в его ладонь, Шелк рывком разорвал бумагу. С полдюжины игл, оброненные, рассыпались под ногами, а прочие хлынули в отворенный магазин, будто вода. Стоило отпустить ручку защелки, крышка вернулась на место. Теперь иглострел готов к бою. На всякий случай. Если потребуется.

Патера Шелк и Шелк «ночной стороны»… Внезапно Шелк осознал, что второй откровенно презирает первого, но в то же время изрядно ему завидует.

Между тем его собственный голос за окном обители не умолкал, разносился по саду эхом:

– Во имя всех бессмертных богов, даровавших нам все, что имеем…

Да, только как же странны порой их дары! Вот он спас свой мантейон или, по крайней мере, отсрочил его погибель, но сейчас, вслушиваясь в речь местного авгура, чувствовал, что на самом-то деле спасать мантейон вовсе не стоило, пусть он и послан его спасти…

Помрачнев лицом, он поднялся, сунул азот за пояс, опустил в карман иглострел и сверток с остатком игл и отряхнул зад от пыли.

Все изменилось, оттого что изменился он сам. Как же, когда это произошло? В тот миг, когда он карабкался на стену, ограждавшую виллу Крови? Когда вошел в мантейон за топориком? Давным-давно, когда помогал соседским мальчишкам взломать окно того самого пустого дома? Или, может, Мукор в той темной и грязной комнатке наложила на него некие чары? Уж если кто вправду умеет накладывать чары, так это Мукор – Мукор, демоница, сущая демоница! Не ей ли потребовалась кровь из жил несчастной Ломелозии?

– Мукор, – шепнул Шелк. – Мукор, ты здесь? Преследуешь меня до сих пор?

На миг ему показалось, что в шорохе сухих листьев смоковницы на ночном ветру слышен ответный шепот.

– Внемлите же, – затараторил его голос из-за окна, – внемлите тому, что на сей счет говорится в Писании… и иже с ним! Внемлите же наивысшим чаяниям Ужаснейшего Иеракса!

– Ие… р-ракс! – будто в насмешку повторил резкий голос.

Звук его, очень похожий на треск раскалываемой черепицы, живо напомнил Шелку о топорике, прихваченном с собой накануне, и на сей раз Шелк узнал его.

Нет, дело совсем не в Мукор, и не в решении прихватить с собою топорик, и не в чем-либо подобном вообще. Все боги добры, однако не может ли непостижимый, загадочный Иносущий оказаться добрым на этакий мрачный, темный манер? Совсем как Чистик, если, конечно, Шелк не ошибся на его счет?

Внезапно Шелку вспомнился тот, иной круговорот, круговорот за пределами круговорота, необозримый круговорот Иносущего далеко-далеко под ногами, столь темный…

…однако же озаренный бессчетными россыпями крохотных огоньков.

Крепко стиснув в кармане рукоять иглострела, Шелк отворил дверь обители и шагнул внутрь.

Озеро Длинного Солнца

Дэну Найту: он поймет куда больше многих

Боги, персоны и звери, встречающиеся в тексте

N.B.: В Вироне именами для биохимических мужчин служат названия животных либо продуктов животного происхождения. Имена сего типа носят Чистик, Кровь, Журавль, Мускус и Шелк. Именами для биохимических женщин служат названия растений (чаще всего цветов) либо продуктов растительного происхождения: Синель, Мята, Орхидея, Роза. Химические персоны (хемы) как мужского, так и женского пола именуются названиями металлов, камней либо иных минералов: Мрамор, Песок, Молот, Шихта.

Аквила – юная орлица, выдрессированная Мускусом.

Аролла – девица, покинувшая заведение Орхидеи.

майтера Бетель – некогда сибилла при мантейоне на Солнечной улице, ныне покойная.

Бивень – вожак старших мальчишек, учеников из палестры Шелка.

Ворсинка – маленький мальчик, ученик из палестры Шелка.

советник Галаго – член Аюнтамьенто, ведающий дипломатией и внешними сношениями.

Гиацинт – красавица-куртизанка, подвластна Крови.

Глупыш – один из круга черных механиков, возглавляемого Наковальней.

советник Долгопят – член Аюнтамьенто, ведающий архитектурными и инженерно-строительными вопросами.

Дрёлинь – любимая дочь Илара.

Дриадель – дочь Орхидеи, заколотая Синелью.

доктор Журавль – личный врач Крови, невысокий, суетливый пожилой человек с серо-стальной бородкой.

Заяц – подручный Мускуса.

Иеракс – один из великих богов, бог смерти, покровитель четвертого дня недели. Как правило, ассоциируется со стервятниками, шакалами, а также (подобно Тартару) со всевозможными живыми тварями черной окраски.

Илар – летун.

Иносущий – один из меньших богов, ниспославший Шелку просветление.

Калан – вор, убитый Чистиком.

Кампанула – одна из девиц Орхидеи.

Кервель – молодая виронка среднего достатка, жена Коипу.

патера Кетцаль – Пролокутор Вирона и, таким образом, глава Капитула. Титулуется «Его Высокомудрием».

Киприда – одна из меньших богинь, богиня любви. Как правило, ассоциируется с кроликами и голубями.

Коипу – молодой виронец среднего достатка, муж Кервели.

Кошак – здоровяк, блюдущий порядок в таверне «Петух». Друг Чистика.

Крапива – подружка Бивня.

Кровь – крупный преступник, фактический владелец мантейона Шелка и желтого дома Орхидеи. Высок, грузен, краснолиц, лысеет; примерно пятидесяти пяти лет.

советник Лемур – секретарь Аюнтамьенто и, таким образом, фактический правитель Вирона.

Лис – правовед из Лимны.

Лисенок – маленький мальчик, ученик из палестры Шелка.

Ломелозия – девочка, ученица из палестры Шелка.

советник Лори – член Аюнтамьенто и его глава в отсутствие Лемура.

Лягвы – уничижительное прозвище городских стражников.

Мак – одна из девиц Орхидеи; миниатюрна, смугла, миловидна.

Мамелхва – одна из спящих, разбуженная Мукор и освобожденная Шелком.

Мозг – зеленщик.

капрал Молот – один из солдат виронской армии.

Мольпа – одна из великих богинь, богиня музыки, танца, всевозможных художеств, а также ветров и всех легких, воздушных созданий, покровительница второго дня недели. Как правило, ассоциируется с певчими птицами и бабочками.

майтера Мрамор – ныне сибилла при мантейоне Шелка, младше Розы, но старше Мяты; более чем трехсотлетняя, практически отработавшая отпущенный срок хема.

Мукор – приемная дочь Крови; девочка лет пятнадцати, обладающая способностью к бесплотным странствиям; создание сродни демонам.

Мускус – мажордом и любовник Крови.

майтера Мята – младшая из сибилл при мантейоне Шелка.

патера Наковальня – протонотарий Реморы, мал ростом, лукав, с заячьими зубами. Страстное увлечение – черная механика.

Окунь – силач-вышибала, блюдущий порядок в заведении Орхидеи.

Олива – одна из спящих.

полковник Оозик – командующий Третьей бригадой городской стражи Вирона.

Орев – ручная ночная клушица Шелка, крупная черная птица с ярко-красными лапами и багровым клювом.

Орхидея – «мадам» желтого дома на Ламповой улице, мать Дриадели.

Пас – отец богов, творец и правитель Круговорота. Бог солнца, дождя, всевозможной машинерии и многого другого, обычно изображаемый в виде старика о двух головах. Как правило, ассоциируется с домашним скотом и хищными птицами.

Перышко – маленький мальчик, ученик из палестры Шелка.

сержант Песок – один из солдат виронской армии.

советник Потто – член Аюнтамьенто, ведающий обеспечением правопорядка и шпионажем; невысок, круглолиц, с виду обманчиво дружелюбен.

патера Ремора – коадъютор Кетцаля; ростом высок, худощав, длиннолиц, кожа землисто-сера, волосы длинны, темны. Титулуется «Его Высокопреосвященством».

майтера Роза – старшая из сибилл при мантейоне Шелка; по сути, набор протезов. Возраст – за девяносто.

патера Росомаха – молодой авгур.

комиссар Симулида – видный чиновник в правительстве Вирона; ростом высок, крайне тучен, носит пышные черные усы.

Синель – одна из девиц Орхидеи; лет девятнадцати, высока ростом, атлетически сложена, волосы красит в малиново-алый, огненный оттенок цветка-тезки. Прозвана Чистиком «Дойки».

Склеродерма – жена мясника. Торгует мясными обрезками на корм домашним животным, из-за чего прозвана соседями «торговкой кошачьим мясом»; мала ростом, но при этом необычайно толста.

Сфинга – одна из великих богинь, богиня войны и мужества, покровительница седьмого дня недели. Как правило, ассоциируется со львами и прочими представителями семейства кошачьих.

Сцилла – одна из великих богинь, богиня рек и озер, покровительница первого дня недели и родного города Шелка, Вирона. Как правило, ассоциируется с лошадьми, верблюдами и рыбами; изображается восьми-, десяти- либо двенадцатирукой.

Тартар – один из великих богов, бог ночи, преступлений и коммерции, покровитель третьего дня недели. Как правило, ассоциируется с совами, нетопырями, кротами, а также (подобно Иераксу) со всевозможными живыми тварями черной окраски.

Фельксиопа – одна из великих богинь, богиня колдовства, мистики, ядов, покровительница пятого дня недели. Как правило, ассоциируется со всевозможной домашней птицей, оленями, ланями, а также крупными и мелкими обезьянами.

Фэа – одна из великих богинь, богиня пищи и исцеления, покровительница шестого дня недели. Как правило, ассоциируется со свиньями.

Целаструс – одна из круга черных механиков, возглавляемого Наковальней.

Чикито – попугай, некогда живший у родителей Мамелхвы.

Чистик – вор-домушник, друг Шелка, предан майтере Мяте; человек рослый, сильный, с массивным подбородком и оттопыренными ушами. Прозван Синелью Ухорезом.

патера Шелк – авгур старого мантейона на Солнечной улице; двадцати трех лет, высок, строен, светлые волосы соломенного оттенка вечно растрепаны.

рядовой Шихта – один из солдат виронской армии.

патера Щука – авгур мантейона на Солнечной улице, предшественник Шелка, ныне покойный.

Эхидна – одна из великих богинь, супруга Паса, мать богов, главная богиня плодородия. Как правило, ассоциируется со змеями, мышами и прочими ползучими тварями.

I

«У них же ученые были!»

Как только патера Шелк отворил дверь старенькой трехстенной обители авгура на косом перекрестке Солнечной и Серебристой, в домике вмиг, резко, словно по команде, воцарилась мертвая тишина. В самом неудобном кресле крохотной, душной селларии, выпрямившись, точно проглотил мерный кубит, замер Бивень, самый рослый из учеников палестры. Сомнений не оставалось: в кресло он поспешил рухнуть, едва заслышав негромкий лязг задвижки.

На высокой, обитой гобеленовой тканью спинке жесткого «гостевого» кресла восседала ночная клушица (о том, что сам же назвал птицу Оревом, Шелк вспомнил не ранее, чем переступил порог и затворил за собою дверь).

– Пр-ривет, Шелк! – каркнул Орев. – Шелк… Хор-роший!

– И тебе доброго вечера. Доброго вечера вам обоим. Благослови вас Тартар.

Бивень, приветствуя Шелка, вскочил, и Шелк взмахом руки велел ему сесть.

– Прошу прощения, Бивень. Воистину, я страшно, страшно перед тобой виноват. Майтера Роза ведь говорила, что собирается нынче вечером прислать тебя ко мне для разговора, а я совершенно об этом забыл. Столько всякого навалилось… ай! О Сфинга, Разящая Сфинга, смилуйся надо мной!

Причина последнего возгласа заключалась в боли, внезапно пронзившей лодыжку. Хромая к единственному на всю селларию удобному креслу, к тому, в котором обыкновенно читал, Шелк вдруг подумал, что его сиденье, вполне вероятно, еще не успело остыть. Не пощупать ли подушку, чтоб убедиться в верности догадки? Пожалуй, не стоит: к чему зря смущать мальчишку… однако, рассудив так, Шелк оперся на одолженную Кровью трость с головой львицы и из чистого любопытства пощупал сиденье свободной рукой. Так и есть: теплое!

– Я всего на минутку туда присел, патера. Оттуда твоя птица лучше видна.

– Разумеется, разумеется.

Усевшись, Шелк водрузил поврежденную лодыжку на скамеечку-генуфлекторий.

– Не сомневаюсь, тебе пришлось проторчать здесь добрых полвечера.

– Что ты, патера, всего пару часов! А до того я у отца полы мету, пока он кассу опустошает и убирает деньги в… под замок.

– Вот это правильно, – кивнув в знак одобрения, заметил Шелк. – Сообщать мне, где отец держит деньги, совсем ни к чему… – Тут он, вспомнив намерения силой отнять у Крови не что иное, как этот самый мантейон, слегка осекся. – Конечно, я их не украду, поскольку к имуществу вашей семьи никогда не прикоснусь даже пальцем, но мало ли кто еще может услышать!

Бивень заулыбался:

– К примеру, твоя птица, патера. Подслушает, а потом повторит. А еще, говорят, они порой блестящие вещи воруют, вроде колец или ложек.

– Вор-ровать – нет! – запротестовал Орев.

– Ну, я-то имел в виду подслушивающего человека. Сегодня мне довелось исповедовать одну несчастную юную девушку, и, кажется, снаружи, под окном, нас все это время кто-то подслушивал. Там, за окном, галерея, и в один прекрасный момент я, вне всяких сомнений, услышал скрип досок под его тяжестью. Хотел было подняться и поглядеть, но при моем-то увечье он наверняка успел бы скрыться, прежде чем я выгляну за окно, а едва снова сяду, ясное дело, вернулся бы, – со вздохом посетовал Шелк. – Одна радость: говорила она совсем тихо.

– Разве подслушивать таким образом – не грех перед богами, патера?

– Грех, и еще какой, но ему сие, боюсь, безразлично. Сквернее всего в этом деле то, что я знаю этого человека… да, пусть недавно, однако успел проникнуться к нему определенной симпатией. Судя по поступкам, в нем немало хорошего, как бы старательно он это ни скрывал.

Орев звучно захлопал здоровым крылом.

– Жур-равль!.. Хор-роший!

– Я его имени не называл, – сказал Шелк Бивню, – и ты никаких имен здесь не слышал.

– Не слышал, патера. Я вообще половину из того, что эта птица бормочет, разобрать не могу.

– Прекрасно. Возможно, тебе и меня куда лучше бы понимать разве что наполовину.

Бивень отчаянно покраснел:

– Прости, патера. Я не хотел… я это не потому, что…

– Я не к тому, – поспешно заверил его Шелк. – Совсем не к тому. Этой темы мы еще не коснулись, хотя со временем обязательно дойдем и до нее. Сейчас же я просто хотел сказать, что мне даже упоминать о принятой у той девушки исповеди вовсе не следовало. Устал невообразимо, вот и забываю следить за языком как подобает. С тех пор, как нас оставил патера Щука… счастье, что я еще могу довериться майтере Мрамор. Если б не она, пожалуй, давно бы свихнулся.

Кое-как совладав с бьющими через край мыслями, он подался вперед, оперся о подлокотник старого мягкого кресла.

– Так вот, я собирался сказать, что человек он хороший, добрый или, по крайней мере, не чужд добру, однако веры в богов лишен совершенно, и все-таки я собираюсь заставить его признаться в подслушивании, дабы затем исповедовать и очистить от сего греха. Разумеется, Бивень, задача мне предстоит не из легких, но я обдумал положение со всех сторон и способа уклониться от исполнения долга не нахожу.

– Понятно, патера.

– Нет, речь не о сегодняшнем вечере. Сегодня вечером, да и днем тоже, на мою долю выпало столько хлопот! Я видел… то, о чем рассказать тебе, увы, не могу. Однако проблема этого человека занимает меня с тех самых пор, как я вернулся домой. Увидел вон ту синюю штуку на птичьем крыле, она и напомнила.

– А я, патера, как раз удивлялся: что это у нее?

– Полагаю, своего рода лубок, – пояснил Шелк и бросил взгляд на часы. – Должно быть, твои отец с матерью уже потеряли всякий покой?

Бивень мотнул головой:

– Не потеряли, патера. Наша мелюзга знает, куда я пошел. Я им сказал перед уходом.

– Вот как? Ну, дай-то Сфинга.

Склонившись вперед, Шелк задрал кверху поврежденную ногу, спустил чулок и размотал повязку наподобие полосы тонкой замши.

– Ты, Бивень, когда-нибудь видел такие?

– А что это, патера? Вроде бы кожа?

– Нет, нечто намного, намного сложней, – объяснил Шелк, швырнув повязку мальчишке. – Будь добр, окажи мне любезность. Поддай ее посильнее ногой, чтобы о стену как следует шмякнулась.

Бивень в изумлении разинул рот.

– Если боишься сломать что-нибудь, швырни три-четыре раза об пол. Только, наверное, не здесь: здесь ковер. Вон там, где голые доски. И не забудь, посильнее.

Так Бивень и сделал.

– Горячая стала, – заметил он, возвращая повязку Шелку.

– Да, так и должно быть.

Повязка туго стянула ноющую лодыжку.

– Как видишь, – удовлетворенно улыбнувшись, продолжил Шелк, – это отнюдь не просто полоска кожи, хотя, возможно, внешняя ее часть – действительно кожа. Внутри же находится тончайший, не толще золотого лабиринта карточки, механизм. При встряске он поглощает энергию. В покое выделяет часть ее в виде тепла, а другую часть, как мне объяснили, в виде звука. Звука, которого мы не слышим – наверное, оттого, что он слишком тих либо слишком высок. Ты сейчас слышишь что-нибудь?

Бивень отрицательно покачал головой.

– И я не слышу, хотя улавливал на слух многое из того, чего не мог расслышать патера Щука, – к примеру, как скрипели петли садовой калитки, пока я их не смазал.

Умиротворенный воздействием повязки и мягкостью кресла, Шелк покойно откинулся на его спинку.

– А изготовлены эти чудотворные повязки, следует полагать, в Круговороте Короткого Солнца, подобно стеклам, Священным Окнам и великому множеству прочих вещей, которыми мы до сих пор пользуемся, но не способны заменять новыми.

– У них же ученые были, патера! Майтера Роза так говорит.

– Жур-равль… Хор-роший! – прокаркал Орев.

Шелк рассмеялся:

– Это он научил тебя говорить так, пока крыло вправлял? Бестолковая птица! Действительно, доктор Журавль тоже своего рода ученый – по крайней мере, разбирается в медицине, то есть сведущ в науках куда лучше большинства из нас. Он и одолжил мне эту повязку, однако через несколько дней ее нужно будет вернуть.

– Такая штука, патера, должно быть, стоит карточек двадцать, если не тридцать.

– Больше, еще больше. Чистика знаешь? Высокого роста, бывает у нас на жертвоприношениях по сциллицам.

– Кажется, знаю, патера.

– Квадратная челюсть, широкие плечи, уши оттопырены. Носит полусаблю, обут в тяжелые башмаки.

– Ну да. Так-то я, патера, знакомства с ним не вожу, но о ком разговор, понял.

Тут Бивень слегка замялся; симпатичное, юное лицо его омрачилось серьезностью.

– Все говорят, от него только и жди беды. Подвернешься ему под горячую руку, живо с ног полетишь. Отца Ломелозии как-то угораздило…

– Прискорбно слышать, – вздохнул Шелк, рассеянно перебирая вынутые из кармана четки. – Попробую поговорить с ним на сей счет.

– Не надо, патера. Лучше держись от него подальше.

Шелк покачал головой:

– Не могу, Бивень. Не могу, если намерен исполнить свой долг. По сути, Чистик как раз из тех, к кому я должен держаться поближе. Навряд ли даже Иносущий… да и в любом случае уже поздно. Я как раз собирался рассказать, что показывал Чистику эту повязку, и, по его словам, она стоит гораздо, гораздо дороже. Однако это не главное. Случалось ли тебе задаваться вопросом, отчего так много знаний осталось в прошлом, в Круговороте Короткого Солнца?

– Наверное, те, кто знал о таких вещах, не пошли в наш круговорот, патера.

– Ясное дело, не пошли. А если и пошли, то поселились не здесь, не в Вироне. Однако многие их познания оказались бы для нас весьма ценными, а они наверняка отправились бы сюда, если б так велел Пас.

– Вот летуны, патера, умеют летать, а мы – нет. Помнишь, мы вчера одного видели? Сразу после игры в мяч. Совсем низко шел… Вот чему мне тоже хотелось бы выучиться! Выучиться летать, как они. Как птицы.

– Летать – нет! – объявил Орев.

Шелк, смерив долгим изучающим взглядом пустотелый крест, подвешенный к четкам, уронил четки на колени.

– Сегодня вечером, Бивень, меня познакомили с человеком немалых лет, обладателем воистину экстраординарной искусственной ноги. Чтобы собрать ее, ему потребовалось приобрести целых пять сломанных либо сносившихся ног, однако его рукотворная нога в точности такова же, как те, которыми располагали первые поселенцы… ничуть не хуже протезов, принесенных ими из Круговорота Короткого Солнца. Когда он показал ее мне, я сразу подумал: как бы чудесно было, если б мы ныне могли изготовлять подобные вещи для майтеры Розы, для майтеры Мрамор, для всех слепых и увечных нищих! Умение летать, разумеется, тоже великолепно. Мне самому с детства хочется полетать, и, может статься, секрет тут один и тот же. Возможно, умея изготовлять такие чудесные ноги для тех, кто в них нуждается, мы могли бы делать и чудесные крылья для всех желающих ими обзавестись.

– Да, патера, то-то было бы здорово!

– Так ведь это, Бивень, вполне, вполне еще может сбыться. Если уж люди из Круговорота Короткого Солнца сумели выучиться делать подобные вещи… – Встряхнувшись, Шелк зевнул во весь рот, оперся на трость Крови и поднялся. – Ладно. Спасибо, что заглянул, и за приятную беседу, однако отправлюсь-ка я на боковую.

– Майтера прислала меня, чтобы…

Шелк спрятал четки в карман.

– Да, верно. Мне же следовало наказать тебя. Сделать внушение или еще что-то этакое. Чем ты ухитрился настолько прогневать майтеру Розу?

Бивень нервно сглотнул.

– Просто попробовал говорить как ты, патера. Как в мантейоне. Даже не сегодня… я больше так не буду.

– Разумеется, – вздохнул Шелк, снова усевшись в кресло. – Вот только проделывал ты это как раз сегодня. Точнее выразиться, сегодня тоже. Я слышал, прежде чем отворить дверь. Говоря откровенно, даже посидел на крыльце минутку-другую, дабы послушать. Ты так замечательно подражал мне, что поначалу я принял твой голос за собственный… и словно бы слушал со стороны себя самого. Здорово у тебя получается.

– Мальчик… хор-роший, – прокаркал Орев. – Бить – нет!

– Не стану, не стану, – заверил Шелк птицу.

Орев неловко, выписав в воздухе замысловатую кривую, спорхнул к нему на колени, с колен вскочил на подлокотник кресла, а с подлокотника – на плечо.

– Майтера Роза нас порой поколачивает, патера.

– Да, знаю. Весьма смело, но, по-моему, не слишком благоразумно. Давай-ка, Бивень, послушаем тебя еще малость. С крыльца я всего не расслышал.

Бивень забормотал что-то себе под нос.

– Сейчас тебя тоже совершенно не слышно, – со смехом заметил Шелк. – Нет, на меня это не похоже ничуть. Говоря с амбиона, я слышу, как мой рев отдается эхом от стен, вроде ослиного!

– Вовсе нет, патера.

– Тогда повтори все то же самое снова, как произнес бы я. Сердиться не стану, честное слово.

– Мне просто… ну, понимаешь… нравится тебя слушать.

– Говор-рить – нет? – осведомился Орев.

Однако Шелк оставил его вопрос без внимания.

– Прекрасно, так позволь же послушать и мне. Ты ведь пришел как раз по этому поводу, а мне, я уверен, вовсе не помешает послушать себя со стороны. Боюсь, меня нередко… заносит.

Бивень, покачав головой, уткнулся взглядом в ковер.

– Брось, брось, не стесняйся. О чем я обычно говорю?

– Ну, насчет жизни с богами… живи с богами и радуйся дарованной ими жизни. А еще – чтобы помнить о том, кто мудр, и поступать, как поступает он.

– Замечательно сказано, Бивень, только на меня совсем, совсем не похоже. С крыльца я слышал собственный голос – вот это-то мне и нужно, понимаешь?

– Тогда мне, наверное, встать нужно, патера.

– Так встань, сделай милость.

– А ты на меня не смотри, ладно?

Шелк послушно прикрыл глаза.

На полминуты, а может, и более, в селларии воцарилась тишина. Вскоре сияние лучшего в обители светоча позади кресла, достигавшее глаз даже сквозь сомкнутые веки, начало меркнуть, чему Шелк обрадовался всем сердцем. Правое плечо, разодранное кривым клювом белоглавого накануне ночью, вспухло, налилось жаром, усталое тело болезненно ныло, требуя отдыха.

– Что значит жить с богами? – зазвучал в тишине его собственный голос. – Живет с богами тот, кто упорно показывает им, что душе его угодно ей уделяемое и что делает она то, что угодно богам, ибо душу, словно лучший кусочек себя, Пас каждому дал защитником и водителем. Дух и разум каждого – это он! Как ты помышляешь жить, уйдя отсюда, так можешь жить и здесь; а коль не дают, тогда вовсе…

Нога оскользнулась на чем-то, и Шелк с замершим сердцем рухнул на темно-красную черепицу.

– …почитать мудростью лишь мудрость великую, мудрость пролокутора либо советника? Нет, сие неразумно само по себе. Смогли б вы сей день побеседовать с одним из советников либо Его Высокомудрием, любой из них объяснил бы, что мудрость бывает не только великой, но и малой, вполне подходящей для самых младших из вас, сидящих передо мной. Что есть чадо разумное? Чадо, ищущее мудрых наставников и внимающее их наставлениям!

Тут Шелк открыл глаза:

– Начал ты, Бивень, с одного из стихов Писания, но знал ли об этом?

– Нет, патера. Я от тебя это слышал.

– Ну а я цитировал Писание и рад, что ты запомнил этот стих дословно, пусть даже только затем, чтоб посмеяться надо мной. Сядь. Далее ты повел речь о мудрости. Не сомневаюсь, все эти глупости также услышаны тобой от меня, однако ты заслуживаешь большего. Кто из людей мудр, Бивень? Задумывался ли ты над этим вопросом всерьез? Если нет, поразмысли прямо сейчас. Кто из людей мудр?

– Э-э… ты, патера.

– НЕТ!

Вскочив так резко, что птица испуганно пискнула, Шелк подошел к окну и устремил взгляд за решетку, на колеи и рытвины Солнечной улицы, черные, точно смоль, в жутковатом сиянии небесной тверди.

– Нет, Бивень, я вовсе не из мудрецов. Если я когда-либо и обладал мудростью, то всего-навсего миг… мгновение, не больше.

Прохромав через комнату к креслу Бивня, он присел на корточки, уперся коленом в ковер.

– Позволь поведать тебе, насколько я был глуп. Знаешь, во что я верил примерно в твои годы? Что все, кроме мудрости, мысли сущие пустяки. Вот ты, Бивень, отменно проявляешь себя во всевозможных играх. Великолепно бегаешь, прыгаешь, лазаешь. Я тоже так умел и вовсю этим пользовался, однако способностей своих не ценил – наоборот, относился к ним не иначе как с пренебрежением. Стоит ли похваляться умением лазать, если в лазанье меня превзойдет любая обезьяна? А вот мыслить я умел куда лучше обезьян – и, правду сказать, куда лучше всех в собственном классе, – с горькой улыбкой похвастал он и покачал головой. – Так я и думал, так и рассуждал! Гордился совершеннейшим вздором!

– Но мыслить, патера, – это ведь дело хорошее?

Шелк поднялся на ноги.

– Только в том случае, когда мы мыслим верно. Понимаешь, итог всякой мысли есть действие. Действие – вот единственная ее цель. На что она еще годна? Если мы не желаем действовать, все наши мысли напрасны. Если не можем действовать, бесполезны.

С этим он вернулся назад, к креслу, однако садиться не стал.

– Сколько раз ты, Бивень, слышал от меня о просветлении? Раз двадцать, а то и тридцать – наверняка, а значит, прекрасно все помнишь. Расскажи, что я о нем говорил.

Бивень беспомощно покосился в сторону Орева, словно в надежде на подсказку, но птица только склонила голову набок, заерзала на плече Шелка, будто ей не терпелось послушать, что Бивень сможет сказать.

– Ну, просветление – это… это мудрость, которой бог вроде как наполняет голову, – после долгих раздумий выдавил Бивень. – Мудрость, взявшаяся не из книг или еще откуда-нибудь, и… и…

– Возможно, ты справишься много лучше, снова пустив в дело мой голос, – посоветовал Шелк. – Встань и попробуй. Если тебе неловко, я не стану смотреть.

Бивень поднялся с кресла, поднял повыше голову, возвел взгляд к потолку и опустил уголки губ книзу.

– Ниспосланное свыше просветление есть постижение без раздумий, и дело не в том, что мышление плохо, а в том, что просветление много лучше. Просветление есть соучастие в мышлении ниспославшего его бога… вот как-то так, патера, – закончил он обычным, собственным голосом. – Можно и лучше, только вспоминать долго придется.

– Ну, над выбором выражений можно еще поработать, – рассудительно откликнулся Шелк, – но интонации безукоризненны, и мою манеру речи ты копируешь практически точь-в-точь. При этом, что самое, самое главное, ты ни словом не погрешил против истины. Однако кому же его ниспосылают, Бивень? Кого боги удостаивают просветления?

– Тех, кто старается долгое время жить праведной жизнью… иногда.

– Но не всегда? Не всех?

– Да, патера. Не всех.

– Поверишь ли ты, Бивень, мне – поверишь ли без оговорок, если я скажу, что сам удостоился просветления? Да или нет?

– Да, патера. Поверю: ты ж врать не станешь.

– И в то, что это случилось не далее как вчера?

Орев негромко присвистнул.

– Да, патера.

Шелк кивнул, но словно бы не столько Бивню, сколько себе самому.

– Так оно и случилось, Бивень, и вовсе не благодаря каким-либо моим добродетелям. Еще я собирался сказать, что в этот момент ты был со мной, но нет. В действительности тебя рядом не было.

– А случилось это до мантейона, патера? Вчера ты говорил, что хочешь принести жертву лично, от себя… в благодарность, да?

– Да. Только жертвоприношения я не совершил и, вероятно, никогда не…

– Р-резать – нет!

– Не бойся. Если передумаю, жертвой станешь не ты, – успокоил Шелк Орева. – Вероятнее всего, ею вообще станет не живое создание, хотя назавтра я собираюсь принести в жертву множество животных и птиц, а прежде, разумеется, приобрести их.

– Птичка… Хор-роший? Для кр-расоты?

– Уж это точно.

Стоило Шелку поднять одолженную Кровью трость с головой львицы на высоту плеча, Орев вспрыгнул на нее и завертел головой, глядя на Шелка то одним, то другим глазом.

– А мне он в руки не дался, патера, – заметил Бивень.

– Так тебе незачем было брать его в руки: он ведь тебя не знал. Звери и птицы вообще не терпят прикосновения незнакомцев. Случалось тебе когда-нибудь держать дома птицу?

– Нет, патера. Была у меня собака, да померла.

– Жаль. Я надеялся на дельный совет. Не хотелось бы мне, чтоб Орев умер раньше срока… хотя ночные клушицы, по-моему, создания живучие. Протяни руку.

Бивень так и сделал, и Орев немедля вспрыгнул на его запястье.

– Мальчик… хор-роший!

– Не стану его удерживать, – продолжал Шелк. – Пусть живет у тебя. Должно быть, игрушками тебя, Бивень, в детстве не баловали?

– Это точно. С игрушками у нас… – Внезапно Бивень заулыбался. – Хотя была у меня одна. Дед смастерил. Такой деревянный человечек в синем плаще, на веревочках. Если верно с ними управляться, и ходить мог, и кланяться.

– Да! – Глаза Шелка сверкнули огнем, кончик трости с головой львицы звучно ударил об пол. – Именно о таких игрушках мне и подумалось. Позволь, я об одной из своих расскажу? Быть может, тебе покажется, будто я отклоняюсь от предмета беседы, но это не так, честное слово.

– Конечно, патера. Рассказывай.

– Была у меня пара танцовщиков, кавалер с дамой, весьма искусно раскрашенные. Танцевали они на небольшой сцене. Заведешь пружину, начинается музыка, а они танцуют: крохотная дама – с неподражаемой грацией, а ее кавалер, столь же крохотный человечек, крутит сальто, кружится, каких только не выделывает антраша! А мелодий не одна, три: для выбора нужной там рычажок специальный имелся, и я мог играть с ними часы напролет, распевать песенки собственного сочинения, придумывать, что он говорит ей, а она ему… глупости по большей части.

– Понимаю, патера.

– Ну а во время последнего года учебы умерла моя мать. Возможно, об этом я уже рассказывал. Экзамены на носу, зубрежка в самом разгаре, однако Прелат снова призвал меня к себе в покои и сказал, что после ее последнего жертвоприношения мне надлежит отправиться домой, дабы забрать личные вещи. Дом наш – вернее, все имущество матери, но большую часть его составлял дом, – сам понимаешь, перешел в собственность Капитула. На сей счет каждый поступающий в схолу подписывает особое соглашение.

– Бедный Шелк!

Шелк, покосившись на птицу, невольно заулыбался.

– Возможно, хотя сам я в то время так не считал. Горевал об усопшей матери, но себя, кажется, жалеть даже не думал. У меня имелись и книги для чтения, и друзья, и кормили нас вдоволь… но тут я вправду уже отклоняюсь от темы. Дабы поскорее вернуться к ней… тогда-то я и нашел эту игрушку в недрах своего шкафа. В схоле я провел ни много ни мало шесть лет, да и до отбытия на учебу не видел ее многие годы, и вот! Вот, снова она! Завел я пружину, танцовщики вновь начали танец, и музыка заиграла в точности так же, как прежде, как в детстве… а песенка называлась «Первая любовь», и этот мотив я не забуду до самой смерти.

Бивень смущенно кашлянул.

– Мы, я да Крапива, порой говорим об этом, патера. Ну, понимаешь, как подрастем еще малость…

– «Мы с Крапивой», – машинально поправил его Шелк. – Это хорошо, Бивень, очень хорошо, и подрастете вы гораздо скорее, чем думаете… а я буду молиться за вас обоих. Но речь вот о чем: в тот момент я заплакал. На прощании с матерью не мог, ни слезинки не пролил, даже когда ее гроб опускали в землю, а тут расплакался… а почему? Потому что мне показалось, будто для танцовщиков за все эти годы не прошло ни секунды времени. Будто им неизвестно, неоткуда было узнать, что пружину заводит все тот же мальчишка, заводивший их в последний раз и успевший с тех пор стать взрослым, а женщина, купившая их на улице Часовщиков, вовсе ушла из жизни… Ты, Бивень, как, нить разговора еще не упустил?

– Кажется, нет, патера.

– Так вот, просветление – можно сказать, то же самое, но для всего нашего круговорота. Для всех и каждого время будто бы останавливается, а ты вроде как существуешь вне времени – так сказать, в перивремени, где и слушаешь обращающегося к тебе бога. В моем случае этим богом стал Иносущий. Не думаю, что на уроках, в палестре, уделял ему много внимания, но многое, многое расскажу о нем в будущем. Ну а после, днем, майтера Мята напомнила мне об одном обстоятельстве, и с тех пор я не забываю ее слов ни на миг. Она сказала, что Иносущий совсем не таков, как прочие боги, советующиеся друг с другом в чертогах Майнфрейма, а посему что у него на уме, неведомо никому, кроме него самого. Майтера Мята необычайно кротка, но и весьма мудра. Надо бы впредь не забывать об этом, не позволять первому ее качеству затмевать второе.

– Хор-рошая девочка!

– Да, и весьма добродетельная. Сама скромность и чистота.

– А вот насчет просветления, патера, – подал голос Бивень. – То есть твоего просветления. Это из-за него кто-то пишет на стенах, будто ты кальдом станешь?

Шелк щелкнул пальцами.

– Хорошо, что ты мне напомнил… я как раз собирался об этом спросить. Знал же, чувствовал, что о чем-то забыл! Действительно, неподалеку кто-то нацарапал на стене мелом: «Шелка в кальды!», я видел по дороге домой. Это твоих рук дело?

Бивень отрицательно мотнул головой.

– Или, может, один из других мальчишек постарался?

– По-моему, наша мелюзга тут ни при чем, патера. Совсем ни при чем. Надписи в двух местах: на соседней лавке готового платья и еще на улице Шляпников, на том самом доме, где живет Хлопчатка. Я обе видел, и обе они слишком высоко. Только я дотянулся бы, ни на что не вставая, да еще, может, Саранчук, но он сказал: даже не думал чего-то такого писать.

Шелк кивнул собственным мыслям.

– Тогда ты, Бивень, видимо, прав. Это из-за ниспосланного мне просветления. Вернее, из-за того, что я рассказал о нем кому-то и нас подслушали… а слышали от меня об этом уже с полдюжины человек, включая тебя. Похоже, не стоило мне распускать язык, ох не стоило!

– А как оно было-то, патера? Как выглядело… ну, кроме того, что все вокруг остановилось?

Шелк надолго (часы на каминной полке успели оттикать с полдюжины раз, не меньше) умолк, в сотый раз обдумывая пережитое. Казалось, за минувшие дни он обкатывал сие событие в голове так часто, что к этому времени оно обрело матовую гладкость речной гальки.

– В тот момент, – наконец заговорил он, – я понял все, что мне когда-либо в действительности требовалось понимать. Правда, слово «момент» здесь не слишком-то к месту, поскольку происходило это вне какого-либо времени, но я, Бивень… – Слегка осекшись, Шелк улыбнулся: – Но мы с тобой, Бивень, сейчас внутри времени, а посему на осознание всего, услышанного в тот момент – точнее, не момент, – мне требуется время, и не такое уж малое. Сразу подобного не усвоить, не осмыслить… понимаешь, о чем я?

Бедняга Бивень не слишком уверенно кивнул:

– Кажется, да, патера.

– Возможно, этого вполне довольно.

Вновь сделав паузу, Шелк с головой погрузился в раздумья.

– В числе прочего я узнал, что мне предстоит стать наставником. Дело от меня Иносущему требуется лишь одно – спасение нашего мантейона… однако ему угодно, чтоб я спас мантейон, взяв на себя роль наставника. Учителя. Призваний, Бивень, на свете множество. Высочайшее из них – чистое поклонение богам, недеяние, но это не для меня. Мне велено учить, а всякому учителю надлежит не только мыслить, но и действовать. Тот, с кем я свел знакомство сегодня вечером, старик с чудесной ногой – также учитель, однако ж он – само действие, воплощенная активность, хотя и стар, и одноног. Учит он искусству фехтования. Как по-твоему, отчего он таков? Отчего он – само действие?

В глазах Бивня вспыхнули искры азарта.

– Не знаю, патера. А отчего?

– Оттого что бой на мечах либо саблях, а уж тем более на азотах, не оставляет времени для размышлений, и, следовательно, ему требуется ковать воплощенное действие из учеников. Теперь слушай как можно внимательнее. Обо всем этом он должен, обязан думать. Понимаешь? Пусть бой на клинках – сплошь действие; обучая других бою подобного рода, требуется мыслить. Нашему старику необходимо подумать не только о том, чему учить, но и как преподать науку наилучшим возможным образом.

– Кажется, понимаю, патера, – кивнул Бивень.

– В той же манере тебе, Бивень, следует поразмыслить над подражанием мне. Подумать не просто о том, как изобразить меня, но и о том, что изображать… и когда. Ну а теперь ступай домой.

– Мудр-рец! – каркнул Орев, звучно захлопав целым крылом.

– Благодарю тебя. Иди, Бивень, иди. Если Орев желает отправиться с тобой, можешь забрать его себе.

– Патера…

Шелк по примеру Бивня поднялся на ноги.

– Да? Что еще?

– Ты вправду собираешься учиться фехтованию?

Над ответом Шелк слегка призадумался.

– Фехтованию… Видишь ли, Бивень, мне предстоит усвоить множество куда более важных вещей. Например, с кем биться… или как хранить секреты. Тому, кто держит в тайне только секреты, которых ему велено не раскрывать, доверять нельзя. Это ты, разумеется, прекрасно понимаешь сам.

– Понимаю, патера.

– Вдобавок у всякого хорошего наставника можно научиться далеко не только преподаваемой им науке. А отцу с матерью передай, что я задержал тебя до столь позднего часа отнюдь не в наказание, но по беспечности, за каковую покорнейше прошу меня извинить.

– Идти – нет!

Буйно захлопав крыльями, Орев наполовину спорхнул, наполовину рухнул с плеча Бивня на высокую спинку кресла, обитого гобеленовой тканью.

– Птичка… остаться!

Бивень уже потянулся к задвижке.

– Я им скажу, что мы просто разговаривали, патера. Что ты рассказывал об Иносущем и многих других вещах. Это же правда, верно?

– Пр-рощай! – каркнул Орев. – До скор-рого, мальчик!

– Ну и чему тебя, бестолковую птицу, все это научило? – осведомился Шелк, как только Бивень скрылся за дверью. – Очевидно, нескольким новым словам для употребления невпопад?

– Божий пр-ромысел!

– О да, мудр ты теперь несказанно.

Повязка еще не остыла, однако Шелк размотал ее, раз-другой хлестнул ею о генуфлекторий, а затем обернул повязкой плечо поверх бинтов.

– Человек… бог. Мой бог.

– Заткнись, – устало велел Ореву его бог.

Стоило сунуть руку в стекло, Киприда поцеловала ее. Губы Киприды оказались холодны, словно смерть. Смерти сей Шелк поначалу обрадовался, однако со временем ему сделалось страшно, и он потянул руку к себе, но Киприда не пожелала ее отпускать. Тогда Шелк закричал во весь голос, зовя на подмогу Бивня, и обнаружил, что совершенно утратил дар речи. То, что селлария Орхидеи каким-то образом переместилась в обитель авгура при мантейоне, его нисколько не удивило. Дикий вой ветра в дымоходной трубе напомнил, что Чистик предрекал буйный ветер, но что, по словам Чистика, случится, когда он задует, припомнить не удалось.

Тем временем богиня, не ослабляя хватки, закружилась, подняла руки кверху. Упругое, облегающее, текучее, ее платье ничуть не скрывало ни округлости бедер, ни полусфер ягодиц. Шелк замер, не сводя с нее глаз, но тут оркестр Крови заиграл «Первую любовь», и Киприда преобразилась в Гиацинт (хотя по-прежнему осталась Кипридой), сделалась прекраснее, чем когда-либо прежде. Взбрыкнув, Шелк кувыркнулся, перевернулся вниз головой, однако рука его сжимала ее ладони, да так, что никакой силой не оторвешь…

Проснулся он, задыхаясь, жадно хватая ртом воздух. Светочи угасли сами собой. В неярком сиянии небесной тверди за занавешенным окном Шелк разглядел Орева, выпрыгнувшего наружу и полетевшего прочь. Возле его кровати во мраке, нагая, исхудавшая, точно обтянутый кожей скелет, стояла Мукор, но, стоило только моргнуть, Мукор исчезла, обернувшись облачком невесомой дымки.

Шелк, вздрогнув, протер глаза.

Жаркий ветер, затеявший пляс с изветшавшими, поблекшими оконными занавесями, стонал, завывал, совсем как во сне. Повязка на плече тоже поблекла, побелела от изморози, мигом растаявшей под ладонью. Размотав ее, Шелк хлестнул ею о мокрую простыню и вновь наложил повязку на разболевшуюся лодыжку. Пожалуй, карабкаться без нее по лестнице не стоило… что-то скажет, узнав о его эскападах, доктор Журавль?

Разбуженные бичеванием простыни, светочи вспыхнули, замерцали призрачными огоньками, едва позволив разглядеть стрелки часов, деловито тикавших рядом с триптихом. Время перевалило за полночь.

Поднявшись с постели, Шелк опустил оконную раму и лишь после сообразил, что улететь куда-либо Орев не мог – ведь у Орева вывихнуто крыло.

Действительно, Орева он обнаружил внизу, обшаривающим кухню в поисках чего-либо съедобного. Шелк, выложив на стол последний ломтик хлеба, наполнил чашку птицы свежей водой.

– Мяс-ца? – осведомился Орев, склонив набок голову и выразительно щелкнув клювом.

– Мясцо, если угодно, ищи себе сам. У меня нет ни крошки, – отрезал Шелк, но после недолгих раздумий добавил: – Возможно, завтра куплю немножко, если майтера обналичила чек Орхидеи, либо после того, как получу по нему наличные сам. Если не мяса, так рыбину. Живую. Подержу в лохани для стирки, пока остатки от жертвоприношений не кончатся, а после поделюсь ею с майтерой Розой. И с майтерой Мятой, конечно же, тоже. Ты, Орев, как насчет вкусной, свеженькой рыбки?

– Р-рыбки? Любишь!

– Ладно, посмотрим, чем удастся разжиться. Однако сейчас ты должен быть со мной откровенен, иначе – никакой рыбки. Признавайся: в спальне у меня был?

– Вор-ровать – нет!

– Я и не утверждаю, будто ты что-то украл, – терпеливо объяснил Шелк. – Был ты там?

– Где?

– Наверху, – уточнил Шелк, для верности ткнув пальцем в сторону потолка. – Я же знаю, что был. Я проснулся и видел тебя.

– Нет… нет!

– Еще как «да», Орев. Ну, я же видел тебя собственными глазами. Сам видел, как ты вылетел за окно.

– Летать – нет!

– Не думай, я вовсе не собираюсь тебя наказывать. Просто хочу выяснить одну вещь. Слушай внимательно. Ты там, наверху, в моей спальне, женщины либо девчонки не видел? Невероятно худой, совсем юной женщины… без одежды?

– Летать – нет, – упрямо повторил Орев. – Кр-рыло… больно.

Шелк запустил пятерню в копну соломенно-желтых волос.

– Ладно. Твоя правда, летать тебе не по силам. Но наверху ты был?

– Вор-ровать – нет! – возмутился Орев, вновь щелкнув клювом.

– Да, да, украсть ты также ничего не украл, это ясно.

– Р-рыбьи головы?

В отчаянии Шелк махнул рукой на всякую осторожность.

– Да. Полдюжины. Крупных. Ручаюсь словом.

Орев вспрыгнул на подоконник.

– Видеть – нет.

– Будь добр, взгляни мне в глаза. Ты ее видел?

– Видеть – нет.

– Однако что-то тебя напугало, – задумчиво протянул Шелк. – Уж не мое ли пробуждение? Не возможность ли наказания за то, что шастаешь по моей спальне?

– Нет… нет!

– Это окно как раз под тем, верхним. Мне показалось, будто ты улетел, однако на самом деле ты просто выпрыгнул за окно, свалился вон в те кусты ежевики, а оттуда без труда сумел вернуться в дом через окно кухни. Сознавайся, я прав? Так все и вышло?

– Пр-рыгать – нет!

– Позволь не поверить, поскольку…

Но тут Шелк осекся на полуслове: в спальне патеры Щуки негромко заскрипела кровать. Сердце болезненно сжалось: ну вот, разбудил старика, а ведь он, всю жизнь проводящий в усердных трудах, спит так скверно… хотя ему, Шелку, только что снилось («Всего-навсего снилось», – твердо заверил он себя самого), будто Щука умер, но это лишь сон, такая же небыль, как и целовавшая его плечо Гиацинт, и разговор с Кипридой – с Владычицей Кипридой, Богиней Любви, покровительницей блудниц – в старом желтом доме на Ламповой улице…

Одолеваемый сомнениями, он вернулся к помпе, принялся вновь качать ручку, пока в закупоренную раковину не хлынула струя чистой ледяной воды, начисто ополоснул мокрое от пота лицо, а встрепанные волосы смачивал, выжимал, смачивал, выжимал, пока не затрясся от холода, несмотря на ночную жару.

– Патера Щука мертв, – сообщил он сочувственно склонившему голову на сторону Ореву.

Водрузив на плиту наполненный водой чайник, он с небывалым расточительством заправил топку бумажным мусором, разжег огонь, а как только языки пламени начали лизать бока чайника, уселся на шаткий деревянный стул (обычное свое место за трапезой) и указал в сторону Орева пальцем.

– Патера Щука оставил нас прошлой весной. Более года тому назад. Я сам провожал его в последний путь, а его могила, пусть даже без надгробного камня, обошлась куда дороже тех денег, которые всем нам вместе удалось наскрести по карманам. Следовательно, в шуме наверху виноват ветер или еще что-нибудь в том же роде. Весьма вероятно, крысы. Еще пояснения требуются?

– Кор-рм? Сейчас же?

– Нет, – покачав головой, отрезал Шелк. – Из провизии осталось только немного мате и вот такой малюсенький кусочек сахара. Сейчас я заварю себе чашечку мате, выпью его и снова отправлюсь спать. Тебе, кстати, тоже советую, если сумеешь уснуть на пустой желудок.

Тут сверху (из комнаты над селларией, в этом Шелк был уверен твердо) снова донесся скрип старой кровати, принадлежавшей патере Щуке.

Шелк поднялся. Украшенный гравировкой иглострел Гиацинт по-прежнему лежал в кармане, заряженный еще вечером, перед тем как войти в обитель, иглами из свертка, раздобытого для Шелка Чистиком. Потянув на себя ручку защелки магазина, Шелк убедился, что в стволе есть игла, сдвинул книзу рычажок предохранителя, пересек кухню и остановился у лестницы.

– Мукор? Это ты?

Отклика не последовало.

– Если да, прикройся чем-нибудь. Я поднимаюсь. У меня есть к тебе разговор.

Первый же шаг наверх отозвался болью в лодыжке. Как бы сейчас пригодилась трость Крови, но… увы, трость он оставил прислоненной к изголовью кровати.

Вторая ступенька… Наверху скрипнула половица. Поднявшись еще тремя ступеньками выше, Шелк замер, прислушался. За стенами обители, как и во сне, свистел, выл в дымоходной трубе ночной ветер. Да, разумеется, все из-за ветра: старое здание потрескивает, скрипит, а он-то – вот дурень! – вбил себе в голову, будто скрип издает кровать старого авгура, будто ее ветхие планки, ремни и брусья стонут под тяжестью тела патеры Щуки, заворочавшегося, севшего ради недолгой молитвы либо затем, чтоб выглянуть наружу, в распахнутые настежь окна, прежде чем снова улечься на спину или на бок и…

Сверху донесся негромкий шорох затворившейся двери.

А вот это уже наверняка, наверняка дверь его собственной спальни! Натянув брюки и поспешив вниз, на поиски Орева, Шелк оставил ее без внимания, а все до единой двери в обители отворяются и захлопываются сами собой, если не заперты на защелку, так как стены здания давным-давно покосились на сторону. Чего еще ждать от старых, растрескавшихся дверных створок в рассохшихся, перекошенных рамах, возможно сроду (а сейчас-то уж точно) не отличающихся прямизной?

Палец сам собою согнулся, лег на спусковой крючок иглострела, однако Шелк, вспомнив предостережения Чистика, поспешно переместил кончик пальца на предохранительную скобу.

– Мукор! Я вовсе не желаю тебе зла. Я хочу просто поговорить с тобой. Ты там, наверху?

Сверху не донеслось ни голоса, ни шагов. Тогда Шелк поднялся еще парой ступеней выше. Да, он же показал Чистику азот… Весьма, весьма опрометчивый поступок: ведь азот стоит тысячи карточек, а Чистик вламывался в куда лучшие, куда надежнее охраняемые дома, когда того пожелает. Должно быть, это он, явился за азотом – возможно, сам, возможно, послал подручного, увидел зажегшийся в кухне свет и не преминул воспользоваться удобным случаем…

– Чистик? Это я, патера Шелк.

Ответа вновь не последовало.

– У меня иглострел, но стрелять я совсем не хочу. Не хочу и не стану; только подними руки и не сопротивляйся. Отдавать тебя страже я тоже не собираюсь.

Голос его придал сил единственному неяркому светочу над площадкой. Мучительно медленно (страх преграждал путь, связывал ноги в той же степени, что и боль) одолевая оставшийся десяток ступеней, Шелк углядел в дверном проеме собственной спальни вначале черные брючины, затем подол черных риз и, наконец, улыбку на морщинистом лице престарелого авгура.

Помахав ему рукой, патера Щука подернулся серебристой дымкой, зарябил, рассеялся в воздухе… лишь венчавшая его голову черная скуфейка с синей каймой мягко, негромко шлепнулась о неровные доски верхней площадки.

II

Владычица Киприда

О туженицах ни Шелк, ни майтера Мрамор так и не вспомнили, однако, предупрежденные торговцем, обеспечившим церемонию нужным количеством руты, туженицы явились в мантейон за час до начала прощания с Дриаделью по собственному почину. Вдохновленные обещанными двумя карточками, к прибытию первых прихожан они уже располосовали плечи, груди и лица острыми кремнями и являли собой истинную скиаграмму скорби: распущенные волосы живописно развеваются по ветру, громкие причитания слышны на всю округу, а туженицы то рвут на себе грязные облачения, то преклоняют колени, окуная окровавленные лица в дорожную пыль…

Для скорбящих, продолжавших по двое, по трое прибывать и после того, как отведенная для мирян часть старого мантейона на Солнечной улице заполнилась до отказа, пришлось выставить снаружи, у входа, пять длинных скамей. Большую часть собравшихся составляли девицы, знакомые Шелку со вчерашнего дня, с визита к Орхидее, в желтый дом на Ламповой, однако среди них обнаружилось и несколько мелких торговцев (вне всяких сомнений, приневоленных к сему Орхидеей), и горстка – так сказать, ложка закваски в квашне – грубоватых на вид молодых людей, вполне возможно, друзей Чистика.

Сам Чистик явился в мантейон тоже и, кроме того, привел с собою обещанного барана. Усадив его среди скорбящих, майтера Мята засияла от счастья: следовало полагать, ей Чистик назвался другом усопшей. Приняв повод, Шелк с церемонной учтивостью поблагодарил дарителя (на что тот ответил смущенной улыбкой) и боковой дверью вывел барана в сад, к майтере Мрамор, приглядывавшей едва ли не за целым зверинцем.

– Эта нетель успела изрядно пощипать мою петрушку, – пожаловалась майтера Мрамор, – и кое-где потоптала траву, однако оставила мне презент, так что на будущий год наш садик станет заметно лучше. А эти кролики… о, патера, разве не великолепны? Ты только взгляни на них!

Послушно оценив кроликов, Шелк потер правую щеку и погрузился в раздумья над очередностью поднесения богам священных даров. Некоторые авгуры предпочитали начинать жертвоприношения с самого крупного животного, некоторые – открывать церемонию общим жертвоприношением всем Девятерым сразу. В том и в другом случае первым даром сегодня должна была стать белая нетель, однако… однако…

– Дрова до сих пор не доставлены. Я-то хотела поручить их кому-нибудь из мальчишек, однако майтера настояла на том, чтоб отправиться за дровами самой. Если она откажется ехать назад, назад на телеге…

Ну да, разумеется: речь ведь о майтере Розе, а майтера Роза едва переставляет ноги…

– Люди еще собираются, – рассеянно отвечал Шелк майтере Мрамор, – а если потребуется, я могу выйти к ним, поговорить какое-то время.

Вообще-то он (что и признал после недолгого, но беспощадного самоанализа) был бы только рад начать прощание с Дриаделью без майтеры Розы, да и завершить обряд без нее, кстати заметить, тоже, но… Увы, пока не доставлен кедр, пока на алтаре не разложен священный огонь, ни о каких жертвоприношениях не могло быть даже речи.

В мантейон Шелк вернулся как раз к прибытию Орхидеи, с ног до головы в соболях и пюсовом бархате, несмотря на жару, и несколько под хмельком. Сопровождаемая Шелком, она, вся в слезах, прошла в первый ряд, к отведенному для нее месту. Казалось бы, ее нетвердая поступь и перестук гагатовых бус должны вызывать смех, однако Шелк обнаружил, что жалеет ее – жалеет от всего сердца. В сравнении с матерью дочь Орхидеи, защищенная от влаги искристого ледяного ложа тонкой, почти невидимой глазу подстилкой из прозрачного полимера, выглядела умиротворенной, невозмутимой до безмятежности.

– Начнем с черной агницы, – пробормотал Шелк, хотя ни за что не сумел бы объяснить, каким образом пришел к такому решению.

Сообщив о нем майтере Мрамор, он выглянул из садовой калитки на Солнечную, проверить, где там майтера Роза с возом кедра. Прихожане стекались к мантейону до сих пор. Лица одних Шелк помнил по множеству сциллиц, других же прежде не видел ни разу: очевидно, вторых что-то связывало с Орхидеей либо с Дриаделью, а может, их попросту привлекли явно успевшие разлететься по всему кварталу слухи о богатых, обильных жертвах, приготовленных сегодня богам на Солнечной улице, весьма вероятно, в беднейшем мантейоне на весь Вирон.

– А мне внутрь нельзя, патера? – осведомился некто у самого его локтя. – Вон те не пускают.

Вздрогнув от неожиданности, Шелк опустил взгляд. Внизу, у самого локтя, поблескивало, лоснилось округлое лицо Склеродермы, жены местного мясника. Необъятная толщина ее немногим уступала росту.

– Разумеется, можно, – ответил он.

– Там у дверей какие-то люди…

– Знаю, – кивнув, подтвердил Шелк. – Я их там и поставил. Если б не это, внутри не хватило бы мест для скорбящих, а бесчинства перед самым началом службы нам совсем ни к чему. Уж лучше пускай подождут: как только привезут дрова, часть ожидающих впустим в боковые проходы.

Пропустив Склеродерму в сад, он запер за обоими калитку.

– Я ведь сюда каждую сциллицу прихожу.

– Да, знаю. Приходишь, – откликнулся Шелк.

– И всякий раз, как смогу, оставляю что-нибудь в кружке. Не так уж редко… почти всегда хоть дольку, да опущу.

– И это я тоже знаю, – кивнул Шелк. – Потому и пропущу тебя потихоньку через боковую дверь. Сделаем вид, будто ты тоже принесла что-либо для жертвоприношения… только, ясное дело, вслух объявлять об этом не станем, – поспешно добавил он.

– Прости меня за тот раз, с кошачьим мясом, патера… ну, что ведро на тебя опрокинула. Ужасно, конечно, себя повела… очень уж разозлилась, – повинилась Склеродерма, вперевалку ковыляя впереди (вероятно, затем, чтоб не встречаться с ним взглядом), но вскоре остановилась, залюбовавшись белой жертвенной нетелью. – Ты погляди, мяса-то на ней, мяса!

Шелк против воли заулыбался:

– Жаль, у меня сейчас нет хоть малой толики твоего кошачьего мяса. Птицу свою покормил бы.

– Так ты птицу завел? У меня уйма народу мясцо берет для собак. Непременно принесу тебе малость.

Впустив Склеродерму в боковую дверь, как и обещал, Шелк передал ее с рук на руки Бивню.

К тому времени, как он взошел на амбион, в центральном проходе показался первый носильщик с вязанкой кедровых поленьев за спиной. Майтера Роза, возникшая у алтаря словно по волшебству, возглавила разведение огня, и внезапность ее появления вновь извлекла из недр памяти Шелка явление патеры Щуки, едва не позабытое за множеством утренних хлопот.

«Вернее, не самого патеры, а его духа. Призрака», – мысленно уточнил Шелк. Чего добьешься пустым отрицанием, отказом называть вещи своими именами? Ему ли, ревностному защитнику потустороннего и сверхъестественного с мальчишеских лет, в страхе бежать при одном лишь упоминании о потустороннем духе?

Хресмологическое Писание лежало на амбионе, заботливо приготовленное майтерой Мрамор более часа назад. В фэалицу Шелк объяснял ребятишкам из палестры, что там отыщется наставление на любой случай, и сейчас также начнет, пожалуй, с чтения: возможно, в Писании для него и сегодня, как два дня назад, отыщется нечто… нечто…

Наугад открыв книгу, Шелк обвел взглядом собравшихся прихожан. Все разговоры разом утихли.

– Всем нам известно: смерть есть дверь к жизни, подобно тому, как жизнь наша есть дверь к смерти. Давайте же посмотрим, какой совет даст мудрость прежних эпох покидающей нас сестре и всем нам.

Здесь он сделал паузу: порог мантейона (благодаря огненным кудрям, освещенным жарким солнцем со спины, из дверного проема, спутать ее с кем-либо не представлялось возможным) переступила Синель. Да, верно, он ведь наказал ей прийти, практически потребовал ее присутствия… и вот она здесь. Шелк встретил ее улыбкой, однако глаза Синели – куда больше, темнее, чем ему помнилось со вчерашнего дня, – взирали только на тело усопшей.

– Будем надеяться, она не только подготовит нас к встрече со смертью, но и пособит нам изменить к лучшему наши жизни.

Вновь выдержав торжественную паузу, Шелк опустил взгляд к страницам.

– Всякий, кто чем бы то ни было опечален или недоволен, похож на поросенка, которого приносят богам, а он брыкается и визжит. Таков и тот, кто, уподобившись жертвенной голубке, молча оплакивает, как мы связаны с миром. Помните: только разумному существу дано следовать добровольно за происходящим, потому что просто следовать – неизбежно для всех.

Над амбионом поплыли пряди ароматного кедрового дыма. Огонь разожжен, жертвоприношения можно начинать. Сейчас майтера Мрамор, ожидающая в саду, увидит дымок, исходящий из божьих врат в крыше, выведет на Солнечную черную агницу и препроводит ее в мантейон с парадного входа. Вспомнив об этом, Шелк подал знак дюжим мирянам, поставленным у дверей, и боковые проходы начали заполняться народом.

– Воистину, вот оно, то самое наставление, которое нам и требуется. Вскоре я стану просить богов обратиться к нам непосредственно, если будет на то их воля. Но в силах ли боги сказать нам нечто лучшее, более подходящее, чем мудрость, ниспосланная ими минуту назад? Разумеется, нет! Подумайте сами. Что для любого из нас неизбежно? Смерть? Бесспорно, однако ж не только, вовсе не только! Все мы подвержены страху, и хворям, и бессчетному множеству прочих зол. Мало этого, сегодня нам суждено горевать об утрате подруги, утрате любимой, утрате родного чада!

Умолкнув, Шелк замер в ожидании. Только бы Орхидея не ударилась в слезы…

– Все это, – продолжил он, – не что иное, как условия нашего существования. Последуем же за происходящим добровольно!

Тем временем Синель уселась рядом с невысокой смуглянкой по имени Мак. Приглядевшись к ее неподвижному, исполненному грубоватой, жесткой привлекательности лицу, отметив пустоту ее взгляда, Шелк вспомнил, что она подвержена неодолимой тяге к пресловутому охряно-красному порошку под названием «ржавь». Помнится, Гиацинт тот же порошок, наоборот, взбодрил, но, видимо, на разных людей ржавь действует по-разному, и, кроме этого, Гиацинт, скорее всего, употребила ее не так много…

– Сию минуту Дриадель лежит перед нами, однако всем нам понятно: ее здесь нет. В этой жизни мы ее более не увидим. Она была добра, красива собой и великодушна. Делилась с нами всеми своими радостями. О чем она печалилась, нам уже не узнать, ибо она, не докучая окружающим горестями, несла их бремя сама. Известно нам, что ей благоволила Мольпа, поскольку умерла она в юности, а если кто-либо удивится – с чего бы, дескать, богине благоволить ей? – подумайте над сказанным мной хорошенько. Богачам благосклонности богов не купить: в круговороте и так все принадлежит им. Власть имущие не властны над нею тоже: ведь это мы подчинены им, а не они нам, и так будет вовеки. Возможно, мы, жители священного града Вирона, ценили Дриадель не слишком-то высоко – вне всяких сомнений, она заслуживала гораздо большего. Однако в глазах всеведущих богов наши оценки ничего не значат. В глазах всеведущих богов она бесценна.

Развернувшись, Шелк обратился к мерцающему серой рябью Священному Окну за спиной:

– Примите же, о бессмертные боги, сию прекрасную девушку! Пусть сердца наши рвутся от горя, мы – ее мать (тут мантейон наполнился негромким гулом: скорбящие зашептались, расспрашивая соседей) и ее друзья – не ропщем.

Туженицы, хранившие молчание, пока Шелк держал речь, завыли, завизжали в один голос.

– Не ропщем, но молим: поведайте нам о грядущем. О будущем – нашем, а также чужом. Поведайте, что же нам делать? Любое, пусть самое легковесное, ваше слово для нас драгоценно. Однако же, если вам будет угодно противное…

На этом Шелк замолчал, замер, воздев руки к Окну. Нет, все как всегда. Окно безмолвствует. Ни звука, ни вихря красок…

Выдержав паузу, Шелк опустил руки.

– Что ж, мы не ропщем по-прежнему. Не ропщем, но молим: удостойте нас беседы посредством приготовленных для вас жертв.

В мантейон, ведя за собою черную агницу, вошла майтера Мрамор, дожидавшаяся своего часа за порогом, на Солнечной.

– Вот эту прекрасную черную агницу приносит в дар Высочайшему Иераксу, Владыке Смерти, а значит, отныне и повелителю Дриадели, ее мать, Орхидея.

Натянув перчатки для жертвоприношений, Шелк принял от майтеры Розы священный нож с костяной рукоятью.

– Теперь агнец? – шепнула майтера Мрамор.

В ответ Шелк молча кивнул.

Едва различимый глазом укол, столь же быстрый взмах клинком, и агница распрощалась с жизнью. Майтера Мята, преклонив колени, подставила под струйку крови глиняный потир. Секунда-другая, и кровь из чаши, выплеснутая в огонь, впечатляюще зашипела, всклубилась паром над алтарем. Тем временем острие ножа Шелка нащупало сочленение двух позвонков, и голова истекающей кровью черной агницы отделилась от тела без сучка и задоринки. Высоко подняв отсеченную голову, Шелк возложил ее на огонь. За головою быстро, каждое в свой черед, в огонь отправились все четыре копытца.

С ножом в руке Шелк вновь повернулся к Священному Окну.

– Прими же, о Высочайший Иеракс, в жертву сию прекрасную агницу! Прими и услышь наши мольбы, поведай нам о грядущем. О будущем – нашем, а также чужом. Поведай, что же нам делать? Любое, пусть самое легковесное, твое слово для нас драгоценно. Однако же, если тебе будет угодно противное…

Выдержав паузу, Шелк опустил воздетые к Окну руки.

– Что ж, мы не ропщем. Не ропщем, но молим: удостой нас беседы посредством сей жертвы.

Подняв тушку агницы к кромке алтаря, он вскрыл ее брюхо. Наука авгуров зиждилась на ряде строгих, ненарушимых правил, но оставляла свободу и для индивидуальных интерпретаций. Изучив тугие петли кишок и кроваво-алую печень, Шелк содрогнулся. Майтера Мята, подобно всякой сибилле, немного разбиравшаяся в авгурстве, отвернулась от тушки жертвенной агницы вовсе.

– Иеракс предостерегает, что по пути, коим пошла Дриадель, предстоит отправиться многим другим, – возвестил Шелк, с трудом сдерживая рвущиеся наружу чувства. – Нас ждет моровое поветрие, а может, война, а может, голод. Не будем же сетовать на то, что бессмертные боги позволили любой из сих напастей поразить нас внезапно.

Прихожане зашевелились, беспокойно заерзали.

– Напротив, – возвысив голос, продолжал Шелк, – давайте сугубо, вдвойне поблагодарим богов, великодушно поделившихся с нами трапезой! Орхидея, сей дар поднесен тобой, и посему ты вправе первой претендовать на священную пищу, коей он сделался ныне. Желаешь ли ты взять его или хоть его долю себе?

Орхидея отрицательно покачала головой.

– В таком случае священная пища будет разделена между нами. Пусть каждый, кто пожелает, выйдет вперед и возьмет себе долю. Многие ли ждут снаружи? Сколько их? – возвысив голос, спросил Шелк у мирян, карауливших вход с Солнечной, хотя прекрасно видел, что постов они не оставили, а значит, ответ знал заранее.

– Сотни, патера! – откликнулся один из добровольных блюстителей порядка.

– Тогда я вынужден попросить всех получивших долю священной пищи немедля покинуть мантейон. Впускайте ожидающих по одному, вместо каждого из уходящих.

Во время прежних свершенных Шелком жертвоприношений тем, кто подходил к алтарю, доставалось не более тоненького ломтика на брата. Ныне Шелку представилась возможность дать волю собственной щедрости, и он воспользовался ею, да еще как: целая нога одному, половина филея другому, грудина целиком третьему, шея – одной из женщин, готовивших для палестры, бок – вдовой старухе, хозяйке дома в полусотне шагов от обители… Лодыжка побаливала, однако слова благодарности и улыбки на губах одаряемых окупали сие неудобство с лихвой.

– А этого черного агнца приношу в дар Сумрачному Тартару во исполнение обета я сам.

Расправившись с агнцем, Шелк вновь обратился к Священному Окну:

– Прими же, о Сумрачный Тартар, в жертву сего агнца! Прими и услышь наши мольбы, поведай нам о грядущем. О будущем – нашем, а также чужом. Поведай, что же нам делать? Любое, пусть самое легковесное, твое слово для нас драгоценно. Однако же, если тебе будет угодно противное…

Выдержав паузу, Шелк опустил руки.

– Что ж, мы не ропщем. Не ропщем, но молим: удостой нас беседы посредством сей жертвы.

Внутренности черного агнца являли собою картину несколько более благоприятную.

– Тартар, Владыка Тьмы, предупреждает, что многим из нас вскоре придется отправиться в подвластное ему царство, однако после мы вновь выйдем на свет. Каждого, кто пожелает, приглашаю выйти вперед и взять себе долю священной пищи.

Черный петух в руках майтеры Мрамор забился, захлопал высвобожденными крыльями… дурное знамение! Петуха Шелк принес в жертву целиком, наполнив мантейон зловонием горящих перьев.

– А этого барана серой масти приносит в дар богам Чистик. Не черный и не белый, баран сей не может стать даром кому-либо из великих богов или Девятерым совокупно, однако его позволительно предложить всем сущим богам либо определенному меньшему богу. Кому же мы пожертвуем его, Чистик? Боюсь, тебе придется ответить как можно громче.

Чистик поднялся на ноги.

– Тому самому, о котором ты постоянно рассказываешь, патера.

– То есть Иносущему. Пусть же он скажет свое слово посредством ауспиции!

Захлестнутый внезапной, не поддающейся объяснениям радостью, Шелк подал знак майтере Розе с майтерой Мятой, и те принялись заваливать алтарь благоуханным кедром, пока языки пламени, достигнув божьих врат, не заплясали над крышей.

– Прими же, о Таинственный Иносущий, в жертву сего барана! Прими и услышь наши мольбы, поведай нам о грядущем. О будущем – нашем, а также чужом. Поведай, что же нам делать? Любое, пусть самое легковесное, твое слово для нас драгоценно. Однако же, если тебе будет угодно противное…

Шелк вновь картинно уронил книзу воздетые руки.

– Что ж, мы не ропщем. Не ропщем, но молим: удостой нас беседы посредством сей жертвы.

Едва голова барана вспыхнула жарким пламенем, Шелк припал на колени, дабы осмотреть его внутренности.

– Сей бог на слова не скупится! – объявил он после необычайно затяжного изучения бараньей утробы. – По-моему, столь много начертанного в чреве одной жертвы я не видел еще никогда. Во-первых, здесь есть известие для тебя лично, Чистик, – сия часть отмечена знаком дарителя. Могу ли я огласить его сразу или же изложить тебе все наедине? На мой взгляд, известие доброе.

– Смотри сам, патера, как, по-твоему, лучше, – пророкотал Чистик со скамьи в первом ряду.

– Что ж, ладно. Тебе Иносущий говорит вот что: ранее ты действовал в одиночку, но времена те подходят к концу. Вскоре тебе предстоит встать во главе воинства храбрецов, и вместе вы восторжествуете.

Чистик сложил губы трубочкой, словно беззвучно присвистнув.

– Есть здесь известие и для меня. Поскольку Чистик подал пример откровенности, мой долг – поддержать его. Мне надлежит исполнить волю говорящего с нами бога и вместе с тем – волю Паса. Разумеется, к тому и другому я приложу все усилия, тем более что, судя по манере, в коей сие начертано, им обоим угодно одно и то же.

Охваченный сомнениями, Шелк прикусил губу. Радость, переполнявшая его всего минуту назад, таяла, точно лед вокруг тела Дриадели.

– Еще тут сказано об оружии… оружии, нацеленном в мое сердце. Что ж, постараюсь приготовиться.

Испуганный, но устыдившийся собственных страхов, он ненадолго умолк, перевел дух.

– И, наконец, здесь есть известие для всех нас. Когда угрожает опасность, нам надлежит искать спасения в тесных стенах. Кто-нибудь понимает, что это может значить?

Превозмогая слабость в коленях, Шелк поднялся и обвел пристальным взглядом лица собравшихся.

– Вот ты, сидящий близ образа Тартара. У тебя есть какие-либо соображения на сей счет, сын мой?

Сидевший близ образа Тартара заговорил, однако слов его Шелк не расслышал.

– Будь так добр, встань. Уверен, тебя хотят слышать все.

– Под городом куча древних туннелей, патера. Местами обвалившихся, местами затопленных. На прошлой неделе моя артель, копая яму под новый фиск, наткнулась на один такой. Только нам велели его засыпать, чтоб никто не упал и не расшибся. Вот там вправду тесно… а стены сплошь крылокаменные.

Шелк согласно кивнул:

– Действительно, я тоже об этом слышал. Полагаю, укрытием послужить они могут, а значит, возможно, речь идет именно о них.

– Да это ж про наши дома! – подала голос какая-то женщина. – Просторных, больших домов ни у кого из нас нет!

Орхидея, обернувшись назад, смерила ее испепеляющим взглядом.

– Или про лодки, – предположил сидевший через проход от нее.

– Да, и это тоже возможно. Запомним же предостережение Иносущего хорошенько. Уверен, смысл его станет нам ясен, когда придет время.

Майтера Мрамор уже ждала своего часа в задних рядах с парой голубей.

– Чистик, сей дар поднесен тобой, и посему ты вправе первым претендовать на священную пищу, коей он сделался ныне. Желаешь ли ты взять его или хоть его долю себе, сын мой?

Чистик отрицательно мотнул головой, и Шелк, проворно разделав тушу барана, роздал мясо желающим, а сердце, легкие и кишки отправил в алтарный огонь.

Оставив в руках майтеры Мрамор одного из голубей, Шелк поднял второго к Священному Окну.

– Прими же, о Пригожая Киприда, в жертву сих превосходных белых голубей! Прими и услышь наши мольбы, поведай нам о грядущем. О будущем – нашем, а также чужом. Поведай, что же нам делать? Любое, пусть самое легковесное, твое слово для нас драгоценно. Однако же, если тебе будет угодно противное…

Выжидающе помолчав, он в который уж раз уронил книзу руки.

– Что ж, мы не ропщем. Не ропщем, но молим: удостой нас беседы посредством сей жертвы.

Ловким одним движением отделив от тела голову первого из голубей, Шелк предал ее огню, а бьющееся белое с алым тельце поднял над алтарем, кропя кровью жарко полыхающий кедр. Поначалу вытаращенные глаза и отвисшие челюсти скорбящих, не говоря уж о толпе прочих, явившихся помолиться либо в надежде разжиться толикой мяса поминальных жертв, показались ему всего лишь реакцией на нечто, случившееся у алтаря. Что там? Перчатки горят? Ризы затлели? А может, старая майтера Роза рухнула с ног?

Вначале майтера Мрамор увидела буйство красок в Священном Окне. В следующий миг из Окна донеслась глухая, невнятная речь. Кто-то из богов заговорил… заговорил, совсем как Пас при патере Щуке!

Пав на колени, майтера Мрамор невольно выпустила жертвенного голубя, которого удерживала в руках. Почуявшая волю птица вмиг взмыла к самому потолку, а затем, словно увлекаемая языками священного пламени, устремилась наружу сквозь божьи врата и исчезла из виду. Давненько не брившийся человек во втором ряду, увидев ее коленопреклоненной, тоже опустился на колени. Еще мгновение, и его примеру, подталкивая друг дружку локтями, дергая за юбки товарок, в растерянности замерших на скамьях, последовали девицы в роскошных, сверкающих блестками нарядах, пришедшие на похороны с Орхидеей. Когда же майтера Мрамор наконец подняла голову, дабы узреть последнее – вне всяких сомнений, последнее в ее жизни – коловращение цветных пятен, возвещающее о явлении божества, взору ее предстал патера Шелк, стоявший рядом, молитвенно воздев к Окну руки.

– Вернись! – умолял Шелк хоровод пляшущих под раскаты нежного грома красок. – Вернись, вернись к нам!

А вот майтера Мята разглядела лик богини и расслышала ее голос как нельзя лучше, причем даже ей, даже майтере Мяте, столь мало знавшей о мирской жизни, но сожалевшей, что знает о ней чересчур многое, сделалось ясно: то и другое далеко превосходит красотой и лицо, и голос любой смертной женщины. Вдобавок лицо и голос богини очень походили на ее собственные, причем сходство усиливалось, усиливалось на глазах, пока майтера Мята, уступив благочестию и избыточной скромности, не смежила веки. Поступок сей оказался величайшей жертвой за всю ее жизнь, хотя жертвоприношений ей довелось свершить тысячи, и самое меньшее пять из них по праву могли считаться весьма незаурядными. Последней из сибилл преклонила колени майтера Роза – нет, не от нехватки благоговения, но потому, что в преклонении колен играли немаловажную роль определенные части тела, данные ей от рождения, а ныне, по существу, отмершие, пусть даже продолжавшие действовать и обещавшие исправно служить еще годы и годы. Некогда Эхидна – и совершенно справедливо – покарала ее слепотой особого рода, лишив дара видеть богов, и посему она не увидела, не расслышала ничего, хотя в Священном Окне плясали, кружились, метались из стороны в сторону все краски Священной Радуги… лишь иногда отмечала, что басовитые, низкие ноты божественного гласа, невольно наводящие на мысли о виолончели, слагаются во что-то, отдаленно похожее на слово или фразу. Тем временем юный патера Шелк (беспечный во всем, а особенно когда дело касалось материй величайшей важности) обронил жертвенный нож, обагренный голубиной кровью, – тот самый нож, который майтера Роза чистила, смазывала, острила почти целый век. Вытянув руку, майтера Роза подобрала нож и внимательно осмотрела. По счастью, костяная рукоять не треснула, а клинок ничуть не испачкался от непродолжительного соприкосновения с полом, однако майтера Роза на всякий случай вытерла его рукавом. Машинально пробуя острие кончиком пальца, она продолжала напрягать слух и порой ее уши улавливали (или почти улавливали) краткие созвучия, аккорды, исполняемые оркестром, чрезмерно дивным для сего злосчастного круговорота – круговорота, который, подобно самой майтере Розе, износился, отжил свое, с лихвой исчерпал отпущенный срок, одряхлел от старости и, хоть уступает годами даже майтере Мрамор, куда ближе нее подошел к грани смерти. Виолончели из драгоценного древа Майнфрейма, алмазные флейты… Сама майтера, старая майтера Роза, уставшая настолько, что уже не знает, не чувствует устали, тоже когда-то играла на флейте, а о другой флейте, пережив кровавый позор, даже не помышляла. «Боль изъела ее, – подумалось майтере Розе, – истерзала до немоты, хотя в прошлом она так нежно, о, так нежно звучала по вечерам!»

Чутье старой майтеры Розы подсказывало: богиня сия – не Эхидна, нет, не Эхидна. Скорее уж Фельксиопа, а может, даже Сцилла-Испепелительница. В конце концов, Сцилла – еще одна из особо почитаемых ею богинь, и к тому же сегодня как раз сциллица…

Но вот голос утих, утих, а краски, замедлив пляс, постепенно поблекли подобно чудесной, замысловатой мозаике омытых рекою камней, исчезающей без следа, как только камни подсохнут под жарким солнцем. Тогда Шелк, не поднимаясь с колен, склонился вперед, коснулся лбом пола святилища. Скорбящие с прочими прихожанами зароптали, и вскоре их ропот, набрав силу, загремел под сводами мантейона, словно буря. Шелк оглянулся назад. Один из грубоватых с виду молодых людей, сидевший обок от Орхидеи, что-то выкрикивал, потрясал поднятым над головой кулаком, не сводя глаз со Священного Окна; глаза его страшно выпучились, лицо побагровело от неких чувств, о характере каковых Шелк мог лишь догадываться. Прекрасная девушка с кудрями чернее бус Орхидеи танцевала в центральном проходе под музыку, игравшую только для нее одной…

Поднявшись, Шелк медленно прохромал к амбиону.

– Все вы вправе услышать…

Казалось, его голоса попросту не существует в природе. Язык и губы исправно двигались, и воздух из легких стремился наружу обычным порядком, однако царившего в мантейоне гама, пожалуй, не перекричал бы даже самый горластый глашатай.

Тогда Шелк, воздев кверху руки, вновь повернулся к Священному Окну. Пустое, словно никакой богини там вовсе не появлялось, Окно мерцало привычной серой рябью. Вчера, в желтом доме на Ламповой улице, богиня сказала, что вскоре –  вскоре! – поговорит с ним снова…

«И слово сдержала», – подумал Шелк.

Тут ему как-то само собой пришло в голову, что отныне регистры позади Священного Окна не пусты, какими он привык видеть их с первого дня служения. Теперь один из них должен показывать цифру один, а другой – продолжительность сегодняшней теофании, измеренную в единицах, непонятных никому из живущих. Взглянуть бы на них сию же минуту, убедиться б в реальности всего, что он видел и слышал…

– Все вы вправе услышать…

Собственный голос прозвучал тоненько, жидковато, но на сей раз Шелк хотя бы расслышал его.

«Все вы вправе услышать собственные слова, когда совершенно себя не слышите, – подумал он. – Все вы вправе знать, что чувствовали, что сказали бы либо хотели бы сказать богине, но, увы, большинству из нас сие не дано».

Тем временем крики и шум шли на убыль, опадали, словно волна в озере.

«Мощнее, – велел себе Шелк, – от диафрагмы! Вспомни, за что тебя в схоле хвалили!»

– Все вы вправе узнать, что сказала и каким именем назвалась богиня. Имя ее – Киприда – как вам известно, не принадлежит к Девяти Именам. Еще, – не успев вовремя прикусить язык, добавил он, – вы вправе узнать, что недавно Киприда явила мне личное откровение.

Явила, однако велела никому о том не рассказывать, а он рассказал… Теперь она наверняка никогда не простит его, да и сам он уж точно никогда не простит себе этакой невоздержанности!

– Киприда упомянута в Писании семь раз. Там сказано, что она неизменно питает интерес к… к юным женщинам. К женщинам брачного возраста, особенно молодым. И, несомненно, заинтересовалась Дриаделью. Заинтересовалась, я уверен.

В мантейоне сделалось тихо, многие внимательно слушали, однако в голове Шелка, обремененной чудом богоявления, не осталось ни одной связной мысли.

– Итак, Пригожая Киприда, удостоившая нас немыслимой благосклонности, упоминается в Хресмологическом Писании семь раз… впрочем, об этом я, кажется, уже говорил, хотя некоторые из вас меня, вполне возможно, не слышали. В дар ей надлежит приносить белых голубей и белых же кроликов, отсюда и голуби… да. Голуби – дар Киприде от ее матери… то есть от матери Дриадели. От Орхидеи.

К счастью, тут ему, словно по подсказке богов, вспомнилось еще кое-что.

– В Писании Киприда почитается любимой спутницей Паса среди всех меньших богов.

Сделав паузу, Шелк сглотнул:

– Да, я сказал, что все вы вправе услышать все изреченное ею. Так велит мне канон. К несчастью, соблюсти каноны я сейчас не смогу, как бы мне того ни хотелось. Часть ее слов предназначена единственно для главной из скорбящих. Сию часть мне надлежит передать ей наедине, и я постараюсь устроить это немедленно, как только покончу с прочим.

Множество лиц всколыхнулось, заволновалось, словно море; туженицы – и те слушали Шелка с вытаращенными глазами, в изумлении поразевав рты.

– Она… то есть Пригожая Киприда… сообщила о трех вещах. Одна из них – та самая весть, которую я должен передать приватно. Еще она удостоила нас пророчества, дабы все вы уверовали, и… По-моему, сомневающихся здесь, среди нас, нет ни единого, но, может статься, кто-то из вас усомнится в сегодняшней теофании позже. Возможно также, что она имела в виду весь наш город, всех жителей Вирона. Пророчество ее таково: здесь, в Вироне, будет совершено величайшее преступление, причем успешное. Киприда накроет… э-э… преступников собственной мантией, и посему они преуспеют в задуманном.

Потрясенный до глубины души, Шелк замолчал, лихорадочно собираясь с мыслями, но тут на выручку ему пришел незнакомец, сидевший невдалеке от Чистика.

– Когда?! – во весь голос заорал он. – Когда его ждать?

– Сегодня ночью, – откашлявшись, ответил Шелк. – Киприда сказала: сегодня ночью.

Вопрошавший, захлопнув разинутый рот, оглядел сидевших рядом.

– И, наконец, третье: вскоре она снова явится к сему Священному Окну. Об этом я и просил ее – должно быть, некоторые из вас слышали как. Молил ее вернуться, и она ответила, что вернется к нам в самом скором будущем. Вот и все… все, что я могу сказать ныне.

Увидев склоненную голову майтеры Мрамор, Шелк почувствовал, что она молится за него, молится об укреплении его сил и самообладания, которых ему явно недоставало, и сам факт сей чудесным образом придал ему сил.

– Теперь я должен просить главную из скорбящих подняться сюда. Орхидея, дочь моя, будь добра подойти ко мне. Нам следует удалиться в… в уединенное место, где я смогу передать тебе весть от богини.

С этой целью Шелк решил вывести Орхидею боковой дверью в сад, но мысли о саде заставили его вспомнить про нетель и прочие жертвы.

– Вы же все будьте добры остаться на местах, либо, если угодно, расходитесь, позвольте другим приобщиться к священной трапезе. Сие будет благим деянием. Прощание с Дриаделью продолжится, как только я передам весть богини по назначению.

Прихватив с собой оставленную позади Священного Окна трость Крови с головой львицы на набалдашнике, он повел Орхидею вниз, к боковой двери.

– Снаружи, в беседке, есть скамьи. С твоего позволения, мне нужно снять с ноги вот эту повязку и ударить ею обо что-нибудь твердое. Надеюсь, ты не возражаешь?

Орхидея оставила вопрос без ответа.

До выхода в сад Шелк даже не понимал, какая жара царит в мантейоне, возле алтарного огня. Казалось, сад раскален докрасна: кролики, лежа на боку, жадно хватали ртом воздух, травы майтеры Мрамор увядали едва ли не на глазах, но ему сухой, знойный ветер показался прохладным, а пылающий брус полуденного солнца, в другое время ударивший бы в лицо, точно молот, совершенно утратил силу.

– Ох… горло промочить надо бы, – выдохнул он. – То есть воды напиться. Кроме воды, у нас ничего нет. Не сомневаюсь, тебе тоже хочется пить.

– Уж это точно, – подтвердила Орхидея.

Проводив ее в беседку, Шелк дохромал до кухни обители, покачал ручку помпы, пока из носика не хлынула вода, и с наслаждением подставил под струю голову.

Вновь выйдя в сад, он подал Орхидее кружку с водой, а вторую, для себя, наполнил из прихваченного с кухни карафа.

– По крайней мере, холодная. Сожалею, что не могу предложить тебе вина. Через день-другой благодаря тебе запасусь, но сегодня с утра просто времени не хватило.

– Вода – как раз то, что мне нужно. Голова разболелась, – призналась Орхидея. – Красива она была, верно?

– Богиня? О да! Она… она просто прекрасна. Ни один из художников…

– Я о Дриадели.

Осушив кружку, Орхидея протянула ее Шелку, и Шелк, кивнув, наклонил над ее кружкой караф.

– Как считаешь, патера, эта богиня вправду могла явиться к нам из-за нее… пусть даже не только? Хотелось бы думать… почему нет?

– Лучше я сразу изложу весть от богини, – заметил Шелк. – И так уже затянул с этим непозволительно долго. Киприда велела передать тебе следующее: та, кто любит хоть кого-то, хоть что-то помимо себя самой, не может быть особой вовсе уж, непоправимо скверной. Тебя на время спасла Дриадель, но теперь ты, спасения ради, должна подыскать нечто новое. Полюбить кого-то, что-то еще.

Долгое время (так показалось Шелку) Орхидея хранила молчание. Белая нетель, лежавшая под чахнущей смоковницей, заворочалась, укладываясь поудобнее, зачавкала жвачкой. Люди, ждавшие на Солнечной, по ту сторону садовой ограды, возбужденно роптали, тараторили меж собой. О чем они говорят, Шелк разобрать не мог, но догадывался.

– Неужели любовь вправду значит больше, чем жизнь, патера? – пробормотала Орхидея, наконец-то нарушив молчание. – Неужели она важней?

– Не знаю. Может, и да.

– Вообще-то я много чего любила, – с горькой, невеселой улыбкой заметила Орхидея. – Прежде всего те же деньги… однако на все это сотню карточек выложила, так? Может, на самом деле я люблю их не так уж сильно?

Шелк призадумался, собираясь с мыслями.

– Видишь ли, богам приходится говорить с нами на нашем языке, на языке, постоянно искажаемом, уродуемом нами самими, поскольку другого мы не поймем. Возможно, у них имеется тысяча разных слов для тысячи разных видов любви, а может, и десять тысяч слов для десяти тысяч оных, но, изъявляя нам свою волю, они вынуждены на наш манер заменять их все одним словом: «любовь». Должно быть, это порой затуманивает смысл их речений.

– Непростую ты мне, патера, задал задачку…

Шелк покачал головой:

– Я ни минуты не думал, что она окажется простой, и, полагаю, Киприда так не думала тоже. Будь это пустяком, уверен, богиня не стала бы предостерегать тебя ни о чем.

Орхидея принялась перебирать гагатовые бусины.

– А я-то гадала, отчего кто-нибудь – та же Киприда, или Пас, или другой кто – не уберег ее… но теперь до меня, кажется, дошло. Теперь-то понятно.

– Так объясни и мне, – попросил Шелк. – Я вот не понимаю этого, но очень, очень хотел бы понять.

– Все просто: чтоб от другой беды уберечь. Смешно, да? По-моему, Дриадель не любила никого, кроме меня, и если б я померла прежде… – Орхидея пожала плечами. – Вот боги и рассудили: пускай уйдет первой. Красива она была. Куда красивей, чем я, даже в лучшие мои годы. Всем хороша, только воли ей не хватало… по-моему. А ты сам, патера, что в жизни любишь?

– Не знаю, – признался Шелк. – В прошлой беседе ответил бы: наш мантейон, но с тех пор многое изменилось. По крайней мере, на мой взгляд. Пытаюсь любить Иносущего, постоянно говорю о нем, это Чистик заметил верно, однако порой готов его возненавидеть: конечно, он оказал мне великую честь, но и ответственность на меня взвалил неимоверную.

– Ты удостоился просветления. Так мне сказал кто-то по дороге сюда. Говорят, ты собираешься вернуть нам Хартию, а сам станешь кальдом.

Шелк, покачав головой, поднялся со скамьи.

– Пойдем-ка внутрь. Там нас, в такой-то жаре, дожидаются пятьсот человек.

На прощание Орхидея, к немалому его удивлению, потрепала его по плечу.

Завершив последнее из жертвоприношений и разделив меж желающими последнюю порцию священной пищи, Шелк велел собравшимся освободить мантейон.

– Сейчас мы уложим Дриадель в гроб, – объяснил он, – а гроб закроем. Желающие попрощаться с нею вольны сделать это по пути к выходу, однако теперь всем надлежит уйти. Тех, кто собирается провожать гроб до кладбища, прошу подождать снаружи, у входа.

Майтера Роза уже ушла отмывать его перчатки и жертвенный нож.

– Я бы предпочла не смотреть, патера, – шепнула Шелку майтера Мята. – Нельзя ли мне?..

В ответ Шелк кивнул, и майтера Мята поспешила в киновию. Скорбящие вереницей, один за другим подходя к гробу, устремились наружу, а Орхидея осталась на месте, чтоб оказаться последней в очереди.

– Вот эти люди понесут гроб, патера, – сообщила майтера Мрамор. – Затем они и пришли. Вчера мне подумалось, что нам не помешает помощь, а на чеке значился адрес, и я послала Орхидее записку с одним из мальчишек.

– Благодарю, майтера. Просто не знаю, что б я без тебя делал… о чем уже тысячу раз говорил. Будь добра, попроси их подождать у входа.

Мантейон пустел на глазах, однако Синель даже не думала подниматься с места.

– Тебе тоже следует выйти, – сказал ей Шелк, однако Синель его словно бы не услышала.

По возвращении майтеры Мрамор они подняли тело Дриадели с ледяного ложа и уложили в загодя приготовленный гроб.

– С крышкой я тебе помогу тоже, патера.

Шелк покачал головой:

– Кажется, Синель хочет поговорить со мной, но не станет заводить разговор при тебе. Ступай к дверям, майтера. Если говорить негромко, оттуда ты нас не услышишь. Синель, я собираюсь закрепить крышку. Хочешь что-то сказать – говори, пока я вкручиваю винты.

На сей раз Синель бросила взгляд в его сторону, но вновь не сказала ни слова.

– Видишь ли, вовсе уйти майтере нельзя. Нам надлежит быть здесь вдвоем, дабы каждый мог засвидетельствовать, что другой не обокрал усопшую и не надругался над телом.

Закряхтев от натуги, Шелк водрузил на место тяжелую крышку.

– Если ты задержалась, чтобы спросить, не передал ли я кому-нибудь чего-либо из рассказанного тобой на исповеди, отвечу: нет. Возможно, ты в это не поверишь, но я, говоря откровенно, почти все уже и позабыл. Мы, понимаешь ли, специально сему обучены. Получила прощение – стало быть, прощена, с той частью твоей жизни покончено, а значит, хранить ее в памяти нам ни к чему.

Однако Синель по-прежнему молчала, глядя прямо перед собой. Широкий, округлый лоб ее поблескивал от испарины. Одна из капелек пота на глазах Шелка скатилась к уголку левого глаза, а из глаза, словно переродившись в слезу, потекла к скуле.

Гробовщик присовокупил к гробу шесть длинных бронзовых винтов, по одному на каждый угол. Винты эти вместе с отверткой из чулана палестры дожидались своего часа под черными драпировками погребальных дрог, а в крышке имелись просверленные для них отверстия. Доставая винты, Шелк услышал негромкие шаги со стороны прохода и поднял взгляд. Приближавшаяся Синель взирала в его сторону, но двигалась механически, неуклюже.

– Хочешь попрощаться с Дриаделью? Крышку можно поднять, – предложил Шелк. – Как видишь, до винтов дело еще не дошло.

Синель, невнятно замычав, мотнула головой.

– Ладно, как пожелаешь, – вздохнул Шелк, не без труда опустив взгляд к гробу.

Прежде – даже говоря с нею в ее комнате у Орхидеи – он и не сознавал, что Синель так красива собой. Еще недавно, в саду, он хотел сказать, что ни одному художнику не удастся изобразить лик хоть вполовину столь же прекрасный, как лик Киприды. Теперь ему думалось, что то же самое, пусть с небольшой натяжкой, можно сказать о Синели. Будь он скульптором или живописцем – усадил бы ее возле ручья, с лицом, обращенным кверху, словно любующуюся полетом жаворонка…

Близость ее Шелк почувствовал, не успев затянуть первый винт. Щеку Синели (в этом он нисколько не сомневался) отделяло от его уха не более пяди. Аромат духов, защекотавший ноздри, пьянил, кружил голову, хотя ничем не отличался от аромата духов любой другой женщины и казался сильнее, крепче, чем следовало, да вдобавок смешивался с запахом пота, с благоуханием скверной пудры для лица и тела и даже с миазмами шерстяного платья, большую часть затяжного лета пролежавшего в одном из старых, обшарпанных сундуков, расставленных вдоль стены ее комнаты.

Стоило Шелку взяться за третий винт, руку накрыла ее ладонь.

– Пожалуй, тебе лучше сесть, – сказал он. – Тебе ведь по большому счету вообще не положено здесь находиться.

Синель негромко рассмеялась.

Шелк, выпрямившись, повернулся к ней.

– На нас майтера смотрит, помнишь? Будь добра, вернись на место и сядь. Пускать в ход власть мне не хочется, но если понадобится, я ею воспользуюсь, не сомневайся.

– Да ведь эта женщина… шпионка! – воскликнула Синель.

Казалось, собственные слова изрядно удивили ее и в то же время весьма позабавили.

III

Гости

На старом кладбище Шелк бывал часто, однако на арманекронах еще не ездил ни разу (вернее сказать, прежде арманекроном неизменно служила повозка Гольца). По пути туда все каждый раз торжественно шли за повозкой, как того требовали обычаи, а возвращаясь обратно, Голец почти всегда предлагал подвезти Шелка, и Шелк ехал назад, до собственного квартала, сидя с ним рядом, на дощатых, посеревших от времени козлах.

Ну а сегодня ему впервые довелось проехаться на настоящем арманекроне (стекло, сверкающее черным лаком дерево, черные плюмажи, пара вороных коней), нанятом за умопомрачительную – целых три карточки! – плату у того же гробовщика, которому был заказан гроб для Дриадели. Едва хромавший за арманекроном к тому времени, как процессия добралась до кладбища, Шелк принял предложение ливрейного кучера подвезти его с искренней благодарностью и был до глубины души поражен, обнаружив, что козлы арманекрона снабжены спинкой, причем и сиденье, и спинка обиты элегантной, сверкающей черной кожей, подобно дорогостоящим креслам. Мало этого, изрядная высота козел позволяла разглядывать окрестные улицы под совершенно новым, непривычным углом!

Кучер, откашлявшись, метко сплюнул наземь меж конских крупов.

– Усопшая тебе кем доводилась, патера? Подругой?

– Хотелось бы мне ответить «да», – со вздохом откликнулся Шелк. – Увы, я даже не был с нею знаком. Скорее уж я – друг ее матери… вернее, смею считать себя таковым. Это она оплатила и твою роскошную карету, и бессчетное множество прочих вещей, так что я перед нею в немалом долгу.

Кучер учтиво кивнул.

– Надо же… опять новые впечатления, причем второй раз за три дня, – продолжал Шелк. – Я никогда в жизни не ездил на пневмоглиссере, но не далее как позавчера один весьма состоятельный человек крайне любезно предоставил мне одну из собственных машин для возвращения домой… а сегодня вот это! И, знаешь, твоя карета, по-моему, едва ли не лучше. Отсюда и видно гораздо больше, и чувствуешь себя… даже не знаю. По меньшей мере одним из советников. Неужели ты каждый день разъезжаешь вот так, правя этой каретой?

– Ну да, – с усмешкой подтвердил кучер. – А еще коней чищу, кормлю и пою, навоз из стойл выгребаю и так далее и тому подобное, да за каретой ухаживаю. С ней, видишь ли, тоже работы хватает: вощи ее, полируй, в чистоте содержи, колеса смазывай… Нет, те, кто сзади едет, больше раза не жалуются, а вот их родня – да. Говорят: скрип уныние навевает и так далее. Приходится смазывать что ни день, хотя это, скажу тебе, куда легче, чем мыть да натирать дерево воском до блеска.

– Завидую я тебе, – признался Шелк, ничуть не кривя душой.

– Да, в общем, житье – грех жаловаться, пока едешь спереди. А ты, патера, если не ошибаюсь, труды на сегодня закончил?

– Закончил, – кивнул Шелк, – если Прощение Паса никому не потребуется.

Кучер полез за пазуху и извлек из внутреннего кармана зубочистку.

– Но если потребуется, вставай и иди, верно?

– Ну, разумеется.

– А скольких голубей, козлят и прочей живности ты извел, прежде чем мы покойную на кладбище повезли?

Шелк призадумался, подсчитывая принесенные жертвы.

– Общим числом четырнадцать, считая птиц. Нет, не четырнадцать – пятнадцать, ведь Чистик привел обещанного барана. О нем я совсем позабыл, хотя его внутренности предсказали, что мне… впрочем, это не важно.

– Пятнадцать голов, считая взрослого барана. И всех их ты наверняка забил, у всех потроха изучил, а после туши разделал сам, лично.

Шелк вновь кивнул.

– А потом еще, с этакой-то ногой, шагал за город, всю дорогу читая молитвы и так далее. И только сейчас можешь сбросить ботинки, если только кому-нибудь не приспичит распрощаться с жизнью. А если приспичит, обувайся и – шагом марш. Да-а, житье у вас, авгуров, хоть куда! Почти как наше, а?

– Да, в общем, житье – грех жаловаться, пока назад спереди подвезти не отказывают, – ответил Шелк в тон кучеру.

Оба расхохотались.

– А там, в мантейоне, у вас, никак, стряслось что-то?

– Было дело, – кивнув, подтвердил Шелк. – Удивительно только, что ты услышал о случившемся так быстро.

– Когда я приехал, патера, вокруг только об этом и толковали. Сам-то я вовсе не верую, ничего о богах не знаю и знать не хочу, а и то заинтересовался.

– Понятно, – потерев щеку, протянул Шелк. – В таком случае известное тебе ничуть не менее важно известного мне самому. Я знаю лишь, что произошло там в действительности, а ты – что говорят о происшедшем люди, и это как минимум значит нисколько не меньше.

– Мне одно странно: с чего она вдруг явилась, после того как никто из них к нам вон сколько времени не заглядывал. Не объяснила ли, а?

– Нет, и спросить я, разумеется, не мог. К богам с расспросами приставать не положено. Расскажи лучше, что говорили люди у мантейона. Все, что услышал.

К тому времени, как кучер осадил коней напротив садовой калитки, снаружи почти стемнело. Завидев Шелка, Лисенок с Ворсинкой, игравшие посреди улицы, осыпали его градом вопросов:

– К нам вправду богиня приходила, патера?

– Настоящая?

– Какова она собой?

– Ты хорошо ее рассмотрел, патера?

– А поговорить с ней успел?

– А она тебе что сказала?

– Можешь нам рассказать, что она говорила?

– Да, что она говорила?

Шелк поднял руку, призывая мальчишек к молчанию.

– Вы сами могли бы увидеть ее, если б соизволили посетить жертвоприношение, как вам и полагалось.

– Нас не пустили.

– Внутрь войти не позволили.

– Весьма прискорбно слышать, – ничуть не кривя душой, сказал обоим Шелк. – Иначе вы бы узрели Пригожую Киприду вместе со мною, в отличие от прочих собравшихся, а собралось их, сдается мне, сотен пять, если не более. Итак, слушайте. Знаю, вам не терпится получить ответы на заданные вопросы – сам бы на вашем месте от любопытства сгорал, однако в течение пары следующих дней мне придется немало рассказывать о сегодняшней теофании, и я не хотел бы утратить свежести впечатлений. Кроме того, я непременно расскажу о ней всем вам, в палестре, во всех подробностях, а слушать одно и то же дважды, согласитесь, скучно.

Присев на корточки, Шелк устремил взгляд в изрядно перепачканное лицо меньшего из мальчишек.

– А для тебя лично, Лисенок, во всем этом есть особый урок. Всего лишь два дня назад ты спрашивал, действительно ли в нашем Окне появится кто-нибудь из богов, помнишь?

– Ага. И ты сказал, что этого придется ждать долгое время, а на самом деле долго ждать не пришлось.

– Нет, Лисенок, не совсем так. Я говорил: возможно, этого придется ждать очень долгое время, но в основном ты совершенно прав. Действительно, я полагал, что ждать нам придется долго, быть может, не одно десятилетие, и самым прискорбным образом ошибся, однако речь не об этом. Указать мне хотелось на следующее: когда ты задал вопрос, остальные ученики рассмеялись. Решили, будто он смешон до нелепости. Помнишь?

Лисенок без тени улыбки кивнул.

– Все рассмеялись, словно вопрос твой глуп, поскольку искренне сочли его глупым. Однако тут они ошиблись еще прискорбней, чем я, и теперь это, не сомневаюсь, понятно даже им. Вопрос твой был серьезен и весьма важен, а ошибся ты лишь в одном – задав его тому, кто знает разве что самую малость больше, чем ты. Посему запомни этот урок как следует: впредь никогда не позволяй насмешкам отвратить тебя от серьезнейших, важнейших вопросов всей жизни. Запомни и никогда о том не забывай.

С этими словами Шелк сунул руку в карман.

– А сейчас, ребятишки, у меня есть для вас поручение. Сбегал бы сам, да только еле хожу, не говоря уж о беготне. Вот тебе, Ворсинка, пять долек. Держи. А тебе, Лисенок, вот еще три. Сбегай, Лисенок, к зеленщику, скажи, что овощи для меня, и попроси дать чего-нибудь самого лучшего, свежего, на все деньги. Ты, Ворсинка, отправляйся в мясную лавку и попроси мясника отпустить мне хорошего мяса на ребрышках на все пять долек. Вернетесь с покупками, получите по… – Шелк ненадолго задумался. – По полдольки каждый.

– Каких ребрышек, патера? Бараньих или свиных? – уточнил Ворсинка.

– Оставим сие на усмотрение мясника.

Проводив взглядом со всех ног устремившихся прочь мальчишек, Шелк отпер калитку и вошел в сад. Как и говорила майтера Мрамор, трава оказалась изрядно истоптана. В той же мере пострадали и грядки с высаженной майтерой зеленью: урон был прекрасно виден даже в последних, угасающих на глазах проблесках дня.

«Что ж, – философски рассудил Шелк, – выдайся год обычным, ее грядки в любом случае принесли бы последний урожай не одну неделю назад».

– Патера!

Голос принадлежал майтере Розе, высунувшейся из окна киновии и машущей Шелку рукой (непочтительность, коей сама она попрекала бы майтеру Мрамор либо майтеру Мяту до скончания века).

– Да? – откликнулся Шелк. – В чем дело, майтера?

– Они вернулись с тобой?

Шелк дохромал до окна.

– Твои сибы? Нет. Они собирались вернуться вместе, пешком. Думаю, вскоре прибудут.

– Время ужина давно миновало, – весьма очевидно погрешив против истины, объявила майтера Роза.

Шелк улыбнулся:

– Ужин для тебя тоже вскоре прибудет, и да благословит Сцилла твою трапезу.

С этим он, не прекращая улыбаться, отвернулся и поспешил удалиться, пока майтера Роза не начала расспросов.

На ступенях крыльца, ведущих к кухонной, задней двери обители, обнаружился сверток в белой бумаге, перевязанный белым шнурком. Подобрав сверток, Шелк озадаченно повертел его в руках и отпер дверь.

– Пр-ривет… Шелк! – прокаркал Орев, восседавший на кухонном столе и, судя по россыпи брызг, утолявший жажду водой из отведенной ему чашки.

– И тебе привет, – отвечал Шелк, вынимая из ящика нож для фруктов.

– Птичка… р-резать?

– Нет. Я собираюсь всего лишь вскрыть этот сверток. Я слишком устал – а может, обленился, – чтобы распутывать эти узлы, однако, разрезав их, в любом случае сберегу большую часть шнурка. Покончил ли ты, Орев, с выгнанной мною вон крысой?

– Славная др-рака!

– Полагаю, тебя надлежит поздравить с победой, а также поблагодарить. Что ж, поздравляю и благодарю.

Под белой бумажной оберткой таилась целая коллекция изрядно пахучих мясных обрезков.

– А! Это кошачье мясо, Орев. После того как однажды мне на голову опрокинули целое ведерко сего лакомства, я его до смерти ни с чем не перепутаю. Склеродерма обещала занести нам толику и, как видишь, слово уже сдержала.

– Кор-рм? Сейчас же?

– Если угодно, ешь. Я от подобного корма предпочту воздержаться. Хотя ты ведь наверняка слопал изрядную часть убитой тобою крысы, а стало быть, не уверяй, будто все еще голоден!

Орев всего лишь захлопал крыльями и вопросительно склонил набок голову.

– Хм… я вот совсем не уверен, что так много мяса тебе на пользу.

– Мяс-ца… Хор-рошо!

– Вообще-то не слишком, – вздохнул Шелк, придвигая к птице бумагу, – но если оставить все это на потом, оно только сильнее испортится. Сохранить мясо от порчи нам негде, а стало быть, валяй, ешь, если угодно.

Орев немедля подхватил кусок мяса и, изловчившись, наполовину вскочил, наполовину взлетел с ним на шкаф для съестного.

– Благослови Сцилла и твою трапезу.

Тут Шелку в двухтысячный раз пришло в голову, что трапеза, благословленная Сциллой, согласно логике должна состоять из рыбных блюд – как изначально, в прежние времена, согласно намекам, имевшимся в Хресмологическом Писании. Вздохнув, он сбросил ризы и повесил их на спинку кресла, некогда принадлежавшего патере Щуке. Со временем их придется отнести наверх, в спальню, вычистить и повесить как подобает, а после еще извлечь из большого переднего кармана риз принадлежащий мантейону экземпляр Писания и вернуть его на место…

Однако и то и другое вполне могло подождать, и Шелк предпочел со всем этим не торопиться. Растопив плиту, он вымыл руки, отыскал сковороду, в которой накануне жарил помидоры, накачал в старую любимую кастрюльку патеры Щуки воды и поставил ее на огонь. Стоило ему задуматься о чайнике и мате, а может, кофе, в дверь с Серебристой улицы постучались.

Отодвинув засов, Шелк принял от Ворсинки примерно такой же сверток, как найденный на ступенях, только намного больше, и полез в карман за обещанной половиной дольки.

– Патера…

Личико Ворсинки сморщилось, искривилось от напряжения, словно сведенное мучительной судорогой.

– Да? Что с тобой?

– Не надо мне ничего. Вот.

С этим Ворсинка протянул ему на грязной ладошке пять блестящих квадратиков, крохотных долей, отрезанных от того же количества карточек.

– Это что же, мои?

– Ага, – кивнув, подтвердил Ворсинка. – Он их не взял.

– Понятно. Денег не взял, однако мясо на ребрышках отдал тебе сам: ведь ты-то определенно не стал бы заворачивать его в бумагу. Ну а поскольку он отказался взять с меня деньги… зря я, однако ж, велел сказать, что ты прислан мной… ты, мальчик честный и набожный, решил последовать его примеру.

Ворсинка важно, степенно кивнул.

– Что ж, ладно, настаивать не стану, однако я должен твоей матери дольку. Четыре давай сюда, а пятую передай ей. Сделаешь?

Ворсинка, снова кивнув, вручил Шелку четыре дольки и поспешил скрыться в сгущавшихся сумерках.

– Ребрышки не для тебя и не для меня, – назидательно сообщил Шелк птице на шкафу со съестными припасами, затворяя дверь на Серебристую и водружая на место тяжелый засов, – так что их трогать даже не думай.

Как ни велика была его сковорода, мясо на ребрышках заполнило ее до краев. Сдобрив его крохотной щепотью драгоценной соли, Шелк поставил сковороду на плиту.

– Нас превратили в плутократов от сверхъестественного, – в порядке непринужденной беседы сообщил он Ореву, – причем до такой степени, что просто стыдно становится. У одних – взять для примера хоть Кровь – есть деньги. У других – власть, как у советника Лемура. У третьих, наподобие Чистика, – сила и храбрость. А у нас что? Боги да призраки!

– Шелк… Хор-роший! – прокаркал Орев с верхушки шкафа для провизии.

– Если это значит, что тебе все понятно, ты понимаешь гораздо больше, чем я. Тем не менее я тоже стараюсь во всем разобраться. Стараюсь понять… Деньги плутократам от сверхъестественного, очевидно, не требуются, однако они, что также вполне очевидно, получают их невозбранно, а сила и мужество сами спешат им на помощь.

Устало рухнув в кресло с вилкой в руке, Шелк подпер свободной рукой подбородок.

– Что им действительно необходимо, так это мудрость. Богов и призраков не понимает никто, однако нам требуется понимать их: сегодня – Владычицу Киприду, прошлой ночью – патеру на верхней площадке лестницы и так далее и так далее.

Орев, придвинувшись к краю шкафа, свесил вниз голову.

– Человек… сквер-рный?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Быть может, ты скажешь, что я упустил из виду Мукор, однако она не мертва, а следовательно, не может быть призраком, и, разумеется, не принадлежит к сонму богов. В действительности повадки у нее – почти в точности как у демона, а сие заставляет вспомнить, что у нас имеются и таковые. По крайней мере один, тот, что вился или до сих пор вьется возле бедняжки Ломелозии. Доктор Журавль полагает, будто она укушена каким-то нетопырем, однако сама Ломелозия жаловалась на некоего старика с крыльями.

Мясо на ребрышках зашипело, зашкварчало, плюясь брызгами жира. Поднявшись на ноги, Шелк для пробы ткнул вилкой один из ломтей, а другой поднял, чтоб оценить, насколько поджарилась нижняя сторона.

– Кстати, о крыльях. Что скажешь, если мы начнем с простейшей из загадок? Да-да, Орев, речь о тебе.

– Птичка… хор-роший!

– Не дерзну возражать. Однако сей факт не сообщает способности летать с поврежденным крылом, хотя я видел тебя летавшим минувшей ночью, перед самым явлением и исчезновением Мукор. И это наводит на некоторые…

В садовую дверь забарабанили костяшки стальных пальцев.

– Патера?

– Минутку, майтера, мне нужно перевернуть твое мясо. А ты, Орев, знай: о Мукор я не упомянул, так как не считаю ее проделки чем-либо сверхъестественным. В чем и признаюсь без утайки, хотя вполне могу оказаться единственным человеком на весь Вирон, не стесняющимся объявить о сем вслух.

По-прежнему с вилкой в руке, Шелк подошел к двери и распахнул ее настежь.

– Доброго вечера, майтера. Доброго вечера, Лисенок. Да будут все боги к вам благосклонны. Что это? Мои овощи?

Лисенок, не говоря ни слова, кивнул, и Шелк, приняв у мальчишки объемистый мешок, уложил овощи на кухонный стол.

– И это все – за три дольки, Лисенок? При нынешней-то дороговизне? Ого, и даже бананы?! По запаху чую… а ведь они и в урожайные годы стоят безумных денег!

Казалось, Лисенок утратил дар речи.

– На улице стоял, патера, постучать никак не решался, – объяснила майтера Мрамор. – А может, и стучался, но так тихо, что ты не услышал. Я впустила его в сад, но с этим громадным мешком он расстаться не пожелал.

– И правильно сделал, – заметил Шелк. – Однако, Лисенок, разве я укусил бы тебя за то, что ты принес от зеленщика овощи – тем более что сам же тебя за ними послал?

Лисенок по-прежнему молча протянул ему чумазый кулачок.

– Понимаю. Вернее, сдается мне, что понимаю. Он отказался взять деньги?

Лисенок кивнул.

– А ты боялся, что я рассержусь из-за этого… да, твоя правда, я действительно малость сердит. Что ж, ладно, давай их сюда.

– Кто отказался от твоих денег, патера? – удивилась майтера Мрамор. – Мозг, зеленщик с нашей улицы?

– Он самый, – кивнув, подтвердил Шелк. – Держи, Лисенок. Вот тебе обещанные полдольки. Возьми, калитку за собой закрой, помни, что я говорил, и ничего не бойся.

– А вот мне страшновато, – призналась майтера Мрамор, дождавшись ухода мальчишки. – Не за себя – за тебя, патера. Им не по нраву, если кто-либо становится чересчур популярным. Быть может, Мягкосердечная Киприда пообещала тебя защитить? А если за тобой стражу пришлют? Что тогда делать будешь?

Шелк задумчиво покачал головой:

– Наверное, с ними пойду – что тут еще поделаешь?

– Так ведь назад можешь не вернуться.

– Пустяки. Объясню, что никаких политических амбиций не имею, а это чистейшая правда…

Придвинув кресло поближе к дверному проему, Шелк сел.

– Жаль тебя, майтера, внутрь не пригласить. Хочешь, вынесу за порог еще кресло?

– Не стоит, – ответила майтера Мрамор. – Со мной все в порядке, а вот твоя лодыжка, должно быть, болит невыносимо. Сегодня тебе пришлось проделать немалый путь.

– На самом деле вчера дела обстояли гораздо хуже, – заметил Шелк, ощупывая повязку. – А может, я, так сказать, обрел второе дыхание. В фэалицу произошло слишком уж много всякого, причем с невероятной быстротой – одно за другим, одно за другим… Вначале то самое великое событие, о котором я рассказывал в беседке, во время дождя, затем сюда заявился Кровь, затем встреча с Чистиком, поездка на виллу Крови, перелом лодыжки и разговор с Кровью. Далее, в сфингицу, поход с Прощением Паса к бедняжке Ломелозии, гибель Дриадели, обряд экзорцизма и желание Орхидеи устроить у нас жертвоприношение в память о дочери. Не привык я, знаешь ли, к такой хлопотной жизни.

Майтера Мрамор приняла озабоченный вид.

– Никто этого от тебя, патера, и не ожидает.

– И, наконец, прошлой ночью, только я, если можно так выразиться, начал вставать на ноги, произошло еще несколько событий, а сегодня Киприда изъявила нам благоволение… нам, первому мантейону в Вироне за двадцать с лишним лет! Если…

– Да, вот это чудо так чудо! – перебила Шелка майтера Мрамор. – До сих пор стараюсь с ним сжиться, если ты понимаешь, о чем я. До сих пор никак не интегрирую случившегося в рабочие параметры. Но это всего лишь… сам знаешь, патера: взять для примера хоть сегодняшний случай с Мозгом. Вдобавок я видела на стене дома надпись «Вернемся к Хартии!»… а после ту, другую, прямо возле нашего мантейона. Остерегайся, патера! Будь осторожен.

– Непременно, – пообещал Шелк. – Однако я хотел объяснить вот что: мне удалось вернуть себе душевное равновесие. Удалось, согласно твоему выражению, интегрировать случившееся в рабочие… как ты там их назвала? Словом, уложить в голове. Времени на раздумья мне, пока мы шли за арманекроном, хватало с избытком, и у меня появилась возможность, читая Писание, сравнить собственные впечатления с тем, что сказано там. Помнишь стих, начинающийся с: «Все, что видишь, вот-вот будет превращено вседержительницей природой; она сделает из того же естества другое, а из того еще другое, чтоб вечно юным был круговорот»? Разумеется, в контексте прощального жертвоприношения сие означает всего лишь, что Дриадель возродится к жизни в виде цветов и трав. И все же стих этот угодил в самую точку, как будто помещен на страницы Писания специально для меня, с тем, чтоб я прочел его сегодня. Хотелось бы мне, говоря перед людьми, воздействовать на них хоть вполовину от того, как повлиял на меня этот стих! Читая его, я понял: жизнь здесь, представлявшаяся мне мирной и безмятежной, обещавшая продолжаться без помех, без происшествий, – на деле не более чем преходящее положение вещей, одно из бесконечного тока таких же преходящих положений. Вот, например, мой последний год в схоле…

– Если не ошибаюсь, патера, когда я постучалась к тебе, ты сказал, что вон то мясо на ребрышках для меня? Очевидно, это значило, что оно убережет меня от возни с приготовлением главного блюда, и я очень, очень тебе благодарна. Запах просто восхитителен. Уверена, майтера Мята с майтерой Розой останутся безмерно довольны.

– Хочешь сказать, мясо пора снова перевернуть, не так ли? – со вздохом уточнил Шелк.

– Нет, патера. Мясо пора снять с огня и переложить на тарелку: оно ведь уже перевернуто.

Шелк дохромал до плиты. Пока он беседовал с Лисенком и майтерой Мрамор, Орев деятельно расправлялся с кошачьим мясом, разбросав обрезки по столу, а кое-что уделив и полу. Нижняя сторона мяса на ребрышках успела обжариться до золотисто-коричневой корочки. Переложив его в самую большую из имевшихся на посудной полке тарелок, Шелк накрыл тарелку чистой салфеткой и вручил майтере Мрамор, дожидавшейся за порогом.

– Большое, большое спасибо тебе, патера! – воскликнула майтера Мрамор, заглянув под салфетку. – Ну и ну! Просто чудесны! Надеюсь, ты сберег хотя бы три ребрышка для себя?

Шелк покачал головой:

– Я ужинал мясом на ребрышках вчера вечером, приняв приглашение Чистика, да и к мясному, честно говоря, равнодушен.

Майтера Мрамор слегка, едва заметно склонила голову.

– Поспешу к нам, пока не остыли.

– Майтера! – окликнул ее Шелк, ковыляя за нею, вдоль посыпанной щебнем дорожки к киновии.

Тень заслонила огненную линию солнца целиком, однако ночной воздух оставался неподвижен, сух, горяч, словно больной, доведенный жаром до грани смерти.

– В чем дело, патера?

– Вот ты сказала, что мясо на ребрышках восхитительно пахнет. Неужели… неужели запахи пищи тебе в самом деле приятны? Ведь ты, майтера, не можешь ее даже попробовать.

– Зато стряпать могу и стряпаю что ни день, – мягко напомнила майтера Мрамор, – и, естественно, без труда отличу приятные запахи от неприятных.

– М-да… а я-то подумал только о майтере Розе и просчитался. Надо было устроить нечто на радость всем вам, всем трем… – На этом Шелк осекся, тщетно подыскивая слова, подходящие к случаю. – Мне вправду ужасно жаль. Прости. Я поищу… постараюсь придумать, как исправить сие упущение.

– Но мне и это в радость, патера. С огромным удовольствием стану той, кто принесет моим сибам к ужину кое-что вкусненькое. А ты будь добр, возвращайся в обитель, сядь: на тебя же смотреть – и то больно!

Слегка замявшись (ведь сказать-то хотелось куда больше), Шелк лишь согласно кивнул и повернул назад. Увы, сломанная кость под ослабшей повязкой откликнулась на разворот не самым приятным образом: ногу пронзила такая боль, что Шелк едва сдержал крик, невольно сморщился, оперся о столбик беседки, а после ухватился за ветку крохотного персикового дерева, удачно подвернувшуюся под руку.

Откуда-то издали донесся стук.

Пожалуй, Шелк замер бы на месте, прислушиваясь, если б не остановился загодя.

Еще стук, на сей раз чуточку громче… и определенно слева, со стороны Солнечной. На Солнечную улицу вела парадная дверь обители: в киновии дверей, выходящих туда, не имелось вовсе.

Тут бы уместнее всего подать голос, попросить посетителя обождать, но Шелк, парализованный неожиданностью, не издал ни звука. За занавесками на окне его спальни, едва различимая глазом (ведь светочи в комнате померкли едва ли не до предела), мелькнула тень. Кто-то там, наверху, очевидно прекрасно видевший, как Шелк хромает вдоль садовой дорожки, догоняя майтеру Мрамор, направился вниз, к входной двери, дабы ответить на стук.

Все окна обители, выходившие в сад, были распахнуты настежь. Изнутри донеслась частая дробь торопливых шагов: кто-то сбежал вниз по шаткой, перекошенной лестнице, а затем, вне всяких сомнений, снял засов с двери на Солнечную и распахнул скрипнувшую петлями створку. В доме заговорили – негромко, невнятно и, судя по тону, не слишком-то дружески.

Удивительно, однако боль в лодыжке вмиг унялась, сделалась едва ощутимой. Дверь в селларию Шелк постарался отворить как можно тише, но говорящие немедля повернулись к нему, одна – с улыбкой, другой же, казалось, с намерением испепелить его взглядом.

– Ну вот и он, – объявила Синель. – Сам ему и выкладывай, с чем явился.

Мускус, утробно зарычав, оттолкнул ее с дороги, по-кошачьи пересек селларию и уселся в то самое кресло, где Шелк обычно читал.

– Не хотелось бы показаться негостеприимным хозяином, – откашлявшись, заговорил Шелк, – однако прежде всего я должен спросить вас обоих, что вы здесь делаете.

Мускус хищно оскалился. Синель покусилась принять скромный, чопорный вид, что ей почти удалось.

– Ну, не готова… не готова я тащиться за арманекроном в такую даль вот в этой хлипкой обувке! Тем более на могилу Орхидея нам идти не велела. Велела только прийти на прощание с Дриаделью, я и пришла. Некоторые – вон, даже на службе не появились.

– Продолжай, продолжай, – кивнул Шелк.

– И ты сам тоже ни о чем больше не говорил. Сказал: прийти, помолиться. Я так и сделала.

– Женщинам не положено переступать порог обители авгура, – резко заметил Шелк.

В его кресле расселся Мускус, а удовольствоваться одним из других ему не хотелось из принципа.

– Прошу прощения.

Кастрюля с водой на кухонной плите кипела вовсю. Добавив в топку изрядной величины поленце, Шелк отыскал в углу одолженную Кровью трость.

– Вот оно как, – заговорила Синель, едва он вернулся в селларию. – Стало быть, мне сюда заходить нельзя… но я-то об этом не знала. Хотела поговорить с тобой в мантейоне, пока ты крышку гроба завинчиваешь, да хема эта с нас глаз не сводила… словом, время и место оказались не лучшими. Тогда я решила подождать тебя там, но ты все не возвращался. Прождала пару часов впустую, пить захотела, вышла в ваш сад и нашла этот милый домик. Поиграла немного с твоей ручной птицей, а потом… а потом прилегла и сама не заметила, как задремала.

Шелк кивнул собственным мыслям.

– Сколько мне помнится, ты нюхаешь ржавь, а порой наверняка выпиваешь, причем помногу. А вчера, во время изгнания демона, похвастав хорошей памятью, обмолвилась, что в тот день не выпила ни капли. Уж не пила ли ты здесь?

– Я что же, с бутылкой на похороны Дриадели пойду?!

Мускус, хихикнув, вынул нож и принялся чистить острием ногти.

– Наверное, нет, – признал Шелк. – Если ты и прихватила с собой бутылку, то совсем маленькую, иначе я бы ее заметил. Но у тебя наверняка имеются деньги, а рядом, буквально в паре шагов, найдется дюжина мест, где торгуют и пивом, и бренди, и вообще всем, чего душа пожелает.

– Сколько ты получил от Орхидеи? – подал голос Мускус.

– Спроси у нее. Она тебя знает и, несомненно, боится – подобно многим из ее девушек. Уверен, она расскажет все без утайки.

– По слухам, много. Кучи цветов, живности столько, что всех богов в Майнфрейме можно неделю кормить до отвала. За все про все уже набегает солидно. Да еще эта шлюха в постели, сколько ты ни прикидывайся, будто не знаешь, для чего она здесь… путт.

Синель оправила платье.

– На меня посмотри. Видишь, одета. А если что, разве одетой осталась бы?

Шелк с силой стукнул об пол наконечником трости, одолженной Кровью.

– Что за вздор?! Помолчите-ка оба! Значит, у тебя, Синель, есть ко мне разговор? Но я еще днем пытался поговорить с тобой в мантейоне, однако ты не ответила.

Уже не впервые заметив за нею манеру взирать ему под ноги с легкой улыбкой, словно ее изрядно забавляют его стоптанные черные ботинки, Шелк вдруг почувствовал, что эта привычка может стать для него слишком, слишком знакомой.

– Объяснись, – велел он, – либо уйди немедля.

– В то время я не могла с тобой говорить, патера. О стольком подумать требовалось!.. Вот и решила я подождать. Чтоб, понимаешь, помириться с тобой… вот примерно как Мускус сказал. Только поговорить тоже хотела, но чтобы рядом не было никого.

– Понятно. Ну а тебя, Мускус, что сюда привело? Тоже нужда в приватном разговоре? Учти, для тебя у меня накопилось немало резкостей.

На лице Мускуса мелькнула гримаса удивления, острие ножа в его руках на миг замерло, прервав чистку ногтей.

– Могу сказать хоть сейчас. Меня прислал Кровь.

– Так я и полагал, – кивнул Шелк.

– Сколько он там тебе сроку давал? Четыре недели, так, что ли?

– Четыре недели, – снова кивнув, подтвердил Шелк. – К завершению коих я должен собрать и представить ему существенную сумму денег. После чего мы с ним договоримся об остальном.

Мускус упруго, гибко, словно один из зверей, которых Мукор назвала рысями, поднялся на ноги, поднял нож, развернув клинок плашмя, а острие нацелив в грудь Шелка, заставив его поневоле вспомнить о предостережении, прочитанном во внутренностях барана, приведенного Чистиком.

– Тому уговору конец. Четыре недели… Дерьма собачьего – четыре недели! Неделя на все про все.

– Бедный Шелк? – прокаркал Орев с верхушки пыльного шкафа для разных разностей.

– Но мы ведь договорились, – напомнил Шелк.

– Хочешь, лохмать твою, поглядеть, чего стоит ваш уговор? – прошипел Мускус, сплюнув Шелку под ноги. – Неделя на все про все. Может быть. А там мы придем снова.

– Человек… сквер-рный!

Длинный клинок, сверкнув молнией в полумраке селларии, со стуком вонзился в стенную панель над шкафом. Орев резко, испуганно заверещал; со шкафа, кружа в воздухе, спорхнуло на пол черное перышко.

– Ишь, птицу завел… дерьма-то, – прошептал Мускус. – Не иначе, в дружки, в ближние ко мне набиваешься, а? Ну, так слови облизня! Соколу бы скормить эту падаль, да нет при мне ни одного из моих. Гляди, не желаешь ей смерти, так приучи клюва не разевать!

Синель насмешливо хмыкнула:

– Взялся ножами швыряться, так хоть постарайся попасть! Промахи не так уж убедительны.

Мускус взмахнул кулаком, однако Шелк перехватил его запястье, прежде чем удар достиг цели.

– Брось ребячиться!

В ответ Мускус плюнул ему в лицо, и…

Увесистый резной набалдашник трости со звонким, резким, точно удар кирочки каменщика, стуком угодил Мускусу в подбородок. Невольно запрокинувший голову, Мускус рухнул навзничь, сокрушив в падении небольшой шаткий столик.

– Ах! – возбужденно сверкнув глазами, вмиг оживившись, выдохнула Синель.

Секунду-другую (хотя Шелку пауза показалась гораздо продолжительнее) Мускус не двигался, а после открыл глаза, долгое время бессмысленно таращился в потолок и, наконец, сел.

Шелк поднял трость кверху.

– Если у тебя есть иглострел, самое время его выхватить.

Мускус, полоснув его испепеляющим взглядом, отрицательно покачал головой.

– Ладно. Что там тебе было велено передать? Что на уплату Крови двадцати шести тысяч карточек мне дается неделя?

Свободной рукой вытащив из кармана носовой платок, Шелк утер со щеки плевок Мускуса.

– А то и меньше, – прохрипел Мускус, едва раскрыв рот.

Шелк, опустив трость, навалился на рукоять всей тяжестью тела.

– И это все?

С трудом поднявшись, Мускус поспешил опереться ладонью о стену.

– Все.

– Тогда послушай, что скажу я. Сегодня мы провожали в последний путь Дриадель. Ты ее, ясное дело, знал: оба вы – прямо ли, косвенно – работали на Кровь. О ее гибели ты знал тоже. Знал, но не почтил присутствием прощальную службу и даже не прислал какого-либо животного в жертву богам. После того как гроб ее был предан земле, я спросил Орхидею, не получала ли она каких-либо соболезнований от тебя или от Крови. Орхидея весьма неохотно ответила: нет. Станешь ли ты с этим спорить?

Мускус, не ответив ни слова, стрельнул взглядом в сторону двери на Солнечную.

– Посылал ли ты ей что-нибудь? Говорил ли? Уйти без ответа даже не думай. Не советую.

Мускус взглянул Шелку в глаза.

– Возможно, ты полагал, что Кровь сказал или сделал что-либо от имени вас обоих?

Мускус отрицательно покачал головой. Обильно смазанные маслом, его волосы заблестели в неярком сиянии светочей под потолком селларии.

– Что ж, ладно. Принадлежащий к нам, к человечеству, ты уклонился от исполнения человеческого долга. Мой долг – напомнить тебе о сем, научить тебя, как надлежит поступать человеку, если ты этому еще не научен. Предупреждаю: следующий урок будет далеко не столь легок.

Обогнув Мускуса, Шелк распахнул дверь на Солнечную.

– Ступай с миром.

Уходя, Мускус не проронил ни слова и даже не оглянулся, а Шелк затворил за ним дверь.

Прилаживая на место засов, он почувствовал быстрое прикосновение губ Синели к собственной шее, чуть ниже затылка.

– Не смей! – запротестовал Шелк.

– Понимаешь, мне страшно захотелось поцеловать тебя, а в щеку ты, дело ясное, не позволил бы. Кстати, иглострел у него вправду имелся.

– Как я и подозревал. У меня тоже. Не будешь ли ты так любезна сесть? Куда пожелаешь. Нога болит, а прежде тебя я сесть не могу.

Синель опустилась в жесткое деревянное кресло – то самое, где накануне вечером сидел Бивень, и Шелк с облегчением занял обычное место. Повязка Журавля стала совсем холодной. Размотав ее, Шелк несколько раз хлестнул ею о генуфлекторий.

– Пробовал я проделывать это чаще, – заметил он, – да что-то не помогает. Очевидно, эта штука не нагревается как следует, пока окончательно не остынет.

Синель согласно кивнула.

– Итак, ты хотела со мною поговорить. Могу я вначале спросить тебя кое о чем?

– Спросить – сколько угодно, только не знаю, смогу ли ответить, – предупредила Синель. – В чем вопрос?

– В мантейоне, пока я завинчивал крышку гроба Дриадели, ты объявила ее шпионкой, но в объяснения вдаваться наотрез отказалась. А минут десять назад одна из наших сибилл предупреждала, что мне угрожает опасность, поскольку кто-то из нашего квартала, похоже, старается втянуть меня в политику. Как только станет известно, что я свершил погребальный обряд над шпионкой, опасность существенно усилится, а следовательно…

– Я так не говорила, патера! Дриадель ни за кем не шпионила. Я себя, себя имела в виду… только выразилась, как будто речь о ком-то другом. Есть у меня такая дурная привычка.

– Себя?!

Синель истово закивала.

– Понимаешь, патера, я ведь до той самой минуты не соображала, что происходит… что я такое делаю. А пока прощальную службу отсиживала, вдруг – будто молнией меня поразило… только объяснять, если честно, жуть как нелегко.

Шелк заново обернул голень повязкой.

– То есть ты шпионила здесь, в нашем городе? Тайны Вирона выведывала? Только, дочь моя, будь любезна, не увиливай от ответа и не лукавь. Дело предельно серьезно.

Синель надолго умолкла, устремив взгляд на его ботинки.

Затянувшуюся паузу прервал Орев, свесивший голову с верхушки шкафа для всевозможных вещей:

– Человек… ушел?

– Ушел, ушел, – заверила его Синель. – Ушел, но может и возвратиться, так что гляди в оба.

Ночная клушица часто закивала, выгнула шею и затеяла борьбу с ножом Мускуса: раз-другой дернула нож к себе, а после, вскочив на рукоять, с силой уперлась ярко-красной лапой в стенную панель, поднажала…

Синель, наблюдая за потугами Орева, заулыбалась, но, на взгляд Шелка, не столько забавляясь, сколько радуясь хоть какому-то поводу отвлечься.

– Я, – откашлявшись, заговорил Шелк, – сказал, что хочу задать всего один вопрос, но уже задал добрых полдюжины, за что и прошу извинения. По-видимому, ты хотела просить у меня совета, и я согласился… либо как минимум намекнул на согласие дать его. Что именно тебе требуется обсудить?

– Дело тут вот какое, – начала Синель, отведя взгляд от занятой делом птицы и повернувшись к Шелку. – В беду я влипла, верно ты говоришь. Не знаю, глубоко ли вляпался ты, но я, лохмать его, увязла по самые уши. Пронюхает о моих делах стража – пристрелят, это как пить дать. Для начала надо найти местечко, где он меня не найдет, иначе увязну куда глубже прежнего. Где искать крышу, не знаю, но к Орхидее ночевать не вернусь.

– «Он»?

На миг Шелк прикрыл глаза.

– То есть доктор Журавль? – уточнил он, вновь устремив взгляд на Синель.

Синель в изумлении подняла брови.

– Да… а как ты узнал?

– Никак. Всего лишь высказал предположение и теперь, очевидно, могу радоваться тому, что не ошибся. Могу, но не стану.

– Это из-за того, что вчера он заглянул ко мне в комнату, пока мы разговаривали?

– Да, – кивнул Шелк, – и из иных соображений. Во-первых, он подарил тебе кинжал, о чем ты вчера рассказывала. Во-вторых, осматривал тебя первой из всех девушек в заведении Орхидеи и порой угощал ржавью. Возможно, занимаясь тобой прежде остальных, он просто оказывал тебе небольшую любезность, дабы ты смогла уйти по делам пораньше, на что ты и намекала вчера, отвечая на мой вопрос. Однако, по-моему, причиной вполне мог быть также расчет получить от тебя нечто ценное. К примеру, как вариант, некую информацию.

Сделав паузу, Шелк задумчиво почесал щеку.

– Вдобавок в момент столкновения с Дриаделью при тебе имелся кинжал, спрятанный под одеждой. Однако большинство девушек, носящих оружие, носят его по вечерам – по крайней мере, так мне рассказывали, – но Кровь ожидал твоего возвращения к Орхидее до ужина. А позже ты сама жаловалась, что вечером тебе предстоит нелегкий труд все там же, у Орхидеи.

– Ты уж, патера, поверь: девушкам вроде меня, из тех, кому приходится разгуливать по ночной стороне, без оружия – никуда.

– Охотно верю. Но ты не собиралась на улицу после того как стемнеет, а значит, тебе угрожала – либо ты думала, будто угрожает, – еще какая-то опасность. Резонно предположить, что на опасное дело тебя послал тот же, кто подарил кинжал. Не хочешь ли рассказать, куда ты направлялась?

– Отнести… Нет. Пока нет, не хочу, а дальше – посмотрим, – с бесхитростным, весьма встревоженным выражением на лице, подавшись вперед, пробормотала Синель, и в этот миг Шелк мог бы поклясться, что она даже не подозревает о собственной красоте. – Все не так, совсем не так. То есть по отдельности у тебя все верно, а вот картина складывается не такая, как есть. Как будто я вправду из другого города. Нет, я – виронка, как и ты сам. И родилась здесь, и торговала возле рынка жерухой… с тех пор как подросла чуть выше вон той табуретки, на которую ты уложил ногу.

Шелк машинально кивнул, гадая, сознает ли она, насколько ему хочется прикоснуться к ней.

– Верю, дочь моя, верю. Однако если хочешь, чтоб я увидел истинную картину, рассказывай обо всем. Как она в свое время выглядела с твоей точки зрения?

– Журавль, как я вчера и рассказывала, другом мне стал. Милый такой, обходительный. Бывало, дарил кое-что – просто так, без корысти. Помнишь насчет букета синели? Вот в таком роде. Мелочи, но приятно. Многим девчонкам он нравился, и я порой… денег с него не брала. Имелась у него слабость насчет рослых девчонок. Он над ней даже сам вроде как иногда посмеивался.

– Действительно, он изрядно переживает из-за собственного роста, в чем мне признался при первой же встрече, – вставил Шелк, – а с высокими женщинами, может статься, сам себе кажется выше… но это не так уж важно. Продолжай, продолжай.

– Вот так, значит, у нас и пошло с тех самых пор, как я поселилась в заведении Орхидеи. Нет, ничего этакого, вроде «надо, понимаешь, пошпионить тут кой за кем, так что дай слово продать родной город и получай мундир», он мне не говорил. Просто болтали мы как-то вчетвером или впятером в большом зале, и Журавль там был тоже. Шутили насчет его занятия… ну, что он проделывает во время осмотров. Что да как проверяет. Ты в таких делах что-нибудь смыслишь?

– Нет, – устало признался Шелк, – но вполне могу себе представить.

– Потом кто-то из наших сболтнул, что к нам комиссар заглядывал, а Журавль этак, знаешь, присвистнул и спрашивает: кто ж его подцепил? Я, говорю. Тут Журавль начал интересоваться, много ли мне тот комиссар «на булавки» оставил, а потом, уже за осмотром, спросил, не поминал ли комиссар между делом о кальде.

Брови Шелка сами собой взвились вверх.

– О кальде?!

– Вот и я, патера, тоже здорово удивилась. Нет, говорю, не поминал, а кальд же вроде бы давно умер. А Журавль мне: ага, ясное дело, умер. Только когда мы закончили и начала я одеваться, он говорит: если, мол, этот комиссар или еще кто-нибудь когда-нибудь скажет чего о кальде или о Хартии и, кстати, о ком-нибудь из советников, сделай одолжение, запомни и мне потом расскажи. Ну а про советников он как раз кое-что говорил…

– И что же? – осведомился Шелк.

– В общем, ничего особенного. Просто сказал, что к озеру ездил, повидать из них парочку, Долгопята с Лори. Ну, я, конечно: ах да ох, как от нас в таких случаях требуется, но мне это, если честно, важным не показалось… зато Журавль, как услышал, будто бы онемел! Понимаешь, о чем я?

– Разумеется.

– А потом – я уж оделась, на улицу собралась, а он выходит из Фиалкиной комнаты и сует мне вот эту сложенную бумажку. Прямо сюда вот – понимаешь, патера? – сует. Осталась я одна, бумажку вытащила, развернула, а это чек, по которому всякому предъявившему пять карточек следует, за подписью какого-то олуха, о котором я в жизни не слышала. Ну, думаю, липа, наверное, но мне все равно мимо надо было идти, так что зашла я с ним в фиск, а там мне безо всяких «кто такая, где взяла» и прочего на пять карточек его обменяли. Вот так, запросто, пять карточек на конторку и выложили.

Тут Синель перевела дух и ненадолго умолкла, ожидая реакции Шелка.

– Как по-твоему, патера, часто мне такие козырные гостинчики, по пять карточек зараз, на карман оставляют?

Шелк только пожал плечами.

– Ну, поскольку тебе довелось развлекать комиссара, наверное, раз в месяц.

– Ага, как же! Не считая этого, только два раза за всю мою жизнь, вот слово-лилия! У Орхидеи с гостя за вход да за погляд на девок по десять долек дерут, а после он должен заплатить мне карточку, а мне еще с Орхидеей ее делить… ну, если это, конечно, не кто-нибудь вроде того комиссара. Такому и вход, и все остальное – задаром: неприятности-то никому не нужны. Все самолучшее, а ты его знай нахваливай, какой он, мол, лапушка, хотя «на булавки» такие обычно тоже не оставляют. Ну а с тех, кто платит, я, как уже говорила, получаю карточку. За карточку он может остаться со мной хоть на всю ночь, если захочет. То есть, если первый на ночь останется и «на булавки» не даст, я за ночь только полкарточки чистыми и заработаю.

– Я знаю немало людей, не получающих по полкарточки даже за неделю тяжелой работы, – заметил Шелк.

– Ну да, а как же! Отчего мы, по-твоему, всем этим занимаемся? Нам-то грех жаловаться: в удачную неделю, да с «булавошными», я могу чистыми получить и четыре, и пять. Может, даже все шесть. Только на следующей неделе в таком разе больше двух или трех не выйдет, это уж как закон. Выходит, в тот день я получила столько же, сколько зарабатываю за удачную неделю, всего-то навсего рассказав Журавлю, что слышала от этого комиссара. Леденчик в сахаре, а? Да, ты, конечно, сейчас начнешь толковать: дескать, надо же было подумать, с чего вдруг такая щедрость, но, знаешь, мне – вот слово-лилия – даже в голову ничего этакого не пришло.

Умолкнув, Синель вновь сделала паузу, словно бы в ожидании попреков.

– Стало быть, так оно все и началось, – пробормотал Шелк. – Ну а потом, дочь моя? Что было дальше?

– С тех пор я еще семь-восемь раз пересказывала ему, что слышала от гостей, и кой-какие штучки по его просьбе паре человек относила… люди как люди, с дневной стороны. И если приходит к нам комиссар или, может, полковник – ну, кто-нибудь этакий, понимаешь? – обхаживаю его, как могу, от души, и вовсе не ради «булавошных», подарков или еще чего, как другие девки. Чтобы они в следующий раз меня спрашивали, если я отошла куда.

Ночная клушица на шкафу беспокойно встрепенулась, вопросительно склонила голову на сторону, приоткрыла длинный багровый клюв.

– А теперь я, как увидела Дриадель на льду, все думаю… – Придвинув кресло поближе к Шелку, Синель понизила голос: – Тебе ведь, чтоб тут остаться, надо для Крови двадцать шесть тысяч добыть? Мускус так говорил.

Голова Шелка качнулась, склонившись книзу менее чем на толщину пальца.

– Ага, хорошо. Тогда отчего бы тебе… отчего б нам с тобой, патера, из Журавля их не выжать, а?

– Человек… там, – предостерег их Орев. – Там… под двер-рью.

Синель встревоженно повернулась к птице.

– Там, – подтвердил Орев. – Стоять. Стучать – нет.

IV

«Прошен ами»

Как можно бесшумнее поднявшись на ноги, Шелк поневоле вспомнил о прискорбно неудачной попытке застать врасплох Синель с Мускусом, оставил трость Крови у кресла, подошел к двери на Солнечную, сдернул со скоб тяжелый засов и (перехватив засов в левую руку, дабы, если потребуется, воспользоваться им как оружием) рывком распахнул дверь.

Казалось, рослый человек в черных ризах, ожидавший на улице, у ступеней крыльца, нимало не удивился.

– Выходит, мое появление все-таки… э-э… потревожило тебя, патера? – звучно, чуточку в нос, осведомился он. – Как ни старался я проявить такт и… м-м… не оказаться сверх меры назойливым, понимаешь, патера? Остаться… э-э… в тени. Увы, очевидно, я в сем не слишком искусен. Видишь ли, подойдя к твоей двери, я услышал… э-э… голос дамы.

Шелк прислонил засов к стенке.

– Я понимаю, Твое Высокопреосвященство, все это несколько противоречит канонам, но…

– О нет-нет-нет! Уверен, патера, всему этому имеются веские причины, – с поясным поклоном прервал его человек в черных ризах. – Добрый вечер, моя драгоценнейшая. Добрый вечер, и да будут все боги к тебе благосклонны! – С этим он одарил Шелка широкой улыбкой, сверкнув белизною зубов даже в неверных отсветах небесной тверди. – Я всеми силами постарался остаться далеко вне… э-э… пределов слышимости… внятности… одним словом, ясности слуха. И, таким образом, признаться, слышал голос сей дамы и еще голоса – ну, если мимо не проезжали повозки, однако не разобрал ничего. Ни словца не расслышал, Сладчайшая Сцилла тому свидетельница, – вновь улыбнувшись, пояснил он.

Покинув стены обители, Шелк вышел к нему на крыльцо.

– Покорнейше прошу простить мою резкость, Твое Высокопреосвященство. Мы услышали… вернее сказать, нас предупредили…

– Полно, патера, все в рамках приличий, – вновь перебил его нежданный гость, успокаивающе вскинув ладонь. – Вполне… э-э… вполне.

– …предупредили, что за дверьми кто-то есть, но кто это… – Осекшись, Шелк шумно перевел дух. – Должно быть, у тебя весьма срочное дело – ничто иное не привело бы сюда Твое Высокопреосвященство в столь поздний час. Не соизволишь ли войти?

Придержав дверь, он впустил человека в черных ризах внутрь и вновь запер дверь на засов.

– Вот это наша селлария… боюсь, лучшая комната из имеющихся. Если угодно, могу предложить воды и… и бананов. А может, и еще каких-либо фруктов, – добавил он, вспомнив, что так и не успел исследовать принесенный Лисенком мешок.

Однако от фруктов гость в черных ризах решительно отмахнулся.

– Очевидно, ты наставлял на путь истинный эту юную даму, патера? Надеюсь, не исповедовал… по крайней мере, пока? Да, я не расслышал ни слова, однако ритм… э-э… Прощения Паса, пожалуй, узнал бы, ибо многажды, многажды читал его сам! Литания Священных Имен, а? «Прощаю и разрешаю тебя от грехов во имя Всевеликого Паса, во имя Божественной Эхидны, во имя Сциллы-Испепелительницы» и так далее. Ничего подобного, пусть даже отдаленно похожего, я не слышал.

– Ты тоже авгур, патера? – спросила Синель, последовавшая за Шелком к двери и остановившаяся за его спиною, в дверном проеме.

Человек в черных ризах, вновь поклонившись, поднял наперсный пустотелый крест. Золотая цепочка, свисавшая с его шеи, сверкнула в полутемной, тесной селларии, словно сама Златая Стезя.

– В самом деле, моя драгоценнейшая, в самом деле! Причем авгур весьма тактичный и благоразумный – иным на моем сегодняшнем посту не место, а? Посему тебе нечего опасаться: из сказанного тобою я не подслушал ни слова.

– Полагаю, тебе, патера, можно довериться безоговорочно. Я только хотела сказать, что нам с патерой Шелком, весьма возможно, потребуется немало времени. Посему я могу пойти куда-либо еще и вернуться спустя час, или два, или… сколько, вы полагаете, продлится ваш разговор?

Шелк, пораженный до глубины души, повернулся к ней.

– Такая дама, как ты, моя драгоценнейшая? В этом квартале? Нет-нет, об этом я не хочу даже слышать. Только через мой труп! Но, может статься, ты позволишь мне переговорить с патерой кое о чем, а? А после я отбуду восвояси.

– Разумеется, – отвечала Синель. – Не смею препятствовать. Будь добр, Твое Высокопреосвященство, не обращай на меня внимания.

Более чем на полголовы выше Шелка (хотя Шелк почти не уступал ростом Чистику), как минимум пятнадцатью годами старше, нежданный гость в черных ризах встряхнул головой, откидывая со лба поредевшие, жидкие пряди длинных угольно-черных волос.

– Вот это и есть патера Шелк, а? По-моему, патера, прежде я не имел удовольствия… да. Можно сказать, мы совершенно незнакомы… либо почти незнакомы, а «почти», как известно, не в счет. Досадное, досадное упущение! Как мне хотелось бы встретиться с тобою сейчас на правах старого знакомого! Однако некогда, пару лет назад, я оказал тебе прескверную услугу. Согласен. Признаю без околичностей. Каюсь, мой грех… но ведь главный мой долг – забота о благе Капитула, а? В конце концов, Капитул нам – отец и мать, а значит, превыше всякого человека. Мое имя – Ремора.

С этим он одарил лучезарной улыбкой Синель.

– Ну а сия юная красавица, вероятно, сочтет разумным сохранить… э-э… инкогнито? Остаться… э-э… безымянной? Весьма, весьма предусмотрительно, а? Что ж, поступай как знаешь: я не в претензии.

– Если ты не возражаешь, патера, – кивнула Синель.

– Нет-нет, ни в коей мере не возражаю, – подтвердил Ремора, небрежно махнув рукой. – Ни в коей мере. Мало этого… э-э… рекомендую так и поступить!

– Ты присутствовал на церемонии в честь завершения моего обучения, Твое Высокопреосвященство, – напомнил Шелк. – Стоял на помосте, справа от Прелата схолы, и меня, вне всяких сомнений, запомнить не мог.

– Однако ж запомнил, запомнил, и еще как! Не будешь ли ты так любезна сесть, моя драгоценнейшая? В самом деле, Шелк, я прекрасно тебя запомнил. Ты, как-никак, закончил учебу с отличием, а мелюзга, удостоенная оного, западает в память надолго, если не навсегда. Тем более что ты был самым здоровым, дюжим из всех щенят, какими в тот год могла похвастать наша старая добрая схола. Помнится, я сразу заметил Кетцалю… то есть Пролокутору, моя драгоценнейшая, а еще вернее, «Его Высокомудрию Пролокутору»… сразу после заметил, что тебя надо бы отправить прямиком на ристалище, э? Посему мы тебя… э-э-э… туда и отправили. Да, отправили прямиком в бой! Ну, это, разумеется, попросту шутка, но виноват во всем я. Э-э… да, я. Каюсь, грешен. Послан сюда – в сей квартал и сей мантейон – ты из-за меня. По моему предложению.

Искоса глянув на останки столика, сокрушенного сбитым с ног Мускусом, сухощавый, долговязый Ремора не без опаски опустился в кресло, где Шелк обычно читал.

– Я настоял на сем… присаживайся, патера… и наш драгоценный Кетцаль со мной вполне согласился.

– Благодарю, Твое Высокопреосвященство, – усаживаясь, откликнулся Шелк. – Благодарю тебя от всего сердца. Лучшего места для меня было бы не найти.

– О, это, конечно же, сказано не всерьез… но тебя не в чем винить. Вовсе не в чем, э? Вовсе не в чем! Сколько мытарств претерпел… уж мне-то… э-э… уж нам-то с Кетцалем известно все! Мы все понимаем. Однако тот несчастный старик… э-э… твой предшественник… как бишь его звали?

– Щука, Твое Высокопреосвященство. Патера Щука.

– Совершенно верно. Патера Щука. Что, если б мы отправили к несчастному старому Щуке одного из тех робких, несмышленых мальчишек? Такого в этом квартале прирезали, съели бы в первый же день и не поморщились, э? Теперь сие понимаешь и ты, патера, а я понимал еще в те времена. Посему и предложил Кетцалю направить сюда тебя, а он в одно мгновение понял ход моих мыслей. И вот ты здесь, э? Абсолютно один. С тех самых пор, как Щука, покинув нас, отправился в… э-э… в пределы более благодатные? Но тем не менее ты, патера, тоже прекрасно, прекрасно здесь поработал. Поработал… э-э… просто на славу, просто неподражаемо, и это, по-моему, отнюдь не преувеличение!

– Хотел бы я согласиться с Твоим Высокопреосвященством, – не без труда (слова слетали с языка по одному, с заметными паузами, тяжко, точно придорожные камни) проговорил Шелк. – Однако наш мантейон продан, и ты должен об этом знать. Мы не смогли даже уплатить в срок налоги, и город изъял в свою пользу землю с постройками. И, полагаю, уведомил о том Капитул, но не меня. Ну а новый владелец, вне всяких сомнений, закроет и мантейон, и палестру, а может, даже сроет то и другое до основания.

– Трудился он не покладая рук, моя драгоценнейшая, – сообщил Ремора Синели. – Ты, надо думать, живешь не здесь, не в этом квартале, а значит, не можешь сего оценить, но это правда. Святая истина.

– Благодарю тебя, Твое Высокопреосвященство, – откликнулся Шелк. – Ты весьма, весьма великодушен, но мне больше всего на свете хотелось бы не нуждаться в твоей доброте. Не нуждаться, так или иначе приведя наш мантейон к славе и процветанию. Нет, я благодарил тебя за назначение сюда отнюдь не из вежливости. Сказать откровенно, я не питаю любви к этим старым, давным-давно обветшавшим стенам, сколько бы ни убеждал себя в обратном, но люди, живущие здесь… Что говорить, скверных людей здесь множество – так говорят все, и это чистая правда. Но люди добрые, испытанные огнем и сохранившие доброту сердец, невзирая на все напасти, обрушенные на их головы круговоротом… подобных им во всем круговороте не сыщешь! И даже скверные, как ты ни удивишься…

В этот миг на колени к Синели спорхнул со шкафа Орев с ножом Мускуса в клюве.

– Э-э?.. Экстраординарно! Что это?

– У Орева вывихнуто крыло, – объяснил Шелк. – Мной вывихнуто, Твое Высокопреосвященство. Случайно. Кость в сустав лекарь вчера вправил, но зажить крыло еще не успело.

Однако невзгоды Орева Ремора отмел прочь небрежным взмахом руки.

– Ну а кинжал, э? Кинжал твой, моя драгоценнейшая?

Синель без тени улыбки кивнула:

– Да. Я метнула его, дабы проиллюстрировать мысль, высказанную в беседе с патерой Шелком, Твое Высокопреосвященство, а Орев любезно вернул мне кинжал. Кажется, я ему нравлюсь.

Орев присвистнул.

– Метнула? Ты? Не хотел бы… э-э… показаться излишне скептичным, моя драгоценнейшая…

Рука Синели едва уловимо для глаза мелькнула в воздухе. Стенная панель над шкафом громыхнула, словно литавра, а нож Мускуса, даже не задрожав, вонзился в дубовую доску до половины.

– Ах! О боги!

Поднявшись на ноги, Ремора подошел к шкафу и осмотрел нож.

– Ну и ну, в жизни бы не… Действительно, весьма… э-э… м-м… весьма…

Попросту выдернуть нож, дотянувшись до рукояти, он не сумел; хочешь не хочешь, пришлось раскачать клинок из стороны в сторону.

– Но ведь отметина здесь, на доске… м-м… всего одна. Других пробоин нет.

– Зачем же лишний раз портить патере Шелку стену? – скромно потупившись, пояснила Синель.

– Ха! – Победно крякнув, Ремора наконец выдернул нож из дерева и с низким поклоном вернул Синели. – Твое оружие, драгоценнейшая. Да, я знал: по слухам, квартал этот крайне… э-э… суров? Жесток. Беззаконен. И сломанный столик отметил сразу же, но даже не думал… Патера, мое… э-э… наше восхищение тобою уже весьма велико. Но мое восхищение теперь… м-м… не знает… э-э… м-да.

Оборвав фразу, он уселся на место.

– Вот об этом-то я, патера, и хотел сообщить. Возможно, ты представляешь себе, как… э-э… как мы с Кетцалем…

С этим он перевел взгляд на Синель.

– Как известно сему благочинному авгуру, я… э-э… близкий друг и заступник, так сказать, «прошен ами» Его Высокомудрия, моя драгоценнейшая. Несомненно, с сим… э-э… оборотом речи ты уже знакома. В страже меня именовали бы его адъютантом, но, как лицо духовного звания, я называюсь его коадъютором, э? Таков уж наш формальный, официальный слог, самое точное выражение. И я как раз собирался отметить, что мы пристально следим за успехами патеры и не устаем ими восхищаться. Легко ли ему служилось? О нет, ничуть! Препон на его пути оказалось немало: ведь поле ему досталось отнюдь не из легких для вспашки! Сей нищий, но столь дорогой бессмертным богам мантейон, знаешь ли… э-э… вовсе не мирное пастбище!

– Совершенно с тобою согласна, Твое Высокопреосвященство, – кивнула Синель.

– Он должен был прийти к нам за… э-э… за помощью, а? Следовало обратиться… прямо, откровенно, без обиняков воззвать к Его Высокомудрию и ко мне. Изложить, как говорится, дело. Понимаешь, к чему я веду? Однако мы-то тем более, э?.. Тем более должны были сами, не дожидаясь всего упомянутого, предложить помощь! Да, в самом деле! Обеспечить незамедлительную помощь Капитула и… э-э… и не только! И много более! Много более и гораздо скорее!

– Мне не удалось добиться разговора с тобой, – несколько суховато пояснил Шелк. – Твой протонотарий любезно сообщил, что все твое внимание поглощено неким кризисом.

Ремора досадливо крякнул:

– Вне всяких сомнений, так оно и было, патера. Сколь часто мне кажется, что единственная моя задача, вся моя… э-э… служба состоит единственно из противоборства с нескончаемой… м-м… лавиной неумолимых кризисных ситуаций одна серьезней другой!

С запада донесся нарастающий, набирающий силу рев воздушных сопел: вдоль Солнечной мчался на полном ходу вооруженный, бронированный пневмоглиссер городской стражи. Ремора, ненадолго умолкнув, прислушался к вою двигателей.

– Такова, – выдержав паузу, продолжал он, – наша… э-э… неизменная политика в отношении юных авгуров. Пойми, патера: им нужно дать… э-э… как говорится, опробовать крылья. Наблюдая за первыми их полетами этак, со стороны. Без церемоний, если можно так выразиться, выталкивая птенцов из гнезда. Понимаешь, о чем я? Все это – экзамен, испытание, и ты выдержал его весьма… э-э… достойно.

Шелк склонил голову.

– Безмерно польщен, Твое Высокопреосвященство, хотя вполне сознаю, что не заслуживаю таких похвал. Однако сейчас мне, пожалуй, представилась лучшая возможность доложить – доложить неофициально – о величайшей чести, коей не далее как сегодня удостоила наш злополучный мантейон сама…

– «Злополучный»? Я не ослышался, патера? Вот этот ваш мантейон?.. – Улыбка Реморы обратила все возможные трудности в сущие пустяки. – Да, он… м-м… э-э… как ты и говоришь, продан с торгов. Однако продажа – всего лишь юридический ход, э? Формальность чистой воды. Понимаешь, к чему я? Попросту хитрость… э-э… стратагема старика Кетцаля. Новый владелец… э-э… м-м… как бишь его по имени…

– Кровь, – подсказал Шелк.

– Нет, нет, не то. Что-то куда более обычное, э?

– Мускус, – негромко пробормотала Синель.

– Совершенно, совершенно верно. Действительно, Мускус. Довольно нелепое имечко, э? С позволения заметить, младенцы, как правило, не пахнут и вполовину столь же… э-э… благоуханно. Однако этот Мускус погасил за вас налоговые недоимки. Так владельцем недвижимости и стал. Понимаешь, о чем речь? Уплатив налоги и прибавив еще чуточку сверху. А здания здесь настоятельно нуждаются в… э-э… обновлении, а? Как ты, патера, заметил сам. Вот он этим пусть и займется, э? Отчего б нет? Пускай возьмет на себя издержки, но барыши оставит для нас, э? А в итоге пожертвует все это нам безвозмездно. Вернет всю собственность Капитулу, э? В порядке благого деяния.

Синель покачала головой:

– Сомневаюсь, что…

– У нас имеются методы убеждения, моя драгоценнейшая, вот увидишь. Особенно у дорогого старины Кетцаля. Что-что, а убеждать он умеет великолепно. Власть… э-э… Пролокутора Капитула, а также влияние на Аюнтамьенто, э? Немалое… э-э… должен заметить, влияние, даже сейчас. Целый арсенал средств убеждения, каковые он… э-э… каковыми мы можем – и не преминем! – воспользоваться в любом случае наподобие… э-э… сего, нынешнего. Случая с твоим мантейоном на Солнечной улице, патера.

– Мускус – всего-навсего владелец согласно купчей, – заметил Шелк. – Настоящий хозяин – Кровь, и именно Кровь грозится сровнять здесь все с землей.

– Несущественно. Несущественно. Видишь ли, патера… – Хмыкнув, Ремора вновь сверкнул широкой улыбкой. – Видишь ли, патера, этому не бывать. Бояться нечего. Вовсе нечего. А если что, старые постройки просто заменят новыми, лучшими. По-моему, варианта предпочтительнее не придумаешь, э? Перестроить все, стиль улучшить, да и простор тут… э-э… отнюдь не помешает. Не забыть бы поговорить о сем с Кетцалем завтра же поутру, за его обычным говяжьим бульоном…

Склонив голову, Ремора повернулся к Синели:

– Наш старина Кетцаль весьма, весьма лаком до говяжьего бульона. Несомненно, патере об этом известно. О подобных вещах у нас, знаешь ли, судачат на все лады. Будто в артели… м-м… прачек. Слухи, сплетни… Однако старине Кетцалю неплохо бы питаться обильнее, э? Я постоянно ему об этом твержу. Одним говяжьим бульоном да воздухом не насытишься, э? Правда, Кетцалю удается… хотя он крайне слаб. Тщедушен.

С этим он бросил взгляд на часы над крохотным камином селларии.

– Так вот, сию вылазку я предпринял, дабы сообщить патере Шелку… Видишь ли, драгоценнейшая моя, я ужасно себялюбив. Да-да. Даже после того, как потратил полжизни, стремясь… э-э… к безгрешности. Отчего и пожелал сообщить ему обо всем лично. Патера, отныне тебе не придется трудиться здесь одному. Я ведь… э-э… уже говорил, что твои старания не остались незамеченными, э? Ну а сейчас я могу сказать более, как… э-э… вне всяких сомнений, и велит долг. Да. Один из наших аколуфов, молодой, полный сил авгур, лишь по весне сего года завершил обучение с отличием… м-м… как и ты сам, патера. О чем мы… э-э… прекрасно, прекрасно помним. Удостоенный, как я собирался сказать, награды за успехи в иерологии… он прибудет сюда завтра поутру. Уверен, ты с радостью поведешь сего многообещающего неофита теми же путями, каковые сам прошел с честью. Спален у вас там, наверху, кажется, две? Будь добр, распорядись приготовить для патеры Росомахи наименее… э-э… авантажную.

Поднявшись, Ремора протянул Шелку руку.

– Ну что ж, патера, душевно рад… душевно рад. Знакомство с тобою для меня немалая честь. Как жаль, что оно столь прискорбно запоздало… столь долго откладывалось, причем откладывалось мною самим, но этакое самоотречение должно когда-нибудь завершиться, э?

Прибегнув к помощи одолженной Кровью трости, Шелк тоже поднялся на ноги, и оба обменялись церемонным рукопожатием.

– Моя драгоценнейшая… прошу прощения за необходимость прервать твою беседу с… э-э… духовным наставником. С сим благочестивым юным авгуром. Искренне сожалею. Уверен, наш небольшой тет-а-тет не мог представлять для тебя особого интереса, однако…

– О, вовсе нет! Напротив.

Улыбка Синели вполне могла оказаться искренней.

– Однако он оказался недолгим. Весьма… э-э… лаконичным. Итак, благословляю тебя, что бы тебя ни тревожило, – объявил Ремора, осеняя Синель знаком сложения. – Благословляю тебя, дочь моя, Наисвященнейшим Именем Паса, Отца Богов, и Супруги Его, Божественной Эхидны, и Сыновей Их, и Дочерей, сей день и во веки веков, а особо же – именем старшей из чад их, Сциллы, Покровительницы Нашего Священного Града, Вирона!

– Кстати, новый владелец, – не без волнения сообщил Шелк Реморе, – настаивает на том, чтобы все деньги сверх расходов на мантейон неукоснительно передавались ему. В свете выяснившегося сегодня, во время жертвоприношения – а Твое Высокопреосвященство просто не может оставаться о сем в неведении…

Ремора, крякнув от натуги, приставил к стене тяжелый засов.

– Здесь у тебя, патера, очень многое нуждается в починке. В починке, либо в замене, либо… э-э… в приумножении. Особенно то, чем не удосужится озаботиться этот Мускус. Вот, например, твой собственный… э-э… м-м… гардероб, а? Я бы на твоем месте с него и начал. И вообще, тебе необходимо… м-м… многое. Множество всевозможных вещей. Что же до остального… насколько я понимаю, счетами ты ведаешь сам? Значит, вне всяких сомнений, сумеешь отыскать немало прекрасных применений этим… э-э… не более чем предполагаемым излишкам. Вдобавок, по-моему, вам задолжали различные суммы. По крайней мере, именно так мне… э-э… то есть нам с Его Высокомудрием дали понять.

Негромкий щелчок, и дверь затворилась за его спиной.

Орев присвистнул:

– Человек… сквер-рный!

Синель протянула руку, и птица немедля вскочила на ее запястье.

– По сути, нет, Орев. Человек этот попросту крепко влюблен в собственные мудрствования.

С этим она едва уловимо, одними лишь уголками губ улыбнулась Шелку.

– И все это из-за единственного явления какой-то второстепенной богини! Богини, не числящейся среди Девятерых, – кажется, как-то так ты выразился там, в мантейоне? По-моему, да.

Шелк, опустив на место засов, повернулся, намереваясь ответить, но собеседница предостерегающе вскинула кверху ладонь.

– Я знаю, что ты собираешься сказать, патера. Не нужно. Молчи. Мое имя – Синель. Прими сие за данность, не подлежащую ни обсуждениям, ни оговоркам. Звать меня надлежит Синелью, даже когда мы одни. И держаться со мной также надлежит как с Синелью.

– Но…

– Поскольку я и есть Синель. На самом деле ты не понимаешь в подобных вещах ничего, сколько бы ни учился. Будь добр, сядь. Нога у тебя болит, я знаю.

Шелк рухнул в любимое кресло.

– Кроме вот этого, первого – вот этой неправды, – ты хотел сказать что-то еще. Что? Говори.

– Боюсь, второе может оскорбить тебя, хотя я не имею в виду ничего оскорбительного… – Замявшись, Шелк нервно сглотнул. – Видишь ли, Синель, в разное время ты… говоришь очень по-разному. Вчера, у Орхидеи, разговаривала как девушка, росшая на улице, не умеющая читать, но нахватавшаяся от людей образованных кое-каких речевых оборотов, а грамматические принципы постигшая интуитивно. Сегодня, до появления Его Высокопреосвященства, нередко сбивалась на шпанскую музыку, как Чистик. А после его прихода превратилась в девушку весьма культурную и образованную.

Улыбка Синели сделалась несколько шире.

– Неужто ты требуешь от меня оправдать манеру разговора с тобою, патера? Не слишком-то учтивое требование… особенно от человека, облеченного духовным саном.

Шелк помолчал, потирая щеку. Орев вспрыгнул с запястья девушки на плечо, а оттуда перемахнул на обшарпанный библиотечный столик возле кресла Шелка.

– Заговори ты с Его Высокопреосвященством, как говорила со мной, – прервав затянувшееся молчание, начал Шелк, – он решил бы, что я нанял тебя на вечер, или подумал еще что-нибудь в том же роде. Дабы уберечь меня от конфуза, ты поступилась своей истинной натурой. Увы, я не нахожу слов, чтоб поблагодарить тебя за сие по достоинству… Синель.

– Ты произнес мое имя словно учтивую ложь. Уверяю тебя, оно истинно.

– Но если б я воспользовался другим именем… мы оба знаем каким… разве оно не оказалось бы истинным в той же мере? – возразил Шелк.

– По сути, нет. Куда менее, чем ты думаешь. К тому же это привело бы к нескончаемым трудностям.

– Сегодня ты гораздо красивее, чем вчера, в заведении Орхидеи. Об этом сказать мне позволено?

Собеседница кивнула в знак одобрения.

– В то время я не старалась… а если и старалась, то не слишком. Спустя рукава. Мужчины думают, будто все дело в телосложении, помаде да туши, но многое, очень многое зависит от… от совершенно других вещей. Глаза, губы, манера двигаться. Верная жестикуляция. Ты, Шелк, тоже проделываешь все это… неосознанно. Смотрю на тебя и любуюсь. Любуюсь, пока ты не видишь…

Зевнув, она потянулась, да так, что ее платье едва не затрещало под натиском полных грудей.

– Вот видишь? Не слишком красиво, да? Хотя он любил, когда я зеваю… руку мне целовал. Порой я нарочно так делала. Просто ему на радость. Столько удовольствия… Да, Шелк, сегодня мне нужно где-то заночевать. Шелк, Шелк… какое чудесное имя! Всю ночь хотелось его произнести. Чаще всего имена отвратительны, но… Ты мне поможешь?

– Разумеется, – подтвердил Шелк. – Я твой раб.

– Синель.

Шелк вновь сглотнул.

– Да, Синель. Я помогу тебе всем, чем сумею. Заночевать здесь ты не сможешь, но мы непременно подыщем что-нибудь лучшее.

Внезапно его собеседница вновь сделалась той самой девушкой, с которой он познакомился у Орхидеи.

– Об этом мы еще поговорим, но сперва нужно обсудить дела поважнее. Ты понимаешь, с чего к тебе приходил этот мерзкий тип? И с чего к тебе шлют аколуфа? И с чего этот мерзкий тип со своим Пролокутором собираются забрать у Крови обратно твой мантейон?

Шелк, помрачнев, кивнул.

– Признаю, порой я крайне наивен, но отнюдь не настолько. В какой-то момент даже едва не предложил ему оставить притворство.

– Уверена, он вмиг показал бы зубы.

– Это уж точно, – глубоко, облегченно, но и с нешуточным отвращением вздохнув, согласился Шелк. – А аколуф послан для пригляда за мной, не иначе. Хотелось бы выяснить, как он провел лето…

– Думаешь, он – протеже Реморы? Что-нибудь в этом роде?

Шелк вновь кивнул.

– Скорее всего, помощник его протонотария. Не сам протонотарий: с тем я знаком, и зовут его не Росомахой. Поговорить бы с другими авгурами из его класса… возможно, они смогли бы сказать точно.

– Шпионаж за шпионом? – улыбнулась Синель. – Ладно. По крайней мере, твоему мантейону ничто не грозит.

– А вот это – еще как сказать. Не слишком мне верится в способность Его Высокомудрия надавить на Кровь, что бы об этом ни думал, что бы ни говорил Его Высокопреосвященство. Влияние Капитула на Аюнтамьенто осталось в прошлом, и это известно каждому, хотя сегодняшняя теофания Владычицы Киприды может изрядно поправить дело. Да и к тому же…

– Да? Что еще?

Синель погладила Орева по спине. В ответ птица, вытянув шею, потерлась о ее плечо багровым клювом.

– Во-вторых, если Кровь их и послушается, я здесь надолго не задержусь. Меня, вероятней всего, переведут на какую-нибудь чиновничью должность, а мантейон достанется этому патере Росомахе.

– Угу. Горжусь тобой, – хмыкнула Синель, не сводя взгляда с птицы. – Значит, мое предложеньице тебе еще интересно?

Шелк стиснул увенчанную головой львицы трость, одолженную Кровью, обеими руками, словно вознамерившись переломить ее пополам.

– Это какое же? Шпионить в пользу врагов Вирона? Ну уж нет! Нет… разве что по твоему приказу. И еще, Синель… ты сейчас вправду Синель?

Собеседница без тени улыбки кивнула.

– Так вот, Синель, тебе я продолжать эти проделки не позволю тоже. Оставим вопросы лояльности в стороне: прежде всего я не могу допустить, чтоб ты всерьез рисковала жизнью.

– Сердишься. Нет, Шелк, я это не в упрек… хотя холодная голова куда лучше. О нем… вы зовете его Пасом… кто-то однажды сказал, будто он вечно охвачен холодной яростью. Нет, Шелк. Не вечно, – заверила собеседница, облизнув губы. – Неправда это, однако от правды недалеко. В итоге он стал повелителем всего… круговорота. Нашего круговорота, куда больше этого, да с какой быстротой! Всего за несколько лет. Никто и поверить не мог…

– Пожалуй, с холодной яростью у меня плоховато, – признался Шелк, – однако попробовать можно. Я собирался спросить: ну, скажем, выйдет все по-нашему, и что дальше? Допустим, мы получили от доктора Журавля двадцать шесть тысяч карточек для передачи Крови. Весьма сомневаюсь, что это возможно, но – ладно, допустим. Какая и кому, помимо Крови, от этого польза?

На время умолкнув, Шелк спрятал лицо в ладонях.

– Разумеется, мне следует желать Крови добра, как и всем остальным. Даже вламываясь к нему в дом с целью заставить его вернуть обратно наш мантейон, я, в числе прочего, хотел уберечь его, не позволить ему запятнать дух, распорядившись приобретением в низменных целях. Однако добыча для него денег, в которых он не нуждается, не принесет ему никакой пользы – напротив, может даже навредить.

Тут Орев вскочил ему на плечо, а как только Шелк, вздрогнув от неожиданности, поднял голову, ухватил клювом прядь его непокорных волос и потянул на себя.

– Видишь? Понимает, каково тебе, – негромко заметила Синель. – Рассмешить тебя хочет, если получится.

– Хорошая птица… очень, очень хорошая. Не в первый раз является ко мне по собственному почину.

– Ты ведь возьмешь его с собой, да? Даже если тебя переведут на ту самую чиновничью должность? Шелк… а уставы не запрещают авгурам держать при себе ручных зверей или птиц?

– Нет. Наоборот, позволяют.

– Значит, даже в таком случае не все будет потеряно.

Легко, невесомо поднявшись на ноги, Синель скользнула за спинку его кресла.

– Я тоже могла бы… немножко утешить тебя, Шелк. Сейчас же, если захочешь.

– Нет, – повторил Шелк.

В тесной селларии вновь воцарилось молчание.

– Но все равно благодарю тебя, – спустя минуты две, а то и более, добавил он. – Благодарю от всего сердца. Сказанное тобой не должно приносить мне облегчения, однако приносит, и я не забуду этого никогда.

– А знаешь, я ведь не премину воспользоваться твоей благодарностью.

Шелк церемонно кивнул.

– Надеюсь, не преминешь. И вовсе не возражаю.

– Тебе не нравятся девчонки вроде меня.

– Нет, ошибаешься.

Сделав паузу, Шелк на минутку задумался.

– Не нравится мне ваш род занятий – все то, что каждый вечер творится у Орхидеи, поскольку я знаю: подобные развлечения приносят каждому из их участников куда больше вреда, чем пользы, а в конце концов скверно сказываются на всех нас. Неприязни к тебе, или к Мак, или ко всем остальным я не испытываю никакой. Наоборот, ты мне по сердцу. Мне по сердцу даже Орхидея, и каждому из богов…

Тут он умолк бы, но поздно: слова сорвались с языка будто сами собой.

– И каждому из богов известно, как жаль мне ее было сегодня.

Собеседница негромко рассмеялась.

– Нет, Шелк, не каждому. Одному-двум, не больше. А ты думаешь, что все эти мужчины останутся холостыми, так как у них есть мы, и это тоже неверно. В большинстве они уже женаты, хотя вовсе того не заслуживают.

Шелк неохотно кивнул.

– Еще ты сам видел, как большинство из нас молоды. А что нас, по-твоему, ждет впереди?

– Никогда в жизни об этом не задумывался…

Пожалуй, тут он прибавил бы, что многие из них, скорее всего, гибнут подобно Дриадели, но вовремя вспомнил, кем заколота Дриадель.

– Ты думаешь, что все мы превращаемся в Орхидей либо умираем в страшных конвульсиях, перебрав ржави. Нет, чаще всего мы выходим замуж. Ты не поверишь, но так оно и есть. Выходим замуж за какого-нибудь малого, постоянно выбирающего нас. Так-то, Шелк…

С этим она погладила его волосы, и Шелку вдруг показалось, что, обернувшись, он ее не увидит, что пальцы, касающиеся волос, принадлежат призраку.

– А ты сказал, что не станешь, Шелк… потому что хочешь узреть бога. Кому-то… вчера? Да. А что скажешь сегодня?

– Сегодня… не знаю, – признался Шелк.

– Боишься, что я стану смеяться? Боишься оказаться неловким? Таковы все мужчины. Шелк… патера… боится моего смеха!

– Твоя правда. Боюсь.

– А смог бы ты убить меня, Шелк? Убить, боясь, что я стану над тобою смеяться. За мужчинами такое водится.

Ответил ей Шелк не сразу. Ее пальцы касались головы там же, где и пальцы Мускуса, однако Шелк знал: эти пальцы не причинят боли. Он ждал, ждал продолжения, но время шло, а тишину нарушало лишь отдаленное потрескивание дров, догорающих в кухонной плите, да частое тиканье часов на каминной полке.

– Значит, поэтому некоторые и бьют женщин, которых любят? Чтоб те не смеялись?

– Иногда.

– А Пас тебя бьет?

Смех собеседницы зазвенел серебристым ручьем, но над кем она смеется, над Пасом ли или над ним, – этого Шелк не понял.

– Нет, Шелк. Он никогда никого не бьет. Либо убивает, либо… либо пальцем не трогает.

– Но ведь тебя-то… тебя-то он не убил, – заметил Шелк.

Ноздри его снова защекотали ароматы духов и пудры пополам с прелым запахом платья, залежавшегося в сундуке.

– Не знаю.

Ответ прозвучал предельно серьезно, и понять его сути Шелку не удалось.

Орев, отрывисто свистнув, спрыгнул с плеча Шелка на стол.

– Она… здесь! Вер-рнулась! – прокаркал он, шмыгнув в тень сломанной лампы для чтения, а оттуда взвившись на шкаф. – Железная девочка!

Кивнув, Шелк поднялся и захромал к двери в сад.

– Кстати, – негромко пробормотала ему вслед Синель, – я вовсе не предлагала выведывать для Журавля тайны Вирона. Да и сама этим, думаю, заниматься больше не стану. Я предложила всего лишь вместе раздобыть для тебя денег у Журавля.

С этим она снова зевнула, прикрыв рот широкой, куда шире, чем у большинства женщин, ладонью.

– Похоже, денег у него уйма. Если не у него, то в его распоряжении, это уж точно. А если так, почему б нам не взять их себе? Сделайся ты владельцем этого мантейона – думаю, переводить тебя отсюда на чиновничью должность станет неловко.

Шелк, обернувшись, невольно разинул рот.

– Ну вот, теперь ты ждешь от меня хитроумного плана. А у меня его нет. У меня с планами вообще не очень, а сейчас я вдобавок устала так, что не до раздумий. Спать со мной ты не станешь, вот и подумай сам. И я тоже подумаю, только высплюсь сперва.

– Синель…

В дверь деликатно, негромко забарабанили стальные пальцы майтеры Мрамор.

– Это та ваша механическая женщина, Орев прав. Когда-то таких было гораздо больше. Как же их называют… «роботы»? «Роботники»?

– Хемы, – шепотом подсказал Шелк.

Майтера Мрамор вновь постучала в дверь.

– Не важно. Открой же, Шелк, пусть она меня видит.

Стоило Шелку отворить дверь, майтера Мрамор воззрилась на рослую, пламеннокудрую Синель с нешуточным изумлением.

– Патера меня исповедовал, – пояснила та ошеломленной сибилле, – а теперь мне нужно где-то заночевать. Думаю, оставлять меня на ночь здесь ему не захочется.

– Тебя?.. Нет, конечно же нет!

Казалось, майтера Мрамор округлила глаза, хотя произойти в действительности сие, разумеется, никак не могло.

– Я, – поспешил вмешаться Шелк, – рассудил, что вы с майтерой Розой и майтерой Мятой могли бы на одну ночь устроить ее в киновии. Свободные комнаты у вас, знаю, имеются. Как раз собирался отправиться к вам с просьбой… но ты, майтера, должно быть, прочла мои мысли.

– О нет, патера. Я всего-навсего хотела вернуть тебе тарелку, – пояснила майтера Мрамор, протягивая тарелку Шелку, – но… но…

– Ты оказала бы мне неоценимую услугу, – перебил ее Шелк, принимая тарелку. – Ручаюсь, Синель не доставит вам ни малейших хлопот, и, может статься, ты либо майтера Роза с майтерой Мятой сумеете дать ей совет-другой в тех областях, в какие мне, мужчине, вдаваться непозволительно… но, разумеется, если майтера Роза будет против, Синели придется искать ночлег где-то еще. Час уже поздний, однако я постараюсь найти семейство, которое согласится предоставить ей кров.

Майтера Мрамор смиренно кивнула:

– Я постараюсь, патера. Сделаю все, что смогу. Можешь не сомневаться.

– Знаю, знаю, – с улыбкой заверил ее Шелк.

С тарелкой в руке, прислонившись к дверному косяку, он замер на пороге, глядя им вслед. Майтера Мрамор в черных одеяниях и Синель в черном платье, столь схожие и в то же время столь разные, шли по короткой тропке не торопясь. Незадолго до того, как обе достигли дверей киновии, последняя, чуть приотстав, оглянулась и помахала Шелку рукой.

Казалось, лицо, мелькнувшее в полумраке, – отнюдь не лицо Синели и вовсе не обычное миловидное лицо, но лик – лик поразительной красоты…

Заяц ждал у входа в постройку для пневмоглиссеров.

– Ну все. Закончили, – сообщил он.

– А полетит?

Заяц только пожал плечами. Синяк на челюсти Мускуса он, ясное дело, заметил, но разговора о нем, будучи малым сообразительным, предпочел не затевать.

– Так полетит он? – повторил Мускус.

– Мне-то откуда знать? Я в них ничего не смыслю.

Едва достававший макушкой Зайцу до подбородка, Мускус шагнул вперед.

– Полетит или нет? Последний раз спрашиваю.

Заяц кивнул – вначале неуверенно, затем куда энергичнее.

– Еще бы. Полетит, куда денется.

– Откуда тебе, лохмать твою, знать, путт?

– Он сказал да. И тяжесть, сказал, подымет немалую. Уж он-то должен соображать: как-никак, пятьдесят лет мастерит их.

Мускус, не говоря ни слова, смерил подручного пристальным взглядом. Руки его замерли в воздухе у самого пояса.

– И с виду хорош, – отодвинувшись на полшага, зачастил Заяц. – Солидный такой. Идем, сам поглядишь.

Мускус, едва ли не с неохотой кивнув, направился к боковой двери, поспешно распахнутой Зайцем.

Жутких зеленоватых светочей, откликающихся на шум, из тех, что прихватили с собой (а то и вправду умели мастерить сами) первые поселенцы, в сарае для глиссеров, построенном совсем недавно, конечно же, не имелось. Просторное, будто пещера, помещение освещали свечи пчелиного воска да полдюжины ламп, заправленных рыбьим жиром, однако и слабый, тяжелый запах расплавленного воска, и вонь рыбы заглушал сильный, куда более пряный аромат спелых бананов. Мастер-змеедел, склонившись над творением своих рук, подтягивал почти невидимую нить, соединявшую между собой крылья размахом в десять кубитов.

– По-моему, ты говорил, он закончен, – заметил Мускус. – Совсем готов.

Мастер-змеедел поднял взгляд. Ростом он уступал даже Мускусу, однако в бороде его серебрилась обильная седина, а кустистые брови свидетельствовали о вступлении в предпоследнюю стадию человеческой жизни.

– Так и есть, – негромко, с легкой хрипотцой в голосе ответил он. – А тут подтянуть да там ослабить – дело обычное.

– Запустить его сможешь? Сегодня, сейчас же?

Змеедел кивнул:

– Если ветра хватит.

– Мускус, она ж ночью не полетит, – возразил Заяц.

– Но эта-то штука? Эта-то штука полетит?

Змеедел вновь кивнул.

– И с кроликом? Кролика она поднимет?

– Разве что маленького. Домашние кролики больно крупны. Такого большого не выдержит. Как я и говорил.

Мускус, рассеянно кивнув, оглянулся на Зайца.

– Сбегай, принеси одного из тех, белых. Чуть покрупнее самого маленького. Вот такого примерно.

– Так ветра же нет.

– Белого, – повторил Мускус. – На крышу сразу тащи.

С этим он кивнул старику-змееделу:

– А ты бери эту штуку и леер. И все, что может потребоваться.

– Тогда вначале разобрать придется, а после собрать там, наверху. Работы по меньшей мере на час. А может, и больше.

– Давай леер мне, – велел Мускус. – Поднимусь первым. Сам подождешь внизу, прицепишь его, а я подниму. А тебя Заяц на крышу выведет.

– Кошки, случаем, не на воле?

Мускус, отрицательно покачав головой, подхватил с верстака леерную катушку.

– Пошли.

Знойный вечер выдался на редкость тихим. Лес за стеной словно замер: ни скрипов, ни шорохов, ни даже легкого трепета листьев.

– Жди там, видишь? – распорядился Мускус, ткнув пальцем в нужную сторону. – Где три этажа. Я наверх.

Змеедел, кивнув, вернулся в сарай для глиссеров и завертел рукоять, отворявшую главные ворота, в три пневмоглиссера шириной. Поднятый с пола, новый змей показался ему изрядно тяжелым. Прежде он змея не взвешивал и теперь принялся гадать, сколько же в нем весу. Наверное, не меньше, чем в той боевой громадине с огромным черным быком, одной из первых его работ…

Да, этакую тяжесть не поднять никакому ветру слабей штормового!

С этими мыслями он двинулся вдоль посыпанной белым щебнем дорожки, пересек покатую лужайку и остановился с новым змеем в руках там, где указал Мускус. Ни Зайца, ни свисающего с крыши леера… Запрокинув голову, змеедел обвел взглядом узорчатые зубцы, окаймлявшие крышу, чернея на фоне яркой мозаики небесных земель, будто тот самый бык. Нет, наверху не обнаружилось ни души.

За спиной его, в некотором отдалении, нервно расхаживали по вольеру, предвкушая свободу, хозяйские кошки. Конечно, кошачьих шагов змеедел не слышал, но чувствовал, прекрасно чувствовал и когти, и огоньки в янтарно-желтых глазах, и голод, и разочарование. Что, если талосу велено выпускать их наружу, не дожидаясь распоряжений Мускуса? Что, если они уже на воле, крадутся, скользят сквозь кусты, готовясь к прыжку?

Что-то коснулось его щеки.

– Эй, там, внизу! Не спи! – донесся с крыши грудной, едва ли не женственный голос Мускуса.

Поймав леер, змеедел прицепил крохотный карабин на его конце к серьге уздечки и отступил назад, любуясь своей работой – воздушным змеем, быстро скользящим вверх вдоль стены из тесаного камня, подобием человека куда меньше, субтильнее любого из настоящих людей, со стрекозиными крыльями из легкой шелковой паутины.

Тут на лужайку выбежал Заяц с чем-то белым в руках.

– Дай-ка взглянуть! – крикнул ему змеедел.

Трусцой поспешив навстречу, старик принял от Зайца белого кролика и поднял зверушку за уши.

– Тяжел чересчур!

– Мускус велел этого принести, – буркнул Заяц, подхватив кролика.

– Не поднимет такого большого.

– Так ветра все равно нет. Ты наверх идешь?

Змеедел кивнул.

– Тогда пошли.

Войдя в главное здание виллы с черного хода, оба преодолели два лестничных пролета, с лязгом поднялись кверху по стальной винтовой лестнице, что двумя днями раньше привела Шелка вниз, и Заяц откинул крышку чердачного люка.

– У нас тут громадный стервятник жил, – сообщил он. – Иераксом звали. Помер на днях.

Запыхался мастер-змеедел здорово, однако ж счел необходимым неопределенно хмыкнуть в ответ.

Миновав черепичную кровлю, оба вскарабкались на крышу крыла. Здесь змееделу снова пришлось подержать смирного кролика и передать его Зайцу, влезшему наверх первым, а после, уцепившись за поданную Зайцем руку, взобраться следом.

Мускус, почти целиком заслоненный змеем, сидел на краю бойницы.

– Больше жизни! Целый час тут вас жду. Ты с ним бежать собираешься?

– Я собираюсь держать катушку, – ответил змеедел, – а бегать с ним может и Заяц. Только без ветра он не взлетит.

– Ветер есть, – возразил Мускус.

Змеедел поднял кверху смоченный слюной указательный палец. И вправду: здесь, в пятидесяти кубитах от земли, кое-какое дуновение чувствовалось, но…

– Слаб слишком, – проворчал он.

– Я чувствую, – парировал Мускус. – Чувствую, как его вверх тянет.

– Естественно, тянет, – приосанился змеедел, не в силах (да и не желая) сдерживать профессиональную гордость. – Мои все в воздух тянутся, но ветра-то маловато!

– Кролика привязывать? – спросил Заяц.

– Дай-ка взглянуть.

Поднятый Мускусом за уши, кролик протестующе пискнул.

– Это же самый маленький. Ты, путт, зачем самого маленького принес?

– Я их сам взвешивал! Клянусь, там целых два легче этого есть.

– Надо бы вниз его сбросить. А может, и тебя следом тоже.

– Ну хочешь, тех принесу? Принесу, сам посмотришь. Всех дел – на минуту.

– А если забрыкается и сорвется? А больше у нас таких маленьких не окажется? Кого тогда будем с утра запускать? – прорычал Мускус, возвращая кролика Зайцу.

– Еще две штуки есть, слизью Сциллы клянусь. Любым богом, лохмать его, поклянусь, каким пожелаешь. Стану я врать!

– Не кролик – крысеныш какой-то, лохмать его…

Мимолетный бриз взъерошил волосы змеедела подобно пальцам незримой богини. Казалось, если побыстрей обернуться, он хоть мельком, да сможет увидеть ее – Мольпу, богиню ветров и всех легких, воздушных созданий, ту самую, чьим верным поклонником старик оставался всю жизнь.

«Услышь меня, Мольпа, вели своим ветрам дуть посильнее! Не осрами, о Мольпа, того, кто чтил тебя с самого детства! Пара вьюрков с меня, будь уверена!»

– Привязывай, – рыкнул Мускус.

Заяц, присев, коснулся коленом разогретой на солнце смолы, захлестнул тельце злосчастного кролика первым шнурком и варварски туго затянул петлю.

– Живей давай!

– Остынь. Тут не видать ни рожна, лохмать его… Надо было фонарь прихватить.

– Да гляди, чтоб выпасть не смог!

– Порядок. Не выпадет.

Поднявшись на ноги, Заяц принял у Мускуса змей.

– Над головой поднять?

Змеедел, кивнув, поднял с крыши леерную катушку и снова послюнил палец.

– Куда бежать надо? Туда?

– Нет. Слушай внимательно. Бежать надо ко мне, против ветра… какой уж есть. Бежать так, чтоб ветер казался змею сильней, крепче, чем на самом деле. Если повезет, этот липовый ветер поднимет его на высоту, где вправду дует как следует. Иди вон туда, до конца – до конца, в самый угол. Пока идешь, я леер стравливать буду, а побежишь ко мне, подберу. Как только почувствуешь, что змей из рук поднимается, бросай его кверху. Начнет падать, лови.

– Он из городских, – объяснил Мускус. – В городе змеев не запускают.

Змеедел машинально кивнул, не сводя взгляда с Зайца.

– Держи за ноги, поднимай как можно выше. Бежать по команде.

– Вот теперь с виду как настоящий, – признал Мускус, – однако не знаю, достаточно ли. Дело-то будет днем, при свете, а видят они, лохмать их перелохмать, куда лучше нашего… только настоящее от липового не всегда отличают. Не думают об этом, как мы.

– Готов? – окликнул змеедел Зайца. – Пошел!

Длинноногий Заяц, сорвавшись с места, помчался к нему во весь дух. Крылья змея пришли в движение, легонько зашевелились, подрагивая на каждом шагу, будто змей, дай ему только волю, взлетел бы, подобно птице. На полпути вдоль длинной крыши Заяц разжал руки, и змей пошел вверх.

Мольпа! О Мольпа!

На высоте в два Зайцевых роста змей замер, какой-то миг повисел в воздухе без движения, качнулся вниз, едва не коснувшись крыши, поднялся вровень с головой Зайца и безжизненно упал на смоляную кровлю.

– Лови! – завизжал Мускус. – Сказано же было: ловить! Хочешь, чтоб он, лохмать его, шею свернул?

– О кролике беспокоишься? – хмыкнул змеедел. – Так у тебя еще есть, а завтра с утра хоть дюжину купить можешь. Я-то больше о змее думал. Сломается – на починку может уйти дня два, а если совсем не свезет, придется все начинать заново.

Тем временем Заяц подобрал змея.

– Кролик в порядке, – крикнул он. – Еще раз пробуем?

Змеедел отрицательно покачал головой:

– Вон ту стяжку подтянуть надо. Неси сюда.

Заяц послушно подошел к нему.

– Держи вот так, – проворчал змеедел, опускаясь на колено. – На смолу класть не стоит.

– А может, пневмоглиссер выкатить да на буксир его сзади? – предложил Заяц.

– Еще рискованнее. Если змей упадет, его поволочет по земле и разорвет в клочья, прежде чем затормозим, – пояснил старый мастер, одним касанием распустив нужный узел. – Думал же талреп сюда поставить, – сказал он Мускусу. – Зря не поставил, наверное.

– Поправишь, попробуем снова, – сообщил ему Мускус.

– Куда спешить? Может, к утру ветер окрепнет.

– Утром я собираюсь натаскивать Аквилу. И насчет этой штуки гадать да беспокоиться не хочу.

– Ладно.

Змеедел поднялся, снова послюнил палец и кивнул Зайцу, указывая в сторону дальнего края крыши.

На этот раз громадный змей пошел вверх уверенно, хотя змееделу казалось, что ветер стих вовсе. Одолев пятнадцать, двадцать, тридцать кубитов, он резко, под испуганное верещание пассажира, нырнул вниз, но после с превеликим трудом выровнялся, замер на месте.

– Спустится ниже крыши, дом перекроет ему ветер.

– В точности так, – терпеливо кивнув, подтвердил змеедел. – Вот и мне малость раньше та же самая мысль пришла в голову.

– Эй, ты зачем?! Зачем его вниз тянешь?! На этот раз он взлететь собирался!

– Нижний строп вытравить нужно, – объяснил змеедел. – Вон тот шнур, идущий от основания к серьге. Эй, вниз идет! Лови! – крикнул он Зайцу.

В руке Мускуса словно по волшебству возник иглострел.

– Так, ладно. Хватит. Продолжим завтра, с утра. Продолжим, когда ветер окрепнет, но уж тогда – гляди, чтоб полетел, да как следует полетел! Эй, старик! Слышишь меня?

Едва змей оказался в руках Зайца, змеедел отпустил рукоять леерной катушки.

– Вот где-то настолько, – как ни в чем не бывало продолжил он, показывая нужную длину на пальцах. – Видал, как он вниз клюнул? А спорхнул бы так на вашу крышу или на землю – наверняка расшибло бы его вдребезги.

Пока Заяц удерживал змея на весу, змеедел развязал нижнюю стропу уздечки и удлинил ее, насколько показывал.

– Подумал: вдруг пригодится, – пояснил он, – вот и оставил запасец.

– Сегодня рисковать больше не будем, – сказал Мускус Зайцу.

– Тихо!

Пальцы змеедела замерли, не успев затянуть узлом строп уздечки. Откуда-то издали, словно вздох, донесся ропот иссохшего леса – шелест охряно-желтой жухлой листвы, постукивание миллиона сухих ветвей о еще миллион… Старик повернул голову, напряг слух, словно слепой.

– Что стряслось? – в недоумении пробормотал Заяц.

Змеедел выпрямился во весь рост.

– Ступай теперь в другой угол, – велел он.

Мускус спрятал иглострел под рубашку.

– Ну гляди. Разобьется…

– Если разобьется, мне бояться нечего, – заметил змеедел. – Сам-то ты змея не починишь, и Заяц твой – тоже.

– А если он полетит, тебе еще спокойней жить будет, – мрачно парировал Мускус.

Отошедший на два с лишним чейна, Заяц прекрасно слышал обоих.

– Ну что?

Змеедел машинально взглянул на леерную катушку. Деревья смолкли, однако он чувствовал, как призрачные пальцы Мольпы ерошат волосы, поигрывают бородой…

– ПОШЕЛ!

До середины пути через крышу Заяц удерживал громадного змея в руках, а после, толкнув его кверху, разжал пальцы. В тот же миг змей взвился ввысь на пятьдесят кубитов, а там и на шестьдесят, приостановился, словно собираясь с силами…

– Давай, давай, – выдохнул Мускус. – Лети, орля!

Целых две минуты змей парил на одной и той же высоте – прозрачные крылья почти незаметны на фоне небесной тверди, человеческое тело черно, как сама тень, на груди белым пятнышком корчится, бьется кролик… Наконец змеедел, улыбнувшись, вытравил леер. Почуявший волю, змей уверенно устремился ввысь, ввысь, и в скором времени собравшимся на крыше показалось, что он вот-вот пропадет навсегда, затерявшись среди мозаичных полей и искристых рек по ту сторону круговорота.

– Ну что? Хватит? – спросил змеедел. – Опускаем?

Мускус отрицательно покачал головой.

– Здорово смотрится, – заметил присоединившийся к ним Заяц, не сводя глаз со змея. – Вроде бы чисто лилия… без обману.

– Ну а теперь я хочу получить причитающееся, – сказал Мускусу змеедел. – Как и уговорились. Я змея сделал, ты работу одобрил, и кролика он поднимает.

– Сейчас только половину, – отвечал Мускус, тоже не сводивший со змея глаз. – Одобрения не будет, пока Аквила не скажет своего слова. Я еще не уверен, что он покажется ей настоящим.

Заяц фыркнул от смеха:

– Бедненький кролик! Ставлю что хочешь, он даже не понимает, куда его занесло. Ставлю что хочешь, ему там, наверху, одиноко!

Мускус сощурился, глядя на кролика высоко в небесах.

– Ничего. Утром будет ему компания, – с недоброй улыбкой сказал он.

Крепчавший ветер всколыхнул подол его вышитой рубашки, сдул с макушки на правильный, округлый лоб длинную прядь волнистых кудрей.

– Если, по-твоему, орлицу им не обманешь, объясни, что да как требуется изменить, – предложил змеедел. – К утру постараюсь закончить.

– Нет, с виду все хорошо, – признал Мускус. – С виду – в точности как летун с кроликом на руках.

Мучительно медленно, враскачку, виляя то вправо, то влево, арманекрон с Шелком на козлах катил через мрачные руины страны грез, царства мертвых, пока что остававшегося царством живых. Ветер дул, дул, трепал изжелта-белые занавеси на окнах спальни; бархатные драпировки арманекрона реяли в воздухе, словно множество черных знамен; словно располосованный чьим-то ножом плакат со старым советником Лемуром на Солнечной улице (глаза безжалостно выколоты, губы и нос пляшут, пляшут под натиском ветра); словно симпатичное, добродушное лицо старого советника Лори, сорванное со стены и унесенное в сточную канаву; словно складчатые черные одеяния майтеры Розы, отягощенные смертью и грузилами в подоле и все-таки развевавшиеся по ветру, в то время как высокие черные плюмажи гнулись, раскачивались над крышей арманекрона; в то время как ветер, подхватив черный кончик пляшущего в руках Шелка кучерского бича, отбросил бич в сторону, и удар, предназначавшийся одному из вороных коней, достался другому. Между тем вороной, избежавший кары, отставал, отставал, упрямился, артачился, мотал головой, отфыркивался от клубящейся над землей желтой пыли, но так и не получил ни одного удара, хотя вполне заслуживал наказания, беспардонно перекладывая весь труд на собрата, взмыленного, тянувшего арманекрон изо всех сил, невзирая на облепившую бока коростой желтую пыль, окрашенную в черное белой пеной.

Позади, в арманекроне, корчилась обнаженная, побледневшая Дриадель; старый, потрепанный носовой платок Шелка падал с ее лица, падал и падал, но все никак не мог упасть, соскальзывал, но все никак не мог соскользнуть, хотя ветер свистел, буйствовал за стеклами, нес пыль в каждую щелку. Нахлестывая коня (всякий раз, всякий раз не того), Шелк наблюдал, как ее пальцы сжимают кинжал Синели, сжимают, тянут, дергают, хотя клинок прочно застрял меж ребер, впиваются, точно кошачьи когти, то в рыжего кота с горящим хвостом, то в грани изящной бронзовой гарды, тщательно отшлифованной напильником. Окровавленное лицо ее под соскальзывающим носовым платком, лоскутом поредевшего от множества стирок хлопка, навеки осталось лицом Мукор, лишившейся разума дочери Крови. На голове ее виднелись швы: до черноты темные волосы извела под корень бритва Молинии – Молинии, омывавшей тело и обрившей покойной полголовы, так что стежки обнажились, и каждый из них украшала пара капелек крови, хотя полные груди усопшей сочились молоком, пятнавшим белыми кляксами черный бархат. Впереди ее ожидала могила, только могила, еще одна могила в целом круговороте могил, пристанищ множества, множества подданных Иеракса, Божества Смерти, Кальда Усопших, Высочайшего Иеракса, Белоглавого с ее бледной душою в когтях, ибо тот, второй, не мог оказаться никем иным, кроме нейрохирурга… а для кого, если не для нее?

Увы, смысла хоть одного из сих обстоятельств сидевший в одиночестве на мягких, обтянутых черной кожей кучерских козлах Шелк не понимал – знал лишь, что ведет арманекрон к могиле и, как обычно, опаздывает. К могиле он неизменно поспевал чересчур поздно и чересчур рано, гоня упряжку ночной стороной, во мраке темней самой темной ночи, и днем жарче самого жаркого дня, сквозь зной, раскаляющий клубящуюся пыль (подобным образом живописец калит минералы в миниатюрном горниле для отжига красок), и золото сверкало на жаре огнем под черными, точно клубящийся дым, плюмажами, а он нахлестывал, нахлестывал не того коня, взмыленного коня, что непременно падет у могилы, если второй не поможет, не потянет как следует… Где же лежать Дриадели, если ее могилу займет павший вороной?

– Н-но-о! – вскричал Шелк.

Однако кони его не услышали, ибо упряжка достигла края могилы, а длинное солнце померкло, выгорело дотла, угасло навеки, до тех пор, пока кто-нибудь не разожжет его вновь.

– Чересчур глубока, – посетовала стоящая у могилы Синель.

– Чересчур глубока! – подхватили лягушки, те самые, которых Шелк ловил еще мальчишкой, в тот год, когда они с матерью безо всяких внятных причин уехали за город, а после вернулись и вновь зажили в городе совершенно по-прежнему; лягушки, павшие жертвой его любви. – Чересчур глубока!

И вправду, могила оказалась чересчур, чересчур глубока, пусть даже дно ее выстлали черным бархатом, дабы покойной вовек не коснулся ни песок, ни холодная глина. Казалось, даже студеные воды подземных ручьев, что год от года уходят все глубже и глубже под землю, вовек не просочатся к телу усопшей, не вернут ее к жизни, превращая истлевшую плоть в цветы и деревья, не смоют с нее кровь Крови, не увлажнят ни огненного кота с черной мышью в зубах, ни золотых гиацинтов, не наполнят собою золотой пруд, над которым навеки замер золотой журавль, тщетно подстерегающий золотых рыбок, ибо для рыбок нынешний год выдался очень уж неблагоприятным, будь они хоть золотыми, хоть серебряными.

– Чересчур глубока!

Да, чересчур, чересчур глубока, дабы ее вовек не заполнила желтая пыль: ведь черный бархат на дне усеян искорками, которые рано ли, поздно, а вспыхнут, просто еще не вспыхнули, в чем его и заверила майтера Мрамор, указав на одну и в ее свете внезапно помолодев. Озаренное искоркой, лицо ее сделалось таким же, как у майтеры Мяты, натруженные стальные пальцы обросли коричневыми перчатками наподобие живой кожи.

– Живей, живей! Чересчур долго тащимся! – прикрикнул Шелк на коней…

…и вороной, все это время отлынивавший от работы, рванулся, прянул вперед, потянул в полную силу, вопреки ветру, хлеставшему прямо в морду, вопреки небывало, невероятно темной ночи без единого пятнышка небесной тверди над головой. Казалось, долгий путь под землей навек погребен в клубах пыли, поднятой с земли метлой ветра.

– Чересчур долго тащимся!

Рядом, на мягких, обтянутых кожей козлах, устроилась Гиацинт. Поразмыслив, Шелк отдал ей старый, испачканный кровью носовой платок, чтоб прикрыть рот и ноздри. Пускай ветер воет, точно тысяча желтых собак, – сдуть скрипучий, сверкающий лаком старый арманекрон с дороги, хотя никакой дороги под колесами нет, ему не по силам, а Гиацинт здесь, с ним…

V

Раб Сфинги

«Что ж, вот и мольпица, – напомнил самому себе Шелк, оторвав голову от подушки. – Мольпица… день бодрости, легкости на ногу, а также песен и танцев по завершении дневных трудов».

Отнюдь не чувствуя за собою особой легкости на ногу, он сел, коснулся пятками пола, протер глаза, почесал щетинистый подбородок. Проспал он… а сколько же он проспал? Похоже, немало, но, если поторопится, вполне успеет присоединиться к сибиллам за утренними молитвами. Кстати, так хорошо выспаться ему не доводилось с самой… да, с самой фельксицы.

От души потянувшись, он велел себе пошевеливаться. Завтрак подождет, а можно и вовсе потерпеть до обеда, хотя фруктов и овощей в запасе хватит на полквартала.

Собравшись с духом, Шелк поднялся на ноги, однако, вознагражденный за рвение вспышкой боли в правой лодыжке, вновь плюхнулся на кровать. Увенчанная головой львицы трость Крови стояла у изголовья, а рядом с ней, на полу, лежала повязка доктора Журавля. Подобрав повязку, Шелк хлестнул ею о половицы.

– На сегодняшний день моей богиней, моей поддержкой и опорой станет Сфинга, – пробормотал он себе под нос, чертя в воздухе символ сложения. – О Меченосная, Разящая, Громогласная Сфинга, о Львица, о Амазонка, сопутствуй же мне до конца, ниспошли мужества в час лишений и тягот!

Обжигающе горячая, повязка Журавля сжала лодыжку, словно тиски. Вмиг оживившись, почувствовав себя просто великолепно, Шелк рысцой сбежал вниз, к кухонной помпе, дабы наполнить таз для умывания.

Орев, стоя на одной ноге, а голову спрятав под здоровое крыло, спал крепким сном на шкафу для съестных припасов.

– Подъем, старая курица! – окликнул его Шелк. – Корма? Свежей воды? Пора бы уж требовать!

Однако Орев лишь протестующе каркнул, даже не высунув клюва из-под крыла.

В ящике для растопки еще оставались обломки его старой клетки, а в плите, разожженной вчера для приготовления так и не приготовленных овощей, обнаружился замечательный, крупный, пышущий жаром уголек. Уложив поверх тлеющего уголька с полдюжины прутиков, Шелк дунул в глубину топки и удовлетворенно потер руки при виде юного пламени: в кои-то веки ему удалось обойтись без трат драгоценной бумаги!

– Утро на дворе, – с укоризной сообщил он Ореву. – Тень поднялась, и тебе подниматься пора.

На этот раз отклика не последовало вообще.

Похоже, Орев беззастенчиво его игнорирует…

– У меня сломана лодыжка, – жизнерадостно сообщил Шелк птице. – И рука плохо гнется… я рассказывал, что мастер Меченос за левшу меня принял? И живот исцарапан, и грудь украшает роскошный, здоровенный, чернющий кровоподтек, оставленный рукоятью Мускусова ножа, – добавил он, укладывая поверх полыхающих, потрескивающих прутиков три небольших поленца. – Но мне плевать. Я бодр и весел. Сегодня мольпица, расчудесная мольпица, и чувствую я себя расчудесно. И ты, Орев, если всерьез вознамерился стать моим, должен бы разделять мои чувства…

С лязгом затворив дверцу топки, Шелк поставил на огонь таз с водой для бритья.

– Р-рыбьи головы?

– Нет. На рыбьи головы, извини, не было времени, но, кажется, в запасе у нас оставалась прекрасная груша. Ты груши любишь?

– Гр-руши… Любишь!

– Я тоже, так что разделим напополам.

Выудив из раковины нож, которым нарезал помидоры, Шелк вытер лезвие (причем со стыдом заметил, что сталь начала ржаветь), рассек грушу надвое, впился зубами в свою половину, опорожнил раковину, накачал в нее свежей воды, ополоснул лицо, шею, волосы.

– А не желаешь ли ты, Орев, присоединиться к нам за утренними молитвами? Для тебя они, разумеется, не обязательны, но, пожалуй, на пользу пойти вполне могут. Причем не только тебе, но и мне, – со смехом прибавил он, вообразив, как воспримет появление Орева майтера Роза.

– Птичка… спать.

– Но прежде, я полагаю, покончишь с грушей. Гляди, если вернусь и увижу ее на месте, съем сам.

Орев спорхнул со шкафа на стол.

– Кор-рм… Сейчас же.

– Весьма разумно, – похвалил его Шелк.

Вновь впившись зубами в свою половинку груши, он задумался о приснившемся. То, что запомнилось, казалось сновидением весьма, весьма незаурядным. Далее из недр памяти всплыл желтоватый хирургический кетгут, стягивавший кожу на голове Мукор. Вправду ли он видел шов или это ему просто пригрезилось?

Ну а затем мысли закономерно свернули в сторону Журавля – тоже доктора, причем, скорее всего, того самого, кто вживлял в утробу безумной девчонки рогатых кошек, вне всяких сомнений, по две, а то и по три зараз…

Наверху, в спальне, намылив лицо и сбривая щетину, Шелк вспомнил совет Синели раздобыть денег на спасение мантейона у Журавля. В обычных обстоятельствах он отверг бы столь дикое предложение сразу, без церемоний, однако исходило оно вовсе не от Синели – точнее выразиться, не от одной Синели: что б она ни утверждала, обманываться на сей счет смысла не было никакого, хотя учтивость, разумеется, требовала притворства. Он-то молил Пригожую Киприду вернуться, но богиня, превзойдя все его ожидания, попросту не ушла – вернее, покинув Священное Окно, вселилась в Синель.

Вселилась… и тем самым, безусловно, оказала Синели великую честь. На миг Шелк ей даже позавидовал, однако он сам удостоился просветления от Иносущего, а это ведь честь еще большая. Уж ему-то теперь вообще грешно когда-либо завидовать хоть кому-нибудь хоть по какому-нибудь поводу! Киприда, богиня шлюх… Возможно, Синель оказалась на редкость искусна в своем ремесле, за что и вознаграждена по заслугам? Вчера она (а вернее, богиня, а может, обе они) говорила, что возвращаться в заведение Орхидеи не собирается…

Очистив и насухо вытерев бритву, Шелк пристально осмотрел собственное лицо в зеркале.

Не означает ли все это, что Киприда, любя их, не питает любви к их занятию? Воодушевляющая догадка… воодушевляющая и, вполне вероятно, верная. Как жаль, что о Киприде ему известно до обидного мало, да и об Иносущем он до сих пор пребывает в прискорбном неведении, хотя Иносущий показал ему столь многое, а Киприда накануне вечером поведала кое-что о себе – особенно о собственных отношениях с Пасом!

Утерев лицо, Шелк полез в платяной шкаф за чистой рубашкой и вспомнил, что патера Ремора не менее как приказал ему озаботиться приобретением новой одежды. Ничего, при карточках, оставшихся от прощания с Дриаделью, это труда не составит.

Гиацинт придержала его рубашку, помогла одеться, несмотря на поврежденную руку…

Опомнившись, Шелк обнаружил, что, вместо того чтоб бежать вниз, в мантейон, к сибиллам, сидит на кровати, подперев подбородок ладонями, а голову его кружат мысли о Гиацинт. Как же она прекрасна и как добра! Как чудесно было сидеть с нею рядом по дороге к могиле! Да, в свое время он умрет – все люди смертны, и она тоже, – но к чему, к чему им умирать в одиночестве? Слегка потрясенный, он вдруг осознал: сон его – вовсе не праздные шалости ночи, а наверняка послан кем-либо из богов, вне всяких сомнений, Иераксом, также фигурировавшим в сновидении (что само по себе практически равноценно собственноручной подписи) с полупрозрачным духом Дриадели в руках.

Вновь исполнившись радости, Шелк поднялся и выхватил из платяного шкафа свежую рубашку. Кровь назвал Иераксом ручную птицу, то есть совершил преднамеренное святотатство. Он, Шелк, убил эту птицу или, по крайней мере, дрался с нею и стал причиной ее гибели. Посему Иеракс благосклонен к нему – благосклонен с тех самых пор, ибо ниспослал ему не только сон, полный собственных символов, но и прощание с Дриаделью, принесшее мантейону изрядный доход. Кто после этого упрекнет Иеракса в неблагодарности?!

Ризы, в которых он ходил накануне, здорово пропотели, да еще оказались обильно испачканы запекшейся кровью, однако чистых им на замену у Шелка не было. Отыскав платяную щетку, он принялся за дело, да с таким рвением, что пыль поднялась до потолка.

Вылепленные из глины (причем изначально, согласно одному довольно сомнительному стиху из Писания, не кем иным, как Иносущим), люди в итоге вновь обращаются в пыль. Рассыпаются пылью и, правду сказать, слишком уж, чересчур быстро… и, помнится, сия отрезвляющая мысль приходила Шелку в голову еще накануне, под конец прощания с Дриаделью, когда он завинчивал крышку ее гроба.

А Синель помешала ему, поднявшись, будто… будто…

Увы, подходящее сравнение никак не давалось в руки. Тогда Шелк постарался воссоздать вчерашнюю сцену в уме. Синель… рослая, выше большинства мужчин, с тугими огненными кудрями, широкая в кости, плоскоскулая, полногрудая… неловкие, дерганые движения деревянной куклы, простое синее платье…

Нет. Не синее – черное, как и положено. Откуда же взялось синее? Может, из воспоминаний о первой встрече, у тела Дриадели? Тоже нет, там было зеленое… да, точно, зеленое.

Игрушка Бивня! Вот оно! В самую точку. Правда, ее Шелк никогда не видел (тут он заработал щеткой усерднее прежнего), однако не раз видел похожие – суставчатые фигурки, управляемые четырьмя нитями на деревянной крестовине. Кукла Бивня была одета в нарисованный синий плащ, а Синель поначалу двигалась в точности как такая игрушка, словно богиня еще не выучилась управляться с нитями. И говорила, кстати, не лучше Орева…

Неужели даже богине приходится учиться, осваивая нечто непривычное? Вот уж, поистине, новость!

Но обучалась богиня, по всему судя, быстро: к приходу патеры Реморы выучилась метать Мускусов нож лучше самого Мускуса. Мускуса, накануне вечером урезавшего срок выкупа мантейона до какой-то жалкой недели. Мантейон… быть может, мантейон и не стоит спасения, но Иносущий наказал спасти его, а значит, Шелк должен, обязан его сохранить.

Да, положение аховое. Что делать, что предпринять сегодня? Времени исчезающе мало, и тратить его понапрасну нельзя. Сегодня нужно каким-то образом вытребовать у Крови побольше времени… либо где-то добыть большую часть этой чудовищной суммы, если не всю ее целиком.

С этими мыслями Шелк хлопнул по карману брюк. Иглострел Гиацинт оказался на месте. Припав на колено, Шелк вытянул из-под кровати денежный ящик, отпер дверцу, извлек азот, спрятал его под рубашку, запер ящик, вернул ключ на место, а опустевший ящик отправил назад, под кровать.

– О Меченосная Сфинга, – пробормотал он, – не забудь слуг своих, живущих мечом и от меча умирающих!

Конечно, эта молитва предназначалась для стражников, но Шелк решил, что ему она подойдет по меньшей мере не хуже.

Когда Шелк, следуя за майтерой Розой, с майтерой Мрамор и крохотной, хрупкой майтерой Мятой за спиной, вышел из мантейона боковой дверью, Синель ожидала в саду.

– Шелк… хор-роший! – объявил Орев с ее плеча и перепрыгнул на плечо Шелка.

Увы, майтера Роза шла впереди, а посему оценить выражение ее лица Шелку не удалось. Возможно, сибилла и вовсе не заметила воскресшей птицы.

– Я было думала пригласить тебя, Синель, присоединиться к нам, но ты так сладко спала…

Синель улыбнулась:

– И очень рада, что ты воздержалась, майтера. Устала я жутко… но позже украдкой заглянула к вам. Надеюсь, вы меня не заметили.

– Вот как? – с ответной улыбкой (то есть подняв лицо кверху и склонив голову чуточку вправо) удивилась майтера Мрамор. – А отчего же не вошла помолиться с нами? Это вполне позволительно.

– Со мною был Орев, а он испугался… да и вы все равно уже заканчивали поминовение.

Шелк кивнул собственным мыслям. От Киприды в лице Синели не осталось ровным счетом ничего, и солнце, уже палившее вовсю, его отнюдь не щадило, однако слова «поминовение» Синель не знала наверняка.

– Надеюсь, минувшим вечером Синель не доставила тебе особых хлопот, майтера? – спросил он.

– Нет-нет, никаких хлопот. Совершенно никаких. Однако сейчас прошу меня извинить: вскоре сбегутся детишки. Нужно отпереть двери и еще раз обдумать урок.

– Боюсь, в моем присутствии ей беспокойно, – заметила Синель, глядя вслед спешащей прочь сибе. – Ей и хотелось бы относиться ко мне хорошо, но она опасается, как бы я не совратила тебя с пути истинного.

– В твоем присутствии мне самому беспокойно… Синель, – признался Шелк.

Тут оба заметили майтеру Мяту, потупив взгляд, дожидавшуюся завершения их разговора в пятнистой, прореженной лучами солнца тени беседки.

– Ты хочешь о чем-то поговорить, майтера? – понизив голос, осведомился Шелк.

Майтера Мята, не поднимая глаз, отрицательно покачала головой.

– Быть может, тебе хочется попрощаться с гостьей? Говоря откровенно, я не уверен, что ей не придется остаться у вас, в киновии, еще на одну ночь.

И тут майтера Мята впервые за все время знакомства действительно поразила Шелка до глубины души.

– Мне с тобой рядом вовсе не беспокойно, – заговорила она, выступив из тени, подняв голову, взглянув в лицо Синели с непостижимой, невесть чем порожденной страстной тоской в глазах. – С единственной среди взрослых. Наоборот, меня… влечет к тебе. Об этом я и хотела тебе сказать.

– Ты мне нравишься тоже, – негромко сказала Синель. – Очень, очень, майтера.

Майтера Мята кивнула – кивнула, как показалось Шелку, с приязнью и пониманием.

– Должно быть, я лет на пятнадцать старше тебя. Возможно, и более: на будущий год мне исполнится тридцать семь. И все-таки ты для меня… может, лишь потому, что ты много выше… такое чувство…

– Какое же? – мягко осведомилась Синель.

– Такое чувство, будто на самом деле ты – моя старшая сестра. Хотя старших сестер у меня вовсе не было. И я люблю тебя.

С этим майтера Мята развернулась, да так, что черная бумазея ее одеяний закружилась вихрем, поспешила к киновии, однако на полпути внезапно свернула с дорожки и прямиком, через поросшую иссохшей бурой травой лужайку для игр, устремилась к палестре.

– Пр-рощай! До скор-рого, девочка! – каркнул ей вслед Орев.

Шелк в удивлении покачал головой:

– Вот уж от кого не ожидал бы! Поистине, круговорот полон чудес, намного превосходящих возможности воображения!

– Скверное дело, – вздохнула Синель. – Мне следовало объяснить тебе… предупредить… Шелк. Патера. Сейчас нам надо бы обсудить совершенно другое. Подумать, как вытрясти из Журавля деньги. Но я… понимаешь, у нас осложнения. С нею, с бедной майтерой Мятой. И все из-за меня. В определенном смысле из-за меня.

– Надеюсь, не слишком серьезные, – откликнулся Шелк. – Мне она симпатична, и, на мой взгляд, я за нее в ответе.

– Мне тоже. И все-таки мы можем… да, знаю, можем. Давай вернемся в твой домик? Там и поговорим.

Шелк покачал головой:

– Женщинам вход в обитель настрого запрещен, хотя на сей счет существует целый ряд исключений – к примеру, если авгур захворал, женщина может войти к нему, дабы о нем позаботиться. Когда мне нужно поговорить с майтерой Мрамор, мы разговариваем здесь, в беседке, либо в ее классе палестры.

– Что ж, хорошо, – согласилась Синель, нырнув под свисавшие книзу виноградные лозы. – Ну а майтера Мята и та старуха, майтера Роза? С ними ты где разговариваешь?

– О, по сути, в тех же местах.

Шагнув в беседку, Шелк с легким чувством вины занял старую деревянную скамью напротив Синели, ту, где обычно сидела майтера Мрамор.

– Однако, сказать откровенно, с ними я редко разговариваю подолгу. Майтера Мята, как правило, стесняется отвечать, а майтера Роза вечно читает мне нотации, – продолжал он, покачав головой. – Боюсь, мне следовало бы прислушиваться к ее словам внимательнее, но спустя пять, максимум десять минут я уже не могу думать ни о чем, кроме бегства. Нет, я вовсе не имею в виду, что та или другая не слишком-то хороша. Нет, обе они – женщины добрые.

– Майтера Мята – уж точно, – облизнув губы, подтвердила Синель. – Оттого на душе и тягостно. Вправду тягостно, Шелк. Это… ну, это не я ее так. Не Синель.

– Ну разумеется! – энергично кивнув, вскричал Шелк. – Она чувствует в тебе богиню! Мне следовало сразу понять! А ты не хочешь, чтоб она рассказала об этом…

– Нет, нет. Чувствует, но дело не в том. И никому ничего не скажет. Она сама этого не понимает. Не сознает умом.

Шелк негромко откашлялся:

– Если ты чувствуешь плотское влечение с ее стороны… мне ведь известно, что подобное случается и между женщинами, и между мужчинами… тебе определенно лучше заночевать где-либо в другом месте.

– Ну, это как раз не страшно, – отмахнувшись от его опасений, отвечала Синель. – Но дело не в том. Ей вовсе не хочется… да ничего ей не хочется. Ничего не хочется от меня. Ей хочется мне помочь. Поделиться со мной чем-нибудь. Что-нибудь подарить. Я это понимаю. Это ее совсем не… компрометирует. Так ведь у вас говорится? «Компрометирует»?

– Да, ты, полагаю, права.

– Но все это… Все это вздор. Пустяки. Я собираюсь рассказать тебе кое-что. Много большее. И лгать не стану. Не стану! – сверкнув глазами, воскликнула Синель.

– Я и не думал требовать от тебя лжи, – заверил ее Шелк.

– Да. Да, Шелк. Шелк. Одержимость ты… мы говорили об этом вчера, вечером. По-твоему, любой из богов… я? То есть Киприда. Или кто-то другой. Та ужасная женщина со своими змеями. По-твоему, мы овладеваем людьми. Как лихорадки?

– Ну, уж таким-то образом я не выразился бы ни за что!

Синель смерила Шелка пристальным, голодным взглядом из-под тяжелых век. Глаза ее словно бы сделались куда больше, чем пару минут назад, вне беседки, потемнели, засияли собственным внутренним светом.

– Однако именно так и думаешь. Я знаю. Мы… то есть все это проникает внутрь через глаза. Мы, боги, вовсе не существа… не то что можно… увидеть? Мы – схемы. Алгоритмы. Меняемся. Учимся. Растем. Но так и остаемся… алгоритмами? И я вовсе не Киприда. Как и предупреждала… но ты решил, что это обман.

– Бедная девочка! – присвистнув, прокаркал Орев.

И тут Шелк, отвернувшийся было в сторону, напуганный мощью и вожделением в ее темных глазах, увидел, что из них текут слезы. Пораженный, он протянул ей носовой платок… совсем как майтера Мрамор, предложившая ему свой платок здесь, под сенью этой же самой беседки, перед отбытием на виллу Крови.

– А я даже не думала… не думаю лгать. Разве что самую малость. И то если уж очень потребуется. А мне ни к чему. Но то, что ты зовешь одержимостью… Киприда просто скопировала частицу, всего-то частицу себя.

Умолкнув, Синель негромко высморкалась.

– Ни понюшки себе не позволила. С тех самых пор, как Дриадель… вот так оно и действует, патера. То есть воздержание. На что ни взгляни, думаешь: не ржавь… и такая тоска разбирает!

– Это быстро пройдет, – утешил ее Шелк, всем сердцем надеясь, что не дал маху. – Главное, потерпеть немного.

– Неделю. А то и две. Я уже как-то раз пробовала, только… ладно, чушь это все. Брошу. Теперь точно брошу. Если б ты мне сейчас полную чашку ржави предложил: бери, мол, сколько угодно, – ни понюшки бы не взяла.

– Вот и чудесно! – ничуть не кривя душой, воскликнул Шелк.

– А все из-за того самого алгоритма. Крохотного кусочка Киприды, подсаженного в меня через глаза вчера, у тебя в мантейоне. Не понимаешь, да? Вижу, не понимаешь.

– Насчет алгоритмов не понимаю, – признался Шелк, – но остальное, по-моему, понял вполне. Думаю, понял.

– Это… как стук сердца в груди. Как ритм. Да-да-нет, нет, нет, да, да. В той штуке, которая у каждого позади глаз. Я сама всего до конца не понимаю. Вот та механическая женщина? Мрамор? Кто-то чересчур хитроумный додумался проделывать такое с ними. Чуть-чуть менять программы. В машинах, сделанных людьми. Как раз вот для этого. Чтоб люди вроде майтеры Мрамор работали на них, а не на государство. Воровали для них. А он?.. Да, вы его зовете Пасом. Велел он вникнуть во все это, а его люди выяснили, что похожие штуки можно проделывать и над человеком. Только труднее. Частота куда выше. Но можно, как видишь. У нас получается. Так оно все и началось… Шелк. Через терминалы, через глаза…

– Вот теперь я совершенно запутался, – посетовал Шелк.

– Не важно. Но дело во вспышках света. Света, который не виден никому другому. Из ритма, из пульса складывается бог. Программа, выполняющаяся в Майнфрейме. Киприда и есть такая программа. Такой бог. Только она… Мята. Майтера Мята… закрыла глаза. И я не успела скопироваться целиком. Завершить переход.

Шелк покачал головой:

– Я знаю, что все это крайне важно, и изо всех сил стараюсь понять, но, положа руку на сердце, даже не представляю себе, о чем ты.

– Тогда я солгу, – решила Синель и придвинулась к нему, коснувшись коленями его коленей. – Солгу, чтоб ты, патера, сумел наконец понять. Слушай внимательно. Мне… то есть Киприде захотелось вселиться в майтеру Мяту. Зачем – дело десятое.

– Ты же сейчас Синель.

– Синель я всегда. Хотя нет, не так. Врать, стало быть, врать. Я – Киприда. Да, верно. Сейчас я Киприда, разговаривающая как Синель. Согласись. Скажи «да».

– Да, о Великая Богиня, – кивнув, откликнулся Шелк.

– Чудесно. Мне захотелось вселиться в майтеру Мяту, отправив свою божественную особу в ее голову. Через глаза. Из Священного Окна. Понимаешь?

– Разумеется, – вновь кивнув, подтвердил Шелк.

– Я так и знала, что ты поймешь. Если соврать. Ладно. Вообще, это приятно. Вправду приятно. Настолько, что глаз не закрывает почти никто. Всем хочется еще и еще. Принимают, впитывают, не смея даже моргнуть.

– Но ведь желание хоть в малом приобщиться к вашей божественной жизни для человека вполне естественно, о Великая Богиня, – заметил Шелк. – Так велит один из основных, глубочайших наших инстинктов.

– Да, только она закрыла глаза. Это-то тебе и нужно понять. Закрыла. Приняла только кусочек меня… то есть богини. И я не могу даже предположить, чем это для нее кончится.

Шелк поник головой, машинально почесывая щеку.

– Девочка… хор-рошая! – пробормотал Орев, покинувший плечо Шелка, дабы исследовать виноградные лозы.

– Да, Орев, да. Отчасти поэтому случившееся и тревожит меня так сильно.

– Хор-рошая… тепер-рь!

Напряженная пауза затянулась на добрую половину минуты.

– Надо же! Мне бы и в голову не пришло, что бог может быть разделен на части! – вскинув кверху ладони, воскликнул Шелк.

– Мне тоже, – кивнув, призналась Синель.

– Но ты же сказала…

– Я сказала, что это произошло, – напомнила собеседница, накрыв ладонью его колено. – Но даже не подумала бы, что так может быть. Получается, может. И вскоре она, чего доброго, здорово изменится. По-моему, уже. Уже изменилась. Я – Синель, но чувствую: сейчас со мной, в голове, есть кто-то еще… манера думать, манера делать всякое… куча разного, чего там до вчерашнего дня не было. С нею не то. В ней часть Киприды живет… ну, вроде сна у тебя в голове.

– Наверное, это ужасно… Синель. А исправить? Исправить дело никак нельзя?

Синель покачала головой так, что огненные кудряшки у висков запрыгали, заскакали из стороны в сторону.

– Мы не сможем. Киприда смогла бы. Но для этого майтере… Мяте? Нужно подойти к терминалу – к Священному Окну, к стеклу, не важно – когда в нем появится Киприда. И даже после этого хоть что-нибудь да останется. Как всегда. А доля собственного… духа майтеры Мяты перейдет к Киприде.

– Но ведь ты и есть Киприда, – напомнил Шелк. – Помня об этом, мне постоянно хочется преклонить перед тобою колени.

– Не взаправду, патера. Вспомни: это обман. Была б я настоящей богиней, ты бы не смог мне противиться. На самом деле я Синель… с кое-какой добавкой. Слушай: вот еще вранье, которое может помочь. Разве ты не слышал, как о пьяном порой говорят: это, мол, бренди его языком разговаривает? Ну, или пиво, или еще что в этом роде.

– Да, поговорка весьма известная. Но я не думаю, что кто-либо понимает ее буквально.

– Пускай. Вот и тут вроде как то же самое. Может, не в точности то же, но близко. Очень близко. Только из нее это не выветрится на манер бренди. Теперь майтера Мята останется такой, как сейчас, до конца своей жизни… ну, если сама Киприда не заберет себя обратно. Не скопирует назад, что получила, со всеми изменениями, и не сотрет, что передала.

– Тогда нам остается одно: присматривать за ней в оба глаза и… э-э… – (тут Шелка внезапно накрыло волною сочувствия к патере Реморе), – проявлять снисходительность к неожиданному.

– Боюсь, ты прав.

– И майтеру Мрамор надо предупредить. Нет, пересказывать ей услышанное от тебя я не собираюсь, но на всякий случай предостерегу. Майтера Роза нам тут не помощница. Только испортит все. А вот помощь майтеры Мрамор вовсе не помешает. Майтера Мрамор вообще настоящее чудо, хотя, разумеется, одновременно находиться в своем классе палестры и в классе майтеры Мяты ей не по силам. Спасибо тебе, Синель.

– Должна же я была хоть слово сказать, – проворчала Синель, промокая платком нос и глаза. – Теперь насчет денег. Я о них думала, пока ты был занят в мантейоне, потому что деньги мне скоро потребуются. Новое занятие себе буду искать. Лавку, к примеру, заведу или еще что-нибудь этакое… и тебе, Шелк, помогу всем, чем могу. Делим поровну?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Мне нужны двадцать шесть тысяч для Крови, чтоб выкупить у него наш мантейон, и это прежде всего. А что останется, можешь забрать себе. Допустим, нам каким-то образом удастся раздобыть сто тысяч, хотя я понимаю, насколько это абсурдная сумма… тогда забирай из них семьдесят четыре. Но если добудем только двадцать шесть, вся сумма достанется Крови.

Сделав паузу, он окинул Синель пристальным взглядом.

– Да ты дрожишь! Может, тебе одеяло из обители принести?

– Не нужно, патера. Минута-другая, и все пройдет. И все будет в порядке. Я с этим справляюсь куда лучше нее. Да, я согласна. На твое… предложение? Я об этом уже говорила? Да, на твое великодушное предложение. Думаю, так его следовало бы назвать… А какой-нибудь план у тебя уже есть? Я неплохо справляюсь с… с некоторыми вещами, но строить планы – не мой конек. Совсем не мой. Шелк… Шелк? Да, и не ее тоже. Правильно я говорю?

– По моим впечатлениям, да, хотя я не слишком хорошо ее знаю. Однако я надеялся, что план разработаешь ты. Как Синель, ты знакома с Журавлем куда лучше, чем я, и куда отчетливее представляешь себе шпионскую деятельность, в коей он, согласно тобою сказанному, замешан.

– Я пробовала придумать что-нибудь. Вчера вечером, да и сегодня с утра. Проще всего, наверное, пригрозить ему разоблачением. Посмотри, что у меня есть.

С этими словами она извлекла из кармана платья фигурку Сфинги, вырезанную из твердого темного дерева.

– Вот это я должна была отдать женщине, держащей лавку на… рынке? К ней-то я и собиралась, когда… сам знаешь. Потому и оделась так… быстро? Но до рынка так и не дошла. Пришлось остаться у Орхидеи. Отчего, тебе прекрасно известно. А там начался обряд экзорцизма. Твой обряд, Шелк? Поэтому до рынка я добралась перед самым… закрытием? К тому времени все торговцы уже разошлись, кроме тех, кто собрался остаться там до утра. Чтобы присматривать за… товаром? И женщина та ушла тоже.

– Сфинга здесь при мече, – пробормотал Шелк, приняв у нее моленный образок. – С мечом ее изображают почти всегда, но в другой руке она держит нечто квадратное… возможно, скрижаль или лист бумаги. По всей видимости, он должен представлять собою наказы Паса, но, кажется, подобного я прежде не видел ни разу.

Пожав плечами, он вернул резной образок Синели.

– А завернув в лавку этой торговки, увидел бы. У нее всегда имеются три или четыре… таких же? Но чаще всего больше этой. Мне было велено отдать ей свою, а она должна была сказать в ответ что-нибудь вроде: неужто не нравится, такая красота, и почти даром? Я покачала бы головой и отправилась восвояси, а она выставила бы фигурку на прилавок, к остальным, будто я только на минутку ее брала, поглядеть.

– Понятно. Возможно, эту лавку действительно стоит посетить в ближайшее время.

Тут Шелк на минутку замялся, не зная, до каких пределов может злоупотреблять благосклонностью богини, и наконец решился рискнуть.

– Какая жалость, что ты в действительности не Киприда! Быть может, Киприда сумела бы объяснить мне значение…

– Человек… пр-ришел! – объявил Орев с вершины беседки.

Спустя еще миг оба услышали громкий стук в дверь обители.

Шелк поднялся на ноги и выступил из-за плетей винограда.

– Чистик, мы здесь! Присоединишься? Рад видеть тебя! Со мной еще некто, кого, может статься, будешь рад видеть ты.

– Чистик? Это ты? – окликнула гостя Синель. – Нам нужна твоя помощь.

Чистик в изумлении разинул рот.

– Синель?

– Да! Тут, в беседке. Иди сюда, сядь со мной.

Шелк раздвинул виноградные лозы, чтоб Чистику проще было войти в беседку, и к тому времени, как он нырнул внутрь сам, Чистик уже сидел рядом с Синелью.

– Очевидно, друг друга вы знаете, – заметил Шелк.

Улыбнувшись до ямочек на щеках, Синель внезапно показалась ему нисколько не старше девятнадцати лет, на каковые и претендовала.

– Помнишь, позавчера днем, патера? Я говорила кое о ком помоложе. Кое о ком помоложе Журавля. И еще говорила, что он, наверное, согласится мне… нам помочь. Помочь с Журавлем.

Чистик, заулыбавшись от уха до уха, обнял ее и привлек к себе.

– А знаешь, Синель, я ж, кажется, днем тебя еще ни разу не видел! Ну что сказать… выглядишь куда лучше, чем ожидалось!

– А я всегда знала, как ты… симпатичен? Как ты симпатичен, Чистик, – откликнулась Синель, легонько, быстро поцеловав его в щеку.

– Синель собирается помочь мне с добычей денег, необходимых для спасения мантейона, – объяснил Шелк. – Мы как раз говорили об этом и будем очень рады твоим советам. А тебе, – добавил он, повернувшись к Синели, – я должен сказать, что Чистик уже немало помог мне – по крайней мере, советами. По-моему, против рассказа тебе о сем обстоятельстве он возражать не станет.

Чистик кивнул, подтверждая его правоту.

– Ну а теперь нам с тобой требуется то же самое. Надеюсь, с нами обоими он обойдется столь же великодушно, как и со мной.

– Чистик всегда был ко мне… очень добр. Патера? Всякий раз меня спрашивал. С самой… с самой весны? Я больше не стану жить у Орхидеи, – сообщила Синель Чистику, стиснув в ладони его свободную руку. – Хочу поселиться где-нибудь еще, и не… ну, понимаешь. Не клянчить деньги у мужчин. И ржави больше – ни-ни. Ржавь… ржавь – штука, конечно, знатная. Иногда. Когда страшно. Только делает чересчур… храброй? А со временем власть над тобой забирает. Нет ржави – и худо тебе, да так худо… всего на свете боишься. Боишься, и нюхаешь, нюхаешь, все больше и больше, и глядь – забрюхатела. Или прирезана. С храбростью меня заносило. Случалось. Но чтоб забрюхатеть – нет. Ни разу… хоть у патеры спроси. Чистик?

– Вроде неплохо придумано. Мне нравится, – откликнулся Чистик. – Вы, надо думать, после похорон спелись, а?

– Точно, – подтвердила Синель, снова поцеловав его в щеку. – Сидела я там и начала думать. О смерти, обо всяком таком… понимаешь? Вот Дриадель лежит. Молодая совсем была, здоровая и так далее? Патера Шелк, я как, лучше теперь говорю? Скажи правду и, будь добр, не щади моих чувств.

– Говор-рить… хор-рошо! – объявил Орев, сунув внутрь, сквозь наполовину засохшие виноградные листья, голову в ярком убранстве.

Шелк, надеясь, что выражение лица его не выдаст, согласно кивнул.

– Да, Синель, превосходно.

– Патера помогает мне разговаривать… ну, понимаешь. Козырнее? Чистик… а еще я подумала, что могла оказаться на месте Дриадели сама. И потому решила подождать. Большой разговор у нас вчера вечером был, верно ведь, Шелк? А потом я осталась ночевать у сибилл, – захихикав, призналась Синель. – Кровать жесткая, ужина не дают… совсем не как у Орхидеи! Ладно хоть завтраком накормили. А ты, Чистик, уже позавтракал?

Чистик с широкой улыбкой помотал головой.

– И даже еще не ложился. Ты ж, Дойки, слышала, что богиня вчера говорила? Ну, так гляди сюда.

Убрав с плеч Синели руку, Чистик привстал и полез в карман. Извлеченное из кармана засверкало на его ладони белым пламенем.

– Тебе, патера. Бери, бери. На двадцать шесть тысяч, лохмать его, не потянет, конечно, но три, а то и четыре тысчонки выручишь, если не первому встречному продавать, а верных людей я тебе подскажу.

Видя, что Шелк не торопится принимать подношение, Чистик бросил сверкающий предмет ему на колени. Подношение оказалось бриллиантовым дамским анклетом в три пальца шириной.

– Нет, вправду, я не могу… – Осекшись, Шелк нервно сглотнул. – Хотя вздор это, все вздор. Разумеется, и могу, и приму, так как хочешь не хочешь, а должен. Но, Чистик…

Чистик от души хлопнул его по бедру.

– И даже не думай отнекиваться! Кто, кроме тебя, сумел бы понять Владычицу Киприду, а? Ясное дело, никто, а ты понял и пересказал нам. Без дураков, безо всяких там глупостей вроде: надо бы, мол, вначале кой с кем посоветоваться… Ладно, она сказала, я ей поверил, и пусть она теперь видит: я к ней тоже со всем пониманием. Не думай, камешки настоящие. Гляди сколько хочешь. Жертву ей принеси получше, да не одну, и не забудь сказать, от кого это!

– Всенепременно, – кивнул Шелк, – хотя она, надо думать, обо всем узнает сама.

– Скажи ей: Чистик, мол, жох козырный, за Чистиком не заржавеет. Дай ему кирпич, камнем отдарится.

С этим Чистик, взяв Синель за руку, надел ей на палец перстень.

– Не знал, что ты здесь, Дойки, но это тебе. Вишь, какой камешек? Прямо огнем горит. «Кровавый рубин» называется. Настоящий. Может, ты и начнешь загибать, будто видала похлеще, но ставлю пять к одному: в жизни ты таких не видела. Продашь или себе оставишь?

– Как же его продать-то, Ухорез?

Засияв, Синель поцеловала Чистика в губы столь страстно, столь энергично, что Шелку пришлось отвести взгляд в сторону, а оба они едва не свалились с крохотной дощатой скамейки.

– Это же твой подарок, – добавила она, оторвавшись от Чистика, – и я сберегу его во что бы то ни стало.

Чистик с широкой улыбкой утер губы и улыбнулся вновь, шире прежнего.

– Ну-ну, пой, пташка, пой. Гляди, передумаешь – без меня продавать не суйся. А ты, патера, – продолжил он, повернувшись к Шелку, – хоть чуток представляешь себе, что ночью стряслось? Бьюсь об заклад, на Палатине домов подломили – не меньше дюжины! И это наверняка не все, просто о других делянах я пока не слыхал. Лягвы с утра из кожи вон лезут, а… – Чистик понизил голос. – А я, патера, вот о чем с тобой поговорить хотел: что она точно сказала? Насчет возвращения?

– Сказала лишь, что вернется, – ответил Шелк.

Чистик, сузив глаза, выпятив массивный подбородок, подался к нему.

– Какими словами?

Шелк потер щеку, припоминая недолгий разговор с богиней в Священном Окне.

– А ведь ты совершенно прав. Мне ведь необходимо довести все ею сказанное до сведения Капитула, причем дословно, и, мало этого, уже пора писать донесение. Я молил ее вернуться, и… в точности ее слов передать не могу, да слова и неважны, но она ответила: «Вернусь. В самом скором будущем».

– В самом скором… а куда, куда? К тебе? Вот в этот вот мантейон?

– Ну, в этом я абсолютной уверенности не…

– Да, так и есть, ты же знаешь! – перебила его Синель. – Как раз это она и имела в виду. Обещала вскоре вернуться к тому же самому Окну.

Шелк неохотно кивнул:

– Как я уже говорил, прямо она этого не сказала, но, кажется… да, по крайней мере, теперь мне кажется, что подразумевалось именно это.

– Точно…

Подставив перстень под солнечный луч, пробивавшийся внутрь сквозь листву, Синель повертела ладонью из стороны в сторону, отчего камешек перстня вспыхнул, засверкал алым пламенем.

– Однако мы ведь собирались рассказать тебе о Журавле. О домашнем докторе Крови. Ты его знаешь, Чистик?

– Может, патера давеча что-то и говорил…

Чистик взглянул на Шелка, переадресуя вопрос ему.

– Нет, – отвечал Шелк, – Чистику я о нем не рассказывал, хотя мог намекнуть или еще как-либо дать понять, что, по-моему, доктор Журавль преподнес некоей юной даме по имени Гиацинт в подарок азот. Подобная вещь, как тебе, вероятно, известно, стоит пять тысяч карточек, а может, и больше, и посему я вполне готов был поверить: да, ты права, из него вполне можно выжать весьма крупную сумму денег. Если он… а я склонен считать, что это действительно он… вправду подарил Гиацинт такую вещь, должно быть, в его распоряжении имеются солидные неподотчетные фонды. Кстати, ты с Гиацинт знакома? – подхлестнутый неким внутренним порывом, добавил он.

– Ага. Живет тем же, чем жила я, но теперь работает прямо на Кровь, не на Орхидею. От Орхидеи съехала где-то через пару недель после того, как я туда переселилась.

Шелк нехотя сунул сверкающий анклет в карман риз.

– Будь добра, расскажи все, что знаешь о ней.

– Некоторые из других девок знают ее куда лучше, чем я. Однако мне она нравилась. Такая… не пойму толком, как объяснить. Не говорит: вот этот, дескать, хорош, а тот – нет, принимает людей, какими уродились, а при случае выручит, если сумеет, пусть даже ты ей, бывает, чем-нибудь досаждаешь. Отец ее в Хузгадо старшим писарем служит, и… знаешь, Шелк, а тебе точно хочется все это выслушивать?

– Да, разумеется.

– Ну, вот один из комиссаров увидел ее лет так, может, в четырнадцать и говорит: «Послушай-ка, мне служанка нужна. Пришли ее ко мне, пусть у нас в прислугах живет», – а у него собственной мелюзги имелось, кажется, голов восемь, а то и девять… «Денег, – говорит, – кой-каких заработает, а тебе повышение по службе выхлопочем». В то время отец Ги, видать, простым писарем был, ну и ответил: ладно, мол, и отослал Ги на Палатин, а после сам понимаешь, что случилось. Работой… то есть черной работой ее не утруждали – так, пыль смахнуть да на стол накрыть, и денег она начала получать немало, только со временем жена комиссарова на нее взъелась всерьез. Пожила Ги какое-то время у одного капитана, но там тоже что-то стряслось… и пришлось ей съехать от него к Орхидее.

Сделав паузу, Синель высморкалась в носовой платок Шелка.

– Прости, патера. Оно всегда так, если целый день или около того ни порошинки себе не позволить. Из носу течет, руки трясутся… наверное, до самой тартлицы не отпустит, зато потом все будет чин чином.

– Значит, со ржавью покончено? – не только ради собственного интереса, но и блюдя интересы Чистика, уточнил Шелк. – Покончено навсегда, как бы тебе ни сделалось худо?

– Да, если собираемся дело делать. Под ржавью чересчур храброй становишься. Я, кажется, уже говорила… разве нет? Конечно, нюхнуть – оно здорово. Или за губу заложить… некоторым так больше нравится, только и ржави уходит больше, особенно если страшно чуть ли не до смерти. Потом-то понимаешь, конечно: в ней и есть самый страх. Страшней Окуня и даже Мускуса и уж точно куда страшней того олуха, жуткого пугала из большого зала… однако поздно: ты уже на крючке. И меня она зацепила, и Ги, наверное, тоже… Шелк?

В ответ Шелк ободряюще кивнул, а Чистик потрепал Синель по плечу.

– Словом, ее-то я знаю, но, если подумать, о ней знаю не жуть как много, и большую часть уже рассказала. Ты ее видел?

– Да, – подтвердил Шелк. – Ночью, в фэалицу.

– Тогда сам знаешь, как она красива. Я-то для большинства парней чересчур высока. Им рослые девки, конечно, нравятся, но чтобы ростом не выше их и даже не вровень. Ги – в самый раз. Но будь я даже вот настолько ниже, они бы все равно бегали не за мной, а за ней. Слава… вот в чем вся штука. Прогремела она на весь город, оттого Кровь и держит ее при себе. Чтоб не делиться прибылью ни с Орхидеей, ни с кем другим.

Шелк кивнул собственным мыслям.

– У него, кроме желтого дома на Ламповой, другие заведения есть?

– Ну да, еще бы! С полдюжины, наверное. Но «У Орхидеи» – одно из лучших.

Сделав паузу, Синель задумчиво сдвинула брови.

– Когда я познакомилась с Ги у Орхидеи, она вроде как довольно плоской была… надо думать, Журавль ей еще кое-что подарил, а? Пару доек вот этаких вот, поувесистее.

Чистик загоготал.

– Судя по твоим словам, родилась она здесь, в Вироне?

– Точно, патера. Где-то на восточной стороне… по крайней мере, как я сама слышала. У Орхидеи еще девчонка из того же квартала живет.

– Патера думает, она может осведомительницей стать. Вашей с ним, видимо, – вставил Чистик.

– Ага, и платить ей собирается из моей доли, – с обидой в голосе протянула Синель. – Вот не скажу «ладно», ничего и не выйдет.

– Я вовсе не имел этого в виду! Я лишь, как и сказал тебе Чистик, полагаю, что Гиацинт может помочь мне в противоборстве с Кровью, однако у меня нет резонов рассчитывать на ее добровольную помощь против Журавля, а именно это нам сейчас и нужно. Да, Чистик, должен заметить, Синель твердо уверена, что Журавль – шпион, присланный к нам выведывать секреты Вирона, хотя для какого города, нам неизвестно. Верно, Синель?

– Нет. Насчет того, что он – шпион, он даже не заикался, и я, надеюсь, такого не говорила. Но он… хлебом его не корми, а дай только разузнать всякой чуши побольше, понимаешь, Чистик? Особенно насчет стражи. Чуть не каждый раз спрашивает: не заглядывал ли на днях кто-нибудь из полковников, а если заглядывал, что говорил? А еще я, патера, все-таки думаю, что эти статуэтки – вроде как сообщения или же сообщения у них внутри. Нет, Ухорез, – добавила Синель, чувствуя неодобрение Чистика, – ну, я ж не знала! Он со мной по-хорошему, вот я и помогала ему то в одном, то в другом. И подвоха никакого не чуяла аж до вчерашнего дня.

– Хотел бы я с этим Журавлем познакомиться, – проворчал Чистик. – Ферт небось еще тот. И ты, патера, растрясти его хочешь или хотя бы попробовать? На пару с Дойками?

– Да, так и есть… если я верно догадываюсь, что значит «растрясти».

– Значит «обобрать дочиста». Карточки его прикарманить. Вы ж собираетесь эти двадцать шесть тысяч с него получить?

Синель кивнула.

– Нет, Чистик, – отвечал Шелк, – гораздо больше, если получится. Синели хотелось бы лавку купить.

– Ну, так ему проще всего будет вас обоих на лед уложить, смекаешь?

– То есть покончить с нами или поручить сие кому-нибудь? Да, разумеется. Если Журавль в самом деле шпион, он так и сделает без колебаний, а если в его распоряжении имеется достаточно денег, чтоб одарить Гиацинт азотом, надо думать, легко сумеет нанять подходящего человека. Придется нам блюсти сугубую осторожность.

– Это уж точно. Я тебе хоть сейчас назову двадцать фертов, готовых провернуть такое дело за сотню, и некоторым из них сноровки вправду не занимать. Если этот олух, Журавль, работает на Кровь давно…

– Последние четыре года, – вставил Шелк. – По крайней мере, так сам он сказал той ночью.

– Ну, стало быть, знает, кто управится с такой работой не хуже меня. А вот эта Ги… – Чистик поскреб в затылке. – Помнишь, когда мы с тобой ужинали? Ты рассказал про азот, а я сказал, что готов спорить: Журавль у нее на крючке. Ну, так ежели он пристает к Дойкам с расспросами о приходящих полковниках, так эта самая Ги, по твоим словам судя, в этом смысле куда как лучше. Вот это крючок и есть. Живет она у Крови, за городом, верно? А в город хоть изредка выбирается?

– Похоже – да, выбирается. У нее там покои из нескольких комнат, стекло, а смотритель стекла называл ее хозяйкой, – сообщил Шелк, вспомнив о платяных шкафах Гиацинт, где смотритель советовал спрятаться. – И нарядов у нее превеликое множество.

– В городе она бывает, и даже часто, – подала голос Синель, – только куда и когда ездит, не знаю… но когда ездит, за ней наверняка кто-нибудь да присматривает, иначе Кровь расстервенеет жуть как.

Чистик, выпрямив спину, опустил левую ладонь на рукоять тяжелой, оправленной в бронзу полусабли у пояса.

– Ладно, патера. Нужен тебе мой совет – пожалуйста, только, по-моему, вряд ли он тебе легким покажется.

– И тем не менее мне хотелось бы его выслушать.

– Так я и думал. Обходи эту Ги десятой дорогой. Хотя бы до времени. Девка-то, видимо, скользкая, ненадежная, и этому олуху, Журавлю, наверняка тут же обо всем расчирикает. Вот Дойки говорит, будто сама не знала, что шпионит. Может, оно и так. Но если твой Журавль этой самой Ги азота не пожалел, ставь весь кошель, не прогадаешь: Ги все понимает и сама рысью следом за ним бежит. Было бы больше не за что ухватиться, я б первый сказал: валяй, пробуй, но расклад-то у тебя не такой. Если этот Журавль расспрашивал Дойки насчет полковников, что они говорят, и Ги про то же расспрашивает, и все это ради того, о чем мы думаем, неужели у него еще четырех или пяти таких же нет, а? Наверняка есть. В других малинниках Крови, скорее всего. И если Дойки слиняет – говорит же, что собирается, – неужто он у Орхидеи еще кого-нибудь не подыщет?

– Может, мне лучше к Орхидее вернуться? – предложила Синель. – Наболтаю чего-нибудь против Вирона, глядишь, он мне и доверится, позволит помогать в делах посерьезнее. Может, тогда я смогу разузнать, кто есть такая эта торговка с рынка.

– Похоже, одна из рыночных торговок – связная Журавля, – пояснил Шелк Чистику. – Журавль поручает Синели носить ей образки Сфинги. Всякий раз Сфинги, Синель?

Синель кивнула. Огненные кудряшки у ее висков трепетали, тряслись мелкой дрожью.

– Ага. Насколько мне помнится, точно такие же, как тот, что я тебе показала.

– Так надо проверить, куда они после деваются, – посоветовал Чистик. – Вот закрывается рынок – куда эта шкура идет?

– Шелк… хор-роший! – объявил Орев, спорхнув с виноградных лоз на колени Шелка. – Р-рыбьи головы?

– Возможно, – ответил Шелк птице, немедля вспрыгнувшей к нему на плечо. – Пожалуй, даже весьма вероятно. Да, Чистик, конечно же, ты совершенно прав. Что-то я уделяю Гиацинт чрезмерно много внимания. Мне совершенно не хочется, чтобы Синель вернулась к Орхидее, но, боюсь, оба предлагаемых вами пути – причем один из них отнюдь не исключает другого – гораздо предпочтительнее обращения к Гиацинт с пустыми руками, без единой возможности повлиять на нее. Однако, узнав несколько больше, мы такую возможность найдем. После чего и сможем предупредить ее, что Журавль – агент другого города, что у нас имеются против него хоть и косвенные, но по меньшей мере весьма, весьма многое значащие улики и что она известна нам как его пособница. И предложить заступничество при условии, что она поможет нам.

– Думаешь, Журавль – не виронец? – спросила Синель. – Говорит он совсем как мы.

– Именно так я и думаю. В основном потому что он, очевидно, распоряжается огромными суммами денег, но еще из-за того, что как-то раз от него услышал. Однако в шпионах и шпионаже я совершенно не сведущ. Ты, полагаю, тоже. А ты, Чистик?

Силач задумчиво пожал плечами:

– На улицах чего не наслушаешься… Люди говорят, шпионят по большей части купцы.

– По-моему, власти любого города наверняка расспрашивают своих купцов, возвращающихся домой, обо всем, что они видели, а некоторые из купцов, несомненно, в действительности – прекрасно вышколенные агенты разведки. Рискну предположить, что агент, снабженный большими деньгами, должен быть кем-то наподобие них – то есть гражданином, служащим родному городу и скрупулезно изучившим обычаи тех краев, куда заслан. Агент, изменивший собственному городу, безусловно, способен предать и во второй раз, особенно имея возможность сбежать с крупной суммой в кармане.

– А что такого Журавль тебе сказал, патера? – полюбопытствовала Синель.

Шелк склонился к ней:

– Какого цвета мои глаза?

– Голубого. Вот бы и мне такие!

– Предположим, один из гостей Орхидеи потребует… голубоглазую компаньонку. Сумеет ли Орхидея ему угодить?

– Аролла… а, нет, Аролла же съехала. Тогда Кампанула. У нее тоже глаза голубые.

Шелк откинулся назад.

– Вот видишь? Голубые глаза – по крайней мере, у нас, в Вироне, – встретишь нечасто, однако и жуткой редкостью их не назвать. Собери вместе сто человек, и, скорее всего, хоть один из них да окажется голубоглазым. Я это примечал, поскольку меня самого в детстве из-за глаз часто дразнили. Журавль мои глаза тоже заметил, однако, будучи много старше, чем я, сказал, что видит такие всего в третий раз. Это свидетельствует, что большая часть его жизни прошла в другом городе, где жители несколько смуглее, а голубые глаза встречаются реже, чем здесь.

– Говорят, в Генсе у жителей вообще хвосты растут, – осклабившись, заметил Чистик.

– Да, – кивнул Шелк, – о чужих городах чего только не услышишь, и большая часть, я уверен, выдумки. Тем не менее, поглядев на торговцев с рынка, сразу увидишь не только сходство, но и различия. Однако…

Тут он ненадолго умолк, собираясь с мыслями.

– Однако я позволил себе отклониться от темы. А собирался сказать вот что: да, оба предложенных вами пути выглядят весьма многообещающе, но мне еще более многообещающим кажется третий. Ты, Чистик, не виноват, что до него не додумался: просто тебя не было с нами в тот момент, когда Синель поведала мне кое о чем интересном. Помнишь, Синель, ты рассказывала о комиссаре, заглянувшем к Орхидее? И как Журавль заинтересовался, услышав от тебя, что тот комиссар обмолвился о поездке в Лимну… ты-то сказала «к озеру», но я полагаю, под этим имелась в виду именно Лимна… дабы повидаться с парой советников?

Синель кивнула.

– Это и навело меня на некоторые мысли. Советников в Аюнтамьенто пятеро. Где они все живут?

– На холме, надо думать, – неуверенно пожав плечами, предположила Синель.

– Вот и я всю жизнь думал так же. Чистик, ты наверняка знаком с обитателями Палатина куда лучше, чем Синель либо я. Где там мог бы поселиться… ну, скажем, советник Галаго?

– Я всегда считал, в Хузгадо. Говорят, там, кроме камер, есть и квартиры.

– Кабинеты в Хузгадо у советников, вне всяких сомнений, есть. Но разве у них нет особняков на Палатине или собственных загородных вилл наподобие виллы Крови?

– Где они живут, этого, патера, говорят, никому знать не положено. Не то от желающих поговорить с ними ни днем ни ночью отбоя не будет, а то, глядишь, еще найдутся желающие камнями им окна побить. Однако я знаю, кто живет в каждом из тех домов на холме, и советников среди них нет. Вот комиссары – да, все поголовно там, в громадных домищах.

Голос Шелка понизился едва не до шепота:

– Однако в случае надобности поговорить с несколькими советниками комиссар не отправился домой, на Палатин. И не просто поднялся на этаж-другой в Хузгадо. По словам Синели, он отправился в Лимну – на озеро, как сказал ей. Когда одному человеку требуется встретиться с несколькими, как правило, не они идут к нему, а он к ним, особенно если эти несколько – лица вышестоящие. Далее: если Журавль – действительно шпион, думаю, он, несомненно, должен стараться разнюхать, где проживает каждый из членов Аюнтамьенто. К примеру, даже от их слуг чего только не разузнаешь…

Оборвав фразу, Шелк надолго умолк.

– А дальше, патера? – не выдержала Синель.

Шелк улыбнулся ее нетерпению.

– Мне просто подумалось: если ты сообщила Журавлю о комиссарской похвальбе несколько месяцев тому назад, Журавль, весьма вероятно, успел побывать там, в Лимне, не раз и не два. Сегодня я хочу наведаться туда сам. Попробую разузнать, с кем он разговаривал и что им наврал. Если боги со мною – во что у меня имеются причины верить! – одно это может обеспечить нам все требуемые улики.

– Я с тобой, – сказала Синель. – А ты, Чистик, как?

Силач отрицательно покачал головой:

– Говорю же, я со вчера на ногах. Сделаем вот как. Дайте малость соснуть, а после встретимся в Лимне, там, где останавливаются повозки. Скажем, часика этак в четыре.

– К чему так себя мучить, Чистик?

– Надо. Надо. Если успеете к тому времени что-нибудь разузнать, я, может, помогу выяснить малость больше, а может, и сам чего накопаю. А еще там замечательные рыбные заведения есть. Раскошелюсь на ужин для всех и с вами уеду в город.

Синель крепко обняла его.

– Всегда знала, что ты, Ухорез, красавчик, но даже не понимала, насколько милый! Козырный ферт, одно слово!

Польщенный, Чистик довольно осклабился.

– Ну, для начала, это ж мой город, Дойки. Да, золотом не блещет, но другого у меня нет. А еще есть у меня пара друзей среди стражи… Вы с Журавлем, после того как выдоите досуха, что думаете делать?

– Наверное, властям сдадим, – ответил Шелк.

Синель протестующе замотала головой:

– Он о деньгах расскажет, и с нас сдать их потребуют. Похоже, самим его придется кончать. Разве вы, авгуры, в старые времена не отправляли мелюзгу к Сцилле?

– Нет, Дойки, так патера, чего доброго, за убийство под суд пойдет, – возразил Чистик. – Лягвам на него накатить надо, это точно, но аккуратненько. Опростоволоситесь – уж лучше б прикончили втихаря. Выбьют из вас все, гельтухи прикарманят, а вас отправят следом за ним. Тебя, Дойки, чисто лилейно запишут в его пособницы: ты ж ему впрямь помогала. Ну а патере нашему Журавль копыто лечил, к Орхидее возил в собственном паланкине… словом, его пристегнуть к делу тоже – что леденец облизать.

На этом Чистик умолк в ожидании возражений, но ни Синель, ни Шелк не проронили ни слова.

– А вот ежели все провернуть с умом, ежели сдать его на руки своим парням да кто-нибудь вроде меня побожится, что с вами все ровно, станем мы верными гражданами и даже героями. И лягвам почет, и Журавлю веревка. А нас одарят липовой улыбкой и горячо, дружески руку пожмут, надеясь, что мы им еще разок что-нибудь да подкинем. С моими-то делишками без таких приятелей никуда. С вашими тоже, просто вы этого не понимаете. Думаешь, мне в жизни не доводилось натыкаться на окровавленное тряпье, шерстя малину барыги, битком набитого карточками? Думаешь, я тряпки чем ни то прикрывал, а его оставлял в покое? Нет, поверь на слово: трепыхаться не станет, выдою досуха и пускай живет как живет. Но если что, сам виноват: накачу на него, не поморщившись.

– Понятно, – кивнув, пробормотал Шелк. – Чувствую, твои наставления принесут нам немало пользы, и, полагаю, Синель со мной полностью согласна. Согласна, Синель, или, по-твоему, я ошибаюсь?

Синель с блеском в глазах замотала головой.

– Подозрительно это: я ж еще не закончил. Дойки, как звать этого бобра?

– Симулида.

– А, ясно. Здоровый такой бычара, с усами?

Синель кивнула.

– Вернемся с озера – наверное, надо бы нам с патерой к нему наведаться. Как копыто, патера?

– Сегодня гораздо лучше, – ответил Шелк, – но что нам проку во встрече с этим комиссаром?

Орев вопросительно склонил голову набок и вновь прыгнул в гущу виноградных лоз.

– Надеюсь, встречаться с ним не потребуется. Осмотреться хочу. Пригодится, если вы с Дойками вернетесь из Лимны пустыми. Может, эти советники и живут где-то в тех краях, как ты, патера, считаешь, но может, и нет. Может, он перед ними там просто щегольнуть хотел чем-нибудь. Или они перед ним. Словом, ты просто слышал какие-то мутные разговоры об озере, и если вы с Дойками собираетесь ловить этого олуха, Журавля, на крючок, вам может потребоваться наживка. Вот мы нынче ночью к этому Симулиде на холм и заглянем. Мне пожива, вам наживка – все поровну.

На спинку старой дощатой скамьи спрыгнул Орев.

– Человек… пр-ришел!

Шелк, кивнув, поднялся и раздвинул лозы. Боковую дверь мантейона, ведущую в сад, рассеянно, не сводя изумленного взгляда с какого-то предмета в руках, затворял локтем невысокий, довольно пухлый молодой человек в черных ризах авгура.

– Мы здесь! – окликнул его Шелк. – Патера Росомаха, если не ошибаюсь?

Переступив порог беседки, он захромал по иссохшей, бурой траве и подошел к новоприбывшему.

– Да благословит тебя сим днем каждый из бессмертных богов. Рад, очень рад видеть тебя, патера.

– Патера… какой-то человек там, на улице… – Запнувшись, Росомаха поднял и показал ему некий узкий предмет, засверкавший на солнце зеленым и желтым. – Он просто… мы… и, понимаешь ли, наотрез…

Тут сзади подоспел и последовавший за Шелком Чистик.

– Большей частью топазы… но вон тот – вроде бы недурной на вид изумруд.

Протянув из-за спины Шелка руку, он бесцеремонно избавил Росомаху от браслета, поднял украшение повыше, залюбовался игрой самоцветов.

– Знакомьтесь. Это патера Росомаха, вот эту почтенную даму зовут Синелью, – продолжал Шелк, указав в сторону беседки, – а ее спутника – Чистиком. Оба они – достойнейшие из наших прихожан, жителей сего квартала, особы чрезвычайно набожные и, вне всяких сомнений, любимые всеми богами. Спустя минуту-другую я вместе с ними должен буду уйти по делам, ну а дела мантейона на время моей отлучки целиком предоставляю тебе. Вон там, в киновии, ты без труда отыщешь майтеру Мрамор – сущий фиск весьма ценных сведений и разумных советов.

– Какой-то человек… просто вручил мне вот это, патера! – выпалил Росомаха. – Всего минуту назад. Попросту сунул в руки!

– Понятно, – невозмутимо кивнул Шелк, удостоверившись, что азот по-прежнему под рубашкой, за поясом. – Чистик, будь добр, верни патере Росомахе эту штучку. Патера, наш денежный ящик найдешь у меня под кроватью. Ключ под карафом на прикроватном столике. Минутку… – С этим он подал Росомахе и вынутый из кармана бриллиантовый анклет. – Будь любезен, патера, то и другое спрячь в ящик, ящик надежно запри, а ключ до моего возвращения лучше держи при себе. Вернуться я рассчитываю примерно к часу закрытия рынка или чуть позже.

– Человек… сквер-рный! Сквер-рный! – провозгласил Орев с верхушки беседки.

– Все дело в твоих черных ризах, патера, – пояснил Шелк. – Он опасается, как бы его не принесли в жертву богам. Орев, иди сюда! Мы отправляемся к озеру. Рыбьи головы, безмозглая птица!

Увечная ночная клушица, в отчаянной спешке захлопав крыльями, грузно приземлилась на плечо Шелка, облаченного в точно такие же черные ризы авгура, как и Росомаха.

VI

Озеро Лимна

– Что ты такое сказал, сын мой? – переспросил Шелк, опускаясь на колено, дабы его лицо оказалось вровень с лицом малыша.

– Мамка говорит: благословения попроси.

Казалось, внимание мальчишки разделено между Шелком и Оревом поровну.

– А отчего же оно тебе требуется?

Малыш не ответил ни слова.

– Не из желания ли, чтобы бессмертные боги взглянули на тебя с благосклонностью, сын мой? Разве тебе ничего не рассказывали на сей счет в палестре? Уверен, рассказывали, как же иначе?

Малыш неохотно кивнул. Тогда Шелк, осенив голову мальчугана знаком сложения, прочел кратчайшую из общеупотребительных формул благословения, завершив ее так:

– Именем старшей из чад их, Сциллы, Покровительницы Нашего Священного Града, Вирона, и именем Иносущего, старейшего среди всех богов!

– А ты вправду патера Шелк?

Никто из полудюжины человек, дожидавшихся голомероса – фургона до Лимны для всех желающих, по дольке карточки за проезд – даже не оглянулся, однако Шелк весьма, весьма явственно почувствовал охватившее всех вокруг оцепенение. Озерная улица, место отнюдь не из тихих, сделалась тихой, как никогда прежде.

– Да, так и есть, – с гордостью объявила Синель.

Один из ждавших фургона шагнул к Шелку и, склонив голову, опустился перед ним на колени. Прежде чем Шелк успел осенить его знаком сложения, рядом с первым преклонили колени еще двое.

Спасло Шелка только прибытие голомероса – длинной, пестро раскрашенной, накрытой колышущимся, изрядно ветхим от старости пологом из узорчатого холста повозки, запряженной парой усталых лошадей.

– По дольке с каждого! – загремел кучер, свесившись с козел. – За дольку до самой Лимны, в тени, с ветерком! Ни мены, ни кредита: нет денег – пешком ходите!

– У меня деньги есть, – заверила Шелка Синель.

– У меня тоже, – в самом непреклонном тоне, на какой был способен, отозвался Шелк и шикнул на полдюжины пассажиров, принявшихся настаивать на том, что патера Шелк должен ехать бесплатно.

– Если кто насчет птицы жаловаться начнет, придется тебе сойти, – заявил кучер, пряча в карман полученные от Шелка дольки, и вздрогнул от неожиданности, слегка испуганный хоровыми протестами.

– Не нравится мне все это, – признался Шелк Синели, как только оба отыскали себе местечко на одной из длинных, обращенных лицом наружу скамей. – И то, что люди мелом на стенах пишут, тоже, надо заметить, не нравится.

Кучер щелкнул бичом, и фургон, качнувшись, тронулся в путь.

– «Шелка в кальды»? Ты об этом, Шелк? А что, мысль хорошая.

– Верно, – вздохнул Шелк, вынимая из кармана четки. – То есть – нет, нет, неверно. Неверно и в отношении меня, и в отношении должности кальда. Во-первых, я не политик, и ни один из стимулов, какой ты сумеешь назвать, не побудит меня сделаться таковым. Ну а что касается кальдства, сей институт стал не более чем расхожим суеверием, историческим курьезом чистой воды. Да, моя мать знала последнего кальда, однако он умер вскоре после моего рождения.

– А я его помню… кажется?

– Если я хоть вполовину верно понял тебя, о Пригожая Киприда, – с тоской, не глядя на собеседницу, заговорил Шелк, – помнить его ты не можешь никак: Синель ведь четырьмя годами младше меня.

– Выходит, я… выходит, на ум мне пришел кто-то другой. Тебе не тревожно? Шелк… Шелк? Путешествовать с такой, как я?.. Всем этим людям известно, кто ты.

– Надеюсь, да, о Великая Богиня, а еще надеюсь, что они совершенно во мне разочарованы, видя, как я, не бесчестя священного призвания, спасаю собственную жизнь.

Повозка подпрыгнула на ухабе так, что Шелк рухнул на женщину, сидевшую справа, и та немедля рассыпалась в извинениях. В свой черед попросив у нее прощения, Шелк начал молитву пустотелого креста:

– О Пас Всевеликий, творец и создатель круговорота, верховный владыка, хранитель Златой Стези…

Златая Стезя… стезя от края до края неба, духовный эквивалент солнца… Путь, к коему поднимаются жертвы, дабы, следуя им, попадать в Майнфрейм, к восточному полюсу, туда, где берут начало и Стезя, и солнце. Тем же славным путем следуют и умершие, не отягощенные злом, а согласно Хресмологическому Писанию, духи некоторых святых теодидактов порой покидали лепную глину осязаемых тел, дабы, примкнув к толпам мычащего, блеющего скота вперемежку с кающимися усопшими, на время отправиться в Майнфрейм, посоветоваться с богом, удостоившим их просветления…

А ведь он, Шелк, теперь тоже теодидакт, удостоившийся просветления от Иносущего!

К этому времени он успел покончить не только с пустотелым крестом, но и с четырьмя (сосчитал на ощупь) бусинами. Продолжая бормотать предписанные молитвы и добавляя к каждой имя Иносущего, он велел себе, покинув тело и оживленную улицу, слиться с нескончаемым потоком путников, спешащих Златой Стезей.

Казалось, на миг ему сие удалось, хотя увидел он перед собою вовсе не золотую стезю солнца, но студеную черную бездну за гранью круговорота, испятнанную мерцающими там и сям искорками.

– Кстати, о надписях на стенах, Шелк… Шелк? Взгляни-ка. Открой глаза.

Так Шелк и сделал. Послушно открыв глаза, он тут же увидел на стене дома плакат, скверно, однако броско отпечатанный красным и черным, настолько свежий, что еще никто не успел разорвать его либо нацарапать поверх написанного что-нибудь непристойное (то есть, скорее всего, вывешенный в этом квартале менее часа назад).

КРЕПКИХ И СИЛЬНЫХ МОЛОДЫХ ЛЮДЕЙ

С НЕТЕРПЕНИЕМ ЖДУТ

В НОВОЙ СВОДНОЙ БРИГАДЕ РЕЗЕРВА!

ХОЧЕШЬ СТАТЬ СТРАЖНИКОМ?

СЛУЖБА В БРИГАДЕ РЕЗЕРВА – ЭТО:

• УЧЕНИЯ ДВАЖДЫ В НЕДЕЛЮ!

• ЖАЛОВАНЬЕ!

• МУНДИР!

• ПЕРВООЧЕРЕДНОЙ ПЕРЕВОД В РЕГУЛЯРНЫЕ ЧАСТИ!

• ОБРАЩАТЬСЯ В ШТАБ-КВАРТИРУ ТРЕТЬЕЙ БРИГАДЫ ГОРОДСКОЙ СТРАЖИ, К КОМАНДУЮЩЕМУ, ПОЛКОВНИКУ ООЗИКУ

– А тебе не кажется, что змей его вымотал чересчур?

Этот вопрос Кровь задавал уже не впервые, и Мускусу здорово надоело отвечать «нет».

– Я же говорил: Аквила – орлица, – на сей раз ответил он.

Громадная птица в клобучке, восседавшая на его запястье, захлопала крыльями – возможно, услышав свое имя, а может, узнав голос Мускуса, а может, в силу обычного совпадения, однако Мускус дождался, пока она не успокоится, и лишь после этого завершил мысль:

– Орлы не вырастают такими крупными. Слушай ты, Мольпы ради, хоть иногда, что тебе говорят.

– Ну ладно, ладно. Кстати, может, птица помельче и взлететь бы сумела выше?

– Аквила справится. Чем они больше, тем выше летают. Ты хоть раз в жизни видел воробья, поднявшегося выше твоей лысины? – проворчал Мускус. На краснолицего толстяка, к которому обращался, он даже не взглянул: смотрел он лишь на орлицу да в небо. – Я по-прежнему думаю, что к делу надо лягв подключить.

– Чтоб лягвы вернулись с добычей и через неделю сами то же проделали?

– Летают они высоко. Считай, под самым солнцем. Сбитый, он где угодно может упасть.

– У нас три пневмоглиссера, по три человека в каждом. И еще пятеро на миниболидах.

Свободной рукой Мускус поднял к глазам бинокль. Конечно, он понимал, что в небе никого нет, однако снова обвел пристальным взглядом безоблачные просторы над головой.

– На солнце эту штуковину не направляй. Ослепнешь еще, чего доброго.

Об этом Кровь тоже говорил далеко не впервые.

– Упасть он может в любом уголке круговорота. В любом. Ты сам слышал, где рухнул змей, а он ведь, лохмать его, летал на привязи. Подумай уже головой, Мольпы ради. Привык по дорогам ездить, вот тебе и кажется, что ему падать больше некуда, кроме как рядом с дорогой.

По меркам Мускуса эта речь могла считаться необычайно пространной.

– Вот поохотился б ты пару раз с моими соколами, сразу бы понял, что как. Круговорот – это, лохмать его, сплошь бездорожье. Двадцать, тридцать, пятьдесят стадиев – и ни единой дороги, лохмать ее…

– Вот и славно, – подытожил Кровь. – Я-то боюсь, как бы какой из крестьян не увидел да лягвам не напищал.

С этим он умолк, ожидая, что скажет Мускус, но, не дождавшись ответа, добавил:

– И к самому солнцу подняться они на самом деле не могут. Солнце – оно куда жарче любого огня. Сгорели бы насмерть.

– А может, они вообще не горят, – возразил Мускус, опуская бинокль. – Может, они даже вовсе не люди.

– Люди, люди. Такие же точно, как мы.

– Тогда у них, может, и иглострелы есть.

– Нет, нету, – заверил его Кровь. – Не потащат они наверх того, что могут на себя не навьючивать.

– Ай, молодец, лохмать твою. Все знаешь. Даже об этом, лохмать твою, их расспросить не забыл.

Стоило Мускусу вновь поднести бинокль к глазам, Аквила, едва слышно звякнув бубенчиками, слегка сдвинула в сторону огромный коготь.

– Есть! Вон он! – воскликнул Кровь, хотя никакой надобности в том не имелось. – Пустишь ее?

– Не знаю даже, – сознался Мускус. – Далековато, зар-раза…

Кровь тоже направил на летуна бинокль.

– Приближается… к нам идет!

– Знаю. Потому и гляжу за ним.

– Высоко забрался.

– Видали и выше…

Как ни старался Мускус выдерживать утомленный, язвительный тон, усвоенный с детства, выходило не очень: внезапный, как лихорадка, долгожданный, словно весна, азарт охоты накрыл его с головой.

– Я же рассказывал про их огромную пушку. Ну, соорудили, и что? Палили по ним месяц кряду, но снаряды-то летят не по прямой, вот и не добивают.

Мускус уронил бинокль на грудь. Теперь, на фоне серебристого зеркала, озера Лимны, вздымающегося в небо по ту сторону от города, летун был виден яснее ясного.

– Подожди. Подпусти поближе, – взволнованно посоветовал Кровь.

– Будем время тянуть, он к тому времени, как Аквила туда доберется, намного дальше успеет уйти.

– А что, если…

– Отойди. Бросится на тебя, тебе конец.

Ухватившись свободной рукой за султанчик из алых перьев, Мускус сорвал с головы орлицы клобучок.

– Лети, орля!

На сей раз дело обошлось без колебаний. Расправив громадные крылья, орлица взвилась ввысь со свистом, достойным смерча, на миг испугавшим даже Мускуса. Напрягая все силы, могучая птица достигла крыши, и пару секунд спустя, подхваченная токами воздуха, обернулась гагатово-черным геральдическим орлом на фоне слепящей лазури озаренного солнцем простора небес.

– Может, она кроликом налопалась досыта?

– Этим крольчонышем? – рассмеявшись, возразил Мускус. – Это ж был самый маленький из всех, что у нас имеются. Только сил ей прибавит.

Тут он во второй раз со времени их знакомства взял Кровь за руку.

– Думаешь, она его видит? – как можно спокойнее, охваченный дикой радостью, но делая вид, будто ничего особенного не произошло, полюбопытствовал Кровь.

– Еще как, лохмать его, видит. Она все видит, но если прямо к нему направится, спугнуть может. Сейчас подымется выше и сверху, со стороны солнца, зайдет, – объяснил Мускус и, сам того не сознавая, поднялся на цыпочки, чтоб оказаться хоть на три пальца, но ближе к своей любимице. – Сшибет, как гуся. Как жирного гуся, вот увидишь. Они свое дело знают с рождения. Гляди.

Бледное, миловидное лицо его исказила улыбка, дьявольские глаза заблестели подобно черному льду.

– Гляди, гляди, олух старый, лохмать твою…

Заметив орлицу далеко внизу, на севере, Илар прибавил скорости. Безусловно, фронт, отмеченный линией титанических облаков, представлял немалый интерес, возможно, многое значил, но пролегал в двух сотнях лиг от него, если не более, и вполне мог не достичь этих иссохших, раскаленных земель вовсе. Индекс… здесь – сто пятнадцать, по большей части протяженности солнца – сто девять, а с сезонной поправкой…

«Здесь – сто восемнадцать», – мысленно сверившись с календарем, подсчитал он.

Об орлице он уже позабыл.

Невысокий по любым меркам, тонкий, словно подкосины его же собственных крыльев, зрением он обладал зорче среднего, а среди большинства знакомых считался типичным интровертом, причем довольно-таки бесчувственным. Разговаривал он нечасто, а если и подавал голос, то заводил разговор исключительно о воздушных массах и господствующих ветрах, об ориентирах дневных и ориентирах ночных, об именованных областях солнца, не признаваемых (а если и признаваемых, то неохотно) в научных кругах, и, разумеется, о крыльях, о летных костюмах, о пилотажно-навигационных приборах и двигательных блоках… впрочем, таковы разговоры абсолютно всех летунов. Весьма близкому к идеалу как физически, так и умственно, ему позволили взять трех жен. Правда, вторая оставила Илара, прожив с ним менее года, зато первая родила ему трех гибких, ловких, легких костьми дочерей, а третья – пять, жизнерадостных, подвижных, словно сверчки, и среди них его любимицу, младшую, крохотную, со смешинкой в глазах, Дрёлинь.

– Так и вижу у нее за спиною крылья, – порой говорил Илар ее матери, и ее мать, пусть ничего подобного не видящая, охотно с ним соглашалась.

Летал он вот уже восемнадцать лет.

Увеличение скорости стоило ему высоты. Прибавив тягу, Илар устремился вверх, однако температура воздуха мало-помалу падала, отчего дневной воздушный поток над огромным озером также стремился книзу. Когда он достигнет далекого грозового фронта, ему потребуется вся высота, какую удастся набрать, до последнего кубита…

Орлицы он не замечал, пока та не устремилась на него сверху, почти отвесно пикируя вниз. Чудовищная тяга исполинских крыльев несла птицу к далекой земле куда быстрее любого падающего камня, однако в последнюю долю секунды она сложила крылья, извернулась в воздухе и ударила Илара когтями.

Казалось, Илар угодил под кулаки великана в латных перчатках. Скорее всего, двойной удар ненадолго оглушил его. Разумеется, бешеное вращение земли и неба перед глазами ничуть его не дезориентировало: что левое крыло цело и невредимо, а вот правое – нет и ДБ не реагирует на управление, Илар понял сразу. Еще он подозревал, что у него сломано с полдюжины ребер и, возможно, спинной хребет, но все это не стоило внимания. С непревзойденным мастерством (то-то сотоварищи поразевали бы рты, стань они тому свидетелями) Илар превратил очередной кувырок в управляемое пике, избавился от ДБ с навигационным оборудованием и, прежде чем рухнуть в воду, успел сбавить скорость снижения до половины от изначальной.

– Ты видел?! Вот это всплеск! – Поднявшись со скамьи голомероса, Синель приложила ко лбу ладонь, защищая глаза от слепящих солнечных бликов, отраженных озерной гладью. – Похоже, в озере обитает какая-то рыба чудовищной величины. Просто громадная. Помнится, я… не бывала здесь с самого детства… да, кажется, так и есть. Кажется, не бывала.

Кивнув, Шелк высунулся из-под полога и взглянул на солнце. Нисколько не заслоняемое пеленой туч, движущихся с востока на запад, золотое сияние, перечеркнувшее небо, являло собою (о чем ему снова пришлось напомнить себе самому) зримый символ Златой Стези, стези моральной чистоты и надлежащей веры, стези, ведущей Человека к богам… Не сбился ли с нее Шелк? Желания принести в жертву Журавля он в себе вовсе не чувствовал, хотя сие предложила сама богиня.

Нет, не того, разумеется, не того ждут боги от помазанного авгура!

– Р-рыбьи головы? – напомнил Орев, потянув Шелка за волосы.

– Да, да. Будут тебе рыбьи головы. Торжественно обещаю, – заверил Шелк птицу.

Ночью ему предстоит помочь Чистику с ограблением комиссара, указанного Синелью. Комиссары богаты и деспотичны, жиреют на бедняцкой крови и поте, и этот, вне всяких сомнений, отнюдь не разорится, пожертвовав несколькими драгоценными безделушками да столовым серебром ради благого дела… однако разбой грешен, неправеден в самой своей основе, пусть даже творится во славу великого бога!

Да, нынче мольпица… мольпица, однако, пряча четки в карман, Шелк забормотал последнюю молитву Сфинге. Кто, как не Сфинга, сумеет его понять? Сфинга ведь полульвица, а львам поневоле приходится губить ни в чем не повинных тварей, иначе им не прокормиться – такова уж непреклонная воля Паса, даровавшего надлежащую пищу всякой твари, за исключением Человека. Завершив молитву, Шелк слегка, еле заметно склонил голову перед свирепым и в то же время исполненным доброты ликом на рукояти одолженной Кровью трости.

– А в эти места мы, патера, обычно бегали жеруху рвать, – сообщила Синель. – Вон туда, дальше по берегу. Из дому выходили до ростени – и вперед. Даже не знаю, сколько раз мне озером при первых лучах солнца довелось любоваться. Если его не видно, так и знай: идти еще далеко… С собой мы набирали бумаги – любой бумаги, какую найдем, смачивали ее как следует, заворачивали нарванную жеруху и скорей в город – продать, пока не завяла. Успеет пожухнуть, только ее целый день и ешь. До сих пор жеруху в рот взять не могу… но покупаю часто. У девчушек на рынке. У таких же девчушек, какой сама была.

– Доброе дело, – заметил Шелк, хотя все его мысли уже были заняты планами на ближайшее будущее.

– Только ее теперь не слишком-то много: большая часть лучших ручьев с жерухой пересохла. Ладно, я ее все равно не ем. Бывает, козам скармливаю, понимаешь? А бывает, просто выбрасываю. И все гадаю, сколькие из тех дам, что покупали ее у меня, проделывали то же самое.

– А я с ней сандвичи делаю, – включилась в беседу женщина, сидевшая рядом с Шелком. – Жеруха, овечий сыр, ржаной хлеб. Только, конечно же, сначала мою ее как следует.

Шелк с улыбкой кивнул.

– На обед в жару идут замечательно.

– У тебя здесь, в Лимне, друзья? – спросила Синель из-за плеча Шелка.

– Родня, – ответила женщина. – Мать мужа сюда переехала. Думает, чистый озерный воздух ей на пользу пойдет. Ну а если родня нам еще и друзья, это ж чудесно, правда?

– И еще как, еще как! А мы друга в Лимне едем искать. Доктор Журавль, не слыхала ли о таком? Ростом мал, довольно смугл, лет пятидесяти, бородка седая клинышком…

– Нет, я с таким не знакома, – поджав губы, ответила женщина, – но если он доктор и живет в Лимне, свекровь его знает наверняка. Спрошу ее.

– Он только что купил здесь домик. Решил оставить практику и уйти на покой, понимаешь? Мой муж помогает ему с переездом, а патера пообещал благословить его новый дом… только я никак не припомню, где это.

– Можно справиться в Хузгадо, на Прибрежной улице, – посоветовал сидящий слева от Синели. – Ему ведь требовалось переписать купчую с продавца на себя.

– А разве здесь тоже есть Хузгадо? – удивилась Синель. – Я думала, Хузгадо только в городе.

– Есть, небольшой, – заверил ее сосед. – Там разбирают кое-какие местные дела да держат под замком горстку мелких преступников. Кто с долгими сроками, тех отправляют в Вирон: своей Аламбреры у нас нет. А еще там занимаются налоговыми списками и купчими.

К этому времени голомерос с пассажирами уже неспешно катил узкой, кривой, вымощенной булыжником улочкой, окаймленной по обе стороны покосившимися бревенчатыми домами с высокими островерхими крышами, то в два, то в три этажа, в большинстве своем не крашенными, да так давно, что дерево посерело от времени. Шелк с Синелью, а также человек, посоветовавший обратиться в Хузгадо, и женщина, готовящая сандвичи с жерухой, сидели на длинной скамье лицом к суше, однако Шелк, оглядываясь за спину, время от времени мог разглядеть меж домов отблески грязной прибрежной воды и одномачтовые рыбацкие лодки с высокой кормой.

– Я не бывал здесь с тех пор, как сам мелюзгой числился, – сообщил он Синели. – Ну и странно же теперь вспоминать, как рыбачил в этих местах пятнадцать лет тому назад… А крылокамень здесь, я смотрю, не в ходу? И даже глинобитного кирпича нигде не видать.

– Рубить деревья по берегам и гнать плотами в Лимну гораздо проще, – объяснил сидящий слева от Синели.

– Понятно. Об этом я как-то не подумал… хотя, разумеется, должен был.

– Большинству подобные мысли не пришли бы в голову вообще.

С этими словами сосед Синели открыл порткарт и извлек изнутри картонный прямоугольник визитной карточки.

– Позволь вручить, патера. Зовут меня Лисом. Я – правовед, адвокат, держу приемную здесь, на Прибрежной. Известен тебе порядок на случай, если попадешь под арест?

Шелк в изумлении вытаращил глаза:

– Под арест?! Оборони нас Мольпа! Надеюсь, до этого не дойдет.

– Я тоже, – заговорил Лис, понизив голос настолько, что Шелк едва смог расслышать его сквозь уличный гомон и скрип осей фургона. – Думаю, все мы надеемся на то же самое. Однако порядок тебе известен?

Шелк отрицательно покачал головой:

– Сумеешь назвать имя и адрес хоть какого-нибудь адвоката, им придется послать за ним – таков закон. Однако, если имени с адресом не назовешь, защитника не получишь, пока родные не узнают, что произошло, и не подыщут кого-нибудь.

– Да-да, понимаю.

– И, главное…

Перегнувшись через ноги Синели, Лис стукнул по колену Шелка пальцем, дабы подчеркнуть важность мысли.

– И, главное, адвокат, держащий приемную в Вироне, здесь, в Лимне, не подойдет. Нужен кто-то из местных. А, как мне известно, они, зная, что некто может вскоре приехать сюда, дожидаются его специально, именно по сей причине, дабы произвести арест здесь. Так что спрячь карточку в карман, патера. На всякий случай. И, если что, покажи им. Лис, Прибрежная улица, прямо под боком, в Лимне, под вывеской с рыжим лисом.

Стоило ему завершить фразу, фургон со скрипом замедлил ход и остановился.

– Все на выход! – заблажил кучер. – Повозки обратно в Вирон – в четыре, в шесть и в восемь. Отправляются прямо отсюда же, да глядите, чтоб не опаздывать!

С этим он двинулся было в конюшню, однако Шелк на пороге ухватил его за рукав.

– Кучер, не будешь ли ты так любезен рассказать кое-что о Лимне? Я совершенно с ней не знаком.

Кучер в задумчивости ущипнул себя за нос.

– В смысле, как город устроен? Да проще простого, патера. Тут тебе не городище вроде Вирона. Главное дело, крепко запомни, где мы сейчас: отсюда тебе назад ехать. Здесь у нас улица Водяная, понимаешь? Можно сказать, самый центр города. Тут, собственно, стоящих внимания улиц всего-то три: Пристанская, Водяная и Прибрежная. Весь городок выстроен вокруг бухты. Загнут вот этак, вроде конской подковы, только не так круто. Понимаешь, о чем толкую? Внутри подковы – Пристанская, а на Пристанской – рынок. Снаружи – Прибрежная. Захочешь на лодке в озеро выйти, ступай, опять же, на Пристанскую: я тебе пару надежных людей могу подсказать. Захочешь поесть, загляни в «Зубатку» или в «На всех парусах». «Ржавый фонарь» тоже очень неплох, если мошна толста. Ночевать здесь останешься?

Шелк покачал головой:

– Нам бы хотелось, если получится, вернуться в Вирон до темноты.

– Значит, тебе к шестичасовому фургону нужно успеть, – посоветовал кучер и двинулся дальше.

– А отчего же ты не спросил, где тут живут советники? – напомнила Синель, как только кучер скрылся в конюшне.

– Если об этом неизвестно ни мне, ни тебе, ни Чистику, стало быть, людей с улицы спрашивать бесполезно, – пояснил Шелк. – Следовательно, Журавлю пришлось доискиваться до этого самому, и нам сегодня очень неплохо бы выяснить, кого он пытался расспрашивать. И, кстати, вряд ли Журавль ехал сюда в одном из общих фургонов, как мы. В сциллицу он для разъездов паланкин нанял.

Синель понимающе кивнула:

– Может, нам разделиться лучше, патера? Ты – по верхам, я – понизу.

– Не совсем понимаю, о чем ты.

– Ты пройдись по приличным заведениям, поговори с людьми почтенными, а я поспрашиваю в местных кабаках. Когда там… э-э… Чистик? Когда он собирался здесь с нами встретиться?

– В четыре часа пополудни, – напомнил Шелк.

– Значит, и мы с тобой встретимся здесь в четыре. Перекусим… вместе с Чистиком, да? И расскажем друг другу, кто что сумел разузнать.

– А ловко ты повела разговор с той женщиной в фургоне! – вспомнил Шелк. – Надеюсь, я справлюсь хоть вполовину так же успешно.

– Но ведь нам это не принесло никакого проку? Держись истины, патера… Шелк? Шелк. Или как можно ближе к истине. По-моему… м-м… обратное дается тебе куда хуже. Что ты собираешься говорить людям?

Шелк потер щеку:

– Я думал над этим в пути. Сдается мне, тут следует исходить из конкретных обстоятельств. К примеру, можно сказать, что нужный человек был свидетелем изгнания демона. Что обряд исполнял я и теперь, поскольку более не бывал в пострадавшем от демона доме, хотел бы узнать у него, не возвращался ли демон, не докучал ли хозяевам вновь.

– Чистая правда… все до последнего слова, – кивнув, подтвердила Синель. – Да, вижу, за тебя волноваться не нужно. Шелк?

Стояла она совсем близко, а в эту минуту, притиснутая к Шелку толпой прохожих, поневоле придвинулась еще ближе, коснулась сосками выдающихся грудей его рубашки.

– Ты ведь не любишь меня, патера. И не полюбил бы, даже если б не знал, что я принадлежу… Чистику? Чистику. А вот Ги любишь, верно? Признайся…

– Я… не должен, – вмиг опечалившись, отвечал Шелк. – Нам ведь запрещено… да и что в моем положении, в положении авгура, можно предложить кому-либо из женщин? Ни денег, ни собственного дома… Просто она, словно… понимаешь, есть ряд вещей, которые мне не выбросить из головы, как ни старайся. Одна из них – Гиацинт.

– Что ж, я ведь – тоже она.

Казалось, быстрое прикосновение губ Синели к губам обожгло, как огнем, а к тому времени, как Шелк опомнился, она уже затерялась среди носильщиков и лоточников, среди спешащих по делам приезжих и неторопливо, враскачку идущих своим путем рыбаков.

– Пр-рощай! До скор-рого, девочка! – каркнул Орев, махнув ей вслед здоровым крылом. – Удачи! Смотр-ри в оба!

Шелк перевел дух и огляделся. Здесь, у ближайшего к Вирону края, озеро Лимна взрастило собственный городок, вроде бы принадлежащий большому городу, но в то же время странным образом от него отделенный.

Вернее сказать (указательный и средний пальцы, будто по собственной воле, принялись не спеша вычерчивать круги на щеке), это озеро Лимна, отступая, утащило с собою частичку Вирона. Когда-то вдоль берега озера – подобно Пристанской улице, как ее здесь называют, – тянулась Орилья, а в свое время такой же мощеной прелюдией к пристаням, чередой подступавших к самой воде зданий со стороны суши, судя по названию, была Прибрежная. Затем, по мере того как озеро усыхало, на свет появилась Водяная – та самая улица, посреди коей стоял Шелк, но после, очевидно, два-три десятка лет тому назад, Водяная улица, подобно предшественницам, отступила прочь от воды.

Однако озеро все еще оставалось необозримым. Как же оно могло выглядеть, когда безлюдный город, возведенный на северной (по тем временам) оконечности Лимны, заняли первые поселенцы? Поразмыслив, Шелк пришел к заключению, что с тех пор озеро уменьшилось минимум вдвое. Настанет ли еще через три столетия, или около, время, когда Лимна исчезнет вовсе? Нет, надо думать, спустя триста лет она лишь уменьшится вдвое против нынешней величины… и все же с течением времени – пусть через шесть веков, пусть через тысячелетие – наверняка, вне всяких сомнений, исчезнет бесследно.

С этими мыслями Шелк неуверенно зашагал вперед, безуспешно гадая, что за «приличные заведения» имела в виду богиня… или, по крайней мере, в каких из подобных мест с наибольшей вероятностью можно узнать нечто нужное.

Увлекаемый мальчишескими воспоминаниями о прохладной воде и бескрайнем раздолье, он миновал переулок длиною всего-то в квартал и вышел на Пристанскую. Здесь с полудюжины рыбацких лодок струились на причал серебристые потоки гольцов, пузанков, щук и окуней, в любой харчевне подавали рыбу, свежайшую, словно в лучших виронских ресторациях, однако вдесятеро дешевле, а шикарные гостиницы с разноцветными ставнями щеголяли вывесками, наперебой зазывая к себе жаждущих поменять удобства Вирона на нежность зефиров даже в разгаре лета, не говоря уж о тех, кто способен наслаждаться плаванием, рыбалкой и прогулками под парусом в любое время года.

Здесь, как обнаружилось вскоре, тоже имелся свежий плакат, точно такой же, как тот, что Шелк с Синелью заметили, прежде чем фургон-голомерос покинул пределы города, предлагавший «крепким и сильным молодым людям» возможность сделаться стражниками-резервистами с перспективой дальнейшего зачисления в штат. Перечитывая его заново, Шелк поневоле вспомнил мрачные предостережения внутренностей жертвенной агницы. Конечно, пока о войне не заговаривал никто… никто, кроме богов…

«Вернее, – подумал Шелк, – только боги да этот плакат и предупреждают о войне – и то лишь тех, кто готов к ним прислушаться».

Предпоследнюю строку, жирно зачеркнутую черной тушью, заменяла фраза «в Хузгадо Лимны». Очевидно, формируемая резервная бригада собиралась разместить здесь, у озера, роту, а то и две, а может, даже целый батальон, если среди рыбаков наберется достаточно добровольцев.

Тут Шелку впервые пришло в голову, что Лимна послужит прекрасной опорной точкой либо промежуточным плацдармом для армии, движущейся на город, обеспечив укрытие от непогоды для множества, если не всех, вражеских сил, надежную страховку от сюрпризов с юга, а также неиссякаемый источник пищи, не говоря уж о питьевой воде для людей и скота. Неудивительно, что Журавля так заинтересовало присутствие здесь советников и приезд комиссара для совещания с ними!

– Р-рыбьи головы!

Спорхнув с плеча Шелка наземь, Орев с неожиданной быстротой пробежал три четвертых длины ближайшего из причалов и принялся увлеченно рыться в куче рыбьих голов.

– Да-да, – пробормотал Шелк себе под нос, – наконец-то. Рыбьи головы, а также рыбьи потроха.

Шагая вдоль причала, любуясь дюжинами покачивавшихся, приплясывавших на волнах суденышек, испятнавших синь чистых просторов озера белоснежными парусами, он задумался о трапезе Орева.

Вся эта рыба принадлежит Сцилле. Точно так же, как змеи принадлежат ее матери, Эхидне, а кошки всех разновидностей – младшей сестре, Сфинге. Да, Влагоносица Сцилла, покровительница Вирона, благосклонно позволила почитателям ловить рыбу, сколько потребуется, при условии соблюдения ряда вековых запретов и ограничений. Однако хозяйка всей этой рыбе – и даже отбросам, поглощаемым Оревом, – она, а озеро – ее чертог. Если в Вироне ревностно чтут Сциллу по сей день, хотя с тех пор, как она в последний раз являла свой божественный лик в Священном Окне, минуло два поколения, как же ее должны почитать здесь, в Лимне?

Подойдя к Ореву, он уселся на верхушку удобной сваи, размотал с поврежденной лодыжки практически чудотворную повязку доктора Журавля и хлестнул ею о рассохшиеся, щелястые доски настила.

А что, если б Журавль во исполнение какого-нибудь обета пожелал воздвигнуть на берегу озера святилище Сциллы? Уж коли ему по силам одарять избранных информаторов азотами, святилище для него пустяк. Правда, в строительстве Шелк разбирался слабо, однако был твердо уверен, что скромное, но приемлемое, соответствующее всем требованиям святилище на берегу озера вполне можно возвести этак за тысячу карточек, а то и меньше. А если так, Журавль очень даже мог попросить духовного наставника (сиречь, его) подобрать подходящее место!

Или еще того лучше: допустим, благодарный строитель – тот самый комиссар, названный Синелью. В способности комиссара выписать чек на полную стоимость даже весьма затейливого строения не усомнится никто. Разумеется, мантейона у него не получится, так как для мантейона необходимо Священное Окно, однако жертвоприношения в таком святилище вершить можно. На комиссарском-то попечении при нем может даже жить постоянный авгур – опять-таки наподобие Шелка.

Ну а Журавль мог бы отправиться туда же, куда и комиссар Синели, узнав, где находится нужное место.

– Хор-рошо! Хор-рошо!

Завершивший трапезу Орев, балансируя на растопыренной красной лапе, принялся чистить другой лапой клюв.

– Ризы мне не испачкай, – предупредил его Шелк, – иначе разгневаюсь, так и знай.

Обматывая лодыжку повязкой Журавля, он постарался мысленно представить себе этого комиссара. Двое советников вызвали его к озеру для совещания. Предположительно, конфиденциального. Предположительно, касающегося военных дел. В таком случае он (решил Шелк) почти наверняка приехал бы в Лимну на пневмоглиссере, но затем – опять же, почти наверняка – оставил бы глиссер с пилотом там, воспользовавшись иным, не столь бросающимся в глаза средством передвижения.

Дабы вернее сосредоточиться, Шелк, как зачастую в палестре, указал пальцем на Орева.

– Например, он вполне мог нанять осла, как поступили позавчерашним вечером мы с Чистиком.

К дальнему концу причала свернула небольшая лодка с седоволосым человеком у румпеля и парой мальчишек, в спешке спускавших единственный ее парус.

– Вот оно!

Ночная клушица смерила Шелка вопросительным взглядом.

– Он нанял бы лодку, Орев. Вероятно, с одним-двумя достойными доверия людьми, дабы править ею. Лодка куда быстроходнее и осла, и даже коня. И, кроме самого комиссара, может взять на борт секретаря либо доверенного писаря. И достичь любого места на берегах озера прямиком.

– Шелк… Хор-рошо? – Прекратив чистить клювом алые перья, украшавшие его грудь, Орев взглянул в глаза Шелка, склонил набок глянцевито-черную голову. – Пор-рядок?

– Нет. Тут я малость ошибся. Не стал бы он нанимать лодку. Во-первых, к чему лишний раз тратить деньги из собственного кармана, а во-вторых, откуда ему знать, можно ли верить правящим ею людям? Однако в распоряжении властей городка наверняка имеются собственные, казенные лодки – к примеру, затем, чтоб пресекать драки среди рыбаков, и тот, кто ими заведует, вылезет вон из кожи, спеша помочь комиссару. Так что полезай на борт, глупая птица! Идем в Хузгадо.

Обшарив карманы, Шелк отыскал визитную карточку, полученную от адвоката.

– Прибрежная улица… помнишь, Орев? Его приемная на той же улице, что и Хузгадо. Не сомневаюсь, сие весьма удобно, когда ему срочно требуется явиться в суд.

Услышав скрип ведущей в сарай с пневмоглиссерами двери, мастер-змеедел с некоторым удивлением поднял взгляд.

– Прошу прощения, – заговорил низкорослый, субтильный человечек с седой бородкой, остановившись в дверном проеме. – Я не знал, что ты здесь.

– В дорогу собираюсь. Инструмент укладываю, – в недоумении объяснил змеедел.

Что бы все это значило? Не заподозрил ли его Мускус в намерении что-либо украсть, не прислал ли этого человека проследить за сборами?

– Стало быть, пресловутый змей – твоя работа? Наслышан, наслышан. Все вокруг просто в восторге. Красота, говорят!

– Ну, красоты во всем этом, откровенно говоря, мало, – заметил змеедел, перетягивая бечевкой пук тонких реек, – но как заказчик сказал, так я и сделал. Один из самых больших, какие мне доводилось клеить. Чем они больше, тем выше поднимаются, а чтоб высоко подняться, должны уйму леера за собой тянуть, понимаешь?

– Доктор Журавль. Прошу прощения, что не назвался немедля, – представился бородатый и, дотянувшись до лампы, заправленной рыбьим жиром, легонько качнул ее из стороны в сторону. – Почти полна… С тобой уже расплатились?

– Да, Мускус выдал всю сумму сполна, – хлопнув по карману, подтвердил змеедел. – Не карточками, чеком в фиск. Полагаю, Кровь прислал тебя приглядеть за моим отбытием?

– Точно. Прямо перед тем, как все сорвались неведомо куда. По-моему, дома сейчас никого. Во всяком случае, Кровь с Мускусом куда-то умчались. С охраной и некоторыми из слуг.

Змеедел кивнул:

– Все глиссеры забрали. Здесь их стояло то ли два, то ли три. И все миниболиды тоже. Мне до отъезда с Кровью поговорить требуется? Мускус на этот счет ничего не сказал.

– Насколько я знаю, нет, – с улыбкой заверил его Журавль. – Главные ворота открыты, талос с треском уволен, так что можешь отправляться, когда пожелаешь. А хочешь – пожалуйста, оставайся, подожди их возвращения. Вернутся, возможно, Кровь отрядит пилота домой тебя отвезти. И куда их всех вдруг понесло? Мне никто ничего не объяснил.

Пошарив вокруг в поисках криволинейного струга, змеедел обнаружил любимый инструмент под лоскутом ткани.

– К озеру – так вроде бы кто-то из них обмолвился.

Журавль, закивав, вновь расплылся в улыбке.

– Тогда, боюсь, это надолго. Но если хочешь, жди здесь, не стесняйся.

Затворив за собою дверь, он со всех ног поспешил назад, к вилле. Когда, спрашивается, проверить, если не сейчас? Лучшей возможности не представится. Клеть для продуктов осталась открытой настежь, дверь к лестнице в подвалы не заперта…

Подвал оказался изрядно глубок и темен, а судя по сведениям, почерпнутым из приятельской болтовни с лакеями, под ним, еще глубже, имелся винный погреб. Возможно, тот самый «нижний подвал», вскользь упомянутый одной из горничных, но может, и нет. На полпути вниз Журавль остановился и поднял лампу.

Пустота. Ржавые, укрытые толстым слоем пыли механизмы, которых почти наверняка более не привести в действие никому, и…

Одолев оставшиеся ступени, Журавль рысцой устремился вперед. Что у нас тут? Грязный, неровный пол под ногами, банки пресервов – персиков в бренди, солений… Несомненно, все это куплено вместе с домом.

Приставлен ли к входу в туннели часовой? Нет, Журавль еще некоторое время назад решил, что караулами никто не озаботится. Однако дверь (если, конечно, это дверь) наверняка окажется на замке либо вовсе запертой на засов снизу и, может статься, замаскированной – устроенной в потайной комнате, или еще что-нибудь в том же роде.

Еще одна лестница за длинными рядами полок, а к лестнице – да, да! – тянется цепочка следов, довольно свежих следов, отчетливо различимых в пыли.

Новый лестничный пролет, на сей раз совсем короткий, привел Журавля к запертой двери. Полминуты прощупывания замка отмычкой, словно бы растянувшиеся минимум минут до пяти, и ручка подалась, повернулась книзу, отодвигая защелку.

Скрип петель пробудил к жизни светоч, в непрекращающемся движении заползший под самый свод невысокого потолка. Мутное зеленоватое мерцание осветило винные стеллажи по меньшей мере на пять сотен бутылок, штабеля ящиков бренди, агуардиенте, рома и кордиалов, а также бочонки – по всей вероятности, с крепким пивом. Сдвинув с мест около полудюжины последних, Журавль внимательно осмотрел пол под ними, затем весь пол целиком и, наконец, принялся простукивать стены.

Нет, ничего.

– Так-так, – пробормотал он вполголоса. – Так-так, сказал бедняк… и повернул в кабак.

Откупорив пузатую, явно уже кем-то продегустированную бутылку черного стекла, он подкрепил силы внушительным глотком бесцветной, обжегшей нёбо огнем араки, заткнул горлышко пробкой и в последний раз осмотрелся.

Ничего… ничего.

Беззвучно затворив за собой дверь в винный погреб, Журавль повернул ручку по часовой стрелке. Приглушенный скрип задвижки повлек за собою пренеприятнейшие воспоминания о собачонке, однажды замученной Мускусом на его глазах.

Поначалу он думал оставить дверь незапертой, дабы сберечь время: ведь, обнаружив непорядок, сомелье Крови либо кто-то другой почти наверняка спишет сие упущение на нерадивость прислуги. Увы, осторожность, не говоря уж об обширной подготовке, велела оставить все в точности как было.

Вздохнув, Журавль извлек из кармана отмычки и повернул в замке ту же, которой воспользовался, чтоб войти. Наградой ему послужил едва слышный щелчок…

– Вижу, в этом деле ты настоящий мастер?

Журавль, вздрогнув от неожиданности, обернулся назад. С верхней ступеньки короткой лесенки на него взирал некто – рослый, благообразный, седоволосый… а прочие подробности надежно скрывал густой полумрак подвала.

– Надеюсь, ты узнаешь меня?

Бросить отмычки под ноги, выхватить иглострел и нажать на спуск – все это, слившись в одно движение, заняло лишь малую долю секунды. В подвальной тесноте частое «щелк-щелк-щелк» выстрелов казалось необычайно, противоестественно громким.

– Таким манером урона мне не нанести, – сообщил Журавлю советник Лемур. – Ступай сюда, отдай оружие, и я препровожу тебя туда, куда ты так стремишься попасть.

– Этой весной к вам приезжал один комиссар, и вы крайне любезно предоставили ему некое небольшое парусное судно, – с понимающей улыбкой заговорил Шелк, остановившись напротив пухлой женщины средних лет за рабочим столом, загроможденным кипами всевозможных бумаг. – Нет, просить вас о предоставлении казенной лодки для себя я даже не помышляю. Я понимаю: до комиссара мне далеко.

– Минувшей весной, патера? Комиссар из Вирона? – озадаченно переспросила чиновница.

Едва удостоверившись, что позабыл комиссарово имя начисто, Шелк вспомнил его, словно по волшебству. Ну почему, почему он не попросил Синель описать этого комиссара подробнее?

– Комиссар Симулида, – уточнил он, склонившись к женщине за столом. – Чрезвычайно, чрезвычайно важный чиновник. Высокого роста… э-э…

Замявшись, Шелк изо всех сил постарался изобразить сдержанный, доверительный тон «прошен ами» Его Высокомудрия.

– Корпулентный такой… э-э… м-м… носит усы.

На лице чиновницы не отразилось ни проблеска понимания.

– Да, усы, – в отчаянии продолжал Шелк, – и ныне они ему, на мой взгляд, весьма к лицу, хотя, возможно…

– Комиссар Симулида, патера?

Шелк истово закивал.

– Он был у нас вовсе не так давно. Не по весне. Может, два месяца тому… никак не более трех. Помню, жара уже стояла ужасная и он ходил в такой широкополой соломенной шляпе… уверена, тебе, патера, такие известны.

– Прекрасно известны, – поощряюще кивнул Шелк. – У меня самого есть подобная.

– И трость при нем тоже была. Гораздо больше твоей. Только лодка ему не требовалась, в противном случае мы с радостью ее предоставили бы, а значит, приходил он зачем-то еще… – Задумавшись, чиновница прикусила кончик пера. – Да, зачем-то еще, только не помню, о чем он просил, так как помочь ему мы не смогли.

– Бедная девочка! – каркнул Орев, склонив голову набок.

– Да, в самом деле, если уж ничем не сумела помочь комиссару Симулиде, – согласился с ним Шелк.

– А вот и нет, – возразила чиновница, – я ему помогла. Точно помню, ушел он вполне довольным.

– Разумеется, на тебя он мне вовсе не жаловался, – заметил Шелк, изо всех сил стараясь принять вид авгура, запросто вхожего в общество комиссаров.

– Разве ты, патера, не знаешь, зачем он приезжал?

– Мне неизвестно, что ему требовалось от тебя, – пояснил Шелк, – поскольку я-то пребывал под впечатлением, будто он обращался к тебе за лодкой. Насколько я понимаю, с озера тут открывается множество чудесных видов, и посему мне пришло в голову, что комиссар Симулида – либо кто-то другой – совершил бы весьма благое деяние, воздвигнув в одном из красивейших мест святилище во славу нашей божественной покровительницы. Что-либо этакое – со вкусом, не слишком маленькое. К той же мысли вполне мог, насколько я его знаю, прийти и сам комиссар.

– А ты уверен, патера, что он не предлагал починить его или добавить пристройку? Или еще что-нибудь наподобие? Святилище во славу Сциллы у нас тут уже есть. Очень красивое. Некоторые весьма важные особы из города то и дело приезжают навестить его… ну, понимаешь, поразмыслить о делах в тишине и покое.

– Пристройка! – щелкнув пальцами, воскликнул Шелк. – К примеру, эдикула для занятий гидромантией… ну да, разумеется! Даже мне следовало сообразить…

– Р-резать… нет? – насторожился Орев.

– Если кого и резать, то, во всяком случае, не тебя, – заверил его Шелк. – Где же именно, дочь моя, находится это святилище?

– Где именно?.. – Внезапно лицо чиновницы озарилось улыбкой. – Ну и ну, теперь вспомнила! Как раз об этом комиссар Симулида и спрашивал. Карту… и вообще, как туда попасть. Карт, где святилище обозначено, у нас нет, на этот счет свои правила, но карта тут совсем ни к чему. Я комиссару так и сказала: следуй Паломничьим Путем, не ошибешься. К западу вокруг бухты, а после на юг, до высокого мыса. Подъем, скажу тебе, крутенек, но если держаться белых камней, идти от одного к другому, нипочем не заблудишься. Сейчас…

Чиновница извлекла из ящика стола карту.

– Здесь его нет, но место я покажу. Вот это, синее, – озеро, а этими черными линиями обозначена Лимна. Прибрежную улицу видишь? А святилище прямо тут, куда я показываю. А вот Паломничий Путь поднимается к скалам. Ты, патера, сам туда идти собираешься?

– При первой же возможности, – подтвердил Шелк.

В том, что Симулида совершил паломничество, он практически не сомневался – вопрос лишь, последовал ли за ним и Журавль?

– Безмерно, безмерно благодарен тебе, дочь моя. Ты крайне любезна. Так ты говоришь, святилище порой посещают для размышлений даже советники? Один мой знакомый, доктор Журавль – возможно, ты его знаешь… по-моему, он проводит здесь, у озера, уйму времени, и…

– О нет, патера, – ответила чиновница, покачивая головой, – думаю, для этого они чересчур стары.

– Тогда, возможно, доктор Журавль ввел меня в заблуждение. Я-то полагал, он почерпнул знания здесь, от тебя. Такой невысокий, с короткой седой бородкой?..

Чиновница отрицательно покачала головой.

– По-моему, патера, к нам он не заходил. Однако я думаю, советники в действительности здесь не бывают. Наверное, он имел в виду комиссаров. Их у нас перебывало с полдюжины, не считая судей и так далее, и порой они изъявляют желание отправиться к святилищу на лодке, только нам приходится объяснять, что водой туда не добраться. Святилище выстроено на высоком утесе, и с берега наверх нет даже тропки. Иначе как пешком, по Паломничьему Пути, к нему не попадешь. Даже доехать нельзя: там местами ступени в скале вырублены. Наверное, поэтому советники его и не навещают. Я лично советника не видела никогда в жизни.

«Я тоже», – подумал Шелк, покидая Хузгадо.

Интересно, а хоть кто-нибудь видел их воочию? Портреты советников Шелк, разумеется, видел не раз – кстати сказать, здесь, в Хузгадо, их групповой портрет имелся тоже, да и вообще подобные изображения попадались на глаза столь часто, что Шелк, пока специально над сим не задумался, сам того не сознавая, полагал, будто некогда ему случалось лицезреть советников лично. Увы, в этом он заблуждался и даже не смог припомнить, хвастал ли такой удачей хоть кто-нибудь из знакомых.

А вот Симулида встречался с ними – или, по крайней мере, рассказывал Синели, будто встречался. Вероятнее всего, не в святилище Сциллы, поскольку советники там не бывают. Скорее уж в одной из местных рестораций либо на лодке.

– Р-резать – нет? – переспросил Орев, требуя подтвердить недавние заверения.

– Категорически нет. Кстати, святилища – далеко не лучшие места для жертвоприношений, хотя нередко используются в качестве таковых. Особы, получившие надлежащее образование, вроде меня, как правило, склонны посещать святилища для размышлений либо непродолжительных чтений религиозного толка.

И при всем этом, по словам чиновницы из местного Хузгадо, святилище Сциллы у берега озера довольно часто посещают различные виронские политики… Странно, странно: да, показной набожности политиканы, как правило, не чуждаются, но Шелк не слыхал ни об одном, верующем искренне и глубоко. Недаром же Пролокутор, согласно свидетельствам всех до единого, за исключением Реморы, более не имеет почти никакого влияния на власти города!

Однако же то ли Синель, то ли Чистик – да, определенно Чистик, – зная Симулиду в лицо, назвал его «здоровенным бычарой» или как-то в этом роде. Имея в виду высокий рост и немалый вес. Тем не менее Симулида, по-видимому, совершил паломничество к местному святилищу Сциллы пешком, причем уже после начала небывалой жары. Вот это выглядело в высшей степени неправдоподобным – тем более что встретиться с советниками он там не мог.

Потирая на ходу щеку, Шелк рассеянно поглядывал в витрины лавок. Вполне возможно, похвальба комиссара Симулиды перед Синелью – не более чем пустое фанфаронство. В таком случае Синель не заслужила тех пяти карточек, а время, проведенное здесь Журавлем, потрачено зря…

Но зря или не зря Журавль тратил здесь время, след Симулиды он отыскал не в лимнинском Хузгадо, как сам Шелк. Может статься, Журавль даже не нашел комиссарского следа вовсе.

– Нет, Орев, что-то здесь крайне нечисто. Что-то не так. Крыса у нас за стенной панелью, если ты понимаешь, о чем я.

– Лодка… нет?

– Вот-вот. Ни лодки, ни доктора, ни советников. Ни денег, ни мантейона. И даже ни крупицы способностей, обладателем каковых отчего-то счел меня Иносущий.

Хотя бессмертные боги, как подсказывает здравый смысл и подтверждает Писание, не считают кого-либо кем-либо, а что-либо чем-либо. Вовсе нет. Боги не «считают», не «полагают», не «думают». Боги знают.

Сам не понимая зачем, Шелк шагал, шагал вдоль Прибрежной на запад и вскоре увидел, что улица перегорожена внушительным, выкрашенным в белое валуном с грубым резным изображением Сциллы о множестве рук на боку.

Свернув к середине улицы, чтоб рассмотреть изображение вблизи, Шелк обнаружил под ним рифмованную молитву. Вычертив в воздухе знак сложения, он воззвал к Сцилле с просьбой о помощи (не забыв упомянуть о необходимости мантейона для ее города и повиниться в том, что столь опрометчиво поспешил к озеру безо всяких причин полагать, будто добьется сим хоть чего-либо) и, прежде чем прочесть молитву, с легкой усмешкой отметил явное – пусть, несомненно, случайное – сходство высеченного в камне лица богини с лицом предупредительной чиновницы из местного Хузгадо.

По ее словам, члены Аюнтамьенто святилища не посещали ни разу, однако комиссары наведывались к нему частенько. Быть может, она сама с некоей регулярностью навещает его и, таким образом, видит, кто там бывает, а кто нет?

«Навряд ли. Почти наверняка нет», – решил Шелк и с удивлением заметил, что вокруг, наблюдая за ним, молящимся, склонив перед образом голову, собралось не менее полудюжины человек. Стоило ему отвернуться от камня, один из них – коренастый, примерно в его возрасте, извинившись, спросил, не собирается ли он совершить паломничество к святилищу.

– Я как раз сделал здесь остановку, дабы испросить наставлений богини, – объяснил Шелк. – Всего несколько минут назад, в разговоре с одной доброй женщиной, я сказал, что отправлюсь туда при первой же возможности. Опрометчивое, конечно же, обещание, поскольку судить, что означает «возможность», весьма затруднительно. Сегодня у меня здесь, в Лимне, дела, и, таким образом, возможности посетить святилище я, можно сказать, лишен, однако паломничество к святилищу с некоторой вероятностью может изрядно поспособствовать их завершению. Если так, я непременно отправлюсь туда сегодня же.

– Нет-нет, патера, даже не думай! – вмешалась в разговор девушка примерно того же возраста, что и заговоривший с Шелком молодой человек. – Не в такую же жару!

– Хор-рошая девочка! – пробормотал Орев.

– Моя жена, Кервель, – представил ее коренастый молодой человек. – Ну а меня зовут Коипу. Мы совершали паломничество туда дважды.

Шелк раскрыл было рот, однако Коипу остановил его взмахом руки.

– Вон в том заведении, – продолжал он, – подают холодные напитки. Если ты собираешься в дорогу к святилищу, прихвати с собою питья, сколько сумеешь. Чем больше, тем лучше. Мы тебя с удовольствием угостим. Только, согласившись принять угощение и послушав нас, ты, скорее всего, не пойдешь туда вовсе.

– Пить хочу!

Кервель рассмеялась.

– Цыц, Орев, – велел Шелк. – Я, кстати заметить, тоже.

В указанном заведении царила милосердная прохлада, а зал после яркого солнца показался Шелку, вошедшему внутрь, непроглядно темным.

– Здесь есть и пиво, и фруктовые соки – даже кокосовое молоко, не пробовал? – и родниковая вода, – сообщил ему Коипу. – Заказывай что угодно.

Подавальщик подошел к столику сразу же, едва все трое уселись.

– Моей жене – померанцевый сок, а мне – пиво. Не важно какое – главное, чтоб в лохани для охлаждения пролежало как можно дольше, – распорядился Коипу и повернулся к Шелку: – Ну а тебе, патера? Все, чего ни пожелаешь.

– А мне, пожалуйста, родниковой воды. Два бокала было бы в самый раз.

– Мы твой портрет на заборе видели, – сообщила ему Кервель. – Только что, не больше пяти минут назад. Авгур с птицей на плече, довольно мастерски изображенный углем и мелом. А над твоей головой художник написал: «Шелк здесь!» А вчера, в городе, нам надпись «Шелка в кальды!» на глаза попадалась.

Шелк, помрачнев, кивнул:

– Упомянутого тобою портрета с птицей я не видел, но, кажется, догадываюсь, кто его нарисовал. И если не ошибаюсь, надо бы перекинуться с ней парой слов.

Подавальщик водрузил на стол три запотевших бутылки – желтую, янтарно-коричневую и прозрачную, точно хрусталь, – и начертал на небольшой грифельной доске счет.

Коипу, ткнув пальцем в бок бурой бутылки, довольно улыбнулся:

– По сциллицам здесь вечно битком – что ни закажешь, все теплое. Эти, наверное, еще тогда остужать положили.

Шелк согласно кивнул:

– Под землей всегда холодно. Сдается мне, ночь, окружающая круговорот, – не иначе как зимняя.

Коипу, откупоривавший померанцевый сок для жены, замер, не сводя с него изумленного взгляда.

– Разве ты, сын мой, никогда не задумывался, что лежит за пределами круговорота?

– То есть… если копать и копать? По-моему, нет там ничего, кроме земли, как глубоко ни заройся.

Шелк покачал головой, откупоривая свою бутылку.

– Нет, сын мой, и об этом известно даже самым невежественным из рудокопов. Даже могильщик – я вчера разговаривал с несколькими и не могу отказать в остроте ума ни единому – скажет тебе, что толщина слоя почвы, которую пашут наши плуги, немногим превышает человеческий рост. Под нею находится глина и галечники, а еще ниже – скала либо крылокамень.

Собираясь с мыслями, Шелк налил холодной воды в бокал для Орева.

– Ну а за скальным массивом и слоем крылокамня, вовсе не столь толстым, как тебе может представляться, начинается пустота, в коей вращается наш круговорот. Вечная ночь, простирающаяся во все стороны, не зная предела.

Сделав паузу, он покопался в воспоминаниях, а между делом наполнил бокал для себя.

– Однако ночь сия повсюду усеяна россыпями разноцветных искр. Мне было объяснено, что они собой представляют, но в данный момент я не в силах этого вспомнить.

– А я думал, дело попросту в том, что жара вниз не проникает.

– Проникает, да еще как! – заверил Коипу Шелк. – Тепло достигает глубин, намного превышающих глубину подвалов этого заведения и колодцев моего мантейона, исправно снабжающих нас холодной водой, если как следует покачать помпу. Достигает каменной оболочки круговорота, пронизывает ее наружный слой и теряется там, в студеной ночи. Если б не солнце – первый и величайший дар Паса сему круговороту, – все мы замерзли бы насмерть.

Умолкнув, Шелк покосился на Орева, пьющего воду из поставленного перед ним бокала, а после надолго припал к своему.

– Благодарю вас. Ваше угощение весьма кстати.

– Конечно, о значимости солнца я ни с тобой, патера, ни с Пасом спорить не стану, – подала голос Кервель, – однако оно может быть и опасным. Если ты вправду хочешь взглянуть на святилище, от всего сердца советую: повремени с паломничеством до вечера. Пока жара хоть чуть-чуть не спадет. Коипу, помнишь, в последний раз?..

Ее муж согласно кивнул.

– Мы, патера, ходили туда прошлой осенью. Прогулка вышла на славу, вид от святилища открывается великолепный, и решили мы в этом году сходить к нему снова. Пока собирались, уже смоквы вызревать начали, но жара такой силы, как сейчас, еще не набрала.

– Смешно даже сравнивать, – вставила Кервель.

– Так вот, тронулись мы в путь, а день все жарче и жарче… Рассказывай лучше ты, милая.

– И он сошел с тропы, – продолжила рассказ Кервель. – С Паломничьего Пути, или как там его называют. Камня на два впереди нас виднелась еще одна пара, но он свернул вправо, ко дну такой небольшой… не знаю, как это называется. Небольшая каменистая долина меж двух холмов.

– Распадок? – подсказал Шелк.

– Да, верно. Ко дну того распадка. Я говорю: ты куда, вот же дорога! А он мне: идем, идем за мной, иначе вовсе никуда не дойдем. Ну что ж, я побежала за ним, догнала…

«Еще год, и родится у них дитя», – подумал Шелк, представив себе всех троих за ужином в уютном внутреннем дворике, беседующих, смеющихся, и, пусть Кервель не смогла бы сравниться с Гиацинт ни красотою, ни очарованием, вдруг позавидовал Коипу от всего сердца.

– А он раз – и кончился. Ну, распадок. Уперся в такой крутой склон, что наверх не взобраться, а он стоит и не знает, что делать. В конце концов я говорю: а ты куда, собственно? А он мне: к тетушке!

– Понятно.

Осушив бокал до дна, Шелк вылил в него остававшуюся в бутылке воду.

– Долго его пришлось назад, на тропу, выводить, а как только поднялись мы туда, вижу: идет человек навстречу, от святилища возвращается. Я завопила, на помощь его позвала, а он остановился, спросил, что стряслось, и помог Коипу в ближайшую тень увести. Там мы его уложили…

– И все, разумеется, из-за жары, – уточнил Шелк.

– Да! Именно!

Коипу согласно кивнул:

– У меня ум за разум зашел. В голове все перепуталось. Казалось, мы в городе, идем к моей тетушке в гости, и я все удивлялся: что с улицей произошло? Отчего она так изменилась?

– Словом, этот человек посидел с нами, пока Коипу не сделалось лучше. Объяснил, что это начальная стадия теплового удара, а в таком случае надобно поскорее убраться с солнца, лечь, поесть соленого и выпить холодной воды, если возможность имеется. Только мы-то ничего подобного с собой не захватили, а забрались уже так далеко, что к озеру ему не спуститься. А человек этот доктором оказался.

– О боги! – в изумлении подняв брови, выдохнул Шелк.

– Что с тобою, патера?

– И кое-кто в них еще не верит, – пробормотал Шелк, осушив бокал. – Даже я… даже я – а ведь кому, как не мне, понимать подобные вещи лучше других! – зачастую веду себя, словно во всем круговороте не найти иной мощи, кроме моих собственных жалких сил! Пожалуй, мне, приличия ради, следовало бы спросить, как звали этого доктора, однако в сем нет никакой надобности. Имя его мне известно.

– А я его просто забыл, – признался Коипу, – хотя он сидел там, разговаривал с нами, наверное, часа два.

– Еще бородку носил, а ростом был только самую чуточку выше меня, – добавила Кервель.

– Его зовут Журавлем, – сообщил Щелк и махнул рукой подавальщику.

– Да, верно, – закивала Кервель. – Он твой друг, патера?

– Не совсем. Скорее знакомый. Еще по бутылочке? Как вы? Я лично себе закажу.

Оба согласно кивнули.

– Плачу за все я, – сказал Шелк подавальщику. – И за первые три, и за новые.

– Пять долек, патера, если желаешь расплатиться сейчас же. Скажи, знаешь ли ты что-нибудь об этом патере Шелке из города?

– Разве что очень немногое, – отвечал Шелк. – Определенно, гораздо меньше, чем следовало бы.

– Говорят, к его Окну явилась богиня? А сам он вроде как чудотворец?

– Первое – правда, второе – нет, – проворчал Шелк и вновь повернулся к Коипу с Кервелью: – Стало быть, доктор Журавль вел с вами довольно долгий разговор? Не слишком ли я злоупотреблю нашим недолгим знакомством, если спрошу о чем?

– Это и есть патера Шелк, – пояснила Кервель подавальщику. – Ты что же, птицы его не видишь?

Шелк выложил на стол шесть долек.

– Ну, он интересовался, в добром ли здравии мои отец с матушкой, – заговорил Коипу, – и лоб мой постоянно щупал. И спрашивал, отчего бабушка умерла. Это я помню прекрасно.

– Вопросов задавал уйму, – добавила Кервель. – А мне велел его обмахивать. То есть Коипу обмахивать.

Орев, внимательно слушавший их разговоры, продемонстрировал, как это происходило, помахав в воздухе здоровым крылом, точно веером.

– Верно, птичка, в точности так, только я вместо веера шляпой воспользовалась.

– Да, кстати, надо бы приобрести, – пробормотал себе под нос Шелк. – Вернее, приобрести новую. По счастью, средства у меня есть.

– Ты о шляпе? – уточнил Коипу.

– Да. Даже тот комиссар, отправляясь в путь… впрочем, не важно. Знакомства с ним я не вожу и вовсе не хочу внушить вам обратное. Хватит с меня этих штук. Я лишь хочу сказать, что перед походом к святилищу должен купить где-нибудь широкополую соломенную шляпу. Помнится, неподалеку, в витрине одной из лавок, такие имелись.

Тут подавальщик принес им еще три запотевших бутылки и три чистых бокала.

– Ими в половине местных лавок торгуют, – заверил Шелка Коипу. – В лодке посреди озера без такой шляпы обгоришь страшно.

– Даже купаясь: ведь люди обычно, вместо того чтобы плавать, просто сидят на камнях, – со смехом добавила Кервель (на взгляд Шелка, смеялась она весьма привлекательно и явно об этом знала). – Приезжают сюда из Вирона ради прохладной озерной воды. Думают, будет приятно, но как только войдут в воду, тут же выскакивают. Почти все.

Шелк, улыбнувшись, кивнул:

– Надо бы, обязательно надо бы как-нибудь самому попробовать. Не припомните ли, о чем еще расспрашивал вас доктор Журавль?

– Спрашивал, кто построил святилище, – вспомнил Коипу. – Построил его советник Лемур лет двадцать пять тому назад. Там даже бронзовая дощечка есть, на которой об этом написано, но доктор Журавль ее, видимо, не заметил, когда был рядом.

– А после спросил, не родня ли ему Коипу, – прибавила Кервель. – Видимо, не знал, что за звери такие – коипу. Еще: знакомы ли мы с ним или с кем-нибудь из них, возрастом их интересовался… говорил, что почти все они сделались советниками больше сорока лет тому назад, наверняка совсем молодыми…

– Тут он напутал, по-моему, – сказал ей Коипу.

– Еще: знаем ли мы, как скверно обстоят дела в других городах, не считаем ли, что должны им помочь. Я ответила: первым делом надо бы убедиться, что там пищу делят по справедливости, а то вон сколько бед из-за тех, кто кукурузу скупает и ждет, пока цены не вырастут. По-моему, говорю, в Вироне и без того жуткая дороговизна – не хватало еще в Палюстрию рис отправлять!

Тут она вновь рассмеялась, а вместе с ней, пряча закупоренную бутылку родниковой воды в передний карман риз, рассмеялся и Шелк, однако мысли его уже мчались вперед, вдоль череды белых валунов, вдоль Паломничьего Пути, тянущегося от Лимны к святилищу Сциллы – святому месту на вершине прибрежных утесов, где побывали и доктор Журавль, и комиссар Симулида.

Когда он, почти часом позже, отправился в путь, солнце казалось живым врагом, огненным змеем от края до края неба – могучим, смертоносным, злокозненным. Над Паломничьим Путем дрожало знойное марево, а третий из белых камней – на него Шелк присел, дабы придать повязке Журавля новых сил, – оказался горячим, точно крышка казанка на плите.

Утирая рукавом взмокший лоб, Шелк принялся вспоминать, как обстояли дела с погодой два-три месяца тому назад, в то время, когда паломничество к святилищу совершал Симулида. Достигла ли жара того же накала, что и сейчас? Нет, определенно нет. Да, было жарко, да все вокруг без умолку жаловались на зной, но с сегодняшним пеклом тот зной не шел ни в какое сравнение.

– Пик. Апогей, – сообщил он Ореву. – Самое жаркое время дня. Возможно, куда разумнее было бы подождать до вечера, как советовала Кервель, но ближе к вечеру у нас назначена встреча и ужин с Чистиком. Одно утешение: если сможем – а мы ведь сможем – перетерпеть, выстоять против солнца, жарящего изо всех сил, далее дела наши пойдут все лучше и лучше. Мало того что назад возвращаться под горку, так еще и вокруг попрохладнее станет…

Орев нервно защелкал клювом, но не ответил ни слова.

– Помнишь, каким взглядом провожал нас Коипу, пока я хромал от столика к двери? – продолжал Шелк, в последний раз хлестнув повязкой о бок выкрашенного в белое валуна. – Я уж испугался, как бы он, узнав о моей сломанной лодыжке, не вздумал удержать меня в Лимне силой.

Поднявшись с камня, Шелк подумал, что возраст и вес Симулиды наверняка осложняли паломничество не менее, а то и сильнее, чем перелом ноги. Интересно, встретил ли он в пути других паломников? Если встретил, о чем говорил с ними?

Да, кстати: а что он сам, патера Шелк из мантейона на Солнечной улице, собирается рассказать встречным и о чем должен бы расспросить их?

Двинувшись дальше, он принялся измышлять более-менее правдивую историю, оправдывающую расспросы, не случалось ли новым знакомцам встречаться на Паломничьем Пути с Журавлем, а если да, что Журавль сказал им, и при всем этом позволяющую не раскрывать собственных целей.

Увы, случая ею воспользоваться ему не представилось. Помеченная белыми, прекрасно различимыми издали (как и заверяла Шелка чиновница из Хузгадо) вехами, крутая каменистая тропа оказалась совершенно безлюдной. Одиночество и жару искупала лишь череда видов на отливающую сталью синеву озера, все более и более великолепных… великолепных и вместе с тем устрашающих.

– Как по-твоему, – обратился Шелк к Ореву, – если б некий авгур совершал сие паломничество каждый день жизни, в любую погоду, не важно, здоров он или же хвор, явилась бы ему со временем – хотя бы в последний день бренного существования – Влагоносица Сцилла, поднявшись из озерных глубин? Я лично думаю, да, и если бы не возложенные на меня заботы о мантейоне, если бы не нуждающиеся в нем и во мне люди из нашего квартала, если бы не наказ Иносущего спасти его, непременно попробовал бы: очень уж соблазнительно. Пусть даже эксперимент не удастся: жизнь можно прожить гораздо, гораздо хуже.

Орев хрипло каркнул, забормотал что-то в ответ, озираясь по сторонам.

– В конце концов, кто, как не Сцилла, старшая среди детей Паса, выбирает среди нас авгуров? Каждый новый год прибывает к нам, словно флотилия лодок, груженных молодыми людьми и девицами… так, понимаешь ли, говорят в схоле.

Присев на корточки, сжавшись в скудной – не более пары квадратных кубитов – тени нависшего над тропой скального выступа, Шелк принялся обмахивать взмокшее от пота лицо широкополой шляпой, приобретенной в Лимне.

– Одни, влекомые к идеалу святости, проплывают совсем рядом со Сциллой, а та отбирает средь них число ни малое, ни великое – ровно стольких, сколько требуется в сем году. Другие, отпугиваемые идеалами авгуров, целомудрием и простотой, держатся от богини как можно дальше, насколько осмеливаются, и средь таких она тоже отбирает число ни малое, ни великое – ровно стольких, сколько их требуется в сем году. Посему живописцы и изображают Сциллу о множестве рук, длинных, словно бичи. Одной из них она, видишь ли, выхватила из общей массы меня… а может статься, даже тебя, Орев.

– Видеть – нет!

– Я тоже, – сознался Шелк. – Я тоже не видел богини. Не видел, однако ее влекущую руку почувствовал, да еще как. А знаешь, кажется, вся эта ходьба лодыжке только на пользу. Должно быть, она достигла той стадии, когда упражнения полезней, чем отдых. Кстати, вот и новая веха. Что скажешь? Не принести ли трость Крови в жертву Владычице Сцилле?

– Др-раться – нет?

– Нет, нет. Клянусь чем хочешь.

– Сбер-реги.

– Поскольку кто-то другой может найти ее и обратить против тебя? Не бойся. Я встану вон там и зашвырну ее как можно дальше.

Поднявшись, Шелк (с каждым шагом двигаясь все осторожнее и осторожнее) подошел к краю скалы, остановился на выступе, у самой кромки обрыва в добрых пять сотен кубитов высотой, над волнами, бьющимися о беспорядочные нагромождения каменных плит.

– Что скажешь, Орев? Принесем ее в дар? Устроим неканоническое жертвоприношение Влагоносице Сцилле? Кто, как не Сцилла, послала навстречу нам эту чудесную пару? Они охотно сообщили мне, где живут, а некоторые вопросы, заданные им доктором Журавлем, определенно наводят на размышления!

Тут он ненадолго умолк. Внезапный, словно ниспосланный богиней дар, порыв прохладного ветра, налетев с озера, захлопал полами риз, высушил пот, насквозь пропитавший рубашку.

– Видишь ли, Орев, Чистик с Синелью – и я тоже – говорили насчет выдачи его страже после того, как получим с него деньги. Меня от этого коробит с самого начала… и чем дальше, тем сильнее коробит. Настолько, что я временами готов подвести Иносущего, лишь бы не поступать так.

– Жур-равль… хор-роший!

– Именно.

Опустив трость, Шелк обнаружил, что упереться наконечником некуда, и сделал шаг назад.

– В этом-то вся и беда. Узнав, что один из моих знакомых отправился в чужой город, добывать для Вирона секретные сведения, я счел бы его смельчаком. Образцом патриота. Доктор Журавль – явно шпион некоего другого города – родного города, будь то Ур, Урбс, Тривигант, Седес или Палюстрия. Разве он не такой же смельчак? Разве не патриот?

– В дор-рогу… пор-ра?

– Да, пожалуй, ты прав. Нас ждут дела, – согласился Шелк, но даже не сдвинулся с места, замер как вкопанный, взирая на озеро. – Наверное, я мог бы сказать вот что: если Сцилла примет от меня жертву – иными словами, если брошенная трость упадет в воду, – пожалуй, Журавля можно бы отпустить с миром, как только мы обезопасим мой мантейон. Конечно, Вирон ему придется покинуть, однако страже мы ни его самого, ни собранные улики передавать не станем. Не накатим на него лягвам, как выразился бы Чистик.

Хмыкнув, Шелк стукнул концом трости о камень.

– Но нет, подобные вещи – чистой воды суеверие, недостойное сана авгура. Тут требуется уставное жертвоприношение, желательно в сциллицу, со строгим соблюдением всех канонов, перед Священным Окном.

– Р-резать – нет!

– Тебя резать никто и не собирается, сколько раз повторять? Барана либо еще какую-нибудь живность. Знаешь, Орев, на свете ведь вправду есть – или, по крайней мере, существовала – наука гидромантии, при помощи коей священнодействующий авгур читал волю Сциллы в линиях волн. Я ведь упомянул ее в разговоре с той дамой из Хузгадо чисто случайно – очевидно, вспомнив о ней, поскольку любовался озером, прежде чем войти, – но вовсе не удивлюсь, если советник Лемур, строя святилище, к коему мы с тобой направляемся, задумался именно о гидромантии. Из обихода она вышла лет сто тому назад, а значит, когда святилище строили, ее еще прекрасно помнили тысячи человек. Вероятно, советник Лемур надеялся возродить сие искусство к жизни.

Птица не ответила ни слова. Еще минуты две, а может, и более, Шелк глядел на буйные воды, не сводя взгляда с волн, и лишь затем повернулся к неровным утесам справа.

– Гляди, отсюда уже видно святилище, – заметил он, указав вверх концом трости. – По-моему, колоннам, поддерживающим купол, нарочно придали такую форму, уподобив их рукам Сциллы. Видишь, какие волнистые?

– Человек… там.

Действительно, в синеватом сумраке под изящной халцедоновой раковиной Сциллы смутно виднелся некто, расхаживающий из стороны в сторону, однако спустя пару секунд он (видимо, преклонив колени) скрылся из виду за краем скалы.

– Да, так и есть, – откликнулся Шелк, – ты совершенно прав. Должно быть, он все это время шел по тропе впереди. Жаль, мы его не догнали.

Полюбовавшись потусторонней, инокруговоротной чистотой далекого святилища еще минуту-другую, Шелк отвел взгляд.

– Полагаю, мы встретимся с ним по пути. Но если нет, наверное, придется подождать в сторонке, пока он не завершит молений. Ну, что насчет трости? Вернуться назад, зашвырнуть ее в озеро?

Орев расправил крылья, будто бы надумав взлететь.

– Швыр-рять – нет. Сбер-реги.

– Так и быть. Полагаю, до возвращения с ногой может сделаться хуже, а значит, совет твой, по всей вероятности, мудр.

– Шелк… Др-раться.

– Вот этим? Полно, Орев, – повертев тростью в воздухе, возразил Шелк. – При мне азот и крохотный иглострел Гиацинт. И первое, и второе – оружие много более действенное.

– Др-раться! – упрямо повторила ночная клушица.

– С кем драться? Здесь ведь нет ни души.

Орев присвистнул. За низкой нотой последовала еще одна, чуточку выше.

– Это по-птичьи «кто знает»? Определенно, не я. И не ты, Орев, если хочешь знать мое мнение. Я рад, что догадался прихватить оружие, поскольку, раз уж оно со мной, патере Росомахе его не найти, а я готов прозакладывать что угодно: сейчас он обыскивает мою комнату. Впрочем, принадлежи оно мне, а не Гиацинт, я бы, наверное, отправил и иглострел, и азот к богине, следом за тростью, – уж там Росомахе их точно никогда не найти.

– Сквер-рный? Др-рянь-человек?

– По-моему, да, – отвечал Шелк, шагнув назад, к Паломничьему Пути. – Разумеется, об этом можно только догадываться, но раз уж я вынужден – а по-моему, вынужден – строить догадки, то вот они: на мой взгляд, он из тех, кто полагает себя людьми порядочными, хорошими… то есть из людей самого опасного сорта на свете.

– Смотр-ри в оба.

– Постараюсь, – пообещал Шелк, хотя не понял, о чем предостерегает птица – о патере Росомахе или же о тропе, петляющей вдоль самой кромки утеса. – Таким образом, если я не ошибся, патера Росомаха – полная противоположность Чистика, порядочного человека, полагающего себя человеком дурным. Ты это, надо полагать, заметил.

– Заметил.

– Так я и знал. Чистик помог мне дюжиной всевозможных способов, не считая даже этой бриллиантовой побрякушки. Украшения вкупе с браслетом, подарком некоего безвестного грабителя, изрядно шокировавшим патеру Росомаху. Представить себе не могу, что сделал он, что сказал бы, отыскав в моей спальне азот!

– Человек… уходить.

– Ты о патере Росомахе? Да уж, если б я как-нибудь мог это устроить, устроил бы непременно, честное слово, но, увы, на данный момент сие, кажется, не в моей власти.

– Человек… уходить, – раздраженно повторил Орев. – Пр-рочь. Молиться – нет.

– То есть опередивший нас уже покинул святилище? Это ты хочешь сказать?

Поразмыслив, Шелк вновь указал наверх тростью.

– Уйти он не мог никак – разве что спрыгнул вниз. Как он вышел наружу, я не видел, а ведь отсюда святилище – как на ладони.

К немалому удивлению Шелка, Орев взвился в воздух, с превеликим трудом ухитрился подняться ввысь на полтора его роста и вновь опустился к нему на плечо.

– Видеть – нет.

– Охотно готов поверить, что отсюда тебе его не разглядеть, – отвечал птице Шелк, – однако ж он там. Должен быть там. Вероятно, под святилищем имеется часовенка, вырубленная в скале. Впереди, несколько выше, тропа вновь поворачивает в глубину берега, но тем не менее спустя от силы каких-то полчаса мы все выясним.

VII

Руки Сциллы

– Да благословит тебя сим… э-э… полднем каждый из бессмертных богов, патера, – заговорил Ремора, как только его протонотарий затворил за спиной Росомахи дверь.

Неслыханная снисходительность с его стороны!

– Да благословят они и тебя, Твое Высокопреосвященство, – откликнулся Росомаха, склонившись едва не до пола.

Поклон и традиционные изъявления учтивости позволили лишний раз окинуть мысленным взором основные статьи донесения, с каковым он явился к вышестоящему.

– Да пребудут же Нежная Мольпа, покровительница сего дня, Всевеликий Пас, покровитель круговорота, коему мы обязаны всем, что имеем, а также Сцилла-Испепелительница, покровительница Нашего Священного Града, Вирона, с тобою, Твое Высокопреосвященство, до конца дней!

Во время поклона Росомаха ухитрился многозначительно хлопнуть по карману со спрятанным в оном письмом и браслетом.

– Надеюсь, Твое Высокопреосвященство пребывает в наидобрейшем здравии? – выпрямляясь, добавил он. – Быть может, я, упаси боги, не ко времени?

– Нет, нет, – заверил его Ремора. – Э-э… вовсе нет. Напротив, я… м-м… рад, весьма… э-э… рад тебя видеть, патера. Прошу, садись. Как тебе показался… э-э… наш юный Шелк?

Росомаха умостил пухлые телеса на черное бархатное сиденье кресла у письменного стола Реморы.

– До сих пор мне, Твое Высокопреосвященство, представилось прискорбно мало возможностей для наблюдений за сей особой. Прискорбно мало. Он покинул наш мантейон спустя всего пару минут после моего прихода, и к тому времени, как мантейон, дабы доложить обо всем Твоему Высокопреосвященству, покинул я, не вернулся. Не вернулся и не вернется до вечера – по крайней мере, так говорил он сам, а стало быть, сейчас его там, скорее всего, нет.

Ремора кивнул.

– Однако, пусть даже я виделся с ним совсем недолго, впечатление он на меня, Твое Высокопреосвященство, произвел. Вполне определенное.

– Да… э-э… понимаю, – промычал Ремора, откинувшись на спинку кресла и сложив длинные пальцы домиком. – Не будешь ли ты… м-м… так любезен описать вашу… м-м… кратковременную беседу во всех подробностях, э?

– Как будет угодно Твоему Высокопреосвященству. Стоило мне оказаться в пределах того квартала, какой-то незнакомец вручил мне вот это.

Патера Росомаха поднял перед собой вынутый из кармана браслет.

Ремора поджал губы.

– Должен добавить, Твое Высокопреосвященство, с тех пор обитель авгура навестило около полудюжины людей того же сорта. Согласно моим впечатлениям – весьма отчетливым впечатлениям, Твое Высокопреосвященство, – являлись они с подобными же дарами, однако, узнав, что патера Шелк в отлучке, вручить их отказались.

– Но ты, патера… э-э… пробовал поднажать на них?

– Насколько осмелился, Твое Высокопреосвященство. Не те это люди, что безропотно сносят чрезмерный нажим.

Ремора озадаченно крякнул.

– Еще я как раз собирался сообщить Твоему Высокопреосвященству, что, стоило мне показать сей предмет патере Шелку, он передал мне похожую вещицу и велел запереть обе в денежный ящик. Вещица, Твое Высокопреосвященство, представляла собою бриллиантовый анклет. В то время возле него находились еще две особы, мужчина и женщина. Полагаю, все трое собирались на озеро. По крайней мере, речь между ними о чем-то подобном шла… хотя, возможно, Твое Высокопреосвященство, туда отбыли только патера с женщиной, – виновато кашлянув, уточнил Росомаха.

– Похоже, ты думаешь, что патере следовало бы вести себя осмотрительнее. Благоразумнее, – заметил Ремора, словно бы утонув в кресле глубже прежнего. – Однако ж, не установив… э-э… личностей этих двоих, оценивать меру его благоразумия… м-м… рановато. Что тебе удалось узнать о них, э?

Росомаха неуютно поежился:

– Он называл их Чистиком и Синелью, Твое Высокопреосвященство. И представил обоих мне.

– Дай-ка взглянуть на эту… э-э… побрякушку, – велел Ремора, протянув ладонь за браслетом. – Пожалуй, мне вряд ли… м-м… стоит напоминать, что сам ты, патера, должен держаться… э-э… гораздо, гораздо благоразумнее. Да. А под благоразумием я в данном конкретном… э-э… случае имею в виду решительность. Напор. Уверен, сия… э-э… интерпретация данного слова здесь как раз к месту. Благоразумие, патера, есть… м-м… проявление трезвой расчетливости, э? Ну а в нашем текущем… э-э… деле трезвый расчет побуждает к решительным… м-м… мерам? Стратегиям. Или, если угодно, подходам.

– Совершенно верно, Твое Высокопреосвященство.

Ремора, подняв браслет так, чтоб на него упал свет из фасонного окна «бычий глаз» за его спиной, покачал им из стороны в сторону.

– Любые дары от верующих тебе, патера, надлежит принимать с благодарностью и… э-э… благосклонностью. На сей… м-м… счет я, патера, не желаю слышать никаких… м-м… оправданий. Понимаешь, патера? Никаких отговорок, э?

Росомаха смиренно кивнул.

– Ведь эти… э-э… достойные граждане могут вернуться к вам, э? И, может статься, в отсутствие патеры, как при сегодняшнем… м-м… стечении обстоятельств. Таким образом, когда… э-э… пробьет час, тебе представится роскошная… э-э… возможность реабилитироваться, э? Не исключено, не исключено! Будь любезен воспользоваться ею, как надлежит, патера.

Росомаха, беспокойно заерзав, втянул голову в плечи.

– Постараюсь, Твое Высокопреосвященство. Уверяю, я буду крайне решителен.

– Вот то-то. Ну а твои… э-э… впечатления о самом Шелке? Описанием… э-э… внешности можешь не утруждаться: я его видел.

– Слушаюсь, Твое Высокопреосвященство.

Тут Росомаха слегка замялся, замер с приоткрытым ртом, выпученные глаза его затуманились.

– Казалось, он полон решимости.

Ремора опустил браслет на кипу бумаг.

– Решимости, э? Решимости… совершить что?

– Не могу знать, Твое Высокопреосвященство, однако… Крепко сжатые зубы, уверенность в движениях… и, если мне позволено будет так выразиться, стальной блеск в глазах. Возможно, Твое Преосвященство, сия метафора несколько преувеличена…

– Вполне возможно, – сурово подтвердил Ремора.

– Однако как минимум превосходно описывает, что я в нем чувствовал. В схоле, Твое Высокопреосвященство, патера учился двумя классами старше меня…

Ремора кивнул.

– Я его, разумеется, заметил, Твое Высокопреосвященство, – а кто б не заметил? Заметил и счел благообразным, прилежным в учебе, но несколько… вялым. Нерасторопным. Однако теперь…

«Теперь» Ремора отмел досадливым взмахом руки:

– Очевидно, ты, патера, полагаешь, что наш… э-э… патера Шелк решил пуститься в бега, э? С некоей парой. С семейной парой? Обвенчаны ли они… э-э… м-м… насколько ты способен судить?

– Вполне возможно, Твое Высокопреосвященство. Вполне возможно. Женщина носит на пальце прекрасный перстень.

Ремора рассеянно повертел в длинных пальцах украшенный самоцветами гаммадион.

– Опиши их, э? Как они… м-м… выглядели?

– Мужчина, Твое Превосходительство, с виду силен, крепок и, позволю себе заметить, несколько старше меня годами. Небрит, однако весьма пристойно одет. На поясе полусабля. Волосы, Твое Превосходительство, темно-русые, прямые. Рыжеватая бородка. Глаза темные, взгляд проницателен, цепок. Ростом довольно высок. Особо мне, Твое Высокопреосвященство, когда он забирал у меня вот это, – пояснил Росомаха, кивнув на браслет, – бросились в глаза его руки. И когда возвращал, тоже. На редкость велики и сильны… Твое Высокопреосвященство. Сказал бы, задира… драчун, но опасаюсь, как бы Твое Высокопреосвященство не упрекнул меня в избытке фантазии.

Ремора вновь крякнул:

– Продолжай, патера. Выкладывай все до конца. Свое мнение я выскажу после, э?

– Теперь о полусабле, Твое Высокопреосвященство. Оправлена в бронзу, с довольно большой гардой, клинок, судя по ножнам, длиннее и шире, чем у большинства подобных. Изогнут довольно круто. Такое чувство, будто оружие – вполне под стать хозяину… если Твое Высокопреосвященство понимает, что я хочу сказать.

– Я… э-э… подозреваю, что ты, патера, сам не вполне себя понимаешь. Однако сии подробности могут оказаться не совсем уж… м-м… пустячными. Ну а что женщина? Эта Синель, э? Не стесняйся, дай фантазии волю.

– На удивление привлекательна, Твое Высокопреосвященство. Лет двадцати, высока ростом, но отнюдь не дородна. И тем не менее есть в ней нечто…

Ремора, вскинув ладонь, прервал рассказ молодого авгура на полуслове.

– Волосы цвета вишни?

– Да, Твое Высокопреосвященство, именно так.

– Я ее знаю, патера. И еще прошлым вечером… э-э… отрядил двух-трех своих… м-м… ахатов на ее поиски. Выходит, нынче с утра сия… э-э… огненновласая бесовка снова оказалась в мантейоне Шелка, э? Придется, патера, придется сказать моим… э-э… адептам пару ласковых. Давай-ка еще раз посмотрим на эту безделку, – распорядился Ремора и вновь взял в руки браслет. – Полагаю, ты даже не подозреваешь, сколько она стоит? В частности, этот вот зеленый камушек, э?

– Карточек пятьдесят, Твое Высокопреосвященство?

– Понятия не имею. Тебе не пришло в голову… м-м… оценить ее? Нет, нет, не нужно. Верни ее в ящик Шелка, э? Верни и скажи ему… э-э… нет, не говори ничего. Я обо всем скажу ему сам. По пути обратно передай Наковальне, что мне угодно побеседовать с патерой в тартлицу. Пусть Наковальня отправит с тобою записку, но не упоминает, что ты побывал здесь. Пусть также отметит время аудиенции в моем дневном расписании.

– Будет исполнено, Твое Высокопреосвященство! – горячо закивав, откликнулся Росомаха.

– Так. Эта… э-э… женщина. Что в точности она говорила, что делала на твоих глазах? Каждое слово, э?

– В общем, ничего, Твое Высокопреосвященство. Кажется, она вовсе ни разу рта не раскрыла. Позволь поразмыслить?

Ремора благосклонно махнул рукой.

– Размышляй, сколько… э-э… сочтешь нужным. И помни: мелочей, не стоящих… м-м… упоминания, в сем деле нет.

Росомаха прикрыл глаза, склонил голову, прижал ладонь к виску. В большом, просторном кабинете, где патера Ремора, исправляя обязанности коадъютора, вершил дела Капитула (нередко весьма и весьма запутанные), воцарилось молчание. С бесценного полотна Смолевки на склоненную голову Росомахи в четыре пламенных ока взирал Двоеглавый Пас; внизу, на улице, тревожно заржал конь патрульного стражника.

Спустя минуту-другую Ремора поднялся на ноги и подошел к «бычьему глазу» за спинкой своего кресла. В округлом проеме распахнутого настежь окна (диаметр коего превышал даже его весьма значительный рост) виднелись стрельчатые крыши и массивные башни Хузгадо, расположившегося у подножия сего – западного, наименее крутого – склона Палатина. Поднятый ввысь над высочайшей из башен на длинном, почти неразличимом благодаря капризам слепящего солнечного света древке, реяло ярко-зеленое знамя Вирона. Судорожно оживляемые порывами нерасторопного знойного ветра, длинные белые руки Сциллы на зеленом полотнище словно манили к себе, подобно сосочкам неких беспозвоночных обитателей ее озера, колышущимся в явном подражании его поверхности, слепо, без устали ощупывающим прозрачные воды в поисках пищи – ошметков падали либо живых рыбешек.

– Кажется, я готов. Готов рассказать Твоему Преосвященству обо всем, что видел.

Ремора повернулся к Росомахе.

– Манифик. Э-э… колоссаль! Великолепно! Излагай же, патера.

– Разговор наш, как я уже сообщил Твоему Высокопреосвященству, оказался исчезающе кратким. Продлись он дольше, пожалуй, я был бы не так уверен в… Знаком ли тебе, Твое Высокопреосвященство, небольшой сад, примыкающий к нашему мантейону?

Ремора отрицательно качнул головой.

– Так вот, Твое Высокопреосвященство, там, на задах, имеется сад. В сад можно выйти из самого здания мантейона – именно таким образом по прибытии попал туда я. Первым делом заглянув в мантейон, поскольку подумал, что могу застать патеру Шелка за молитвой.

– Будь любезен, патера: ближе к женщине. К этой… м-м… Синели, э?

– Почти в самой его – то есть сада, Твое Высокопреосвященство, – середине есть увитая виноградом беседка со скамьями внутри. Там она и сидела, почти целиком укрытая свисающей книзу виноградной листвой. Полагаю, патера и этот мирянин, Чистик, беседовали с нею внутри. Далее тот и другой вышли ко мне, но она даже не поднялась со скамьи.

– Но в конце концов… э-э… соизволила выйти?

– Да, Твое Высокопреосвященство. Разговор наш продолжался около минуты. Патера, как я уже докладывал, представил мне обоих по имени, затем сказал, что уходит, а его птица… знакома ли она Твоему Преосвященству?

Ремора с досадой кивнул.

– К женщине, патера, к женщине.

– Патера сказал, что им необходимо идти, и тогда она выступила из беседки. Если не ошибаюсь, патера выразился в точности так: «Это патера Росомаха, Синель. Мы о нем говорили». В ответ на что она с улыбкой кивнула.

– А после, патера? Что же… м-м… случилось далее, э?

– А после они ушли, Твое Высокопреосвященство. Отбыли все, втроем. Патера еще сказал: «Орев, иди сюда! Мы отправляемся к озеру, безмозглая птица!» А выходя из калитки – в саду, Твое Высокопреосвященство, имеется калитка на Солнечную, – мирянин сказал: «Надеюсь, вы чего-нибудь да добьетесь, но если нет, не вешайте носа». А вот женщина не проронила ни слова. Ни слова вообще.

– А ее платье, патера?

– Черное, Твое Высокопреосвященство. Помнится, я поначалу принял его за одеяния сибилл, но в действительности оно оказалось обычным платьем – черным, шерстяным, из тех, что носят зимой светские модницы.

– А украшения? Ты говорил, на ее пальце имелся перстень?

– Именно так, Твое Высокопреосвященство. И ожерелье, и серьги – гагатовые. Перстень особенно бросался в глаза, так как сверкнул на солнце, когда она сдвинула в сторону виноградные лозы. Темно-красный самоцвет вроде карбункула – по-моему, довольно крупного – в простенькой оправе желтого золота. Если бы только Твое Высокопреосвященство изволил посвятить меня в…

– То есть объяснил, отчего… м-м… сосредоточил на ней интерес? Возможно, лишь по ошибке.

Вздохнув, Ремора отодвинул кресло от письменного стола, поднялся на ноги, отвернулся от Росомахи, вновь подошел к окну и заложил руки за спину.

– Возможно, лишь по ошибке, – неторопливо повторил он.

Подхлестнутый избытком учтивости, Росомаха тоже вскочил с кресла.

– А может статься… м-м… может статься, и нет. Тебе, патера, не терпится послужить богам… во всяком случае, согласно твоим… м-м… декларациям, э?

– О да, Твое Высокопреосвященство! Крайне не терпится!

– А заодно подняться повыше в… э-э… реестрах нашей… э-э… м-м… на редкость многочисленной семьи, э? Сие я также… э-э… также не преминул принять к сведению. А не подумывал ли ты, что с течением… э-э… времени вполне можешь занять и пост… м-м… Пролокутора, э?

Росомаха покраснел, зарумянился, словно девица на выданье.

– О нет, нет, Твое Высокопреосвященство! Это же… это… я…

– Нет-нет, подумывал, да еще как, э? Подобно любому юному авгуру. Подобно мне самому. Однако приходило ли тебе в голову, что к тому времени, как в твою сторону хотя бы легонько повеет… м-м… шелковицей, те, кого ты надеешься… э-э… впечатлить? Сразить наповал. Что к тому времени все они сойдут в могилу? Покинут нас, э? Умрут и забудутся, оставшись в памяти одних лишь бессмертных богов? В памяти одних лишь бессмертных богов да патеры Росомахи – сиречь твоей, мальчик мой! А кто поручится за бессмертных богов, э? Никто на свете. Такова правда жизни, уж поверь… э-э… на слово!

Росомаха сглотнул и (вне всяких сомнений, благоразумно) почел за лучшее промолчать.

– Не сумеешь, патера. Не сможешь ты впечатлить их, как ни старайся. Э? Как ни тужься. Ну, примешь ты должность. Допустим. Хотя вероятность сего и невелика. Но ведь не раньше, не раньше, чем уйду я, э? Не говоря уж о моем преемнике. Ныне ты… э-э… слишком, слишком уж юн. Пусть даже я проживу исключительно долго, э? Сам понимаешь. Сего не понял бы разве что полный идиот, э?

Злосчастный Росомаха согласно кивнул, отчаянно жалея, что не может немедля сбежать.

Коадъютор повернулся к нему.

– А поручиться за него я… м-м… не могу вовсе, э? То бишь за своего преемника. Нет. Разве что за себя. О-о… да. А что до меня, я… э-э… м-м… рассчитываю править куда дольше, чем старина Кетцаль, э?

– Иного я тебе в жизни не пожелаю, Твое Высокопреосвященство!

– Его покои, патера, вон там, – продолжал Ремора, указав куда-то в сторону взмахом левой руки. На этом же самом этаже дворца, э? По южную его сторону. С видом на наш сад. Куда обширнее садика патеры Шелка, – с усмешкой заметил он. – Вне всяких сомнений… э-э… много обширнее. Фонтаны… э-э… статуи, ветвистые деревья… м-м… словом, все, что положено.

– Они прекрасны, Твое Высокопреосвященство, я знаю, – кивнув, подтвердил Росомаха.

– Он занимает должность вот уже тридцать три года, э? Наш старина Кетцаль, да. А в твоем поколении, патера, сто с лишним человек, и связи у многих – у многих – изрядно… э-э… лучше, надежней твоих. Я же… м-м… предлагаю тебе цель, лежащую несколько ближе, несколько… э-э… более прямой путь к вершинам твоих амбиций.

Вернувшись в кресло, Ремора знаком велел Росомахе сесть.

– Ну что ж, а теперь давай-ка… м-м… поиграем минутку, э? Скоротаем сей… э-э… сверх меры жаркий час за невинной забавой. Выбирай себе город, патера. Назови любой, какой пожелаешь, исключая Вирон. Нет-нет, я совершенно серьезен. В… э-э… в рамках нашей игры. Подумай. Большой? Красивый? Богатый? Какой из городов тебе по сердцу, патера?

– Палюстрия, Твое Высокопреосвященство?

– К головастикам, стало быть, э? Неплохо, неплохо. Тогда вообрази себя главой Капитула в Палюстрии. Лет этак через… э-э… лет этак через десяток от сего дня. Разумеется, с выплатой десятины в пользу главного, виронского Капитула. Ты ведь не против и далее пребывать в подчинении у Пролокутора, э? Кем бы он ни был. В подчинении у старины Кетцаля либо… м-м… у меня, что спустя десять лет куда более вероятно. Находишь ли ты, патера, сие заманчивой перспективой? – Вопросительно приподняв брови, Ремора, как прежде, вскинул перед собою ладонь. – Нет-нет, если тебя… э-э… что-то смущает, так прямо и говори!

– Твое Высокопреосвященство?..

– Понятия не имею, патера. Так-таки и ничего, э? А, скажем, засуха? Ты ведь осведомлен о ней, э? От нее не спастись, не спрятаться. Сколь… э-э… мудр твой выбор, патера? Как поживает Палюстрия в засуху?

Росомаха нервно сглотнул:

– Я слышал, на рис там ныне неурожай, Твое Высокопреосвященство. И знаю, что здесь, у нас на рынке, риса не стало вовсе, хотя обычно купцы его к нам привозят.

– Волнения там, патера, – кивнув, пояснил Ремора. – Конечно, о голоде речь… э-э… не идет. Пока не идет. Однако призрак голода налицо. Солдаты стараются… э-э… держать буйные толпы в узде. Но часть этих солдат… э-э… практически износилась. Твой дядюшка из военных, э?

– Да… я… да. Один из… да, – пролепетал Росомаха, изрядно ошарашенный внезапной переменой темы.

– Майор во Второй бригаде. Спроси у него, патера, поинтересуйся, где наша армия. А может, ответ тебе уже известен, э? Может, ты слышал от него что-либо… э-э… в застольной беседе? Где она, э?

– В хранилище, Твое Высокопреосвященство. Под землей. Вирону вполне достаточно городской стражи.

– Именно, патера, именно! Однако в иных местах дела обстоят иначе. Мы с тобой смертны, э? Стареем, подобно… э-э… Его Высокомудрию, и следуем стезею, ведущей в Майнфрейм. А вот хемы держатся куда дольше. Быть может, вечно?

– Никогда в жизни не задавался сим вопросом, Твое Высокопреосвященство. Но я бы подумал…

Уголок губ Реморы дрогнул, дернулся кверху.

– И уже думаешь, э? Бесспорно, думаешь, патера. Прямо сию минуту, э? Сколь отрадно знать, что наши… э-э… руки Сциллы совсем как новые! Ну или… э-э… почти как новые. В отличие от… э-э… м-м… палюстрийских, э? Не говоря уж о многих других городах. Солдаты, оружие – все… э-э… как новенькое либо немногим хуже. Подумай о сем, патера, подумай как следует.

Сев прямо, Ремора оперся локтями о письменный стол.

– Что… э-э… еще можешь ты сообщить касательно патеры, патера?

– Вот, кстати, об упомянутом Твоим Преосвященством оружии. В его спальне я, среди прочего, обнаружил бумажный пакетик с иглами, Твое Высокопреосвященство. Начатый. Вскрытый.

– Пакетик с иглами, патера? Этого я не…

– Не швейными, вовсе не швейными, – поспешил пояснить Росомаха. – С зарядами для иглострела, Твое Высокопреосвященство. В одном из ящиков комода патеры, на дне, под одеждой.

– Над этим следует… э-э… поразмыслить, – неторопливо проговорил Ремора. – Я… м-м… это… м-м… внушает определенное беспокойство. Вне всяких сомнений. Что-либо… э-э… сверх сего?

– Последняя находка, Твое Высокопреосвященство. Да такая, о которой весьма, весьма неприятно докладывать. Вот это письмо, – отвечал Росомаха, извлекая из кармана свернутый лист бумаги. – Письмо от…

– Так ты… э-э… вскрыл его, – заметил Ремора, одарив юного авгура мягкой улыбкой.

– Писано женской рукой, Твое Высокопреосвященство, и крепко надушено. В сложившихся обстоятельствах я счел сей поступок оправданным. И искренне, Твое Высокопреосвященство, от всего сердца надеялся, что оно получено от сестры либо иной родственницы, Твое Высокопреосвященство. Но на поверку…

– Ты… э-э… храбр и решителен, патера. И это хорошо. По крайней мере, так… э-э… склонен считать лично я. Сфинга благоволит храбрецам, э? – пробормотал Ремора, вприщур взглянув на подпись. – Однако ж оно не от этой… м-м… дамы, Синели, э? Иначе ты сообщил бы о нем много раньше, м-м?

– Нет, Твое Высокопреосвященство, не от Синели. От другой женщины.

– Прочти его вслух, патера. Должно быть, ты уже разобрал эти… э-э… каракули. Я предпочту от сего… э-э… воздержаться.

– Боюсь, Твое Высокопреосвященство обнаружит, что патера Шелк пал ниже некуда. Мне очень хотелось бы…

– Об этом уж… э-э… об этом уж, будь любезен, позволь судить мне, э? Читай, патера, читай.

Росомаха, откашлявшись, развернул письмо.

– «О, милый мой, о, моя Крошка-Блошка! Зову тебя так не только из-за прыжка наружу, за окно, но и из-за прыжка в мою постель! Как же твоя чахнущая в одиночестве зазноба жаждет, ждет от тебя весточки!!!»

– «Зазноба», патера?

– Полагаю, это нечто вроде невенчанной жены, Твое Высокопреосвященство.

– Я… э-э… впрочем, ладно. Продолжай, патера. Имеются ли в письме дальнейшие… э-э… откровения?

– Боюсь, имеются, Твое Высокопреосвященство. «Мог бы и передать хоть пару строк с нашим любезным другом, принесшим тебе мой подарок – сам знаешь какой».

– Позволь-ка… э-э… позволь-ка взглянуть, патера.

Росомаха послушно вложил в протянутую Реморой руку изрядно смятый листок.

– О-о… хм-м-м…

– Вот именно, Твое Высокопреосвященство. Вот именно.

– Она действительно… э-э… вот так вот и пишет, э? Вот так и?.. Да уж… м-м… да уж! Прежде мне и в голову бы… э-э… не пришло, что человек… м-м… вправду может…

Сдвинув брови, Ремора склонился над мятым листом бумаги.

– «По-хорошему ты просто обязан сказать мне»… м-м… полагаю, здесь должно быть «спасибо», э? «И не только “спасибо”, и не только сказать, когда мы»… э-э… м-м… «встретимся снова», с еще одним восклицательным знаком. «Знаешь то»… м-м… «местечко на Палатине»… Так-так-так…

– Вот именно, Твое Высокопреосвященство.

– «Знаешь то местечко на Палатине, где Фелкс»… полагаю, тут имеется в виду Фельксиопа, но с правописанием пишущая… э-э… не в ладах. «Где Фелкс держит зеркало? В иераксицу». Последнее… м-м… подчеркнуто. Жирно подчеркнуто, э? Подпись: «Ги».

Хмыкнув, Ремора постучал по листу бумаги кончиком длинного ногтя.

– Так-так… э-э… а тебе, патера, известно? Известно, где это, э? Где можно увидеть такую… м-м… рискну предположить наугад, картину? Мантейоны исключены: их я прекрасно знаю все до единого, э?

Росомаха в растерянности покачал головой:

– В жизни не видел подобной картины, Твое Высокопреосвященство.

– Скорее всего, патера, речь о каком-либо… э-э… доме. О частной, следует полагать… м-м… резиденции. Наковальня! – взревел Ремора во весь голос, устремив взгляд за спину Росомахи.

Крохотный, лукавый на вид авгур с заячьими зубами заглянул в кабинет с проворством, недвусмысленно намекавшим на подслушивание под дверьми.

– Наковальня, где у нас здесь, на холме, можно найти Фельксиопу с зеркалом, э? Не знаешь. Наведи… э-э… справки. Результатов жду завтра к… м-м… не позднее обеда. По-моему, дело несложное, э? – промычал Ремора, покосившись на письмо со сломанной печатью. – И подыщи вот для этого печатку с… м-м… сердечком, поцелуйчиком или еще чем-то подобным, – велел он, швырнув письмо Гиацинт через весь кабинет, Наковальне в руки.

– Сию минуту, Твое Высокопреосвященство.

Ремора вновь устремил взгляд в сторону Росомахи.

– Видел ее патера, нет ли – не важно, патера… м-м… не важно. Девица явно из тех, у кого найдется круглая дюжина подобных… по меньшей мере, э? А ты, стало быть… э-э… вскрывать письма, не трогая печати, до сих пор не умеешь? Наковальня тебя научит. Весьма полезное искусство, э?

Как только протонотарий с поклоном, щелкнув дверной задвижкой, исчез, Ремора снова поднялся на ноги.

– Отнесешь это обратно, на Солнечную, э? После того, как Наковальня придаст ему прежний вид. Если патера не вернется к твоему приходу, оставь на каминной полке. Если вернется, скажешь, что его… э-э… вручили тебе на улице, э? В само письмо ты… э-э… не заглядывал?

– Естественно, Твое Высокопреосвященство, – серьезно кивнув, подтвердил Росомаха.

Ремора подался вперед, сощурился, не сводя с него глаз.

– Однако тебя что-то… м-м… что-то тревожит, патера. Выкладывай начистоту.

– Не понимаю, Твое Высокопреосвященство, как может помазанный авгур, столь многообещающий человек, компрометировать себя подобным образом? Якшаясь с этой нелепой, грязной девицей? И тем не менее богиня!.. Теперь-то я понимаю, прекрасно понимаю, отчего Твое Преосвященство считает необходимым следить за патерой в оба глаза, но… но теофания!

Ремора задумчиво цыкнул зубом:

– Наш старина Кетцаль, патера, не раз, не раз отмечал, что у богов… э-э… нет законов. У богов есть лишь пристрастия.

– Да, Твое Высокопреосвященство, умом я сие понимаю, но если авгур, о котором идет речь…

Ремора оборвал его небрежным взмахом руки.

– Возможно, нас с тобой… э-э… посвятят в эту тайну, патера. В должное время. А может, никакой тайны тут и нет. О Палюстрии ты поразмыслил?

В ответ Росомаха, опасаясь довериться голосу, безмолвно кивнул.

– Манифик. Колоссаль, – сощурившись, пробормотал Ремора. – Ну а теперь… м-м… что известно тебе об истории… э-э… кальдов, патера?

– Кальдов, Твое Высокопреосвященство? Почти ничего. Последний из них умер еще до моего рождения, и в Аюнтамьенто решили, что заменить его не способен никто.

– И посему заменили его… м-м… собой, э? По сути дела. Ты, патера, сие сознаешь?

– Думаю, да, Твое Высокопреосвященство.

Ремора неторопливо, величественно пересек кабинет и остановился у высоченного книжного шкафа.

– Я знал его, э? Последнего. Громогласного, деспотичного, буйного. Толпа… э-э… души в нем не чаяла, э? Народ таких любит.

Сняв с полки довольно тонкий том, переплетенный в краснодубную кожу, он вновь пересек кабинет, подошел к столу и бросил книгу Росомахе на колени.

– Хартия, э? Начертанная… м-м… божественной рукой Сциллы, а после исправленная Пасом. Так уж в ней… э-э… утверждается. Взгляни на седьмой ее пункт. Живей, э? Взгляни и скажи, что находишь в нем… м-м… странного.

Юный авгур склонился над книгой, и в просторном, строго обставленном кабинете вновь воцарилось молчание. На улице, точно воробьи (шуму много, а ударов – по пальцам пересчитать), дрались наемные носильщики. Встав у распахнутого окна, Ремора принялся наблюдать за их сварой. Прошла минута, другая…

Наконец Росомаха оторвал взгляд от книги.

– Здесь говорится о выборах новых советников, Твое Высокопреосвященство. Каждые три года. Полагаю, действие сего пункта временно приостановлено?

– Весьма деликатно… м-м… сформулировано, патера. Быть может, Палюстрию ты… э-э… в конечном счете заслужишь. Ну а еще?

– Еще здесь сказано, что кальд занимает сей пост пожизненно, а перед смертью вправе назначить себе преемника.

Ремора кивнул:

– Будь добр, верни книгу на полку. Однако теперь так не делается, э? Кальдов не стало, но закон остается законом. Известно ли тебе, патера, о торговле замороженными эмбрионами? Новые породы скота, экзотические ручные зверушки, а в краях наподобие Тривиганта и рабы, э? Откуда они появляются, м-м?

Росомаха опрометью бросился к книжному шкафу.

– Из других городов, Твое Высокопреосвященство?

– В каковых говорят то же самое, патера. Семена и черенки, из коих произрастают растения… м-м… весьма причудливых форм. И гибнут, э? По крайней мере, в большинстве своем гибнут. Гибнут либо… м-м… растут, множатся, процветают – куда там творениям природы!

– Об этом я слышал, Твое Высокопреосвященство.

– Ну а звери и люди чаще всего выходят вполне… э-э… обычными. Либо почти обычными, э? Однако изредка среди них попадаются… м-м… сущие уроды, э? То жалкие, то устрашающие. Цены на них поражают воображение. А вот теперь, патера, слушай со всем вниманием.

– Слушаю, твое Высокопреосвященство.

Остановившись рядом, Ремора опустил на плечо Росомахи ладонь.

– Некогда, – понизив голос едва ли не до шепота, заговорил он, – пятнадцать лет тому назад, сие было известно всякому, э? Однако ныне так называемый «кальдов каприз» всеми забыт, м-м? И ты, патера, не заговаривай о нем ни с кем. Не вороши прошлое, м-м?

– Твое Высокопреосвященство может положиться на меня целиком, – изогнув шею, дабы взглянуть в глаза коадъютора, заверил его Росомаха.

– Манифик. Колоссаль. Так вот, патера, перед тем как… э-э… снискать награду богов, кальд, выплатив сумму невероятной… м-м… величины, э? Приобрел человеческий эмбрион. Нечто… э-э… экстраординарное.

– Понимаю, Твое Высокопреосвященство, – пробормотал Росомаха, нервно облизнув губы. – Понимаю и высоко ценю твою веру в меня.

– Кого он собирался растить, э? Преемника? А может… м-м… живое оружие? Этого, патера, не знает никто. Даже Аюнтамьенто в сем отношении ничуть не… э-э… осведомленнее тебя, патера, узнавшего обо всем только что.

– Позволь поинтересоваться, Твое Высокопреосвященство, а что же?..

– Что же с ним сталось? В этом-то и загвоздка, патера… м-м… в этом-то и загадка. На что он способен? Возможно, экстраординарно силен. Возможно, умеет читать мысли, э? Передвигать предметы, не прикасаясь к ним? Слухов о подобных людях по городу ходит в избытке. Аюнтамьенто искал его, э? До сих пор ищет. Безостановочно. Не покладая рук.

– А его вживили кому-либо, Твое Высокопреосвященство?

– Этого также не знает никто. По сию пору, э?

Вернувшись к письменному столу, Ремора опустился в кресло.

– Миновал год. Два года. Пять… э-э… десять. И вот они явились к нам. Потребовали проверить всех детишек во всех палестрах города, и мы проверили. Память, э? Ловкость. Все, что только возможно. Несколькие нас… м-м… изрядно заинтересовали. Но все без толку, э? Чем пристальней мы… э-э… наблюдали за ними, тем менее… м-м… диковинными они выглядели. Раннее развитие, э? Еще год-другой, и остальные догонят.

Ремора покачал головой.

– «Ничего непредвиденного», – сказали мы, а… э-э… Лемур, Лори и прочие с этим вполне согласились. Замороженные эмбрионы далеко не всегда оправдывают ожидания. Сплошь и рядом гибнут в материнской утробе. И все об этом забыли. Понимаешь, к чему я?

Внезапные прозрения случались с Росомахой исключительно редко, но тут его вдруг осенило:

– Т-т-твое Высокопреосвященство отыскал эту особу! Эту девицу, Синель!

Ремора поджал губы.

– Я вовсе не… э-э… не утверждал ничего подобного, патера.

– Воистину, Твое Высокопреосвященство.

– Патера становится весьма… э-э… популярной фигурой, патера, о чем я намекал в разговоре с тобою еще вчера. Ну, разумеется, теофания… надписи «Шелка в кальды!», намалеванные на всех стенах от леса до озера… такое кого только не привлечет, э? Посему за ним и должен приглядывать аколуф, наделенный недюжинной… м-м… прозорливостью. И весьма, весьма недюжинной рассудительностью. Не менее пристально следует наблюдать за его приспешниками. Нелегкая задача для особы столь юных лет… однако для будущего палюстрийского коадъютора – в самый раз, в самый раз.

Почувствовав, что его более не задерживают, Росомаха встал на ноги и поклонился:

– Сделаю все, что смогу, Твое Высокопреосвященство.

– Манифик. Колоссаль. Загляни к Наковальне за тем письмом и моей запиской патере.

– Твое Высокопреосвященство полагает, что патера также о чем-то догадывается? – набравшись храбрости, осведомился Росомаха. – Или что эта женщина ему обо всем рассказала прямо?

Ремора хмуро кивнул.

Здесь, в наивысшей точке, утес выдавался в озеро, словно нос исполинской лодки. На нем-то, согласно скромной бронзовой табличке, врезанной в стену обок от входа, смиреннейший почитатель Сциллы, Владычицы Озера, секретарь Аюнтамьенто Лемур и воздвиг в ее честь сей строгий купол в виде полусферы из млечно-матового, полупрозрачного голубого камня, покоящийся на десятке (Шелк их старательно сосчитал) извилистых, точно волны, сужающихся кверху, необычайно хрупких с виду колонн. Основанием колоннам служила приземистая балюстрада, украшенная изображениями деяний богини, как действительных, так и легендарных, искусно вычеканенными в бронзе, а самым впечатляющим из них, безусловно, был бронзовый образ богини с развевающимися, парящими вокруг головы волосами, с обнаженной грудью, о десяти волнистых руках-щупальцах, протянутых к десятку колонн, врезанный в камень пола.

Однако более на вершине утеса не обнаружилось ничего. Ничего и никого.

– Ни души, Орев, – заметил Шелк. – Ни души… но я-то точно знаю: мы здесь кого-то видели.

В ответ птица лишь пробормотала нечто невнятное.

Озадаченно покачивая головой, Шелк шагнул под густую тень купола. Едва его запыленный черный ботинок коснулся пола, снизу, из-под сплошного камня, словно бы донесся негромкий, еле слышный стон.

В тот же миг Орев, к немалому удивлению Шелка, взлетел. Летел он неуверенно, неловко и тут же, пронесшись меж двух колонн, грузно опустился на голый каменный выступ в восьми, максимум в десяти кубитах от святилища, однако летел – летел вопреки ярко-синему на фоне черных маховых перьев лубку, наложенному Журавлем.

– Чего испугался, безмозглая птица? Упасть?

Орев склонил глянцевитую голову в сторону Лимны.

– Р-рыбьи головы?

– Да, да, – посулил Шелк. – Целая куча, как только вернемся.

– Смотр-ри в оба!

Обмахивая лицо широкополой соломенной шляпой, Шелк повернулся к озеру и невольно залюбовался открывшимся видом. На фоне бескрайней кобальтовой синевы там и сям приветливо сверкали крохотные белые треугольнички парусов. В тени купола жара, царившая среди скал, заметно ослабла, а в лодке наподобие тех, за которыми наблюдал Шелк, несомненно, было еще прохладней, свежее… Возможно, сохранив мантейон, как повелел Иносущий, он как-нибудь, летом, привезет сюда ребятишек из палестры – ребятишек, никогда в жизни не видевших озера, не катавшихся на лодках и не удивших рыбу. Таких впечатлений они наверняка не забудут вовеки, сохранят память о сем приключении до конца дней…

– Бер-регись! Р-рука!

Донесенный бризом со стороны берега, голос Орева прозвучал негромко, однако довольно резко, и Шелк, едва успевший опереться об одну из изогнутых колонн, машинально покосился на собственную левую руку, поднятую почти к самому куполу. Разумеется, руке абсолютно ничто не угрожало.

Шелк оглянулся в поисках Орева, но птица исчезла из виду среди голых прибрежных камней.

«Очевидно, Орев вернулся в дикие дебри, – решил Шелк, – на волю, к чему я и призывал его еще в первый вечер».

Совсем недавно заточенная в клетку птица свободна и счастлива. Казалось бы, что в этом грустного… однако на сердце слегка защемило.

Высматривая Орева среди камней, Шелк краем глаза заметил, как плавно изогнутые колонны у входа внезапно пришли в движение. Одна перегородила вход двойным S, а другая… Другая, змеясь, небрежно, едва ли не беззаботно потянулась к Шелку.

Отпрянув прочь, Шелк хлестнул по ней тростью Крови, однако колонна легко, словно каменный хобот, обвила его поперек туловища, а увенчанная головой Сфинги трость сломалась на третьем ударе.

Тем временем Сцилла посреди пола раздвинула каменные губы, щупальце неумолимо поволокло отчаянно сопротивляющегося Шелка к зияющему рту, приподняло над темным провалом и бросило вниз.

Поначалу падение оказалось не столь уж и серьезным, однако далее Шелк, рухнув на покрытые ковровой дорожкой ступени, кубарем покатился вниз и наконец, изрядно ошеломленный, растянулся на полу в двадцати, если не тридцати, кубитах ниже святилища, с расшибленными коленями, со ссадинами на локтях и солидным синяком на щеке.

– О боги!

Звук его голоса пробудил к жизни светоч. Поблизости обнаружился обширный стол в окружении просторных, удобных с виду кресел, обитых бурой и темно-оранжевой кожей, но Шелк даже не взглянул на все это великолепие. Первым делом он, крепко стискивая сломанную лодыжку, принялся хлестать по ковру повязкой доктора Журавля.

Внезапно округлая темно-синяя панель в дальней стене раздвинулась, разошлась лепестками, точно по волшебству, открыв взгляду Шелка громадного талоса – лик великана-людоеда из вороненой стали, тонкие вороненые стволы скорострелок возле блестящих клыков над кроваво-алой нижней губой…

– Опять ты?! – взревел талос.

Из глубин памяти тут же всплыли заточенные шипы поверх стены вокруг виллы Крови, безветренная знойная ночь, частая решетка калитки и этот громкоголосый гигант из бронзы и стали.

Заново перетягивая повязкой ногу, Шелк отрицательно покачал головой.

– Я никогда прежде не бывал здесь, – уверенно, как ни в чем не бывало возразил он, хотя с трудом сдерживал дрожь в голосе.

– Я тебя помню!

Левая рука талоса, стремительно удлиняясь, потянулась к нему. В отчаянии Шелк на четвереньках рванулся к устланной ковровой дорожкой лестнице.

– Я не хотел спускаться сюда! Даже не пытался войти!

– Я тебя помню!

Стальная ладонь величиной с лопату сомкнулась на правом плече, стиснула раны, нанесенные белоглавым, и Шелк, не сдержавшись, вскрикнул.

– Что, больно?!

– Да, – прохрипел Шелк. – Больно. Ужас как больно. Пожалуйста, отпусти. Я сделаю все, что ты скажешь.

Стальная рука безжалостно встряхнула его – раз, другой, третий…

– Тебе плевать!

Шелк вновь вскрикнул от боли, забился в тщетных попытках высвободиться из толстых, как трубы, пальцев.

– А Мускус меня наказал! Унизил!

Встряска прекратилась. Громадная механическая ручища вздернула Шелка кверху, оторвала от пола, точно щенка, сдавила плечо сильней прежнего.

– Ты – талос Крови, – стуча зубами, выдавил Шелк. – Это ты не пустил меня в калитку.

Стальные пальцы разжались, и он мешком рухнул на пол.

– И правильно сделал!

Азота, прихваченного с собою на озеро, за поясом брюк не оказалось.

– Можно мне встать? – с трудом сохраняя твердость голоса, осведомился Шелк в надежде нащупать оружие в штанине брюк.

– Мускус прогнал меня! – взревел талос, устрашающе склонив вперед, к Шелку, передний, вертикальный торс.

Шелк поднялся на ноги, однако азота отыскать не сумел. Когда он любовался озером из святилища, оружие точно было на месте, а значит, скорее всего, выскользнуло из-за пояса при падении и лежит где-то возле верхних ступеней лестницы…

Собравшись с духом, Шелк сделал шажок назад.

– Ужасно сожалею… нет, вправду. Конечно, никакого влияния на Мускуса, невзлюбившего меня так, как тебе и не снилось, у меня нет. Однако Кровь ко мне кое в чем прислушивается, и я сделаю все, что смогу, дабы вернуть тебя на прежнюю службу.

– Врешь!

– Вовсе нет, – заверил его Шелк, рискнув отступить еще на шажок. – Уверяю, я… постараюсь.

– Вы, мягкотелые твари!

С этим талос бесшумно, легко скользнул по ковру на паре широких черных ремней, едва не царапая потолок бронзовым гребнем шлема.

– Вы все на одно лицо, потому что все одинаковы! Ломаетесь с легкостью! Ремонту не подлежите! Бурдюки с мерзкой жижей!

– Бывал ли ты в святилище? – полюбопытствовал Шелк, мало-помалу, как можно незаметнее пятясь назад.

– Да! Мой процессор! Через интерфейс!

На сей раз талос протянул вперед обе стальные руки, удлинив их с такой быстротой, что не дотянулся до Шелка, успевшего вовремя отскочить, всего лишь на толщину пальца. Отпрянув назад, Шелк лихорадочно заслонился от одной из рук тяжелым креслом и нырнул под стол. Немедля поднятый в воздух, стол перевернулся столешницей книзу, обрушился на него, дабы прихлопнуть, словно человек – муху, но Шелк поспешил откатиться вбок. Край массивной столешницы слегка зацепил широкий рукав риз, в лицо дохнуло порывом ветра, стол с треском, с грохотом разлетелся в щепки.

На полу, менее чем в кубите от носа Шелка, тускло блеснул зеленый кристалл в серебристой оправе. Едва Шелк успел подхватить находку, талос подхватил с пола его самого – на сей раз за ворот риз, так что Шелк закачался в его ручище, словно черная бабочка, пойманная за бархатистые траурные крылышки.

– Мускус обидел меня! – проревел талос. – Обидел, унизил и выгнал! Обратно к Потто! А тот остался мной недоволен!

– Я здесь совсем ни при чем, – умиротворяюще заверил его Шелк. – Совсем ни при чем, и помогу тебе, если сумею, – клянусь, помогу!

– Ты проник внутрь! А я стоял в карауле! – встряхнув его, пояснил талос. – Ничего, туннелям красная водичка не страшна!

Не выпуская Шелка, талос медленно, но неуклонно заскользил назад, сквозь разошедшуюся лепестками стену и в то же время, укоротив руки, привлек жертву вплотную к устрашающему лику.

– Я не желаю тебе ничего дурного, – сообщил ему Шелк. – Убийство хема – грех столь же тяжкий, как и убийство био, а ты ведь практически хем.

Талос на долю секунды приостановился.

– Хемы – хлам!

– Хемы – чудесные конструкции, раса, сотворенная нами, био, в давние-давние времена, по собственному образу и подобию, из металла и полимеров.

– Био – рыбьи потроха!

Скольжение задним ходом возобновилось.

Шелк, крепко стиснув азот в левой ладони, нащупал большим пальцем демона.

– Прошу тебя, обещай не предавать меня смерти.

– Еще чего!

– Позволь мне вернуться наверх.

– Еще чего!

– Клянусь, я больше не причиню тебе никакого вреда, а если смогу, помогу.

– Я швырну тебя об пол и размозжу в кашу! – проревел талос. – Одним ударом!

Лепестки в стене сомкнулись за спиной Шелка. Далее, за ними, начинался длинный сумрачный коридор в два с небольшим раза шире талоса, пробитый в сплошном камне утеса.

– А как же гнев божий, сын мой? – в отчаянии напомнил Шелк. – Неужто ты не страшишься гнева бессмертных богов? Я ведь слуга одного из них и в дружбе еще с одной богиней.

– Я служу Сцилле!

– А я, будучи авгуром, нахожусь под защитой всех богов, включая и ее.

Стальная ладонь, встряхнув Шелка сильнее прежнего, разжала хватку. Рухнув на темный, грязный каменный пол, Шелк едва не выронил азот. Распростершийся навзничь, полуослепший от боли, он приподнял голову и разглядел в полумраке, над жуткой маской великана-людоеда, блестящий сталью кулак, поднятый к самому потолку.

Под оглушительное хлопанье крыльев Иеракса в ушах, не имея времени ни на раздумья, ни на уговоры, ни на угрозы, ни на хитрости, Шелк вдавил демона в рукоять.

Выметнувшись из рукояти, не знающая преград дизъюнкция клинка азота угодила талосу точно под правый глаз. Место удара расцвело снопом искр – частиц мелкого, добела раскаленного шлака; стальной кулак обрушился вниз, но на лету ушел в сторону от цели, грохнул о каменный пол слева.

Изувеченная голова талоса окуталась черным дымом, из пробоины с треском рванулись наружу оранжевые языки пламени. Коридор содрогнулся от оглушительного, исполненного муки и ярости рева. Стальные кулаки беспорядочно, слепо замолотили по стенам, в воздухе засвистели острые, точно кремешки, осколки камня. Горящий, лишившийся зрения, талос неуверенно качнулся в сторону Шелка.

Всего один взмах азотом, и оба широких темных ремня, рассеченные надвое незримым лезвием, хлестнули по полу, по стенам, по туловищу гибнущего талоса, точно бичи, а после, обмякнув, безжизненно опали вниз. Приглушенный взрыв – и в тот же миг массивное, вроде крытой повозки, тело за вертикальным торсом талоса тоже вспыхнуло жарким пламенем.

Поспешив отползти от пылающей, окутанной дымом машины, Шелк отпустил демона, поднялся на ноги, сунул азот за брючной пояс, отряхнул от пыли черные ризы и извлек из кармана четки с пустотелым крестом.

– Властью мне данной ныне прощаю и разрешаю тебя, сын мой, от всех грехов, – зачастил он, вновь и вновь осеняя горящего талоса знаком сложения.

Вначале напев его зазвучал монотонно, едва ли не механически, но стоило только вспомнить, сколь чудесно, сколь грандиозно великодушие богов, голос набрал силу, задрожал от нахлынувших чувств:

– Вспомни же слова Паса, рекшего: «Повинуйтесь воле моей, живите в мире, плодитесь и размножайтесь, и да не потревожит никто из вас печати моей. Так избежите вы моего гнева. Придите ко мне доброй волей, и все сотворенное вами зло вам простится»…

Возвращая Росомахе письмо Гиацинт, Наковальня глумливо осклабился. На новой печати, вроде прежней, но не такой же в точности, красовалось изображение язычка пламени, пляшущего над парой сложенных горстью ладоней.

– Должно быть, полное ее имя – Гименокаллис, – заметил Наковальня. – Мило, мило. Сам раз или два таким пользовался.

– Писал все это не я, – мрачно буркнул в ответ Росомаха. – А тебе велено поскорей написать патере Шелку записку с распоряжением явиться к Его Высокопреосвященству в тартлицу. Время назначь сам и отметь в дневном расписании Его Высокопреосвященства.

Коротышка протонотарий закивал, скаля заячьи зубы.

– А ты возьмешь на себя доставку его по адресу? Не хотелось бы, знаешь, высвистывать другого мальчишку… только из-за того, что старику Реморе потребовалось загнать в будку разгулявшегося кобелька.

Пухлый патера Росомаха, побагровев, сжав кулаки, придвинулся вплотную к нему.

– Закрой рот, женка авгурская! Патера Шелк – настоящий мужчина. Что б он ни проделывал с этой девицей, он стоит дюжины таких, как ты, и трех вроде меня. Запомни сие как следует… особенно соотношения, ясно?

Наковальня, подняв на него взгляд, улыбнулся от уха до уха:

– О-о, Росси! Да ты, я вижу, влюблен!

VIII

Пища богов

Сделав пару широких шагов назад, патера Шелк воззрился на запертую дверь с тем же отвращением, какое испытывал к себе самому и к собственной беспомощности. В конце концов, она ведь как-то да открывается! Ведь талос ее каким-то манером открыл! Открытая дверь вывела бы его к лестнице, ведущей наверх, в подпол венчающего утес святилища, а уж оттуда вполне возможно (быть может, даже нетрудно), открыв рот высеченного в полу образа Сциллы, выбраться наружу и вернуться в Лимну.

«Комиссары, – рассуждал Шелк, – и… о ком еще поминала та женщина? Да и судьи и им подобные явно приходят сюда на совещания с Аюнтамьенто».

Незадолго до того, как он зарубил азотом, лишил жизни…

(Взглянуть правде в глаза оказалось весьма нелегко, сколько б он, ничуть не греша против истины, ни твердил себе, что отнял чужую жизнь лишь ради спасения собственной.)

Незадолго до того, как пасть от его руки, талос обмолвился, что, будучи выгнан со службы Мускусом, вернулся сюда, к Потто, а под Потто, вне всяких сомнений, подразумевал советника Потто.

Таким образом, человек, вошедший в святилище и там исчезнувший, – наверняка комиссар, судья или еще кто-нибудь того же пошиба. И никакой тайны в его исчезновении нет: вошел, был замечен (предположительно, тем же талосом), возможно, показал некую тессеру, рот Сциллы у его ног открылся, и после спуска по лестнице пришедшего препроводили в некое место, очевидно расположенное где-то неподалеку, поскольку спустя полчаса талос вернулся на пост.

Все это выглядело предельно логично и самым очевидным образом демонстрировало: канцелярии Аюнтамьенто находятся где-то рядом. Мысль эта легла на плечи Шелка нелегким бременем. Как может он, гражданин и авгур, утаить от законных властей все, что сумел узнать о деятельности Журавля, пусть даже ради спасения мантейона?

С тяжелым сердцем он вновь повернулся к двери, запросто отворившейся перед талосом, но нипочем не желавшей отворяться перед ним. Ни замка, ни ручки, ни какого-либо еще управляющего механизма; сходящиеся лепестками к центру пластины пригнаны одна к другой так плотно, что плавные изгибы стыков почти не видны… Сколько Шелк ни орал диковинной двери «откройся», сколько ни перепробовал прочих подходящих к случаю слов – все без толку.

Охрипший, обескураженный, он принялся рубить и колоть дверь мерцающей дизъюнкцией клинка азота, пока лепестки не покрылись сеткой оплавленных рубцов, столь частой, что даже некто наподобие талоса, знающий их секрет, пожалуй, не смог бы заставить их разомкнуться. Всему этому сопутствовал оглушительный грохот; осыпавшихся со стен и потолка камней хватило бы, чтоб прикончить Шелка десять раз кряду; рукоять азота в скором времени разогрелась настолько, что обожгла ладонь… однако ж в пластинах запертой двери не появилось ни одного, пусть даже крохотного отверстия.

«Что ж, делать нечего», – подумал Шелк.

Как ни устал он, как ни проголодался, как ни расшибся, иного выбора не оставалось: придется идти вдоль туннеля в слабой надежде отыскать другой путь на поверхность. Раздосадованный, готовый в гневе восстать против Иносущего, а заодно и всех прочих богов, Шелк опустился на голый каменный пол и снял с лодыжки повязку, одолженную Журавлем.

«Журавль, – не без злости вспомнил он, – рекомендовал бить ею только о гладкие, ровные поверхности – к примеру, о генуфлекторий или о ковер…»

Несомненно, главная цель рекомендации Журавля состояла в предохранении мягкой, похожей на замшу поверхности повязки от лишнего износа. Если так, грубый каменный пол тут не годился, а Журавлю Шелк, как ни взгляни, оставался кое-что должен – не в последнюю очередь оттого, что задумал вытянуть из Журавля затребованную Кровью сумму, хотя Журавль уже не раз обошелся с ним по-дружески.

Вздохнув, Шелк сбросил ризы, сложил их вдвое, расстелил на полу и начал хлестать повязкой по сложенной ткани, пока повязка не разогрелась сильнее рукояти азота. Обмотав ею ногу, Шелк с трудом поднялся на ноги, оделся (в подземной прохладе, на непрекращающемся сквозняке, теплые ризы приятно грели не только тело, но и душу) и решительно двинулся в путь – в том направлении, которое вернее всего вело к Лимне.

Отправившись навстречу неизвестности, он начал считать шаги – дабы хоть приблизительно понимать, далеко ли ушел от входа. Счет поначалу вел молча, шевеля губами, а на каждой сотне разгибая очередной палец сжатой в кулак ладони, но вскоре обнаружил, что считает вслух. Негромкие отзвуки собственного голоса вкупе с сомнениями, разжал ли он кулак целиком единожды, отмерив пятьсот шагов, или дважды, насчитав целую тысячу, действовали успокаивающе.

Мало-помалу казавшийся всюду совершенно одинаковым туннель кое в чем да менялся, и вскоре перемены сделались столь любопытными, что Шелк, спеша изучить их, позабыл о счете. Местами природный песчаник уступал место крылокамню, разделенному швами через каждые двадцать три шага, подобно мерному кубиту. Кое-где ползучие светочи, откликающиеся на звук, окончательно вышли из строя, и тогда приходилось идти вперед в темноте. В такие моменты Шелк, пусть даже понимая, насколько глупы подобные страхи, никак не мог полностью избавиться от опасений свалиться в яму либо наткнуться на еще одного талоса (если не что-нибудь куда более устрашающее), поджидающего впереди. Дважды ему попадались на глаза двери из пластин-лепестков, точно такие же, как та, что преградила путь в комнату под святилищем Сциллы, и тоже накрепко запертые, а один раз коридор разделился на два, и он наугад свернул влево, после чего трижды миновал темные, довольно зловещие зевы боковых коридоров, ответвлявшихся вбок от выбранного.

Все это время ему неизменно казалось, что туннель ведет вниз, слегка под уклон, воздух становится прохладнее, а сырость на стенах обильнее.

На ходу он, перебирая четки, молился, а затем принялся увязывать расстояние, пройденное за три полных круга, с подсчетом шагов и наконец пришел к заключению, что шагов отмахал десять тысяч триста семьдесят – эквивалент пяти полных кругов на четках с нечетным десятком. В общей сложности, с первоначальными пятью сотнями (а может, и тысячей), получалось…

Лодыжка вновь начала изрядно побаливать. Освежив повязку, как в прошлый раз, Шелк вновь похромал вдоль туннеля. Теснота и мрак с каждым неверным шагом угнетали все сильней и сильней.

Нередко его охватывало мучительное, практически неодолимое желание повернуть назад. Казалось, позволь он азоту остыть, возьмись за дверь вновь, дверь наверняка не устояла бы, поддалась без труда, и он уж давно вернулся бы в Лимну. Чистик рекомендовал там несколько заведений… как же они назывались? И как назывались те, что попадались на глаза в поисках Хузгадо?

Впрочем, нет, местные харчевни рекомендовал не Чистик, а кучер голомероса. Одно назвал очень приличным, но дорогим, и называлось оно «Ржавый фонарь». В кармане лежит ни много ни мало семь карточек: пять осталось от прощания с Дриаделью, а еще две – от тех трех, что пожертвовал ему Кровь на исходе фэалицы. «Фартовый ужин» с Чистиком обошелся последнему в восемнадцать долек. Тогда это казалось несуразно огромной суммой, но в сравнении с семью карточками – сущий пустяк. Роскошная трапеза в одной из лучших гостиниц Лимны, удобная постель, обильный завтрак поутру… всего-то карточка, и еще сдача останется! И как же глупо не повернуть назад, не вернуться туда, откуда до всех этих благ жизни рукой подать!

В памяти сами собой, одно за другим всплыли с полдюжины слов, вполне годящихся для отпирания двери, однако оставшихся неопробованными: выпусти, разъединись, расступись, раздвинься, исчезни, отверзнись, в конце концов…

Однако гораздо хуже оказалось смутное, безосновательное ощущение, будто он уже повернул назад и идет не на север, к Лимне, а снова шагает на юг, и в любую минуту, за любым изгибом, за любым поворотом увидит убитого талоса.

Талоса, павшего от его рук… но напоследок словно бы отправившего его в могилу. Талос мертв, а сам Шелк погребен глубоко под землей. Еще немного, и он встретится с Дриаделью, со старым патерой Щукой и с собственной матерью в соответствующих стадиях разложения, уляжется рядом с ними на полу коридора (за выбором места дело не станет: ведь разницы-то – никакой), и они расскажут ему о многом, обо всем, что надлежит знать сущему среди мертвых, совсем как патера Щука в день первого появления на Солнечной рассказывал об окрестных лавках, о жителях квартала, о необходимости покупать рубашки и репу у немногих торговцев, хоть с какой-нибудь регулярностью посещающих жертвоприношения, об известных лгунах и мошенниках, коих следует остерегаться…

Раз откуда-то издали донеслось хихиканье, безумный смех без единой нотки веселья, добродушия, да и вообще хоть чего-либо человеческого – смех демона, пожирающего в непроглядной тьме собственную плоть.

Казалось, так, усталый, мучимый страхами, шел он вперед добрую половину дня, если не больше, и вот под ногами захлюпало. Судя по мутным отражениям неярких светочей, ползавших по потолку, считать пустяковыми масштабы потопа не стоило: вода заливала пол коридора, на сколько хватало глаз. В нерешительности остановившись у кромки чистого, неподвижного водоема, Шелк вынужден был признать, что еще через лигу-другую туннель, которым он шел столь долгое время, вполне может оказаться затопленным доверху.

Опустившись на колени, глотнув воды, он обнаружил, что здорово измучен жаждой. Против попытки встать правая лодыжка запротестовала так горячо, что Шелк вместо этого сел, не в силах более скрывать от себя самого, насколько устал. Похоже, надо бы отдохнуть часок прямо здесь… Наверху, вне всяких сомнений, уже темно, а патера Росомаха (которому наверняка не терпится взяться за шпионаж всерьез), надо думать, давно уж гадает, куда он мог пропасть. Майтера Мрамор, видимо, тоже в недоумении, а вот Чистик с Синелью, скорее всего, отправились в город, оставив для него весточку на остановке голомеросов…

Разувшись, Шелк с невероятным, неожиданным наслаждением растер ступни и – наконец-то! – улегся отдыхать. Грубый, шероховатый, не суливший ни малейших удобств, пол коридора отчего-то показался ему удобней любой постели. Очевидно, он поступил весьма мудро, воспользовавшись сей возможностью вздремнуть на заднем сиденье пневмоглиссера Крови. Благодаря бодрости, приданной кратким отдыхом, он уж точно не упустит ни единого преимущества, ни единой выгоды, обусловленной их причудливыми отношениями!

– Чересчур быстро гнать не могу! – предупредил пилот. – В ту сторону – ни-ни!

Однако вскоре, в то время как скоростной глиссер несется навстречу жидким, текучим далям, мать подойдет поцеловать его перед сном, а ему так нравится встречать ее бодрствующим, отчетливо отвечать: «И тебе доброй ночи, мама», – перед тем, как она уйдет!

Ну нет, до ее появления он не уснет. Не уснет…

Изрядно хмельная, Синель, пошатываясь, вывалилась из дверей «На всех парусах», заметила Чистика и замахала ему рукой:

– Эй ты! Ты, малый! Я тебя вроде знаю?

Стоило Чистику улыбнуться и помахать ей в ответ, Синель пересекла улицу и подхватила его под локоть.

– Ты же у Орхидеи бывал. Точно бывал. Много раз, и по имени я тебя помню. Наверняка. Как оно там… счас, счас само вспомнится. Слышь-ка, ты, часом, на меня не в претензии, а?

Подыгрывать в подобных случаях Чистик выучился с малолетства.

– Не-е, что ты, какие претензии? Фартово сработала. Бокальчик тебе поставить? – предложил он, ткнув большим пальцем за спину, в сторону «На всех парусах». – Бьюсь об заклад, вон там найдется уютный, тихий уголок!

– О, малый, правда? – Повиснув на его руке, Синель двинулась следом, прижалась бедром к его бедру. – Как тебя звать? Меня – Синелью. Я ж и тебя знать должна вроде бы, только, вишь, голова… совсем не соображает… а мы ведь на озере, да?

Оглядевшись, Синель звучно высморкалась при помощи пальцев.

– Воды уйма… я в конце одной из этих вот улиц видела… только, знаешь, друг, мне ж надо до ужина к Орхидее вернуться, а там и в большой зал пора. Не свезет – она, чего доброго, велит Окуню меня за порог вышибить.

Чистик искоса взглянул ей в глаза.

– Вот слово-лилия, Дойки? – спросил он, переступая порог «На всех парусах». – Ты ничего не помнишь?

Синель, уныло кивнув, плюхнулась за ближайший столик. Огненные кудряшки ее тряслись мелкой дрожью.

– Ага… и колотит ишь как… совсем развезло. У тебя нюхнуть нет?

Чистик отрицательно покачал головой.

– Всего понюшка, и целая ночь задаром, а?

– Да дал бы, если б была, но нету же, – ответил Чистик.

К их столику, сдвинув брови, подошла буфетчица.

– Веди-ка ее еще куда-нибудь.

– «Красный ярлык» и воды, – распорядилась Синель. – И не смешивать.

Буфетчица выразительно покачала головой:

– Я и так налила тебе больше, чем следовало.

– А я все деньги тебе отдала!

Чистик выложил на стол карточку.

– Открой-ка мне счет, дорогуша. Зовут меня Чистиком.

Хмурая гримаса исчезла с лица буфетчицы, словно по волшебству.

– Слушаюсь, сударь.

– Мне принеси пива. Лучшего. Ей – ничего.

Синель протестующе подняла брови.

– Я тебе где обещал бокальчик? На улице, так? А сейчас мы на улице? Нет.

Махнув рукой, Чистик отослал буфетчицу.

– Вот как тебя звать! – торжествующе воскликнула Синель. – Чистик! Говорила же, вспомню!

Чистик склонился к ней:

– Патера где?

Синель утерла запястьем нос.

– Патера Шелк. Ты уехала сюда с ним. Куда его подевала?

– А-а, да… да. Помню такого. Он заходил к Орхидее, когда… когда… Чистик, мне нюхнуть надо. Страсть как надо. Деньги у тебя есть. Ну, пожалуйста, а?

– Потерпишь минутку, может, и угощу. Мне еще пиво не принесли. А пока слушай меня внимательно. Ты здесь сидела какое-то время. Лакала «Красный ярлык». Верно?

Синель кивнула:

– Мне стало так…

Чистик до боли стиснул ее ладонь.

– Брось на жалость давить. До этого ты где была?

Синель тихонько икнула:

– Я все расскажу, всю правду. Только толку в ней никакого. Бред один. Если расскажу, понюшку мне раздобудешь?

Чистик сощурился:

– Говори живей. Послушаю, тогда и посмотрим.

Буфетчица поставила перед ним запотевший бокал темного пива.

– Лучшее. Самое холодное. Еще что-нибудь, сударь?

Чистик в нетерпении мотнул головой.

– Поднялась я, лохмать его, жуть как поздно, – заговорила Синель, – потому что с вечера гостей было валом, понимаешь? Просто на редкость. Только ты, Ухорез, не пришел. Вот видишь, теперь я тебя точно вспомнила. Жаль, тебя вчера не было…

– Знаю, – зарычал Чистик, вновь больно стиснув ее ладонь. – Сам знаю, что вчера туда не заходил. Дело говори!

– А еще надо было одеться, потому как нынче же похороны. Орхидея велела всем быть. Вдобавок я и тому долговязому авгуру обещала прийти… – Запнувшись, Синель снова икнула. – Как его звать, Ухорез?

– Шелк, – напомнил Чистик.

– Ага, верно. Шелк. Достала я из сундука лучшее черное платье – вот это, видишь? Оделась, в порядок себя привела. Из наших уйма вместе идти собирались, только меня не дождались, ушли уже. Пришлось их одной догонять. Можно мне чуточку, Ухорез? Всего глоточек, а? Пожалуйста.

– Ладно уж.

Чистик придвинул к ней через стол запотевший бокал, и Синель, отхлебнув пива, утерла губы запястьем.

– Вообще-то одно с другим лучше бы не мешать, а?

– Я осторожно…

Хмыкнув, Чистик забрал у нее бокал.

– Так. Ты отправилась на похороны Дриадели. Дальше что?

– Да, точно. Только прежде нюхнула как следует. Все, что оставалось, – раз, и нету. А как бы сейчас пригодилось…

Чистик глотнул пива.

– Ну, значит, пришла я в тот мантейон, а Орхидея с остальными уже там. Уже начали, но я нашла себе место, села, а потом… а потом…

– Что потом? – поторопил ее Чистик.

– Поднимаюсь, гляжу – все уже разошлись. А я только в Окно смотрела, понимаешь? Смотрю, а там просто Окно, и вокруг ни души, кроме парочки тех старых дамочек, а больше никого… никого… ничего…

Всхлипнув, Синель неудержимо расплакалась; широкие, плоские скулы ее заблестели от горячих слез. Чистик, пошарив в кармане, сунул ей не слишком чистый носовой платок.

– Спасибо, – пробормотала Синель, утирая глаза. – Я так перепугалась… и до сих пор боюсь. Ты небось думаешь, будто тебя боюсь, но знаешь, как здорово, когда рядом хоть кто-то есть… когда выговориться можно… хотя откуда тебе знать?

Чистик озадаченно почесал в затылке.

– Так вот, вышла я наружу, понимаешь? Гляжу, вокруг вовсе не город, не Солнечная улица и не одна из других, а те края, куда я маленькой бегала за жерухой, и нет со мной никого. Нашла то заведение, с зонтиками, а под зонтиками – столики, выпила то ли три, то ли четыре порции, и тут прилетает эта громадная черная птица, прыгает вокруг, тараторит что-то, почти как человек. Я в нее стопочкой швырнула, и меня выставили.

Чистик поднялся на ноги.

– Ты в птицу стопкой попала? Э-э, лохмать твою, нет, конечно. Идем. Показывай, где тут это заведение с зонтиками.

Путь к киновии преграждал крутой склон, поросший кустарником. Карабкаясь вниз, Шелк расцарапал лицо и ладони, изорвал одежду о шипы и острые обломки ветвей и, наконец, переступил порог. Майтера Мята, изрядно хворая, лежала в постели, и Шелк ненадолго обрадовался этому, совсем позабыв, что из мужчин в киновию вправе войти только авгур и лишь затем, чтоб даровать одной из ее обитательниц прощение богов. Снова и снова бормотал он их имена в уверенности, что и на сей раз о ком-то да позабыл, пока в киновию следом за ним не явился невысокий, пухлый аколуф (вроде бы соученик, однако по схоле Шелк его не запомнил) с известием: всем им-де нужно нанести визит Прелату, живущему на той же улице и также всерьез расхворавшемуся. Майтера Мята немедля поднялась с постели и объявила, что тоже пойдет к Прелату, однако под ее розовым пеньюаром не оказалось совсем никакой одежды – лишь металл тела, глянцевито поблескивавший сквозь тонкую ткань. Кроме того, пеньюар насквозь пропитался приторным ароматом масла из синей стеклянной лампадки, и Шелк велел сибилле одеться как подобает, прежде чем куда-либо идти.

На этом они с невысоким, пухлым аколуфом покинули киновию. Снаружи лил дождь – обильный холодный ливень, под которым Шелк тут же промерз до костей. На улице ждал паланкин с шестеркой носильщиков, и оба они заспорили, гадая, кому он может принадлежать, хотя Шелк был уверен, что хозяйка его – майтера Мрамор. Носильщики оказались сплошь стариками, один – слепцом; ветхий, выцветший, весь в прорехах, полог промок под дождем насквозь. Постыдившись требовать от стариков нести их, Шелк с аколуфом двинулись вдоль улицы к огромной белой постройке без стен, под крышей из тонких белых пластин, поставленных на ребро в ладони одна от другой, великое множество белой мебели внутри едва оставляло место, чтобы войти. Выбрав себе по креслу, Шелк с аколуфом уселись ждать.

Вышедший к ним Прелат оказался Мукор, безумной дочерью Крови. Сидя с ней под дождем, неудержимо дрожа, они начали обсуждать дела схолы: Мукор завела разговор о некоем затруднении, коего не могла разрешить сама, а обвиняла в нем Шелка…

Промерзший, окоченевший, Шелк сел, скрестил руки, сунув озябшие пальцы под мышки.

– Впереди будет суше, – заверила его Мукор. – Встретимся там, где спят био.

Прозрачная, словно вода, она сидела поверх водной глади, скрестив под собою ноги. Шелк раскрыл было рот, чтоб попросить ее вывести его из подземелий, однако при первых же звуках его голоса Мукор исчезла вместе с остатками сна, оставив на воде лишь отблески ряби, зеленоватой, словно болотная слизь. Если неподвижная чистая вода и отступила, пока он спал, перемены Шелк не заметил. Сняв чулки, он связал шнурками ботинки, повесил их на шею, повязку запихал в карман риз, полы риз затянул узлом вокруг пояса, а штанины брюк закатал до отказа вверх, уверяя себя самого, что ходьба вмиг поможет согреться, что, войдя в воду и продолжив путь, он непременно взбодрится.

Вода, как он и опасался, оказалась жутко холодной, но неглубокой. Казалось бы, сам холод леденящей кожу влаги должен поумерить боль в сломанной лодыжке, но всякий раз, стоило наступить на поврежденную ногу, кость отзывалась болью, будто пронзенная тонкой стальной иглой.

Негромкий плеск на каждом шагу пробуждал к жизни новые и новые светочи, освещавшие коридор далеко впереди, но, увы, весь он, куда ни достигал свет, был затоплен. Повредит ли вода повязке, Шелк точно не знал, но на самом деле не слишком-то в это верил: люди, которым хватило смекалки смастерить такое устройство, наверняка сумели защитить его от случайного намокания. Однако повязка принадлежала не ему, а Журавлю, и Шелк, пусть даже готовясь ради спасения мантейона обобрать Журавля до нитки, не желал рисковать исправностью его повязки только затем, чтоб уберечься от пустяковой боли.

Пройдя какое-то расстояние, он вдруг сообразил, что вполне может немного согреться, освежив повязку и снова спрятав ее в карман, и для пробы несколько раз хлестнул ею по стене коридора. Результат оказался в высшей степени удовлетворительным.

Слегка воспрянувший духом, Шелк с тоской вспомнил одолженную Кровью трость, украшенную головой львицы: оставшись при нем, она неплохо помогла бы разгрузить поврежденную лодыжку. Полдня (ну, может, чуточку больше) тому назад он был готов выбросить ее в озеро, объявив сей акт презрения жертвоприношением Сцилле, но Орев испугался его порыва и оказался прав: богиня, дав трости бой, одержала победу (над нею, а следовательно, и над сестрой, Сфингой), стоило только внести трость под купол ее святилища.

Очередной шаг распугал стаю фосфорически мерцающих водяных червей, в страхе бросившихся врассыпную, сверкнув под водой бледными серебристо-желтыми искорками. Вода здесь сделалась глубже, серые крылокаменные стены потемнели от сырости.

С другой стороны, павший от его рук талос также заявил, что служит Сцилле, но сия похвальба, весьма вероятно, означала всего лишь службу Вирону, священному граду Сциллы, каковому, кстати заметить, служил и сам Шелк, надеявшийся положить конец махинациям Журавля. По здравом же рассуждении, талос, несомненно, состоял на службе у Аюнтамьенто. В конце концов, святилище воздвиг не кто иной, как советник Лемур, а следовательно, в помещении под ним комиссаров и судей почти наверняка принимали советники… при том, что время от времени они непременно наведывались и в Хузгадо (не в местный – в настоящий, виронский). Не так давно Шелк сам видел портрет советника Лори, обращающегося к толпе горожан с балкона виронского Хузгадо…

Вдобавок и талос сказал, что ему пришлось вернуться к Потто!

Остановившись, Шелк поджал поврежденную ногу и, с некоторым трудом удерживая равновесие на здоровой, снова хлестнул повязкой о стену коридора.

Однако ж, если талос служил Аюнтамьенто (и, таким образом, с некоторой, вполне позволительной натяжкой, Сцилле), что он делал на вилле Крови? По словам Мукор, талос не только стерег территорию виллы за плату, но и мог быть подкуплен!

На этот раз Шелк обернул разогревшейся повязкой грудь под рубашкой и обнаружил, что повязка не сдавливает ребер настолько, чтоб затруднить дыхание, но тут…

Поначалу ему показалось, что вспышки боли в лодыжке каким-то неведомым образом отдаются в ушах. Однако вскоре рев набрал силу, а далеко-далеко впереди в темноте коридора забрезжила искорка света. Рассудив, что бежать, даже будь он способен бежать, некуда, а спрятаться негде, Шелк как можно плотнее прижался спиной к стене и стиснул в ладони азот Гиацинт.

Светлая точка обернулась слепящим огнем. Машина мчалась прямо к Шелку, склонив вниз голову, словно разъяренный пес. С ревом пронесшись мимо, она с ног до головы обдала Шелка ледяными брызгами и исчезла в той стороне, откуда он пришел.

Шелк с громким плеском поспешил вперед. Вода поднималась все выше и выше. По счастью, в тот самый миг, как из-за спины снова донесся рев и лязг металла, на глаза ему попался боковой коридор, довольно круто уходящий вверх.

Еще сотня широких, на редкость болезненных шагов, и вода осталась позади, однако Шелк осмелился сесть, перевязать ногу, надеть чулки и обуться не раньше, чем оставленный им коридор полностью скрылся из виду. Услышав за спиной шум – очевидно, рев той же самой машины, вновь мчащейся тем же коридором, он в страхе замер, прислушался, не сомневаясь, что машина непременно свернет за ним следом… однако машина промчалась мимо, и вскоре шум стих вдалеке.

Похоже, удача повернулась к нему лицом – или, скорее, кто-то из милосердных богов (быть может, Сцилла, простившая и трость сестры, принесенную в ее святилище, и предложение принести ей жертву, забросив трость в озеро?) решил явить ему благосклонность. Ведущий кверху, коридор не может тянуться чересчур далеко: под таким углом он наверняка вскоре достигнет поверхности, причем, вне всяких сомнений, где-либо неподалеку от Лимны, если не в самой деревушке. Мало этого, пролегает он выше уровня воды и, скорее всего, ниже уже не опустится…

Сунув азот за брючной пояс, Шелк раскатал засученные штанины и развязал полы риз.

Шагов он более не считал, но, пройдя еще немного, учуял явственный, щекочущий ноздри запах дровяного дыма. Нет, разумеется, к жертвоприношению, к благоуханию горящего кедра пополам с едкой вонью паленой шерсти, жира и мяса, этот запах не имел – не мог иметь – никакого касательства, однако…

Шелк вновь потянул носом воздух. Да, сходство просто-таки сверхъестественное. Настолько, что… неужели здесь, в этих древних туннелях, вправду вершатся обряды жертвоприношения?

Подойдя ближе к очередному светочу, он разглядел в неярком зеленоватом сиянии следы на полу коридора. Отпечатки подошв человека, обутого так же, как он, оставленные в тонком слое невесомых, сметенных в сторону легким касанием руки отложений…

Откуда они могли взяться? Не ходит ли он по кругу?

Шелк покачал головой. Коридор этот с самого начала круто поднимался вверх, а приглядевшись к следам и сравнив их с собственными, он сразу же понял, что отпечатки ног оставлены кем-то другим: и шаг много короче, и никакой хромоты, и ботинки заметно меньше, и каблуки не так сильно стоптаны с наружного края, как у него.

Светоч, под которым он изучал следы, оказался последним: дальше, за пределами освещенного круга, в коридоре царила непроглядная тьма. Чем бы осветить путь? Задумавшись, Шелк обыскал все карманы по очереди, но ничего подходящего не нашел. При нем имелся только азот Гиацинт, ее же иглострел, семь карточек с россыпью долек, которые он так и не удосужился сосчитать, четки, старый верный пенал (с несколькими перьями, крохотной скляницей чернил и двумя сложенными листами бумаги внутри), очки, связка ключей, а также подарок матери, наперсный гаммадион на серебряной шейной цепочке.

В носу засвербело так, что Шелк, не сдержавшись, чихнул.

Вонь дыма усиливалась, ноги начали на каждом шагу вязнуть в каком-то мягком, сухом порошке, и, мало этого, впереди, в каких-то нескольких шагах, показался тускло-красный огонек – точь-в-точь как те, что прискорбно редко встречали его поутру в топке кухонной плиты. Уголь… вне всяких сомнений, тлеющий уголь! Подойдя ближе, Шелк опустился на колени, немедля погрузившиеся в нечто мягкое, неразличимое в темноте, легонько подул и понял, что ничуть не ошибся. Свернув в жгут бумажный лист из пенала, он поднес кончик к разгоревшемуся угольку, и…

Пепел! Пепел повсюду…

Осветив коридор, Шелк обнаружил, что стоит на нижнем склоне громадной серой осыпи, с одной стороны перегородившей проход целиком, а с другой – поднимавшейся так высоко, что ему пришлось нагнуться, дабы не разбить макушку о каменный свод.

Спеша миновать узкий проем (как сделал его предшественник, оставивший в пепле следы), пока чахлый желтый огонек на кончике бумажного жгута не угас, Шелк устремился вперед. Путь оказался нелегким: здесь ноги вязли в пепле почти по колено, а от тончайшей пыли, взвившейся в воздух из-под подошв, отчаянно запершило в горле.

Шелк вновь чихнул, и на сей раз спереди, будто в ответ на его чих, донесся странный басовитый скрежет – куда громче, ниже, чем скрип сломанного механизма громадных часов, но в чем-то очень, очень ему сродни.

Между тем бумажный жгут догорел почти до самых пальцев. Перехватив бумагу поудобнее, Шелк раздул огонек и тут же бросил жгут под ноги: отсветы пламени отразились в двух парах глаз.

Прикрикнув на неведомых тварей, словно на крыс в обители, Шелк выхватил из-за пояса азот и махнул смертоносным клинком в направлении глаз. Наградой ему послужил пронзительный, страдальческий визг. Визгу немедля вторил грохот пулевого ружья и негромкий шорох лавины пепла, засыпавшего Шелка по пояс.

Ружье вновь подало голос. Гулкому грохоту выстрела сопутствовал отчаянный, почти человеческий крик. В мощном, слепящем луче, пронзившем насквозь клубы пепла, Шелк успел разглядеть существо – наполовину пса, наполовину демона, – промчавшееся мимо, подняв в воздух новые тучи пыли.

– Помогите! На помощь! – едва отдышавшись, закричал он.

Спустя пару минут к нему подошли двое солдат – могучих хемов, превосходивших его ростом на целых две головы. Приблизившись вплотную, солдаты бесцеремонно выдернули Шелка из кучи пепла.

– Ты арестован, – объявил первый, осветив лицо Шелка.

Луч света испускал не фонарь, и не свеча, и не любое другое из знакомых переносных осветительных приспособлений, и Шелк, от любопытства забывший о страхе, уставился на диковинное устройство во все глаза.

– Кто такой? – резко спросил второй.

– Патера Шелк из мантейона на Солнечной улице…

Безуспешно пытаясь отряхнуть одежду от пепла, Шелк вновь неудержимо чихнул.

– Как ты сюда попал, патера? Через спускной желоб? Руки держи на виду. Обе.

Шелк так и сделал, раскрыв ладони, дабы показать наглядно, что руки его пусты.

– Здесь запретная зона. Зона военного назначения. Что ты здесь делаешь, патера?

– Я… заплутал. Надеялся сообщить кому-нибудь из Аюнтамьенто о шпионе, засланном в Вирон из некоего чужого города, но заблудился в этих коридорах, а затем… – Не находя слов, Шелк ненадолго умолк. – А затем… все это.

– Тебя вызывали? – осведомился первый солдат.

– Оружие есть? – подхватил второй.

– Нет, меня никто не вызывал. Да, в кармане брюк у меня иглострел… совсем маленький, – глуповато улыбнувшись, уточнил Шелк.

– Ты собирался стрелять из него по нам?

В вопросе первого солдата чувствовалось удивление, граничащее с насмешкой.

– Нет. Я опасался шпиона, о котором упомянул. По-моему, у него могут иметься сообщники.

– Вынь иглострел, патера, – велел первый солдат. – Любопытно взглянуть.

Шелк нехотя предъявил обоим иглострел.

Солдат направил луч света на себя – на собственную стальную грудь в пятнах камуфляжа.

– Стреляй в меня.

– Я – лояльный, добропорядочный гражданин, – возразил Шелк. – Стрелять по нашим солдатам мне и в голову бы не пришло.

Солдат ткнул в лицо Шелка зияющим дулом пулевого ружья.

– Видишь? Стреляет пулями из обедненного урана длиной в мой большой палец и примерно той же толщины. Не выстрелишь, я выстрелю в тебя, и моя пуля разнесет твою голову вдребезги, как банку пороха. Стреляй.

Шелк выстрелил. В туннеле хлопок иглострела показался необычайно громким. На широченной груди солдата образовалась блестящая царапина.

– Еще.

– А смысл-то каков? – проворчал Шелк, опуская иглострел в карман.

– Я просто дал тебе еще один шанс, – объяснил первый солдат, передавая источник света второму. – Ладно, своей очередью ты не воспользовался. Дай оружие мне.

– Чтобы ты из него в меня выстрелил? Я ведь погибну.

– А может, и нет. Давай сюда иглострел, поглядим.

Шелк отрицательно замотал головой.

– Я, по твоим словам, арестован. Если так, ты обязан вызвать ко мне адвоката, буде я изъявлю желание такового нанять. Так вот, изъявляю. Зовут его Лисом, он держит приемную на Прибрежной улице, в Лимне – то есть наверняка неподалеку отсюда.

Второй солдат хохотнул – жутковато, нечеловечески, будто кто-то провел стальной линейкой по зубьям пилы.

– Оставь его, капрал. Я – сержант Песок, патера. Кто этот шпион, о котором ты говорил?

– Об этом я предпочту умолчать, пока тот же вопрос не задаст один из членов Аюнтамьенто.

Песок поднял ствол пулевого ружья, направив дуло Шелку в живот.

– Био вроде тебя, патера, гибнут здесь, внизу, что ни день. Забредают в туннели, а назад большей частью не возвращаются. Подожди минутку, и сам одного такого увидишь – ну, если доживешь. Гибнут, а потом их сжирают, не оставляя даже костей. Клочья одежды, может, и уцелеют, но это уж как повезет. Можешь не сомневаться: врать мне не резон, так что поверь. Целее будешь.

– Я верю, верю…

Шелк провел ладонями вдоль бедер, стараясь стряхнуть с одежды побольше пепла.

– Постоянные приказы-инструкции велят нам уничтожать любого, кто угрожает Вирону. Зная насчет шпиона, но не сообщая о нем нам, ты сам выходишь не лучше шпиона. Тоже угрожаешь Вирону. Понимаешь, к чему я веду?

Шелк неохотно кивнул.

– Капрал Молот тебя разыгрывал. Стрелять он не собирался – разве что задал бы тебе легкую трепку. А я не шучу, – заверил его Песок и звучно щелкнул предохранителем. – Назови шпиона.

Заставить себя раскрыть рот оказалось задачей отнюдь не из легких. Еще одна нравственная капитуляция в бесконечной череде ей подобных…

– Имя его – Журавль. Доктор Журавль.

– Может, он тоже слышал? – предположил Молот.

– Вряд ли. Когда ты спустился сюда, патера? Назови время, хотя бы примерно.

Выходит, доктора Журавля вскоре возьмут под арест, а в итоге расстреляют либо отправят в ямы… Едва подумав об этом, Шелк вспомнил, как Журавль, подмигнув ему, ткнул пальцем вверх со словами: «Похоже, кому-то там, наверху, ты пришелся по сердцу. Надо думать, некоей весьма увлекшейся тобою богине», – благодаря чему он, Шелк (ведь переданный ему Журавлем предмет был прислан от Гиацинт), и сумел догадаться, что это ее азот.

– Если не уверен, патера, то хоть догадку выскажи, – посоветовал Песок. – Сегодня мольпица, час уже довольно поздний. Во сколько ты оказался здесь?

– По-моему, незадолго до полудня… быть может, часов в одиннадцать. Из Вирона я прибыл первым голомеросом, затем по крайней мере час провел в Лимне и лишь после двинулся Паломничьим Путем к святилищу Сциллы.

– А стеклом ты там, наверху, воспользовался? – спросил Молот.

– Нет. Разве там есть стекло? Если и есть, я его не заметил.

– Под табличкой с пояснениями, кем выстроено святилище. Поднимаешь ее, и вот оно, стекло.

– Он ведь к чему клонит, патера, – вмешался Песок. – Под вечер, перед тем как мы заступили в наряд, по стеклу в штаб дивизии передали кое-какие новости. Похоже, советник Лемур сам лично поймал шпиона. Доктора по имени Журавль.

– Ну и ну! Это же замечательно!

Песок склонил голову набок.

– Что замечательно? Что ты тащился сюда, вниз, зря?

– Нет, нет! Дело совсем в другом, – улыбнувшись впервые с тех пор, как от него улетел Орев, пояснил Шелк. – Выходит, я ни в чем не виноват, понимаешь? Я ведь чувствовал за собой долг сообщить обо всем, что мне стало известно, кому-то наделенному властью. Тому, кто сможет что-либо предпринять. И понимал, что в результате Журавль пострадает. Вероятнее всего, погибнет…

– Он же – всего-навсего био, патера, – едва ли не искренне утешил его Песок. – Вы, био, монтируетесь друг у друга в утробе, поэтому вас миллионы. Одним больше, одним меньше – разницы никакой.

С этим он двинулся наверх. Ноги его на каждом шагу глубоко вязли в пепле, но шел он уверенно, твердо.

– Тащи его с нами, капрал.

Молот подтолкнул Шелка стволом ружья.

– Пошли.

Менее чем в чейне от места, где солдаты обнаружили Шелка, среди россыпей пепла, не в силах подняться, однако злобно рыча, лежала еще одна собакоподобная тварь.

– Кто это? – удивился Шелк.

– Бог. Один из тех, что жрут вас, био, здесь, под землей.

Шелк, не сводя глаз с издыхающего зверя у ног, укоризненно покачал головой:

– Богохульствующий вредит лишь себе самому, сын мой.

– Идем, патера, идем. Вот ты, авгур, приносишь богам жертвы каждую неделю, так?

– И даже чаще, если имею к тому возможность.

Ноги с каждым шагом вязли в пепле сильней и сильней.

– Ага. Ну а остатки? С ними у вас что делают?

Шелк оглянулся на идущего следом солдата.

– Если жертва съедобна – а чаще всего так и есть, раздаем ее мясо пришедшим на церемонию. Неужели ты, сын мой, ни разу в жизни не посещал жертвоприношений?

– Отчего ж, посещал. Гоняли нас как-то.

Перехватив пулевое ружье в левую руку, Молот подал правую Шелку.

– Держись, патера. А как насчет остального? Куда деваются шкуры, головы и так далее? И жертвы, которые не годятся вам в пищу?

– Все это сгорает на алтарном огне, – объяснил Шелк.

– То есть к богам отправляется, так?

– Да. Символически.

Молот походя поддел ногой труп еще одного собакоподобного зверя, валявшийся поверх россыпи пепла.

– Ваши костерки для этого не годятся, патера. Либо маловаты, либо горят не так жарко, чтоб без остатка сжечь кости крупной скотины. Бывает, в них даже мясо сгорает не до конца. И все это вместе с пеплом сваливают сюда. Строя мантейон, его стараются разместить над одним из этих вот древних подземелий, чтоб было куда девать пепел. В Лимне тоже есть мантейон, понимаешь? Сейчас мы как раз под ним. Ну а вокруг города таких мест куда больше. И богов куда больше.

Шелк нервно дернул кадыком.

– Понимаю.

– Помнишь тех, которых мы распугали? Как только уйдем, вмиг вернутся. Еще услышим, как они тут хохочут и грызутся за лакомые куски.

– Живее, капрал, живее! – крикнул Песок, успевший изрядно опередить обоих.

Шелк, и без того шагавший как можно скорее, попробовал ускорить шаг, однако Молот негромко пробормотал:

– Не обращай внимания: он целыми днями так. Иначе ж лычек не заработать.

Подойдя к Песку почти вплотную, Шелк обнаружил, что бесформенный серый тюк у его ног – человеческое тело.

– Взгляни, патера, – велел Песок, указав под ноги дулом ружья. – Может, знакомый?

Послушно припав возле трупа на колено, Шелк поднял одну из истерзанных рук, попробовал смахнуть пепел с лица погибшего, однако под пеплом не оказалось ничего, кроме ошметков мяса да осколков кости.

– Обглодано! Обглодано подчистую! – воскликнул он.

– С богов станется. Один укус – и все. Проще, чем мне лицевую панель снять или тебе надкусить эту штуку… как вы их называете?

Шелк поднялся на ноги, потирая ладони в отчаянных попытках оттереть их дочиста.

– Боюсь, я не понимаю, о чем ты.

– Такие круглые, красные, с деревьев. А, вспомнил: яблоки. Ты благословлять его, или как там положено, не собираешься?

– Ты о Прощении Паса? Прощение Паса может быть даровано лишь до наступления смерти. Согласно букве канона, до гибели последних клеток тела. Убит он вами?

Песок отрицательно покачал головой:

– Не стану врать, патера: если б мы его засекли, крикнули «стой», а он пустился бежать – пристрелили бы без разговоров. Но мы его не заметили. При нем был фонарь – вон там где-то валяется. И иглострел. Иглострел я прибрал. Наверное, поэтому он считал, что бояться ему нечего. Однако боги, должно быть, ошивались тут, как всегда. Вдобавок здесь чаще всего темно: пепел светочи залепляет. Может, фонарь его сквозняком задуло, а может, боги проголодались сильнее обычного, бросились на него и смяли.

– Угу, – промычал в знак согласия Молот. – Не место тут для био, патера, верно сержант говорит.

– Но его нужно хотя бы похоронить, – рассудил Шелк. – Если позволите, я все сделаю сам.

– Если ты собираешься хоронить его в пепле, боги раскопают, как только мы уйдем, – заметил Песок.

– Тогда возьмите его с собой, унесите отсюда. Я слышал, вы, солдаты, гораздо сильнее нас.

– Я мог бы и на тебя его погрузить, – проворчал Песок, – но ни того ни другого делать не стану.

Отвернувшись, он зашагал вперед, а Молот двинулся за ним следом.

– Идем, патера, – оглянувшись, окликнул он Шелка. – Ты ей уже ничем не поможешь. Мы тоже.

Испугавшийся, как бы его не бросили под землей, Шелк, припадая на поврежденную ногу, поспешил за солдатами.

– Разве ты не говорил, что это мужчина?

– Сержант, может, и говорил. А я обыскивал ее карманы, и, по-моему, это женщина в мужской одежде.

– Очевидно, это она и шла Паломничьим Путем впереди, опережая меня примерно на полчаса, – словно бы размышляя вслух, заговорил Шелк. – Я по дороге остановился, вздремнул, сколько проспал, сказать не могу… а она, видимо, шла без остановок.

Молот запрокинул голову, изображая усмешку.

– Я, говорят, в последний раз продремал семьдесят четыре года. Придем в штаб дивизии, могу показать пару сотен резервистов, вообще ни разу не просыпавшихся. И кое-кого из ваших, из био, тоже.

– Да, будь добр, сын мой, покажи, – попросил Шелк, вспомнив, что слышал во сне от Мукор. – Очень хотелось бы поглядеть.

– Тогда поторапливайся. Возможно, майор еще решит посадить тебя под замок. Там посмотрим.

Шелк согласно кивнул, однако на миг задержался, чтоб оглянуться назад. Безымянный труп вновь превратился в бесформенный тюк: все его отличительные черты – даже черты бренных останков человеческого существа – скрылись во мраке, устремившемся обратно куда быстрее уродливых тварей, которых солдаты называли богами. Подумать только: если даже смерть патеры Щуки, умершего наедине с самим собой, в соседней спальне, мирно, от старости, без звука, без сопротивления прекратив дышать, казалась невообразимо ужасной, насколько ужаснее, насколько страшней умереть в этих подземных лабиринтах, в царстве тлена и тьмы, в сих червоточинах, пронизывающих насквозь тело круговорота?

IX

Сон сродни смерти

– Патера Шелк шел сюда? – спросил Чистик у ночной клушицы, восседавшей на его плече?

– Да, да! – беспокойно захлопав крыльями, каркнул Орев. – Отсюда! Идти… святилище!

– Я лично туда не потащусь, – заявила Синель.

– Туда в потемках никто и не ходит, дорогуша, – робко отважилась заметить старуха, как раз в тот момент проходившая мимо белого валуна, отмечавшего начало Паломничьего Пути, – а скоро уже стемнеет.

– Темнота… хор-рошо! – с незыблемой уверенностью объявил Орев. – Днем сквер-рно. Спать.

Старуха захихикала.

– Один наш друг ушел к святилищу еще днем и до сих пор не вернулся, – объяснил Чистик.

– Ой, мама! – ахнула Синель. – А там вправду живет какая-то тварь, людей жрущая? Эта полоумная птица твердит, будто святилище его проглотило живьем!

Морщинистое лицо старухи расплылось в ободряющей, жизнерадостной улыбке.

– О нет, дорогая. Вот со скалы упасть – это запросто. Почти каждый год кто-нибудь да упадет.

– Слыхал? – взвизгнула Синель. – Хочешь, топай сам по этим камням хоть к Иераксу, лохмать его, в зубы, а я возвращаюсь к Орхидее!

Чистик молча ухватил ее за запястье и заломил руку так, что Синель рухнула на колени.

Охваченный благоговейным восторгом, Шелк взирал вверх, на ряды серых стальных полок. Около половины из них пустовали, но остальные занимали солдаты, лежавшие навзничь, вытянув руки по швам, словно спящие… либо мертвые.

– В старые времена, только-только построенное, все это находилось под озером, – непринужденно сообщил ему капрал Молот. – Если кто вздумает захватить, напрямик вниз не попасть, понимаешь? И точное место еще поди вычисли. Придется подземельями топать, в обход, а тут полно коридоров, где два десятка жестянок сдержат целую армию.

Завороженный видом покоящихся на полках солдат, Шелк машинально кивнул.

– Думаешь, сюда вода непременно должна просочиться? Не тут-то было. Над нами уйма сплошного камня. А еще есть четыре громадных помпы, чтоб откачивать ее, если отыщет лазейку, так три из них даже ни разу пока не включали. Я, когда меня разбудили, здорово удивился, узнав, что озеро за холм отступило, но все равно работенка тем, кого пошлют брать это место, предстоит грязная. Не хотелось бы мне среди них оказаться, ох не хотелось бы!

– И ты вот так же спал здесь семьдесят пять лет? – пролепетал Шелк.

– Семьдесят четыре, если речь о последнем разе. Все они тоже некоторое время бодрствовали, как я сейчас. Но если ты не против двинуться дальше, я тебе покажу тех, кого вообще еще не поднимали. Идем?

Шелк двинулся за ним.

– Должно быть, вас здесь не одна тысяча?

– Сейчас осталось тысяч около семи. Понимаешь, когда мы пришли сюда из-под Короткого Солнца, он – Пас то есть – дело поставил так, чтоб обеспечить каждому из городов независимость. Рассудил: если у кого-то окажется чересчур много территории, он непременно попробует захватить Майнфрейм. Сверхмозг, ведающий астрогацией и управляющий кораблем.

– Ты хочешь сказать, всем нашим круговоротом? – несколько сбитый с толку, уточнил Шелк.

– Ага, точно. Круговоротом. Так вот что он, понимаешь ли, сделал – и, на мой взгляд, крайне умно поступил: придал всем городам по дивизии тяжелой пехоты. По двенадцать тысяч жестянок. В крупных наступательных операциях не обойтись без бронетехники, без авиации, без мотопехоты и прочего подобного хлама. А вот в обороне лучше кучи тяжелой пехоты не найти ничего. Разбей круговорот на пару сотен городов, выдели каждому по дивизии для обороны, и вся конструкция даже не дрогнет, что б ни попробовал выкинуть какой-нибудь спятивший кальд. Три сотни лет продержалась, как видишь, а у нас – я уже говорил – больше половины исходных сил к службе годны.

– В Вироне больше нет кальда, – заметил Шелк, обрадовавшись возможности в свою очередь сообщить собеседнику хоть что-нибудь новое.

– Ага, это точно, – заметно встревожившись, кивнул Молот. – Слыхал, слыхал. Скверный, лохмать его, поворот: мы же, согласно имеющимся приказам, состоим у него в подчинении. Правда, майор говорит, что сейчас нам следует подчиняться Аюнтамьенто, но это никому из наших не по душе. Известно тебе, патера, что такое приказ-инструкция постоянного действия?

– Наверное, нет, – признался Шелк, поотставший от Молота, чтоб сосчитать ярусы в стеллаже (таковых оказалось двадцать). – Кажется, Песок что-то говорил о них?

– У тебя они тоже есть, – сообщил ему Молот. – Смотри.

С этими словами он резко, что было сил ударил Шелка с левой в лицо. Руки Шелка сами собой взвились кверху, прикрывая голову, однако громадный стальной кулак, остановленный Молотом, замер на расстоянии не более толщины пальца от его предплечий.

– Видал? Твои действующие приказы велят рукам защищать циферблат, в точности как наши велят нам защищать Вирон. Изменить их или избавиться от них вовсе тебе не по силам, хотя кто-то другой, наверное, смог бы их поменять, как следует покопавшись под твоей черепушкой.

– А еще один из таких приказов – нужда в поклонении, – неторопливо, задумчиво заговорил Шелк. – Безотчетное стремление благодарить бессмертных богов, даровавших нам все, что мы имеем, вплоть до самой жизни, присущее человеку от рождения. Ты и твой сержант сочли уместным отозваться о наших жертвах не в самых лестных тонах, и я охотно признаю: да, они вправду прискорбно несоразмерны. Однако ж они в значительной степени удовлетворяют сию неутолимую иными способами потребность… как для множества индивидуумов, так и для сообщества в целом.

Молот с сомнением покачал головой.

– Трудновато мне, патера, вообразить себе Паса, впивающегося зубами в тушу прирезанного козла.

– Но так ли тебе тяжело вообразить его обрадованным, пускай хоть самую малость, сими конкретными, зримыми свидетельствами того, что мы о нем не забыли? Что мы – даже жители нашего квартала, прозябающие в ужасной бедности, – готовы делиться с ним пищей, как она ни скудна?

– Нет, это я как раз вполне себе представляю.

– Тогда нам с тобой не о чем и спорить, – подытожил Шелк, – поскольку я тоже вполне представляю себе все это применительно не только к Пасу, но и ко всем прочим богам – и к остальным из Девятерых, и к Иносущему, и к божествам меньшим.

Молот остановился и повернулся к Шелку, загородив массивным телом почти весь проход.

– Знаешь, чем ты, по-моему, сейчас занят, патера?

Завершивший фразу, прежде чем осознал, что сказал – что, по сути, он отказался причислять Иносущего к меньшим богам, – Шелк замер, похолодел от ужаса. Сомнений быть не могло: сейчас его обвинят в ереси.

– Понятия не имею, – только и смог пролепетать он.

– По-моему, ты пробуешь на мне то, что собираешься говорить высшим чинам. Прикидываешь, как будешь убеждать их отпустить тебя с миром. Может, сам того не зная, но я думаю, так оно и есть.

– Возможно, я и пробую оправдаться, – с невероятным облегчением признал Шелк, – но это не значит, что я лгу, и искренности моих слов отнюдь не умаляет.

– Наверное.

– Как ты считаешь, меня вправду отпустят?

– Не знаю, патера. И Песок тоже не знает, – запрокинув голову (что означало ухмылку), отвечал Молот. – Потому и разрешил сюда тебя притащить, показать, что у нас тут да как, понимаешь? Был бы он уверен, что начальство тебя отпустит, сам отпустил бы без лишних слов. А знал бы наверняка, что начальство посадит тебя под замок, ты б давно уж сидел под замком, в темной камере – ну, может, с роскошеством в виде бутылки родниковой воды: ты ему вроде бы пришелся по нраву. Однако ты говорил, будто мы обязаны вызвать к тебе адвоката, а что скажет майор, Песок точно не знает, потому и разрешил тебе чуток почиститься… и деликатность блюдет, пока ты у меня под присмотром.

– И даже иглострел мой – точнее, не мой, одолженный добрым другом – не стал отнимать, что крайне любезно с его стороны.

Тут Шелк слегка запнулся и продолжил лишь потому, что так велела совесть:

– Возможно, не следовало бы этого говорить, сын мой, но разве ты не рассказал мне немало такого, что очень хотелось бы разузнать шпиону? Я, как уже говорил, не шпион, а добропорядочный гражданин, и посему не на шутку встревожен тем, что все то же самое может узнать настоящий шпион. Например, численность нашей армии – семь тысяч солдат.

Молот прислонился плечом к полкам.

– Спусти пар. Думаешь, был бы я бестолковой жестянкой, стали б меня будить да назначать в ДР? Что я тебе сообщил? Всего лишь что брать нас штурмом – коррозия та еще. Вот и пускай шпионы, вернувшись домой, начальству об этом докладывают. Вирону плевать. К тому же я не только рассказал, но и показал тебе – на, гляди! – что в Вироне имеются семь тысяч жестянок, готовых хоть сейчас в бой. По слухам, ни в одном из других городов нашей части Круговорота даже полстолька не наберется, так что в Вирон пусть лучше не суются, а если Вирон велит наизнанку вывернуться, пускай выворачиваются мехом внутрь.

– Выходит, все, что ты рассказал, мне ничем не грозит? – уточнил Шелк.

– Ни капельки. Ты как, резервы смотреть не раздумал?

– Разумеется, нет, если ты не раздумал мне их показывать. А позволь спросить… странно ведь получается: с одной стороны, шпионов вы опасаетесь, а с другой – не препятствуете человеку, который вполне может оказаться шпионом (хотя я, повторюсь, не из них), осматривать этот объект.

– Все просто: шпионам он не интересен. Иначе мы бы их строем сюда водили и с миром отправляли назад. Нет, им нужно выяснить, где найти наше правительство.

Шелк вопросительно поднял брови:

– То есть где собирается Аюнтамьенто?

– Пока что – да.

– По-моему, его должны оборонять еще надежнее, чем вашу штаб-квартиру… а если так, какой смысл?

– Его и обороняют надежнее, – подтвердил Молот, – только по-другому. Иначе обнаружить было бы слишком легко. Вот ты видел нас с сержантом. Как считаешь, патера, мы – железяки прочные?

– И даже очень.

Молот поднес к его носу весьма впечатляющий кулачище.

– Под силу тебе побить меня?

– Разумеется, нет. Я вполне понимаю: ты прихлопнешь меня одним махом, если захочешь.

– Ну а из твоих знакомых био со мной кто-нибудь справится, как полагаешь?

Шелк отрицательно покачал головой:

– Самый грозный из знакомых мне био – мой друг, Чистик. Ростом несколько выше меня, сложен гораздо крепче, и боец он умелый, опытный… но ты, не сомневаюсь, одолеешь его без труда.

– На кулачках-то? Еще бы! Челюсть сломаю с первого же удара. И вот про это вспомни, – добавил Молот, ткнув пальцем в блестящую царапину, оставленную иглой на его камуфлированной груди. – Ну а представь, что у нас обоих по пулевому ружью?

– Ружья у Чистика, думаю, нет, – дипломатично заметил Шелк.

– Допустим, виронские власти выдали ему и ружье, и коробку патронов.

– В таком случае вопрос, на мой взгляд, сводится к везению.

– А друзей, кроме тебя, патера, у этого твоего знакомого, Чистика, много?

– Наверняка да. Одного, по имени Кошак, помню точно: этот еще здоровее, выше, чем Чистик. И одна из наших сибилл с Чистиком, безусловно, в дружбе.

– Ну, ее мы в счет брать не станем. Допустим, мне довелось биться с тобой, Чистиком и тем третьим био, Кошаком, и все вы, трое, вооружены пулевыми ружьями. Что тогда?

– Тогда, я думаю, исход возможен любой, – по-прежнему осторожно, опасаясь чем-либо обидеть капрала, ответил Шелк.

Капрал Молот, выпрямившись, шагнул к Шелку, грозно навис над ним.

– Ты прав. Может, я сумею перестрелять всех троих, а может, вы пристрелите меня, не получив ни царапины. Но что, по-твоему, самое вероятное? Откровенно скажу, соврешь – на том всей моей любезности и конец. Прежде чем дать ответ, поразмысли об этом как следует. Ну, так как? Вас против меня трое, у всех у нас ружья…

Шелк, хмыкнув, пожал плечами.

– Как пожелаешь. Конечно, я в военном деле разбираюсь не слишком, но, на мой взгляд, скорее всего, ты убьешь одного либо двоих из нас, но и сам погибнешь… как говорится, в процессе.

Молот вновь запрокинул голову, обозначив усмешку.

– Похоже, тебя, патера, не так-то легко напугать, а?

– Напротив, я – человек довольно робкого нрава. И не на шутку перепугался – до сих пор боюсь – собственных слов, но ты же хотел именно этого… правды.

– Сколько в Вироне био, патера?

– Не знаю, – потирая щеку, протянул Шелк. – Какой, однако ж, интересный вопрос! Правду сказать, я об этом прежде никогда не задумывался…

– Ты – человек сообразительный, это я уже понял, а самому мне подолгу бывать в городе не доводилось давно. Как по-твоему, сколько?

Шелк вновь потер щеку.

– В идеале мы – то есть Капитул – стремимся содержать по мантейону на каждые пять тысяч горожан, а в наши дни почти все жители города – био. Хемы, конечно, тоже найдутся, но их не так уж много – самое большее один из двадцати. Действующих мантейонов в городе сейчас сто семнадцать… по крайней мере, так обстояли дела, когда я заканчивал схолу.

– Выходит, пятьсот пятьдесят пять тысяч семьсот пятьдесят, – подсчитал Молот.

– Но на самом деле соотношение гораздо выше. Более шести тысяч на каждый – это наверняка, а может быть, даже по восемь или по девять.

– Ладно. Допустим, шесть тысяч био на мантейон, – решил Молот, – раз уж ты так уверен, что их больше. Всего получается семьсот две тысячи био. Ну, скажем, половина из них – мелюзга, так? Половина оставшихся – женщины. Из них в драку сунутся разве что единицы, их тоже в расчет не берем. Остается сто семьдесят пять тысяч пятьсот мужчин. Считай, половина – кто стар, кто хвор, а кто просто сбежит и спрячется. В остатке – восемьдесят семь тысяч семьсот пятьдесят. Понимаешь, патера, к чему я веду?

Ошеломленный этакой лавиной чисел, Шелк отрицательно покачал головой.

– Минуту назад мы сошлись на том, что трое меня одного, скорее всего, прикончат. Ладно. Теперь прикинем: восемьдесят семь тысяч семьсот пятьдесят против трех с половиной тысяч жестянок – к примеру, в Уике, по нашим оценкам, осталось примерно столько… получается уже не трое, а этак двадцать пять на каждого.

– Вот теперь, кажется, понимаю, – закивал Шелк.

Молот нацелил ему в лицо указательный палец толщиной в добрый ломик.

– Это все, кто пойдет в бой. Возьмем только стражу. Пять бригад, так?

– Сейчас формируют новую бригаду, резервную, – сообщил ему Шелк. – С ней получается шесть.

– Шесть бригад, по четыре, а то и по пять тысяч бойцов в каждой. Вот и скажи мне, патера, кто решит дело в случае новой войны? Мы, жестянки, или Аюнтамьенто, командующий стражей и при желании способный раздать пулевые ружья половине виронских био?

С головой ушедший в раздумья, Шелк не ответил ни слова.

– Ответ тебе, патера, теперь известен не хуже, чем нам. Может, мы и элитные силы, но на доске есть еще кое-кто. Идем. Покажу тебе резервистов.

В дальней части просторного арсенала с высоченными потолками, на полках вдоль задней стены, покоились солдаты, обернутые грязными полотнищами полимера. На руках и ногах их поблескивал густой слой вязкой черно-коричневой предохранительной смазки. Охваченный удивлением, Шелк склонился над ближайшим, чтоб рассмотреть его повнимательнее, дунул, но, обнаружив, что это не помогает, стер паутину и пыль рукавом.

– Ровно рота, – с невольной гордостью объяснил Молот, – до сих пор точно такая же, какой сошла с конвейера Конечной Сборки.

– То есть он еще… не произнес ни слова, ни разу не поднял головы, не огляделся вокруг? Ни разу за три сотни лет?

– Чуточку больше. Нас ведь, прежде чем погрузить на борт, копили лет этак двадцать.

«Этот человек появился на свет примерно в то же время, что и майтера Мрамор, – подумалось Шелку, – и, кстати, примерно в одно время с Молотом. Сейчас она стара, изношена, не слишком далека от смерти, однако Молот по-прежнему молод, силен, а этот еще не родился!»

– Можно, конечно, разбудить его хоть сейчас, – заметил Молот. – Проще простого: покричать в ухо, по груди постучать… только ты этого не проделывай.

– Не стану, – выпрямившись, заверил его Шелк. – Это запустит его мыслительные процессы?

– Они уже запущены, патера. Без них Конечной Сборки не завершить: надо же убедиться, все ли работает штатно. Запустили, да так и оставили. Только прикрутили малость, если понимаешь, о чем я, так что срок службы агрегатов практически не сокращается. Он вроде как понимает, где находится, и разговор наш слышит, но особого смысла в нем не находит. Не задумывается ни о чем. Однако если вдруг что случится, вроде пожара в расположении, тут же проснется. С полным набором постоянных приказов-инструкций.

– Мне крайне не терпится задать вопрос обо всем том, что ты рассказывал, – признался Шелк. – И не один вопрос – с полдюжины. Очень надеюсь, ты на них не рассердишься, хотя можешь счесть их невежливыми… но прежде всего скажи: с прочими спящими здесь солдатами дела обстоят точно так же?

– Не совсем…

Тревога в голосе Молота живо напомнила Шелку о его недовольстве по адресу Аюнтамьенто.

– После того как некоторое время бодрствуешь, отключиться куда труднее. Видимо, из-за того, что нового вокруг происходит куча. Понимаешь, о чем я?

– Думаю, да, – кивнув, подтвердил Шелк.

– Поначалу-то кажется, будто просто лежишь да лежишь. Будто бы что-то не так. Будто бы ты вообще не собираешься засыпать, а значит, можно и встать – разницы никакой. На самом деле, конечно же, не встаешь, но постоянно об этом думаешь. Думаешь, думаешь и, наконец, говоришь себе: ладно, делать все равно нечего, вспомню-ка я лучшее из случившегося – к примеру, как Шихта патрон задом наперед зарядил. Так дальше и продолжается, только со временем все начинает выглядеть не совсем таким, как было на самом деле, и ты – может, вовсе не ты, а кто-то другой, и…

Осекшись, Молот заменил недостающие слова странным, незавершенным жестом.

– Честно говоря, не могу я этого объяснить.

– Напротив, – возразил Шелк, – по-моему, ты объяснил все как нельзя лучше.

– И еще все темнее становится… Ладно, патера, я ведь еще кое-что хотел тебе показать. Идем. Надо туда, вдоль задней стены, пройти малость.

– Будь добр, сын мой, повремени минутку.

Водрузив правую ногу на нижнюю поперечину стеллажа, Шелк размотал одолженную Журавлем повязку.

– Ты не против, если я, занимаясь вот этой штукой, задам пару вопросов?

– Конечно. Валяй.

– Не так давно ты упоминал о майоре, которому предстоит решить вопрос о моем аресте. Полагаю, он – старший из бодрствующих офицеров?

– Да, – кивнул Молот, – он и есть настоящий ДР, дежурный по расположению. Мы с сержантом и все прочие наши – наряд под командованием ДР, но тоже зовемся дежурными по расположению: так уж у нас принято.

– Понимаю. А вопрос мой вот в чем: отчего этот майор, да и любой офицер – офицер, тогда как ты лишь капрал? И Песок… если уж на то пошло, отчего он – сержант? Казалось бы, все вы, солдаты, взаимозаменяемы…

Молот умолк, застыл без движения, словно статуя. Молчал он так долго, что Шелком овладело нешуточное смущение.

– Прошу простить меня, сын мой. Я ведь заранее опасался, что мой вопрос может оказаться обидным, хотя ничего обидного в виду не имел, но, увы, действительность превзошла мои худшие опасения. Беру свой вопрос обратно.

– Не в том дело, патера. Мне просто обдумать все нужно как следует, прежде чем рот разевать. Похоже, ответ тут не один.

– Мне и один ни к чему, – заверил его Шелк. – Бестактный вопрос, заданный из праздного любопытства… подобных вопросов вообще не стоило бы задавать.

– Ну, для начала: по сути, ты прав. Базовый комплект оборудования у каждого практически тот же, однако ж программные средства разные. Капралу положено знать кучу того, что майору без надобности, и, видимо, наоборот. Возьмем для примера мой говор. Ты разговариваешь по-другому, верно? Хотя оба мы говорим на одном, лохмать его, языке… прошу прощения, патера.

– До сих пор твоя речь не казалась мне сколь-нибудь странной или необычной, – с осторожностью ответил Шелк, – но теперь, обратив на нее внимание, я вынужден согласиться: да, ты, несомненно, прав.

– Вот видишь? Ты говоришь вроде бы как офицер, а они разговаривают совсем не так, как рядовые с капралами, и даже не так, как сержанты. Куда больше слов, и слова те длиннее, и с ясностью выражений куда хуже: капрал выразился бы намного ясней. Отчего так? А вот, допустим, начнется война. Мне и Песку придется иметь дело со стражей – рядовыми, капралами, сержантами, верно? Скажем, показывать им, где скорострелки разместить нужно и тому подобное. Для этого требуется говорить как они. Чтоб нас поняли. Чтобы и стража, и мы били врага, а не друг дружку. И то же самое насчет майора с их офицерами: майору требуется разговаривать как они. Вот он и разговаривает. Ты, патера, когда-нибудь пробовал говорить как я?

Шелк, покраснев от стыда, кивнул:

– Да, и, боюсь, оплошал самым прискорбным образом.

– Точно. Так вот, майор тоже не умеет говорить как я, а я не умею говорить как майор. Чтоб выучиться, и мне, и ему нужны программные средства для обеих манер разговора. Вроде бы просто, но вот беда: не запихать в наши головы всего дерьма, плавающего поблизости, понимаешь? Места у нас под черепушками, как и у вас, не так много, лишнего взять неоткуда. Стало быть, когда над головой засвищет железо, майор справится с задачами капрала куда хуже меня, а я с майорскими – куда хуже, чем он.

– Благодарю тебя, – кивнув, откликнулся Шелк. – Теперь я понял, что зря стеснялся собственной речи.

– Отчего это?

– До сих пор мне не давало покоя, что жители нашего квартала говорят не так, как я, а я не умею говорить их языком. Сейчас я, выслушав тебя, осознал: все в порядке, так и должно быть. Они живут, выражаясь твоими словами, там, где железо свищет над головой. Им нельзя тратить попусту ни минуты, оттого они, пусть даже не имеют дела с хитросплетениями абстрактного мышления, не смеют оказаться непонятыми. Я же – их полномочный легат, представитель в кругах более состоятельных граждан, где жизнь куда тише, спокойнее, но необходимость в сложных абстрактных концепциях возникает гораздо чаще, а кары за то, что тебя не поймут, далеко не настолько суровы. Следовательно, я говорю именно так, как должен говорить, дабы служить тем, кого представляю.

– Кажется, понимаю, патера, – кивнул Молот. – И ты меня, думаю, тоже понял. Но это еще не все. Есть и другие штуковины. Вот, например, ИИ. Знакомое выражение? Знаешь, что это значит?

– Нет. Признаться, впервые о таком слышу.

Хлестнув повязкой Журавля о вертикальную боковину стеллажа, Шелк вновь водрузил ногу на поперечину и забинтовал сломанную лодыжку.

– Это просто затейливое название для способности к обучению. Делаю я что-нибудь раз, другой, третий и с каждым разом учусь делать то же самое чуточку лучше прежнего. Допустим, стреляю в одного из тех богов. Промахиваюсь – учусь чему-то на промахе. Попадаю – на попадании тоже чему-то учусь. Поэтому стреляю все лучше и лучше и не трачу даром патроны на стрельбу по целям, в которые попаду разве что чисто случайно. Ты делаешь то же самое.

– Так ведь это естественно.

– Ошибаешься! Вот тут ты, патера, неправ! – возразил Молот, качнув громадным стальным указательным пальцем под самым носом Шелка. – Для кого естественно, а для кого и нет. Возьмем пневмоглиссер. Насчет снижения скорости, если летишь на юг, знает, но понимать, через что перескочит, а через что нет, в жизни не выучится. Этому за него должен учиться пилот. Ну а теперь возьмем кошку. Ты когда-нибудь пробовал кошку чему-нибудь выучить?

– Не пробовал, –  признался Шелк. – Однако у меня есть… вернее, была птица, учиться определенно умевшая. Мое имя, например, выучила, и свое тоже.

– Нет, сейчас речь конкретно о кошках. На втором году войны с Урбсом нашел я в развалинах крестьянского дома кошку – котенка совсем – и оставил при себе… так просто, чтоб было с кем поговорить да для кого едой разживаться. Оно порой приятно.

– Да, вполне тебя понимаю, сын мой.

– Тем летом развернули мы на вершине холма тяжелое метательное орудие и в бою начали палить из него, да с такой скоростью – ты подобного в жизни не видывал, а лейтенант знай орет, поторапливает: живей, живей, шевелись! Пару раз, не поверишь, по восемь, а то и девять снарядов поднимали в воздух одновременно. Ты, патера, метательное орудие хоть раз в жизни обслуживал?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Ладно. Допустим, подошел ты к такому. Открываешь затвор – холодный. Досылаешь в патронник фугасный снаряд, палишь, опять открываешь затвор, из патронника выбрасывает гильзу, понимаешь? И выбрасывает ее довольно-таки горячей.

– Следует полагать.

– Но когда у тебя в воздухе одновременно по шесть, семь, восемь снарядов, сам затвор раскаляется так, что того и гляди запустит новый снаряд, прежде чем успеешь дернуть спусковой шнур. А выброшенные гильзы… ну, скажем так, в темноте разглядишь без труда. Словом, ведем мы огонь, палим, палим, палим, подносим снаряды, сваливаем у лафета, снова палим… еще чуть-чуть, и сами засветимся, а куча стреляных гильз сбоку уже во-от такой высоты! Вдруг появляется моя кошечка. Огляделась, решила усесться где-нибудь, чтоб нас лучше видеть, выбрала место как раз на куче гильз и без раздумий – прыг! А верхние, естественное дело, раскалены так, что едва не плавятся.

Шелк, охнув, сочувственно закивал.

– Взвыла она не своим голосом, дала деру. Двое, а то и трое суток носа к нам не показывала.

– Однако ж вернулась? – уточнил Шелк, слегка ободренный надеждой на возможное возвращение Орева.

– Конечно, но к стреляным гильзам после этого даже близко не подходила. Я их и придвигал к ней, и к лапе ее либо к носу гильзу прикладывал – на, убедись: холодней камня. И что ты думаешь? Отклонения от траектории – ни малейшего. Навек, понимаешь, запомнила: гильзы жгутся, и после этого никак не могла взять в толк, что вот эта не обожжет, с какой наглядностью ни показывай, а почему? Потому что ИИ у нее не имелось, и среди людей таких тоже полным-полно.

Шелк вновь согласно кивнул:

– Некогда один из теодидактов написал вот что: мудрые учатся на чужом опыте. Глупцы, согласно его словам, способны учиться только на опыте собственном, а основная масса людей не учится ничему вообще. По-видимому, этим он хотел сказать, что люди в массе своей лишены ИИ.

– Точно в яблочко, патера. Но если ты это понял, то должен сообразить: у кого больше опыта, того и поднимать нужно выше. Поэтому Песок – сержант, я – капрал, а Шихта – рядовой. Так-то. Ты, помнится, говорил о паре вопросов. Давай второй.

– Поскольку нам предстоит прогуляться, наверное, лучше двинуться в путь, – предложил Шелк, и оба плечом к плечу отправились дальше, вдоль широкого прохода, ограниченного стеной и последним из стеллажей. – Еще я хотел спросить о мерах, принятых Пасом для сохранения независимости за каждым из городов. В твоем описании его замысел казался верхом предусмотрительности. Я сразу почувствовал: как Пас задумал, так в точности все и получится.

– И получилось, – подтвердил Молот. – Я же сказал: умно придумано, и до сих пор так считаю.

– Но после у нас зашел разговор о солдате наподобие тебя в бою против трех био с такими же пулевыми ружьями, как у него, о городской страже и так далее. И мне сделалось ясно, что описанный тобою порядок, сколь бы он ни был восхитителен в прошлом, вряд ли восторжествует ныне. Если Уик располагает тремя с половиной тысячами солдат, а наш город – семью тысячами, мы вдвое сильнее лишь при условии, что во время войны ценны одни только солдаты. Но что, если в бой вступят стражники числом в десять или двадцать тысяч, не говоря уж о сотнях тысяч простых граждан? Кто в общей сложности окажется сильнее? Уик? Или Вирон? Чем обернется замысел Паса при сих обстоятельствах?

Молот согласно кивнул:

– Именно это сейчас не на шутку беспокоит всех до единого. По моему рассуждению, Пас строил планы не дальше чем на двести лет вперед. Ну, может, на двести пятьдесят. Наверное, рассудил, что за два с половиной века мы выучимся жить в мире либо перебьем друг друга, и дело с концом, и это тоже не так уж глупо. Понимаешь, патера, поначалу био было куда как меньше, мастерить всякое они толком еще не умели, города к их приходу стояли готовыми – мощеные улицы, крылокаменные дома. Еду растить сложнейшей задачей считалось. Своими руками делали по большей части простенький инструмент, одежду да глинобитный кирпич, чтоб строить новые здания там, где Пас ничего не выстроил, но надобность в них ощущалась. Постой-ка здесь, патера, подожди минутку, сейчас кое-что покажу.

Остановившись перед огромной двустворчатой дверью, Молот заслонил широченной спиной стык между створками с явным намерением до поры до времени спрятать от Шелка какой-то предмет.

– Так вот, три сотни лет назад био насчитывалось куда меньше. Кучу работы тогда выполняли хемы. Порой мы, солдаты, но чаще всего гражданские. Возможно, с некоторыми ты знаком. У них нет брони и программные средства другие.

– Теперь их, как ни жаль, практически не осталось, – сообщил ему Шелк.

– Ага, и вот тут старик Пас, я считаю, вроде как промахнулся. Известно тебе, что я на пару с женщиной-хемой мелюзгу делать могу?

– Разумеется.

– В каждом из нас аппаратно прошита половина планов. Но штука в том, что у нас это, если повезет, займет год, а не повезет – может, и все двадцать, а вы, био, способны главное дело проделать любой ночью после работы.

– Поверь, я всем сердцем желаю, чтоб вы сильнее походили на нас, а мы на вас, – заметил Шелк. – Говорю совершенно искренне. Искренне, как никогда в жизни.

– Благодарствую. Со временем био размножились, инструментами поприличнее обзавелись – благо хемов и хем, умевших их делать, пока хватало. А еще во всех городах, которым повоевать довелось, пулевых ружей с погибших солдат по рукам разошлось порядочно. Правду сказать, пулевое ружье сделать не так-то сложно – был бы прутковый прокат для ствола да токарный станок, ну и фрезерный тоже неплохо. Хотя, если руки прямые, даже станки не нужны: хватит набора напильников и ручного сверла, только времени уйдет много больше. Вот такие дела, – подытожил Молот, указав широким взмахом руки разом на весь арсенал. – Вот потому и сидим мы тут в неуверенности, готовые после первого же поражения свалить всю вину на бедного старину Паса.

– Да-а, дела – скверней некуда, – с грустью в голосе протянул Шелк.

– Выше нос, патера! Тут, совсем рядом, самое лучшее из того, что я собирался тебе показать, а поскольку ты – авгур, решил приберечь напоследок… ну, почти напоследок. Слышал ли ты когда о штуковине под названием «печать Паса»?

Шелк в изумлении вытаращил глаза:

– Разумеется, слышал. В Прощении сказано: «Да не потревожит никто из вас печати моей. Так избежите вы моего гнева».

Молот вновь запрокинул голову, обозначив широкую улыбку.

– А видеть ее тебе доводилось?

– Э-э… нет. Печать Паса – по крайней мере, насколько известно мне – главным образом метафора. Вот, например, если я тебя исповедую, все, узнанное мною на исповеди, считается защищенным печатью Паса – то есть не подлежит разглашению кому-либо третьему без твоего явно выраженного позволения.

– Ну, так гляди, – небрежно бросил Молот, отступив в сторону.

На высоте пояса линию стыка дверных створок, скрепляя обе, пересекала широким мазком полоса какого-то темного полимера. Припав на колено, Шелк подслеповато сощурился и прочел оттиснутую на ней строку цифр с буквами:

5553 8783 4223 9700 34 2221 0401 1101 7276 56

ОПЕЧАТАНО МОНАРШЕЙ ВОЛЕЙ

– Вот это она и есть, – пояснил ему Молот. – Налеплена тут с тех самых пор, как мы поднялись на борт. Поминая печать Паса, люди говорят как раз о том, что у тебя перед глазами. В прежние времена таких куда больше повсюду было.

– Если этот оттиск – воистину то самое, что подразумевается под печатью Паса, – прошептал Шелк, – сия реликвия не имеет цены!

Благоговейно склонившись перед печатью, он осенил ее знаком сложения и забормотал молитву.

– Кабы ее удалось снять и отнести в один из тех больших мантейонов, наверное, так бы и получилось. Но штука в следующем: не выйдет из этого ничего. Начнешь снимать ее с двери, эта черная дрянь разлетится на миллион кусочков. Мы после того, как попали сюда, переломали их целую кучу, и все рассыпались в порошок не намного крупнее гранул Аш-шесть.

– И ни одна живая душа не знает, что там, за дверью? – полюбопытствовал Шелк.

– Скажешь тоже! Нет, нам-то это известно точно. Там помещение, почти такое же, как вот это. Целая куча народу по полкам лежит, только не хемов, а био. Хочешь взглянуть?

– Био? – переспросил Шелк.

Био… био!

Из недр памяти бесцеремонно, со свежей непосредственностью выдвинулся на передний план сон, пригрезившийся ему несколькими часами раньше: заросший колючим кустарником склон холма, майтера Мрамор (как сие ни абсурдно), хворающая в постели, до отвращения приторный аромат благовонного масла из синей стеклянной лампадки майтеры Розы, а главное, Мукор, сидящая поверх неподвижной водной глади на исходе сна, в котором ей также довелось сыграть роль.

«Впереди будет суше. Встретимся там, где спят био»…

– Ну да, – подтвердил Молот, – био. Такие же точно, как ты. Тут, где мы сейчас, хранятся резервы солдат, а дальше, за до сих пор опечатанной дверью, резервы био. Должно быть, старикан Пас побоялся морового поветрия, а может, голода, отчего и снабдил Вирон запасными био: если что, дескать, будет кому все начать сызнова. Только они не лежат, как мы. Стоя спят все до единого. Поглядеть хочешь?

– Конечно, – ответил Шелк, – если для этого не придется нарушить печать Паса.

– Насчет печати не беспокойся. Я туда уже раз двадцать, наверное, заглядывал.

С этими словами Молот постучал стальными костяшками в створку дверей.

– Нет, – пояснил он, – это не затем, чтоб кто-нибудь подошел и впустил нас. Светочи внутри нужно зажечь, иначе ты ничего там не разглядишь, понимаешь?

Шелк молча кивнул.

– У тебя руки для таких дел, наверное, слабоваты, так что придется мне самому, – продолжал Молот, втискивая ногти в щель между створками, словно стамески. – Тут, под печатью, кнопка вроде защелки. На запоре дверь держит. Мы, когда поднялись на борт, кучу таких нашли. Потому печать Паса не сломается, даже если я потяну изо всех сил. Раздвину створки вот здесь, сверху, и ты, наклонившись к щели, сможешь заглянуть внутрь. Смотри.

Не успел Молот умолкнуть, как из его грудной клетки донесся негромкий гул, а темная линия на стыке дверных створок обернулась ниточкой призрачного зеленоватого света.

– Сейчас тебе надо как-то извернуться, протиснуться между мной и дверьми, иначе ничего не увидишь. Давай. Главное, чтобы глаз – к самой щели…

Прижавшись всем телом к твердым, гладким створкам дверей, Шелк ухитрился заглянуть в щель. Взору его предстала узкая полоска просторного, ярко освещенного зала. Здесь тоже высились стеллажи из выкрашенной серым стали, однако неподвижные био в ближайшем к полу ряду (то есть как раз вровень со щелью, к которой он приник глазом) стояли почти вертикально. Каждый из них был заключен в нечто вроде цилиндра из тончайшего, видимого лишь благодаря слою пыли стекла. Узость щели меж раздвинутых дверных створок ограничивала поле зрения настолько, что Шелк явственно видел только троих из спящих – женщину и пару мужчин. Целиком обнаженные, все трое (по крайней мере, на вид) казались его ровесниками либо немногим старше, смотрели прямо перед собой. Широко раскрытые глаза, взгляды пусты, выражения лиц безмятежны…

– Света хватает? – спросил Молот, тоже подавшийся вперед и заглянувший в щель, причем кончик его подбородка оказался гораздо выше темени Шелка.

– Там, внутри, кто-то есть, – сообщил ему Шелк. – В смысле, некто… бодрствующий.

– С чего ты взял?

Лоб Молота металлически лязгнул о створку двери.

– Посмотри, как там светло. Должно быть, все светочи в зале горят в полную силу. Пары ударов в дверь для подобного определенно не хватит.

– Да не может там никого быть!

– Еще как может, – возразил Шелк. – Второй вход. Что в этом невозможного?

Тут женщина в нижнем ряду, медленно – так медленно, что Шелк далеко не сразу заметил ее движение, – подняв руки, приложила ладони к окружавшей ее стеклянной стене.

– Разводящий! – во весь голос взревел Молот. – Начальника караула – к Дальнему Хранилищу ЛС!

Крик его тут же подхватил часовой где-то вдали, а Молот, прежде чем Шелк успел возразить хоть словечком, обрушил приклад пулевого ружья на печать, немедля рассыпавшуюся крупчатой черной пылью. Едва Шелк в ужасе отпрянул прочь, Молот рывком распахнул створки двери и бросился в огромный зал за порогом.

Шелк, преклонив колени, собрал с пола всю черную пыль, какую сумел, за неимением более подходящего вместилища завернул ее в фунтик из оставшегося листа бумаги и спрятал в пенал.

К тому времени, как закрытый пенал вновь занял место в кармане риз, пальцы пленницы стеклянного цилиндра стиснули ее горло, глаза выпучились так, словно вот-вот выскочат вон из глазниц. Поспешно поднявшись на ноги, Шелк прохромал в зал, залитый ярким светом, впустую потратил несколько драгоценных секунд на поиски способа вскрыть ее прозрачную тюрьму и, наконец, выхватив из кармана иглострел Гиацинт, ударил в практически неразличимое глазом стекло рукоятью.

Стекло раскололось с первого же удара. В тот же миг заполнявший цилиндр газ потемнел до иссиня-черного, обрел цвет спелого винограда, закружился, взвихрился, смешиваясь с воздухом, и исчез – исчез столь же внезапно, как Мукор по завершении сна. Руки обнаженной пленницы все так же медленно, сомнамбулически опустились по швам, рот приоткрылся, жадно, судорожно ловя воздух.

Шелк, отведя взгляд в сторону, распустил завязки риз.

– Будь добра, надень это.

– Нас ждет любовная близость, – во весь голос объявила женщина, слегка осекшись на предпоследнем слоге.

Ее волосы поблескивали черным глянцем, точно локоны Гиацинт, а глазами такой поразительной, насыщенной синевы не мог похвастать даже сам Шелк.

– Знакомо тебе это место? – спросил Шелк. – Другой выход отсюда есть?

– Каждый уголок, – ответила женщина, почти без труда сойдя с полки.

– Мне нужно бежать, – как можно быстрее зачастил Шелк, гадая, поймет ли она его, даже если говорить медленно, словно с ребенком. – Здесь должен быть другой выход, так как в зале только что находился некто, проникший внутрь не этой дверью. Будь так добра, покажи его мне.

– Сюда.

Всерьез опасаясь, как бы своевольный взгляд невзначай не соскользнул ниже изящной шеи, Шелк не сразу отважился взглянуть ей в лицо.

Улыбка… в ее улыбке, как от сего ни отрекайся, чувствовалось нечто знакомое – пугающе, до жути знакомое.

Шелк с величайшей осторожностью накинул ризы ей на плечи.

– Запахнись и придерживай спереди.

– Поможешь завязать?

– Э-э… – в нерешительности промычал Шелк. – Быть может, ты лучше…

– Я не умею. Не понимаю как, – призналась женщина, шагнув к нему. – Будь добр?..

Зазвучавший ровнее, увереннее, голос ее тоже показался Шелку странно знакомым.

Завязки риз, как назло, начали путаться в пальцах. Как это? Что за несправедливость? Отчего то, что каждое утро проделываешь не задумываясь, машинально, так трудно проделать с кем-то другим?

– Теперь я умею летать!

Раскинув в стороны руки, отчего полы риз действительно обрели сходство с крыльями, женщина неуклюже, мучительно медленно побежала трусцой вдоль прохода и вскоре практически скрылась из виду у дальней стены. Однако там она развернулась и рванулась назад – ловко, проворно, без единого лишнего движения.

– Вправду… вправду… умею! – выдохнула она, хватая ртом воздух так, что грудь заходила ходуном. – Только… тогда… ты меня… не увидишь.

Переводя дух, она гордо, совсем как Молот запрокинув голову, улыбнулась, и по этой улыбке, по белозубому оскалу мертвой головы, Шелк наконец узнал ее.

– Ты не вправе распоряжаться этой женщиной, Мукор! – воскликнул он и начертал в воздухе знак сложения. – Во имя Паса, Владыки Круговорота, изыди!

– Я… женщина. Да… о да!

– Во имя Владычицы Эхидны, изыди!

– А… знаю. Знаю… ее. Я ей… нравлюсь.

– Именем Сциллы и Сфинги! Наисвященнейшим именем Иносущего!

Казалось, темноволосая женщина его просто не слышит.

– А знаешь… отчего этот зал… так высок? – спросила она, махнув рукой в сторону сводчатого потолка. – Чтоб летуны… могли летать здесь… не утруждая ног.

Покосившись вбок, она кивнула в сторону беспорядочной груды костей, волос и почерневших, иссохших ошметков плоти на дне стеклянного цилиндра у края второй полки.

– Когда-то… я была ею. И помню… помню ее.

– На мой взгляд, ты – демоница, овладевшая дочерью той бедной женщины, – гневно возразил Шелк. – Демоница, овладевшая Дриаделью!

В глазах ее отразились проблески страха.

– Безусловно, я – человек скверный, поправший закон, а зачастую не слишком благочестивый. Однако я – священнослужитель, авгур, посвященный в сан, осененный благодатью! Ужель для тебя не существует чтимых имен?

– Я не боюсь тебя, Шелк.

Однако с этими словами она подалась назад.

– Именем Фэа, изыди! Именем Фельксиопы, изыди! Именем Мольпы, покровительницы сего дня, именем Сциллы и Сфинги! Изыди во имя всех сих богов!

– Я же хотела помочь…

– Изыди! Именем Тартара и Иеракса!

Женщина – точно так же, как сам он, защищаясь от удара Молота, – вскинула руки, и Шелк, видя ее страх, вспомнил, что именем Иеракса Мускус назвал белоглавого, белоголового сипа, обитавшего у Крови на крыше. Из недр памяти вновь выплыла на поверхность ночь минувшей фэалицы; отчаянный рывок через лужайку у фасада виллы в тень мчащейся по небу тучки; глухой удар раздвоенного сука о крышу зимнего сада; и, наконец, поддетая лезвием топорика рама окна Мукор – окна, послужившего основанием для угрозы, пущенной в ход на следующий же день, дабы изгнать демоницу из заведения Орхидеи.

– Я ведь запру твое окно, Мукор, – едва ли не добродушно напомнил он. – Запру так, что его не отопрет никто и никогда, если ты не оставишь меня в покое. Ступай.

Мукор оставила стоявшую напротив рослую женщину с волосами оттенка воронова крыла вмиг, точно вовсе в нее не вселялась. Да, Шелк ничего не заметил, ничего не расслышал, однако понял это так же наверняка, словно ее исчезновению сопутствовала вспышка пламени или порыв ветра.

Женщина заморгала – смежила веки раз, другой; в рассеянном взгляде ее отразилась полная растерянность.

– «Ступай»? Куда? – негромко проговорила она, запахнув ризы на груди.

– Хвала Высочайшему Иераксу, Сыну Смерти, Новой Смерти, чье милосердие окончательно и безгранично! – с чувством воскликнул Шелк. – Все ли с тобой благополучно, дочь моя?

Женщина, не сводя с него взгляда, прижала к груди ладонь.

– Я… сердце…

– Уверен, его биение до сих пор учащено после затеянной Мукор беготни, однако спустя пару минут твой пульс уймется.

Темноволосая женщина, не проронив ни слова, затряслась мелкой дрожью. Тишину нарушил донесшийся откуда-то издали грохот стальных подошв.

Вспомнив, что Молот упоминал о Дальнем Хранилище, Шелк притворил распахнутые Молотом двери. Возможно, в спешке солдаты не сразу поймут, что капрал действительно звал их в этот огромный зал, защищенный печатью Паса…

– Быть может, немного прогулявшись, мы сумеем найти удобное место и усадить тебя отдохнуть, – предложил он. – Известно ли тебе, где здесь выход?

Женщина вновь промолчала, однако за Шелком в выбранный им наудачу проход последовала без возражений. Только сейчас Шелк заметил, что основания стеклянных цилиндров черны от убористого печатного шрифта. Поднявшись на цыпочки, он сумел рассмотреть надпись под цилиндром второго яруса и прочесть имя его обитательницы (Олива), ее возраст (двадцать четыре), а далее, очевидно, следовал краткий очерк полученного ею образования.

– Надо было и о тебе прочесть, – заговорил он, обращаясь к спутнице, словно к Ореву, главным образом ради того, чтоб упорядочить мысли. – Увы, сейчас назад лучше не возвращаться. Догадался б, пока возможность была, по крайней мере, выяснил бы, как тебя зовут.

– Мамелхва.

Шелком овладело нешуточное любопытство: такого имени он прежде не слышал ни разу.

– Это действительно твое имя?

– Думаю, да. Никак не могу…

– Вспомнить? – мягко подсказал Шелк.

Мамелхва кивнула.

– Что ж, имя весьма необычное.

Зеленоватые светочи над головой неуклонно тускнели. В сгустившемся впереди полумраке, на перекрестье проходов, в половине зала от них мелькнул Молот, промчавшийся им наперерез и скрывшийся за углом.

– Мамелхва, не могла бы ты идти самую малость быстрее? – спросил Шелк.

Мамелхва вновь промолчала.

– Видишь ли, мне по неким причинам личного свойства не хотелось бы столкнуться с ним, – объяснил Шелк. – Однако тебе его опасаться незачем: зла нам с тобой он не причинит.

Мамелхва кивнула, хотя поняла ли она сказанное, Шелк поручиться не мог.

– Боюсь, этот бедный малый не найдет ту, кого ищет. Отыскать он стремится особу, благодаря которой в зале зажглись все светочи, но я не без оснований полагаю, что это Мукор, а она скрылась.

– Мукор?

С этим Мамелхва вскинула руки к лицу, словно указывая на саму себя.

– Нет, нет, – возразил Шелк, – ты вовсе не Мукор: Мукор лишь вселялась в тебя ненадолго. Думаю, от этого ты и проснулась еще в том стеклянном сосуде… чего, очевидно, совсем не должно было произойти. Может, теперь пойдем чуточку поскорее, а?

– Хорошо.

– Бежать не стоит. Побежим – все испортим. Он может услышать нас и наверняка заподозрит неладное, а вот шагом от него еще есть шанс уйти. Если не выйдет, он, отыскав нас, несомненно, подумает, что светочи зажгла ты, удовольствуется этим, и мы ничего не потеряем… надеюсь, не потеряем, – вполголоса уточнил Шелк.

– Кто такая Мукор?

Шелк в некотором удивлении приподнял брови.

– Тебе – как, полегчало немного?

Мамелхва, будто не слыша вопроса, даже не покосилась в его сторону: взгляд ее так и остался прикован к далекой стене впереди.

– Полагаю… нет, точно знаю: ты вправе получить ответ, причем лучший ответ, на какой я способен, но, боюсь, достойного ответа у меня не найдется. Увы, знаю я о ней куда меньше, чем хотелось бы, и по крайней мере две из известных мне вещей основаны исключительно на догадках. Мукор – юная девушка, умеющая покидать собственное тело… или, выражаясь иначе, отпускать на волю свой дух. Во время единственной личной встречи она произвела на меня впечатление психически нездоровой, но ныне, как следует поразмыслив, я полагаю, что изрядно преувеличил степень ее умственного расстройства. Несомненно одно: круговорот она видит совершенно не так, как большинство из нас.

– Такое чувство, будто я и есть Мукор…

Шелк согласно кивнул.

– Сегодня… то есть, возможно, уже вчера утром я совещался с… – Тут он запнулся, не находя нужных слов. – С особой, скажу без преувеличения, экстраординарной. Говорили мы об одержимости, и в разговоре она высказала одну мысль, к которой я, каюсь, отнесся без надлежащей серьезности. Однако по дороге к святилищу – возможно, до этого дело тоже еще дойдет – я, размышляя о нашей беседе, понял: а ведь мысль сия невероятно важна. Сказала она вот что: «И даже после этого хоть что-нибудь да останется. Как всегда»… или несколько по-другому, но в том же смысле. Если я ее верно понял, Мукор, покидая того, в кого вселилась, оставляет ему некую частицу собственного духа, а частицу его духа уносит с собой. Боюсь, мы, как правило, полагаем дух неделимым, однако Писание то и дело сравнивает дух с ветром, а ветры отнюдь не неделимы! Ветер есть воздух в движении, а воздух разделяется всякий раз, как мы затворяем дверь либо делаем вдох!

– Сколько умерших, – прошептала Мамелхва, не сводя глаз с кучки костей и немногочисленных прядей волос, припорошенных чем-то наподобие черной земли, за стеклом ближайшего из цилиндров.

– Боюсь, гибель некоторых – дело рук Мукор, – пробормотал Шелк и ненадолго умолк, терзаемый муками совести. – Я обещал рассказать о ней, но не упомянул одной из важнейших, по меньшей мере для меня самого, вещей. Дело в том, что я обманул, предал ее. Мукор – дочь весьма влиятельной особы, человека по имени Кровь, а тот обращается с ней просто чудовищно. Разговаривая с нею, я пообещал при первой же возможности, при первой же встрече с ее отцом упрекнуть его в небрежении родительским долгом. А позже имел с ним продолжительную беседу, однако об обращении с дочерью не заикнулся ни словом. Побоялся, как бы он, узнав, что дочь говорила со мной, не наказал ее, но сейчас чувствую: предательство есть предательство. Возможно, увидев, что дорога другим людям, она…

– Патера! – раздался неподалеку крик Молота.

Шелк огляделся в поисках капрала.

– Да, сын мой?

– Сюда, я здесь! Наверное, в паре рядов от тебя. Ты как, в порядке?

– О да, в полном, – заверил его Шелк. – Я тут, э-э… некоторым образом осматривал сей изумительный склад, или как ты его называл… поглядел на некоторых из этих людей…

– А разговаривал с кем?

– Правду сказать, с одной из спавших здесь женщин. И, боюсь, утомил ее поучениями.

Молот издал сухой, резкий, нечеловеческий смешок – точно так же смеялся сержант Песок в подземном коридоре.

– Видишь кого-нибудь?

– Ты о посторонних? Нет, ни единого.

– Вот и ладно. Караульный наряд уже должен быть здесь, но до сих пор не явился. Надо выяснить, что их задерживает. Жди меня у дверей, которыми мы вошли.

Не дожидаясь ответа, Молот с лязгом помчался прочь.

– Мне нужно вернуться назад, в подземные коридоры, – сказал Шелк Мамелхве. – Я оставил там нечто весьма и весьма ценное. Вещь эта не моя, а командующий солдатами офицер, даже не найдя за мной никакой вины, наверняка распорядится препроводить меня прямо в Лимну.

– Сюда, – ответила Мамелхва, указывая под ноги.

На что она указывает, Шелк понять не сумел, однако согласно кивнул и двинулся за ней следом.

– Боюсь, бежать подобно тебе я не смогу. Если б мог, сейчас побежал бы.

Казалось, Мамелхва увидела его впервые только сейчас.

– У тебя на лице синяк, и вдобавок ты хром.

– Да, – кивнул Шелк, – различных злоключений на мою долю выпало предостаточно. Взять хоть недавнее падение с лестницы… однако мои ушибы и синяки исцелятся довольно быстро, а вот Мукор, о которой я начал рассказывать, боюсь, нет. Ты уверена, что мы идем правильно? Ведь дорога назад…

Мамелхва вновь указала вперед и под ноги, и на сей раз Шелк понял, в чем дело: по полу вдоль прохода тянулась зеленая линия.

– Вот по ней нам и нужно идти.

Шелк улыбнулся:

– Мне следовало понять, что здесь должна быть некая система.

Вскоре зеленая линия привела их к кубическому сооружению, украшенному с фасада мозаикой из множества небольших пластин. Стоило Мамелхве нажать на центральную, пластинки задрожали, заскрипели и, наконец, пришли в движение, поначалу напомнив Шелку лепестки не поддавшейся его усилиям двери, а затем распускающийся цветок розы.

– Прекрасное зрелище, – заметил он, – однако какой же это выход наружу? На вид – словно бы… что-то вроде кладовки для инструмента.

Квадратная комнатка за отворившейся дверью из множества лепестков оказалась темной и грязноватой: пол усыпан битым стеклом, по углам высятся груды окрашенной в серое стали. Усевшись на одну из них, Мамелхва подняла в воздух крохотное облачко пыли.

– Доставит она нас к лихтеру?

Смотрела Мамелхва на Шелка, однако видела перед собою, вне всяких сомнений, кого-то совершенно другого.

– Боюсь, «она» не доставит нас никуда, – ответил Шелк, покосившись на сдвигающиеся пластинки двери, – однако укрыться до поры здесь, наверное, можно. Если к тому времени, как мы выйдем отсюда, солдаты уйдут, я, вполне вероятно, сумею сам отыскать путь назад, в подземелья.

– Нам нужно вернуться обратно. Садись.

Сев, Шелк ни с того ни с сего почувствовал, что груда стали – а вернее, вся кладовая – опускается вниз, словно бы тонет под его тяжестью.

– Что такое «лихтер», Мамелхва?

– «Останец». Корабль, который доставил нас к межзвездному Круговороту.

– По-моему… – Шелк ненадолго замялся, крепко задумавшись над незнакомым словом. – То есть не приходило ли тебе в голову, что эта… лодка, которая должна была куда-то тебя доставить… что было все это давным-давно? В очень, очень давние времена?

Мамелхва, взирая прямо перед собой, явственно стиснула зубы.

– Итак, я начал рассказывать о Мукор и, вероятно, должен закончить рассказ, а уж потом можно перейти к прочим вопросам. Понимаю, сейчас ты наверняка изрядно выбита из колеи…

Мамелхва едва заметно кивнула.

– Так вот, я собирался сказать, что крайне обеспокоен очевидным неведением Крови насчет проделок собственной дочери. Насчет ее способности, так сказать, «отпускать дух на волю». Вселяться в разных людей таким же образом, как в тебя. Еще она, бестелесная, являлась ко мне в обители, а затем – не далее как сегодня – здесь, в подземельях, сначала во сне, а сразу же после этого и наяву. Более того: почти в то же время, что и она, мне явился призрак одного из лучших, самых дорогих моих друзей, причем не просто друга – наставника и советчика. На мой взгляд, этому каким-то образом поспособствовало ее появление, хотя, сказать откровенно, в подобных материях я разбираюсь гораздо хуже, чем следует.

– Разве я – призрак?

– Нет. Разумеется, нет. Ты очень даже жива. Полна жизни и весьма привлекательна. И Мукор являлась ко мне вовсе не в виде призрака. Иными словами, видел я не что иное, как дух живой девушки, а вовсе не умершей. А когда она заговорила, вне всяких сомнений, слышал звуки настоящего голоса, а чтобы светочи вспыхнули так ярко, ей наверняка пришлось крикнуть либо разбить что-то в соседнем зале.

Шелк прикусил губу: некое шестое чувство утверждало (хотя явно врало), что он падает, падает уже целую вечность, что и груда крашенной в серое стали, и усыпанный битым стеклом пол, неумолимо ускользая из-под него, увлекают его за собой.

– О чем бишь я? Да: когда Мукор вселялась в нескольких девушек из одного виронского заведения, ее отец, очевидно, даже не заподозрил, что демоница, на которую они жаловались, – его собственная дочь. По этому поводу я пребывал в недоумении весь день, но, кажется, набрел на ответ, и попрошу тебя, если сможешь, сказать, верен он или нет. Если Мукор оставила при тебе частицу своего духа, вполне возможно, ты это знаешь точно. Подвергалась ли она когда-либо хирургической операции? Операции на черепе?

– Не знаю, – после долгих раздумий отвечала Мамелхва.

– Видишь ли, помимо многого прочего, мы с ее отцом разговаривали и о врачах. Он держит на жалованье домашнего доктора и упоминал о том, что прежде сию должность при нем занимал нейрохирург.

Тут Шелк выдержал паузу, но никакой реакции со стороны Мамелхвы не дождался.

– Мне это казалось странным, пока я не сообразил, что нейрохирург мог быть нанят для исполнения определенной работы. Допустим, Мукор была девочкой, нормальной во всех отношениях, кроме способности вселяться в других. Первым делом она, надо думать, пробовала силы на ближних, на тех, кто рядом, и сие вряд ли доставило им удовольствие. Вероятно, Кровь, полагая ее феноменальную способность заболеванием – ведь сам он отнюдь не религиозен, – проконсультировался с полудюжиной докторов. В итоге ему удалось отыскать того, кто сказал, будто может «исцелить» ее, избавив мозг девочки от опухоли или еще чего-нибудь в том же роде. Быть может, даже удалив часть самого мозга, хотя мысль эта настолько ужасна… нет, всем сердцем, всем сердцем надеюсь, что до подобного не дошло!

Мамелхва согласно кивнула.

– Должно быть, – воодушевленный, продолжил Шелк, – Кровь поверил в полный успех операции. Поверил твердо, а посему даже не заподозрил, что этим девушкам докучает его дочь, так как считал – и, вероятно, не один год! – будто ей более не по силам овладеть кем бы то ни было. Думаю, операция вполне могла действительно ограничить ее способности до тех пор, пока она не подросла, и вдобавок нарушить мыслительные процессы. Однако со временем прооперированная часть мозга восстановилась, а с нею восстановился и необычайный дар, и получившей второй шанс Мукор хватило благоразумия, оставив в покое близких, в общем и целом утаить от них возобновление былых способностей, хотя заведение, где проживают помянутые девушки, она, по всей видимости, отыскала, преследуя отца либо еще кого-то из домочадцев таким же манером, как после преследовала меня. И вот скажи мне, Мамелхва, не находишь ли ты во всем этом чего-либо знакомого? Не можешь ли что-то добавить?

– Операцию сделали до того, как я попала на корабль.

– Понятно, – протянул Шелк, хотя понять ничего не сумел. – А после?..

– Корабль прибыл… Теперь я вспомнила. Нас пристегнули ремнями…

– Ты о невольничьей лодке? У нас, в Вироне, их нет, однако, сколь мне известно, в некоторых других городах таковые имеются – к примеру, рыбачьи селения на берегах Амнис страдают от набегов работорговцев нередко. Какая печальная новость… неужели невольничьи лодки есть даже за пределами круговорота?

– Да, – подтвердила Мамелхва.

Шелк поднялся, подражая Мамелхве, нажал на центральную пластинку двери, но дверь не отворилась.

– Рано. Подожди немного, и дверь откроется автоматически.

Шелк сел на место, одолеваемый смутным ощущением, будто кладовая не только падает, но и скользит куда-то влево.

– Значит, корабль прибыл, и?..

– И нам пришлось пойти в добровольцы. Ответы «нет»… не принимались.

– А не помнишь ли ты, что окружало ваш дом? Травы, деревья и так далее?

– Помню… помню, – улыбнувшись одними уголками губ, оживившись, подтвердила Мамелхва. – Помню внутренний дворик… и как играла в мяч с братьями. Бегать на улицу, как они, мне мама не позволяла. Посреди дворика бил фонтан, и мы бросали мяч сквозь струйки воды: кто поймает – вмиг вымокнет.

– А солнце ты видела? Каким оно было, длинным или коротким?

– Как это? Не понимаю.

Шелк покопался в памяти, припоминая все, что когда-либо слышал от майтеры Мрамор касательно Короткого Солнца.

– Здесь, у нас, – обстоятельно принялся объяснять он, – солнце длинное и прямое. Наподобие пылающей золотом линии, отделяющей наши земли от небесных земель. Тебе оно казалось таким же? Или выглядело словно диск посреди небосвода?

Лицо Мамелхвы сморщилось, глаза заблестели от навернувшихся слез.

– И возврата туда уже нет! Обними меня… о, обними меня!

Неуклюже, точно мальчишка, обняв ее, Шелк с необычайной остротой почувствовал тепло и нежность женского тела под изветшавшей черной саржей одолженных им риз.

X

Брюхо Круговорота

Перегнувшись через приземистую балюстраду святилища Сциллы, Чистик еще раз пригляделся к неровным, иззубренным плитам серого камня у подножия обрыва. В отсветах небосвода их разнокалиберные острые грани поблескивали призрачной белизной, однако трещины и расселины между ними оставались черны как смоль.

– Здесь! Здесь! – каркнул Орев, с жаром клюя губы Сциллы. – Святилище! Жр-рать!

– Назад я с тобой не пойду, – сказала Чистику Синель. – Заставил тащиться сюда в лучшем шерстяном платье, и все впустую. Ладно. Ударил меня, ногой пнул – тоже ладно. Но если хочешь, чтоб я обратно с тобой вернулась, придется меня нести. Вот попробуй. По морде хлестни, пни как следует – и увидишь, поднимусь ли я.

– Не сможешь же ты проторчать здесь до утра, – прорычал Чистик.

– Не смогу? А вот посмотришь.

Орев вновь клюнул губу Сциллы.

– Здесь… Чистик!

– Сам ты «здесь», – буркнул Чистик, подхватив его на руки. – Слушай и запоминай. Сейчас я снова кверху тебя подброшу, как в прошлый раз, когда по тропе сюда поднимались. А ты гляди вокруг, ищи патеру. Шелка ищи. Как прежде. Увидишь – сразу подай голос.

– На этот раз он точно к тебе не вернется, – с усталым равнодушием в голосе предупредила его Синель.

– Еще как вернется! Давай, пернатый! Готов? Пошел!

С этим он подбросил Орева над балюстрадой и замер, провожая взглядом парящую в воздухе птицу.

– Да тут сотня мест, откуда этот долговязый мясник мог свалиться, – заметила Синель.

– Восемь. От силы десяток. Я по пути посчитал.

Синель растянулась на каменном полу во весь рост.

– Ох, Мольпа, как я устала-то, а?

Чистик в раздражении повернулся к ней.

– Ты вправду надумала остаться тут на всю ночь?

Если Синель и кивнула, кивка ее Чистик сквозь мрак под куполом святилища разглядеть не сумел.

– А вдруг оттуда кто вылезет?

– Страшней тебя?

Чистик с досадой крякнул.

– Смешно же. Ставлю что хочешь: проверь всех до последнего олуха в этой забытой богами дыре, не найдешь ни единого…

– Захлопни пасть!

Синель на время умолкла – от страха или же попросту от усталости, этого она, пожалуй, не смогла бы сказать сама. Тишину нарушал только плеск волн у подножия утеса, свист ветра среди причудливо изогнутых колонн святилища, шум крови в ушах да ритмичный стук ее сердца.

Понюшка ржави, и жизнь бы тут же наладилась!

Вспомнив о пустой склянке, оставшейся на кровати в заведении Орхидеи, Синель вообразила себе такую же, только в двадцать раз выше и шире, склянку больше винной бутылки, доверху полную ржави. Заправить понюшку в ноздри, еще щепоть заложить за губу, отправиться с Чистиком в обратный путь и в том самом месте, где кажется, будто висишь в воздухе, столкнуть Чистика со скалы – вниз, вниз, чтоб плюхнулся в озеро да там и сгинул…

Однако такой склянки под рукой не имелось и не предвиделось, а выпитые ею полбутылки «Красного ярлыка» давным-давно выветрились из головы.

Вздохнув, Синель потерла ноющие виски.

– Эй, пернатый! – заорал во всю глотку Чистик. – Ты где там? Подай голос!

Но Орев, если и расслышал его, не откликнулся.

– Вот зачем, зачем его сюда могло понести? – раздраженно проворчал Чистик.

Синель, не отрывая затылка от пола, неторопливо повернула голову вправо-влево.

– Ты уже спрашивал. Не знаю я. Не знаю. Помню, ехали мы в какой-то повозке… так? Лошадьми, кажется, запряженной. Только за старшую была кто-то другая, не я… эх, вот бы она вернулась!

Изумленная собственными словами, Синель прикусила костяшку пальца.

– Ей со всем этим куда лучше меня справиться удавалось, – устало добавила она. – И лучше тебя, кстати, тоже.

– Заткнись. Слушай меня. Я сейчас спущусь малость ниже. Насколько получится, чтоб не сорваться. А ты отдыхай пока. Надолго я не задержусь.

– И пойдем мы торжественным маршем, прямо по Аламеде, – спустя минуту-другую отвечала Синель. – Прямо вдоль Аламеды… с оркестрами…

С этим она уснула и, как только ее сморил сон, вошла в огромный, залитый ярким светом зал, полный мужчин в черном с белым и увешанных драгоценными украшениями дам. Рядом с ней, держа ее под руку и нисколечко не чинясь, шел трехсолнечный адмирал в мундире, при всех регалиях. Сама Синель ступала гордо, с улыбкой, шею ее украшало широченное колье сплошь из бриллиантов, бриллианты каскадами ниспадали с ушей, сверкали на запястьях, словно огни в ночном небе, все взгляды были устремлены на нее…

И тут Чистик бесцеремонно встряхнул ее за плечо.

– Ну, я пошел. Ты со мной или как?

– Нет.

– В Лимне харчевни хорошие есть. Закажу ужин, найму комнату, переночуем по-человечески, а завтра отправимся в город. Ты со мной?

К этому времени Синель проснулась если не окончательно, то достаточно, чтоб огрызнуться:

– Ты что, оглох? Сказала же, нет. Уйди, дай отдохнуть.

– Как знаешь. Привяжется к тебе тут какой-нибудь олух, я не виноват. Тебя честью звали, ты не пошла.

Синель вновь прикрыла глаза.

– Если какой-нибудь малый вздумает меня снасильничать, ну и на здоровьице – главное, чтоб он был не ты и чтоб ерзать под ним, пока делом занят, не требовал. А глотку мне захочет прочистить – тоже на здоровьице, – со вздохом добавила она. – Лишь бы без моей помощи обошелся.

Под башмаками вышедшего из-под купола Чистика отчетливо заскрежетал щебень. Спустя совсем недолгое, как ей самой показалось, время Синель с трудом поднялась на ноги. Ночь выдалась ясной, жутковатые отсветы небесной тверди мерцали на волнах озера, озаряли острые, голые кромки скал. Огни далеких городов, окутанных ночью вместе с Вироном, мерцавшие на горизонте, точно россыпи крохотных зеленоватых гнилушек, не обладали и половиной прелести искристых самоцветов, предательски улизнувших с ее запястий.

– Ухорез? – повысив голос, позвала она. – Ухорез!

Почти в тот же миг вышедший из тени скал на тот самый каменный выступ, с которого Синель в воображении сталкивала его, а Шелк разглядел шпиона, исчезнувшего из святилища, Чистик остановился.

– Дойки? Что у тебя там? Порядок?

Казалось, нечто незримое стиснуло ее горло.

– Нет. Но ничего, оклемаюсь. Ухорез…

– Чего тебе?

Неяркое мерцание небесных земель, заливавшее все вокруг, превращая каждый валун, каждый кустик в нечто далекое, потустороннее, не позволяло разглядеть его позы (смысл поз и жестов Синель, сама о том не подозревая, улавливала великолепно), хотя и освещало Чистика с головы до ног, и голос его звучал ровно, без выражения… а может, просто казался таким издали.

– Я бы хотела начать все заново. И подумала: вдруг тебе тоже начать все заново хочется?

Ответил Чистик не сразу: за время его молчания Синель успела отсчитать целых семь ударов сердца в груди.

– Хочешь, чтоб я вернулся?

– Нет, – отозвалась Синель, отчего он словно бы сделался чуточку меньше ростом. – Я вот о чем… приходи к Орхидее как-нибудь вечером, ладно?

– Ладно.

Нет, это вовсе не эхо…

– Может, на будущей неделе, а? А я тебя знать не знаю. И ты знать не знаешь меня. Чтобы все заново.

– Ладно, – повторил в ответ Чистик и, чуть замявшись, добавил: – Рад буду при случае с тобой знакомство свести.

«Я тоже», – хотела было ответить Синель, но вот беда: слова отчего-то застряли в горле. Тогда Синель помахала ему рукой, однако, тут же сообразив, что Чистик ее не видит, поспешила выйти из-под купола навстречу мягкому, чистому сиянию небосвода, помахала Чистику снова, а после смотрела ему вслед, пока он не исчез из виду за каменным выступом, там, где Паломничий Путь сворачивал в глубину берега.

«Вот так так», – подумалось ей.

Устала она ужасно, ноги болели, возвращаться под купол отчего-то не хотелось. Усевшись на гладкий плоский камень у самого входа, Синель сбросила туфли: какое-никакое, а все облегчение стертым пяткам…

«Забавно, однако ж. Не думала, не гадала, а он вдруг: “Рад буду при случае с тобой знакомство свести”, – говорит. Хочет, чтобы ушла я от Орхидеи».

Неожиданно для самой себя Синель поняла, что с радостью уйдет от этой, лохмать ее, Орхидеи куда угодно, хоть под мостом жить, но чтобы с ним.

Забавно…

У входа в святилище поблескивала бронзовая пластинка, врезанная в камень. Вполголоса называя знакомые буквы, Синель провела пальцем вдоль гравированных строк, и пластинка слегка подалась, будто не закреплена намертво, а откидывается кверху на потайных петлях. Подцепив краешек ногтем, Синель подняла пластинку, и взгляду ее открылся вихрь разноцветных пятнышек – красных, и синих, и розовых, и желтых, и золотисто-кофейных, и зеленых, и черных с прозеленью, и многих иных цветов, которым Синель даже не знала названий.

– Сию минуту, Твое Высокопреосвященство, – вновь поклонившись, отвечал Наковальня. – Я все, все понимаю и буду на месте не позже чем через час. Твое Высокопреосвященство может доверять мне всецело. Как всегда.

Неторопливо, почти беззвучно, непрестанно кланяясь, он затворил за собою дверь, убедился, что задвижка защелкнулась, и лишь затем зло сплюнул под ноги. После ужина у Глупыша должно было состояться собрание Круга, где Целаструс обещала продемонстрировать всем чудеса, якобы сотворенные ею со старым носильщиком, каковой (о чем она, согласно имеющимся сведениям, втайне поведала патере Чесуче) ныне в зависимости от полученной команды поклоняется ей как Эхидне, Сцилле, Мольпе, Фельксиопе, Фэа либо Сфинге, и все это, предположительно, достигнуто при помощи компилятора! На это, не говоря уж о носильщике без лицевой и теменной панели, Наковальне хотелось взглянуть как ни на что другое.

Хотелось?

«Ну нет, – кипя от злости, подумал он, – не то слово!»

Ему не просто хотелось – настоятельно требовалось лично увидеть в действии достижения Целаструс, дабы сравнить ее методику с собственной.

Возможна ли загрузка чего-то подобного вообще? А может, задача в целом гораздо, гораздо проще, чем ему кажется? В идеале искусство программистов Короткого Солнца надлежит ниспровергнуть, обратив его к собственной выгоде, подобно опытному борцу, швыряющему наземь чересчур, непосильно тяжелого противника, обращая себе на пользу его собственную силу и тяжесть…

Стиснув зубы, от души шмякнув крохотным кулачком о ладонь, Наковальня принялся убеждать себя, что нынче ночью будет облава, однако некий благорасположенный к нему бог свел старика Ремору с ума, дабы уберечь его, Наковальню, от ареста… но в глубине души понимал: все это сущий вздор. Сегодня вечером у него есть полное право на личную жизнь. Следующее собрание Круга состоится не ранее чем в будущем месяце, а кто, кто отдает черной механике больше сил? Кто охотнее него делится всем, что узнает, с товарищами? Никто во всем городе, а значит, он заслужил этот вечер – да не раз, целую дюжину раз заслужил, но… Увы, круговороту не ведома ни честность, ни справедливость. Богам на все наплевать… а может статься, боги и вовсе настроены к людям враждебно. Да, вне всяких сомнений, враждебно. Если не ко всем, то к нему, Наковальне, наверняка.

Донельзя раздосадованный, он подсел к столу и с маху вонзил в чернильницу первое подвернувшееся под руку перо.

«Дражайший друг мой Глупыш!

С глубочайшим сожалением должен сообщить, что наш старый болван осчастливил меня новым образчиком совершенно нелепой, бессмысленной работенки. Не далее как сегодня (до завтра ведь дело не терпит!) вечером мне надлежит отправиться в Лимну, а там, стакнувшись с местными рыбаками, отыскать женщину (да-да, именно женщину), совершенно мне незнакомую, которой там вполне может и не оказаться, и все потому, что его никчемные соглядатаи вновь сели в лужу.

Посему восплачь же, дражайший друг мой, скорбя о судьбе злосчастного своего товарища по ремеслу, каковой непременно навестил бы тебя сим вечером, если бы только мог».

«Каковой» означало «я», о чем не сумел бы не догадаться даже этот дурень, Глупыш. Наскоро, однако с удовлетворением перечитав написанное, Наковальня восхитился собственным слогом, мысленно внес кое-какие дополнения, одобрил письмо и, наконец, разорвал листок надвое, скомкал и бросил комок в инцинерациум. Конечно, шансы на то, что старик Ремора когда-либо увидит это письмо да еще опознает автора, казались ничтожными, однако не столь ничтожными, чтобы благоразумие не воспрещало выражать мысли в подобной манере. Что ж, в таком случае – чистый лист, еще толика чернил, перо, взятое в руку вопреки всем канонам чистописания, и…

«Дражайший друг!

Неотложные дела службы вынуждают меня отказаться от славного званого ужина, на каковой ты весьма любезно пригласил меня нынче вечером».

Так-так, своеобразная островерхая «М» заменена новой буквой весьма сродни перевернутой набок «Е». Прекрасно… прекрасно!

«Сам понимаешь, друг мой (хотя тут, пожалуй, куда вернее сказать “ты и представить себе не можешь”), с каким нетерпением предвкушал я возможность лично, из первых уст, услышать рассказ об удивительных приключениях нашего общего знакомого, Ц.! Сам Ц…»

Нет, так тоже не пойдет: мужской род совершенно собьет Глупыша со следа. Хочешь не хочешь, придется заглянуть к нему домой и оставить ясное, недвусмысленное сообщение его лакею. Тем более крюк по пути и потеря времени не останутся вовсе уж без возмещения: по крайней мере, он, Наковальня, получит удовлетворение, полюбопытствовав, давно ли злосчастный лакей в последний раз получал жалованье, и полюбовавшись изрядной озадаченностью хема. Лакей Глупыша… проектец, достойный всяческой похвалы, тем более что Глупыш вовек не довел бы дела до успешного завершения без его, Наковальни, помощи…

Поднявшись с кресла, Наковальня пронзительно свистнул и обернулся к на удивление толстому, заметно встревоженному мальчишке, явившемуся на зов.

– Мне нужен паланкин. Быстрый, с восьмеркой носильщиков. Я еду к озеру. Некая глупая женщина… впрочем, сие не важно. Не важно. Расходов на наем пневмоглиссера Его Высокопреосвященство не одобрит, однако настаивает на быстроте. Носильщикам скажешь, что пассажир будет один. Я лично. Можешь даже описать меня: пусть убедятся, что я не так уж тяжел. В Лимне они получат двойную плату и могут быть свободны. Старайся, как можешь, но поспеши. До отъезда мне предстоит завершить еще сотню срочных дел, каковые… Ступай, тебе сказано! Живо! Что, зад до сих пор болит? Смотри мне: мухой не полетишь – еще сильней разболится!

– Слушаю, патера. Сию секунду, патера. Я мигом.

С поклоном затворив дверь, толстячок убедился, что задвижка защелкнулась, и ловко, привычно сплюнул в угол.

Раздвигаясь на глазах изумленного, замершего на месте Шелка, дверь из множества лепестков словно бы сотворила за собою просторный зеленый коридор.

– Не сразу мне удалось разобраться в этом ощущении, – признался он Мамелхве, – однако со временем я его все же узнал. То же самое я чувствовал маленьким, когда мать брала меня на руки, а после опускала вниз.

Ненадолго умолкнув, он задумчиво сдвинул брови.

– Подумать только: мы ведь сейчас совершенно в другом месте – да, под землей, однако гораздо, гораздо глубже… Воистину, экстраординарно! А нельзя ли как-нибудь помешать Молоту спуститься в этом устройстве следом за нами?

Мамелхва покачала головой – возможно, имея в виду отрицательный ответ, а может, попросту собираясь с мыслями.

– Как странно… что это, новый сон?

– Нет, – заверил ее Шелк, поднимаясь на ноги, – нет, это вовсе не сон. Подобные мысли можешь выбросить из головы смело и навсегда. А много ли снов снилось тебе там, наверху?

– Я ведь не знаю, сколько времени провела там. Допустим, мне что-либо снилось раз в сотню лет?..

Шелк сделал шаг за порог. Невдалеке от лепестковой двери в полу имелся колодец – вернее, полутемная шахта со ступенями, спиралью ведущими вниз. Двинувшись вдоль коридора, дабы заглянуть внутрь, Шелк почувствовал под истертой подошвой ботинка нечто твердое, остановился, поднял находку…

Карточка?!

– Смотри, Мамелхва! – воскликнул он, подняв карточку над головой. – Смотри-ка, деньги! Стоило встретить тебя, удача определенно повернулась ко мне лицом. Кто-то из богов тебе улыбается, а стало быть, раз я с тобой, благоволит заодно и мне.

– Какие же это деньги?

– Самые настоящие, – отвечал Шелк. – Разве у вас, в Круговороте Короткого Солнца, пользовались другими? Наши, виронские, именно таковы, и торговцы из сопредельных, чужих городов охотно их принимают – то есть у них, надо полагать, карточки тоже в ходу. За карточку можно купить, к примеру, прекрасную козу для Паса… и даже белую агницу, если на рынке застой. Разруби ее на сто частей, и каждая частица – долька. Одной дольки хватит на два больших кочана капусты или полдюжины яиц. Ты выходить собираешься? По-моему, еще ниже эта движущаяся комнатка не опустится.

Мамелхва, поднявшись, последовала за ним в коридор.

– Майтера Мрамор помнит Короткое Солнце. Постараюсь обязательно тебя с ней познакомить. Уверен, у вас с нею найдется немало общего.

Молчание.

– Не хочешь ли ты рассказать о своих сновидениях? – не дождавшись ответа, спросил Шелк. – Вдруг да поможет? Что тебе снилось?

– Люди. Такие же люди, как ты.

Шелк, перегнувшись через ограждение шахты, бросил взгляд вниз. Первые пять ступеней украшали слова:

НИСХОДЯЩИЙ УГОЖДАЕТ ПАСУ ПАЧЕ ИНЫХ

– Взгляни-ка, – в удивлении выдохнул Шелк.

Однако Мамелхва не повела даже бровью.

– Что же за люди тебе снились? – спросил Шелк, вновь не дождавшись ответа.

Снова молчание – столь долгое, будто Мамелхва вовсе не собиралась удостоить его ответа.

Миновав проем в ограждении, Шелк сошел на первую из ступеней.

– На всех письмена, – сообщил он спутнице. – Дальше сказано: «Приидите же, дети мои, и поведаю вам, как исполнил я Замысел Паса». Должно быть, там, внизу, посвященное Пасу святилище. Не желаешь ли посмотреть?

– Я стараюсь… придумать, как бы тебе объяснить. Понимаешь, мы не разговаривали. Словами. Нужно вспомнить, как ими объясняются. Я говорю, но если не двигать губами, ты моей речи не слышишь. А двигать губами и языком, в то время как издаешь звуки горлом…

– У тебя прекрасно все получается, – от всего сердца заверил ее Шелк. – Вскоре нам нужно будет снова подняться наверх, но не в той же комнатке: полагаю, она доставит нас туда же, откуда унесла. Однако мне необходимо вернуться в подземелья под Лимной и отыскать там груду пепла из мантейона наверху. Посему я отнюдь не уверен, что нам стоит тратить время на осмотр этого святилища, чтение надлежащих молитв и так далее… а ты как думаешь?

– Я…

Осекшись, Мамелхва умолкла, смерила Шелка немигающим взглядом.

– Патера Щука – мой предшественник и глубоко, искренне верующий человек – обычно кричал во сне, – поведал ей Шелк. – Порой будил криком меня, спавшего в комнате за стеной. По-моему, ты опасаешься говорить, полагая, что все это тоже сон, и боясь разбудить прочих спящих. Не бойся, ты никого не разбудишь.

Мамелхва кивнула, едва заметным движением склонив книзу голову.

– Возможно, и я кричала первое время. Эта малышка, вторая дочь Монарха… та, что танцевала на публике…

– Мольпа? – подсказал Шелк.

– Помнится, дома она часто мне снилась танцующей. Танцевала великолепно, но мы аплодировали не поэтому… а из страха. Видя в ее глазах алчность, жажду таких же аплодисментов, какими вознаграждены другие.

– Наверное, тебе благоволит не кто иной, как сам Пас, – рассудил Шелк. – Нет, в самом деле благоволит, раз уж эта движущаяся комната принесла нас прямо сюда, к его святилищу… а значит, если мы после всех явленных им милостей не спустимся туда, наверняка оскорбится. Ты со мной или как?

Мамелхва шагнула следом за ним на верхнюю из ступеней, и оба бок о бок двинулись по спирали вниз. В пыли, тонким слоем припорошившей ступени, виднелись отпечатки ног их предшественников, вокруг становилось все сумрачнее, все холоднее, и вскоре Шелк с Мамелхвой озябли до дрожи.

Стоило им проделать чуть больше половины пути, ноздри Шелка дрогнули, учуяв слабый запах тления. Казалось, где-то внизу оставлен неприбранным, не очищенным надлежащим манером алтарь, и Шелк решил в случае надобности непременно очистить его (разумеется, если в гипотетическом святилище вправду отыщется неприбранный алтарь).

Отставшая на пару шагов Мамелхва коснулась его плеча.

– Не Молот ли там?

– Молот? – в недоумении оглянувшись, переспросил Шелк. – Где?

– Внизу, – уточнила Мамелхва, не слишком определенно кивнув в сторону дна шахты. – Слышишь? Там кто-то стонет.

Шелк, остановившись, прислушался, но доносившийся снизу голос – зловещий, то возвышавшийся, то затихавший до грани слышимости, грозящий вот-вот утихнуть навеки стон – оказался столь слабым, что вполне мог ему просто почудиться.

Громче стон не зазвучал даже у самого подножия лестницы – там, где ничком распростерся солдат. Ухватив погибшего за левую руку, Шелк перевернул тело на спину и мимоходом отметил, что сил у него гораздо меньше, чем обычно.

В окрашенной синим груди солдата зияла рваная дыра, куда свободно вошел бы большой палец.

– Мамелхва, ты лучше держись в стороне, – отдышавшись, предупредил Шелк. – Конечно, он уже мертв, а после смерти хемы взрываются разве что изредка, однако риск есть.

Присев на корточки, он пустил в ход одну из стальных гамм, составлявших пустотелый наперсный крест, и отсоединил от головы убитого лицевую панель.

Замкнутые гаммой контакты не породили ни искорки. Вздохнув, Шелк сокрушенно покачал головой.

– Как?.. Меня зовут Мамелхвой, и я тебе назвалась. А называл ли ты свое имя?

– Патера Шелк, – поднявшись, представился Шелк. – Будь добра, обращайся ко мне «патера». Если не ошибаюсь, ты собиралась спросить, как погиб этот человек?

– Это машина, – возразила Мамелхва, взглянув на рану в груди убитого. – Робот?

– Солдат, – поправил ее Шелк, – хотя солдат, выкрашенных в синее, мне никогда прежде не попадалось. Наши окрашены по-иному, в зеленое с бурыми и черными пятнами, следовательно, этот прибыл из некоего другого города. Но, как бы там ни было, погиб он уже давно, а кто-то другой, находящийся здесь же, в святилище, жив и изрядно страдает.

Массивная дверь в стене шахты оказалась приоткрытой. Отворив ее, Шелк переступил порог святилища и (к немалому своему изумлению) обнаружил за дверью округлое помещение целых тридцати кубитов в высоту, с мягкими диванами, стеклами и разноцветными индикаторами непонятного назначения на полу, на плавно изогнутой стене и даже на потолке. В каждом из включенных, неярко мерцавших стекол с жалобным стоном покачивалась, приплясывала некая жуткая, истерзанная маска, похожая скорее на череп, чем на лицо.

– Смотритель! – хлопнув в ладоши, воскликнул Шелк.

Маска невнятно залопотала, широко разевая неровную дыру рта. Мало-помалу лопотание перешло в пронзительный визг, и посреди комнаты резко, с грохотом откинулась в сторону крышка люка.

– Хочет, чтоб ты в нос спустился, – пояснила Мамелхва.

Шелк, подойдя к отверстию в полу, взглянул вниз. У самого дна, кубитах в пятидесяти от люка, словно бы плавали три ярких искорки, двигавшихся как одна, живо напоминавших такие же огоньки на дне могилы Дриадели, привидевшейся Шелку во сне. Но вот огоньки исчезли, уступив место одной-единственной искорке.

– Я иду вниз.

– Да, этого он и хочет.

– Смотритель? Ты его понимаешь?

Мамелхва едва уловимо для глаз качнула головой.

– Я это уже видела. Следуя на корабль, который должен был унести нас из круговорота.

– Но все это не может быть никаким кораблем! – возразил Шелк. – Святилище наверняка вырублено в сплошном камне!

– Здесь у него причал, – пробормотала Мамелхва, однако Шелк, уже усевшийся на пол, опустил ноги в округлый проем подле откинутой крышки люка.

Вбитые в стену скобы позволили спуститься к прозрачному пузырю, за которым виднелась голая каменная равнина, окутанная мраком ночи. Стоило Шелку устремить взгляд вдаль, некий безымянный психический механизм, придя в действие, приспособился к непривычному зрелищу, и искорки, роившиеся за вогнутым стеклянным полом, сделались не просто далекими – бесконечно далекими огнями новых, неведомых небесных земель.

– Пас Всевеликий…

Перед лицом открывшегося Шелку зрелища имя божества прозвучало глупо, бессодержательно. Прежде, произнося его, Шелк не усомнился в величии Паса ни разу, однако представшая его взору картина затмевала образ Владыки Круговорота по всем статьям: определенно наружу божественность Паса не распространялась.

Невольно сглотнув, Шелк обнаружил, что во рту пересохло, и начертал наперсным гаммадионом символ сложения.

– Это ты мне и показывал, верно? Все то же самое – усеянный разноцветными искорками черный бархат у ног – я видел там, во дворике для игры в мяч.

Ответом ему (хотя, возможно, сие Шелку лишь показалось) было «да», не высказанное вслух, но укрепившее дух, как не смогло бы укрепить оный ничто иное.

Одну за другой разжав руки, Шелк отпустил холодные, точно лед, скобы и утер взмокшие ладони полою риз.

– Если тебе угодна моя смерть, что ж, я умру и не стану противиться этому даже в мыслях. Однако, явив мне все это за игрой в мяч, ты наказал спасти наш мантейон, а посему позволь вернуться назад, в… в знакомый, привычный круговорот. Клянусь, я принесу тебе в дар белого быка, как только смогу его приобрести.

На сей раз ответа не последовало вовсе.

Шелк бросил взгляд вправо, влево, оглядел вогнутое стекло от края до края. Сколько крохотных огоньков! Одни красны, другие желты, словно топаз, третьи мерцают темно-лиловым, многие чисты, светлы, подобно алмазам… а вон те невесомые облачка искорок, несомненно, целые города! Мрачная равнина, испещренная ямами, будто щеки перенесшего оспу ребенка, казалась куда бесплоднее голых скал Паломничьего Пути: нигде ни деревца, ни цветка, ни тонкой былинки, ни пятнышка мха, пробивающегося из-под камня…

Так, глядя вниз, в искристую мглу под ногами, Шелк простоял до тех пор, пока Мамелхва, остановившись на одной из скоб над его головой, не коснулась его макушки, дабы привлечь внимание. Вздрогнув от неожиданности, Шелк обернулся, поднял взгляд, но тут же отвел глаза, донельзя смущенный видом ее обнаженных чресл.

– Что ты нашел? Дай мне. Я отыскала, куда ее поместить.

– Минутку. Сейчас, – отвечал Шелк, но, попытавшись подняться к ней, обнаружил, что его руки окоченели от холода. – Ты ведь о карточке, если не ошибаюсь?

Мамелхва не ответила ни слова.

Помещения наверху оказались изрядно тесными, однако самое просторное, уставленное бесчисленными диванами, превосходило высотой даже главную башню Великого Мантейона, обращенного фасадом к дворцу Пролокутора на Палатине. В комнате над этим невероятно высоким, цилиндрической формы залом Шелк поскользнулся на небольшом белесом комке какой-то гнили и понял, откуда исходит всепроникающая вонь тления. Взглянув под ноги, он обнаружил еще около дюжины таких же комков мертвой плоти, в беспорядке разбросанных по полу, и спросил у Мамелхвы, что это.

– Люди, – нагнувшись и осмотрев один из комков, отвечала она.

Присев на корточки, Шелк пригляделся к другому и тут же узнал крупчатую черную пыль, в которой он лежал: очевидно, блестящий металлом шкаф, некогда служивший хранилищем тысяч, а то и десятков тысяч таких же, подобно залу, где среди множества прочих био спала стоя Мамелхва, был опечатан печатью Паса, а после некто, нарушив печать, с беспощадной беспечностью расшвырял эмбрионы по комнате. Помнится, в схоле учили почитать святотатством даже обычное упоминание любого из божественных имен… и если это правда, как отнестись к подобному?

Содрогнувшись, Шелк поспешил за Мамелхвой.

В комнатушке столь крохотной, что теснота совершенно не позволяла избегать взаимных прикосновений, Мамелхва указала ему на стойку со множеством торчащих наружу проводов.

– Вот где ей место. Ты монтажу не обучен… позволь мне.

Охваченный любопытством, до глубины души потрясенный вопиюще кощунственным разграблением сокровищ Паса, Шелк послушно полез в карман. Подсоединив к поданной им карточке три зажима, Мамелхва бросила взгляд на стекло под потолком.

– Не тот тип, – подытожила она и, нагнувшись, вставила карточку в стойку на высоте лодыжки. – Покажи остальные.

Шелк выгреб из кармана все карточки до единой, и Мамелхва испытала каждую в точности как первую – без спешки, порой словно бы сомневаясь в очередном решении, но всякий раз принимая верное: изуродованное серое лицо в стекле на глазах обретало форму.

– Время пришло? – осведомилось оно. – Время пришло?

Шелк отрицательно покачал головой, но серое лицо не унималось.

– Время пришло?

– Еще карточки есть? – спросила Мамелхва. – Если есть, давай сюда.

– Увы, больше у меня нет. Семь оставалось от прощания с Дриаделью, две – от пожертвования Крови, еще одну я нашел у тебя на глазах, и все их отдал тебе для починки этого несчастного смотрителя. В жизни бы не подумал, что деньги…

– Нужно найти еще, – оборвала его Мамелхва.

– Это уж точно, – кивнув, согласился Шелк, – иначе мантейон не спасти. Нужно еще, причем куда больше десятка. Однако, если забрать эти десять карточек назад, смотритель снова станет таким же, каким мы его здесь обнаружили.

Донельзя усталый, он прислонился плечом к стене (с удовольствием сел бы, да места для этого в комнатке не нашлось).

– Ты не голоден? Пища здесь, на борту, имеется.

– Мне нужно вернуться назад, вниз, – ответил Шелк, безжалостно подавив прилив удовольствия, порожденного ее заботой. – Вернуться, взглянуть на все это снова. Смотритель… скажи, это вправду своего рода лодка?

– Не такая, как «Останец». Много меньше.

– Как бы там ни было, ее смотритель оказался прав. Из носа я увидел то самое, что мне надлежало увидеть. Однако ты тоже права. Вначале нужно поесть. Я ведь не ел с самого… с самого утра того дня, когда мы отправились к озеру, а было это, надо думать, вчера. И съел я всего половинку груши, причем в страшной спешке, опаздывая к утренним молитвам. Неудивительно, что настолько устал…

Тарелочки, укутанные дымчато-матовой пленкой, поедаемые Мамелхвой с явным удовольствием, становились так горячи, что едва не обжигали пальцы, стоило только освободить их от пленки, а изготовлены оказались из твердого, хрустящего на зубах печенья. До сих пор дрожащие, радующиеся теплу, оба глотали тарелочки заодно с содержимым, сидя бок о бок на одном из множества диванов, а смотритель все это время без умолку спрашивал: «Время пришло? Время пришло?» – пока Шелк не перестал обращать на него внимание. Мамелхва одарила его неким витым темно-зеленым овощем, по вкусу напомнившим серого гуся, принесенного им в дар всем богам по случаю назначения в мантейон на Солнечной улице, а Шелк отдал ей небольшое золотисто-коричневое пирожное, хотя Мамелхва, кажется, сочла, что это чересчур.

– Ну а теперь я снова спущусь туда, в нос, – объявил Шелк. – Я ведь могу никогда больше сюда не вернуться и жить дальше не смогу, если не докажу себе раз и навсегда, что действительно видел… э-э… то, что видел!

– Брюхо Круговорота?

– Да, – согласно кивнул Шелк, – если тебе угодно его так называть, и все, что открывается за этим брюхом. А ты отдохни пока здесь, а не хочешь меня дожидаться – ступай, не жди. Ризы оставь себе, только пенал, если уйдешь без меня, положи сюда, на диван. Он в кармане.

От трапезы еще оставалось немного еды и несколько хрустящих тарелочек, однако Шелк обнаружил, что не хочет ни того ни другого. Поднявшись, он отряхнул от крошек перемазанную пеплом рубашку.

– Когда я вернусь, нам – либо мне одному, если ты не захочешь пойти со мной, – придется вернуться в подземные коридоры, чтоб отыскать азот, оставленный мною там при встрече с солдатами. Предупреждаю заранее: идти туда очень опасно. Там обитают ужасные звери.

– Если у тебя нет больше карточек, возможно, я сумею починить еще что-нибудь, – отозвалась Мамелхва.

Шелк повернулся к выходу, однако Мамелхва продолжила:

– Это ведь моя обязанность… или, по крайней мере, часть моих обязанностей.

Внизу Шелка ждала та же самая лестница и те же крохотные, невообразимо далекие искорки света… хотя нет, нет: те же, да не совсем.

«Все-таки эта инокруговоротная лодка – вправду святилище, – улыбаясь собственным мыслям, решил Шелк. – Вернее сказать, дверь в святилище много больше, просторнее целого круговорота, святилище божества, превосходящего величием самого Всевеликого Паса».

В пузыре у подножия лестницы имелось четыре диванчика. За трапезою с Мамелхвой Шелк обратил внимание на толстые тканые ремни, свисавшие с дивана, на котором они сидели, и к этим диванчикам крепились точно такие же. При виде них Шелк вновь вспомнил о невольниках и об охотниках за рабами, по слухам, крейсирующих вдоль рек, впадающих в озеро Лимна.

Рассудив, что ремни достаточно крепкие, чтоб удержать раба, удержат и его, Шелк присел на край спинки ближайшего диванчика, застегнул пряжки верхнего из ремней так, чтобы встать на него во весь рост практически в самом центре пузыря, ухватившись за нижнюю скобу лестницы.

Стоило ему снова взглянуть за стекло, снаружи произошло нечто совершенно новое. Оставленная без присмотра, голая каменная равнина посветлела, покрылась траурно-черными полосами, а вытянув шею так, чтоб посмотреть назад, Шелк разглядел вдали, у самого края равнины, тоненький серп ослепительно-яркого света. Казалось, в этот миг Иносущий схватил весь круговорот, словно человек – палку, стиснул его в ладони немыслимой, исполинской величины, такой громадной, что на виду один только ноготь.

Охваченный ужасом, Шелк бросился наверх.

XI

Некоторые итоги

– Чистик? Неужто ты меня позабыл?

А он-то, шагая обратно в Лимну, думал, будто на продуваемом всеми ветрами Паломничьем Пути кроме него – ни души! Дважды Чистик останавливался передохнуть, посидеть на белых валунах, поглядеть на небесные земли. К ночной стороне в одиночестве, под открытым небом, ему было не привыкать, и порой, когда находилось время, он с удовольствием глазел ввысь, любуясь серебристыми нитями рек, воды которых ему никогда не попробовать, мысленно бродя по бессчетным неведомым городам, где добыча (так уж ему нравилось воображать) намного богаче… Несмотря на упрямство Синели, ему не верилось, что она вправду останется в святилище Сциллы до самого утра, но чтоб ей удалось догнать его – такого Чистику даже в голову бы не пришло. Вспомнить только, какой она доверху добралась: все ноги стерла, из сил выбилась, лицо блестит от испарины, взмокшие малиновые кудряшки висят сосульками, соблазнительные формы поникли, увяли, точно букет на могиле… однако голос, раздавшийся за спиной, принадлежал ей, это вернее верного.

– Синель! –  окликнул ее Чистик. – Синель, это ты?

– Нет.

Чистик, нимало не смутившись, поднялся на ноги.

– Синель! – заорал он.

Составлявшие ее имя слоги запрыгали, заскакали среди голых скал гулким эхом.

– Учти, Синель, я тебя ждать не буду!

– Тогда я подожду тебя у следующего камня!

На этот раз ее голос прозвучал гораздо ближе.

Негромкий глухой перестук вполне мог предвещать начало дождя, однако, вновь задрав голову, Чистик не обнаружил в небе ни облачка. Между тем шум – топот подошв бегущего сзади по Паломничьему Пути – становился все громче и громче. Еще минуту назад следовавший вдоль русел неведомых рек, взгляд Чистика точно таким же образом скользнул вдоль извилистой тропы, змейкой вьющейся среди бесплодных каменных выступов.

В ясных отсветах небесных земель ее удалось отыскать почти сразу, и куда ближе, чем следовало ожидать, – подол платья задран до бедер, руки-ноги работают, что твои поршни… Еще миг, и бегущая скрылась из виду в тени нависшего над тропой скального выступа, но тут же, точно камень из пращи, вылетела на свет и помчалась к Чистику. На долю секунды ему показалось, что бег ее убыстряется с каждым шагом и никогда не замедлится, не прервется и даже не перестанет прибавлять в скорости. Ошеломленный, Чистик невольно разинул рот и отступил в сторону.

Бегущая вихрем пронеслась мимо – рот широко раскрыт, зубы блестят, глаза выпучены, будто вот-вот вылезут вон из глазниц. Еще секунда, и Синель снова скрылась из виду среди кривых карликовых деревьев.

Вынув иглострел, Чистик проверил, есть ли в стволе игла, сдвинул книзу предохранитель и с осторожностью, в любую секунду готовый выстрелить, двинулся вперед. Вскоре жалобно стонущий ветер донес до его ушей треск рвущейся ткани и хриплое, прерывистое дыхание.

– Синель?

Ответа вновь не последовало.

– Синель… прости меня.

Нутром чуя, что там, в тени, его поджидает какой-то чудовищный зверь, Чистик в сердцах обозвал себя дураком, однако избавиться от дурных предчувствий так и не смог.

– Прости меня, – повторил он. – Гнилуху я залепил. Надо было там остаться, с тобой.

Еще полчейна, и тени сомкнулись над его головой. Затаившийся во мраке зверь ждал, ждал уже куда ближе. Утерев взмокший от пота лоб шейным платком, Чистик сунул скомканный платок в карман и тут вновь увидел ее, сидящую на одном из белых валунов в пятнышке отсветов небосвода совсем голышом. Черное платье и палевые исподники валялись кучей у ее ног, язык свисал изо рта так далеко, точно она собирается лизнуть собственную грудь.

Остановившись, Чистик изо всех сил стиснул в ладони рукоять иглострела. Сидевшая на камне поднялась, твердым шагом направилась к нему. Подавшись назад в тень, Чистик направил на нее ствол оружия, однако она, ни слова не говоря, миновала его и прошла сквозь голый, без единого листочка кустарник к самому краю обрыва. Секунду-другую она словно бы размышляла о чем-то, подняв руки над головой…

…и ласточкой нырнула в озеро.

Спустя какое-то, показавшееся Чистику чересчур, сверх меры затянувшимся, время снизу донесся негромкий всплеск.

На полпути к краю обрыва Чистик, малость опомнившись, поднял предохранитель и сунул иглострел за пояс. Боязнью высоты он не страдал с детства, но сейчас, при виде озаренных отсветами небесных земель вод озера у подножия утеса, на дне бездны в добрую сотню кубитов глубиной, невольно сжался, почувствовав, как у него подвело живот.

Синели внизу не оказалось. Подхлестываемые ветром волны мчались к беспорядочным грудам каменных плит табунами белогривых коней, но ее в волнах не было.

– Синель?!

Едва Чистик собрался отвернуться от озера, над одним из бурунов показалась ее голова.

– Встретимся там! – крикнула ему Синель.

Рука ее, на миг показавшаяся Чистику одной из множества рук, указала вдоль скалистого берега, в сторону россыпи огоньков Лимны.

– Р-руки?

Заданный Оревом вопрос донесся из гущи раскидистых кустов справа от Чистика.

Чистик вздохнул, обрадовавшись какой-никакой компании, но в то же время устыдившись собственной радости.

– Ага. Рук многовато, – подтвердил он, вновь утирая платком взмокший лоб. – Хотя нет, чушь это все. Морок. Вроде как в зеркале, понимаешь? Синель руки над водой подняла, а вода отразила их, от этого и показалось, будто под водой еще руки есть, вот весь и фокус. Ты патеру нашел?

– Святилище! Жр-рать!

– Ну да, конечно. Давай ко мне, в Лимну тебя отнесу.

– Птичка… хор-роший?

– Наверное. Не бойся, я тебе дурного не сделаю, если ты об этом. Просто хозяин-то твой – патера, а стало быть, надо тебя ему вернуть. Только бы он не сгинул с концами…

Орев, выпорхнув из кустов, уселся ему на плечо.

– Девочка… хор-рошая? Тепер-рь хор-рошая?

– Синель? Еще бы.

Умолкнув, Чистик задумался.

– Знаешь, а ведь ты прав. Не она это… верно?

– Вер-рно! Не она!

– Ага, точно, – пробормотал Чистик, кивая собственным мыслям. – Не она, а какая-то демоница, похожая на Синель только с виду. И любит ли она птиц, мне, лохмать ее, неизвестно. Кабы пришлось гадать, сказал бы: видимо, любит – на завтрак и на обед, однако за ужином предпочитает что-нибудь чуток посущественнее. Но это ладно: в зубы мы ей постараемся не попасться.

Как он ни вымотался, заплетающиеся ноги словно бы одним махом перенесли его и через следующий холм, и через все прочие, тогда как Чистик предпочел бы, чтоб каждый подъем и спуск затянулся на несколько месяцев. Час утомительного пути показался ему минутой, и вдобавок, несмотря на общество Орева, восседавшего на плече, он еще никогда в жизни не чувствовал себя так одиноко.

– Нашла!

Торжествующий крик Синели прозвучал практически над самым ухом, заставив Чистика вздрогнуть от неожиданности, а Орева – испуганно каркнуть.

– Плавать умеешь? Что-нибудь ценное, боящееся воды, при себе есть?

– Плавать – не очень, – признался Чистик, – а ценное… да, имеется пара вещиц.

– Значит, лодка нужна.

С этими словами она, точно туман над озером, поднялась между ним и каменистым берегом: как выяснилось, он все это время глядел не в ту сторону.

– Вижу, ты ничегошеньки не понимаешь? Я – Сцилла.

На взгляд Чистика, заявление это было столь громким, столь серьезным, что он не смог бы даже вообразить себе существа, которому хватило бы наглости счесть его за вранье. Пав на колени, он торопливо забормотал молитву.

– «Предивная Сцилла», – поправила его богиня, – и не «дочерь», а «диво глубин». Если уж не можешь обойтись без этого вздора, так хоть слов не путай!

– Слушаюсь, о Сцилла.

Рука богини вцепилась в его волосы.

– Встать прямо! Скулить прекрати! Ты – душегуб и грабитель, а значит, можешь оказаться полезным… но только в точности исполняя, что велено.

На секунду умолкнув, она сдвинула брови. Казалось, ее грозный взгляд вот-вот выжжет Чистику глаза.

– До сих пор ничего не понял? Где найти лодку? Полагаю, возле вон того селения. Что скажешь?

Поднявшись, Чистик оказался выше нее на целую голову, однако ему жутко захотелось куда-нибудь спрятаться.

– Да, о Предивная Сцилла, там сдают лодки внаймы. Кое-какие деньги у меня есть…

– Не пытайся смешить меня. Бесполезно, предупреждаю. За мной.

– Слушаюсь, о Сцилла.

– На птиц мне плевать, – продолжала богиня, не удостоив Орева даже взгляда. – Раньше они принадлежали папаше, а теперь перешли к Мольпе… а такие, как эта, достались малышу Иераксу. А сама я не одобряю даже обычая называть людей – моих людей! – птичьими именами. Известно тебе, что я – старшая?

– Да, о Предивная Сцилла, еще бы! – Голос Чистика зазвучал на октаву выше, чем следовало. Пришлось, откашлявшись, собраться и взять себя в руки. – Об этом патера Щука в палестре не раз рассказывал.

– Щука? – оглянувшись на Чистика, переспросила богиня. – Вот это другое дело. Полагаю, он чтит меня превыше всех прочих?

– Да, о Предивная Сцилла. Вернее, чтил… ведь он с год назад умер.

– Это уже несущественно.

За разговором они дошли до начала Паломничьего Пути. Здесь улицу озаряли огни в окнах таверн и харчевен; поздние посетители, расходящиеся по нанятым комнатам, без зазрения совести пялились на наготу Синели либо решительно отводили взгляд в сторону.

– Старшая из семи детей! А все папаша, свихнувшийся на мечтах насчет сына-наследника и еще на стараниях подольше не умирать.

Подгулявший извозчик, шедший навстречу, потянулся к ней, норовя ущипнуть за сосок, но она ослепила нахала, вонзив большие пальцы ему в глаза, и тот с жалобным воплем рухнул на дно сточной канавы.

– Ну ладно Мольпа тоже оказалась девчонкой, но Тартар-то, казалось бы, подойдет? О нет, не тут-то было! Так появился на свет малыш Иеракс, но ему и Иеракса, видите ли, мало! Отсюда еще три девчонки, а после… полагаю, ты уже знаешь, что нам по силам овладевать вами вот таким образом?

– Девочка? – каркнул Орев.

Однако Синель если и услышала его, то не подала виду.

– Нет, о Предивная Сцилла, я и не знал, что такое случается до сих пор, – пробормотал Чистик.

– Таково наше право, но большинству из нас для этого нужно стекло либо Окно, как вы их называете… одним словом, терминал. А мне терминалом служит все это озеро, и потому в его окрестностях власти у меня – любой позавидует.

На Чистика она не глядела, однако Чистик кивнул.

– Вот только давненько, давненько я здесь не бывала… А, так эта девица – шлюха. Понятно, отчего Киприда увлеклась ею.

Чистик вновь вяло кивнул.

– В самом начале мы поделили между собой сферы влияния, а папаша – такое уж значение имело его имя – стал божеством всего разом и главным над каждым, понимаешь? Где лодки?

– Совсем близко, о Предивная Сцилла. Свернем на следующем перекрестке за угол, пройдем еще малость, и… там должны быть.

– Впрочем, теперь-то он мертв. Тридцать лет тому назад мы стерли его из ядра. После этого всю внутреннюю поверхность по праву старшей подгребла под себя мамочка. Но я-то знала, что мать в основном будет держаться суши, и взяла себе воду. Ох и поныряла тогда, ох и поплавала! А Мольпа, ясное дело, выбрала искусства…

Свернув за угол, Синель углядела рыбачью лодку, покачивавшуюся у причала в конце переулка, и ткнула в ее сторону пальцем.

– Вон у той человек на борту уже есть. О, даже двое, и один из них – авгур. Прекрасно! Ты лодкой править умеешь? Я – да.

Пас мертв?! Вот так новость! Ошарашенный, Чистик надолго утратил дар речи.

– Не умеешь? Тогда не убивай их. О чем бишь я? Ах да: все мы взяли себе новые, соответствующие имена. К примеру, папаша дома звался Тифоном Первым… Одного никто из нас не предвидел – что ей он тоже позволит выбирать самой. Ну, так она и выбрала любовь – вот уж сюрприз так сюрприз! И получила секс со всеми прочими мерзостями в придачу. Поначалу ни во что особо не вмешивалась, понимая…

Услышав ее голос, патера Наковальня поднял взгляд.

– Ты! Авгур! Готовься отчаливать!

Молнией рванувшись вперед, Синель скрылась из виду в непроглядной тени лабаза для засолки рыбы, а пару секунд спустя на глазах изумленного Чистика взвилась в воздух, совершила невероятный – под силу разве что одержимой – прыжок и с кувырком приземлилась на палубу рыбачьей лодки.

– Я сказала: готовься отчаливать! Ты что, глухой?!

Затрещины, отвешенные авгуру с левой, а рыбаку с правой, прозвучали над озером, словно грохот с маху захлопнутой двустворчатой двери. Опомнившись, Чистик выхватил из-за пояса иглострел и поспешил за Синелью.

Еще одно знойное, изнурительно жаркое утро…

Майтера Мрамор, точно веером, помахала перед собою тонкой брошюркой. В ее щеках находились змеевики… да, схема их больше не вызывалась из памяти, однако в наличии змеевиков она практически не сомневалась. Основные – в ногах, а в щеках – вспомогательные… те самые, в которых жидкость, сообщающая ей какие-никакие силы, вступает (либо как минимум должна вступать) в тесный контакт с титановой лицевой панелью, в свою очередь пребывающей в непосредственном соприкосновении с кухонной атмосферой…

Каковой полагается быть значительно прохладнее.

Но нет, тут у нее ошибка. Когда-то она определенно выглядела – почти наверняка выглядела – совсем как био. И на щеках имелось покрытие из… из некоего материала, весьма вероятно препятствовавшего теплообмену. Как она сказала на днях милейшему патере Шелку? Три века? Три сотни лет? Видимо, десятичная запятая съехала – наверняка, наверняка съехала – влево…

Да. Да. Вне всяких сомнений. В то время она выглядела совсем как био, черноволосая краснощекая девушка-био. Как Георгина, несколько старше нее, но из рук вон плохо разбиравшаяся даже в арифметике, а в десятичных дробях путавшаяся самым прискорбным образом, умножая одну на другую и получая результат с двумя запятыми разом, мешанину цифр, в которой не найти смысла даже Его Высокомудрию.

Свободной рукой майтера Мрамор помешивала овсянку. Ну вот, готова… едва вовсе не разварилась.

Сняв кастрюльку с плиты, майтера Мрамор вновь обмахнула лицо брошюркой. За дверью, в трапезной, с достойным всяческого подражания терпением ждала завтрака малышка майтера Мята.

– Лучше поешь сейчас, сиба, – посоветовала ей майтера Мрамор. – Возможно, майтере Розе нездоровится.

– Хорошо, сиба.

– Что это? Повиновение?

Брошюрку, порхавшую перед лицом майтеры Мрамор, украшало водянистое, бледное изображение Сциллы, резвящейся в воде с рыбой-луной и белугой, однако прохлады воздуху оно не прибавляло ничуть.

– Ты вовсе не обязана повиноваться мне, сиба.

– Но ведь ты, сиба, старшая!

Обычно звучавшая еле слышно, сим утром речь майтеры Мяты обрела твердость и чистоту, однако изрядно разогревшаяся майтера Мрамор этого не заметила.

– Тебе еще не хочется есть? Я же вовсе не настаиваю, чтоб ты немедля принялась за еду, – просто кашу с плиты настало время снимать.

– Мне хочется того же, чего хочешь ты, сиба.

– Схожу-ка я наверх: вдруг майтере требуется моя помощь, – осененная новой мыслью, решила майтера Мрамор. – И миску каши на подносе с собой прихвачу.

Да, мысль неплоха: таким образом, майтера Мята сможет позавтракать, не дожидаясь старейшей сибиллы.

– Но для начала положу овсянки тебе, а ты должна съесть ее всю без остатка.

– Если тебе так угодно, сиба.

Майтера Мрамор вынула из буфета миску майтеры Розы и старенькую щербатую миску, якобы предпочитаемую всем прочим майтерой Мятой. Подъем по лестнице наверняка закончится перегревом, однако она не подумала об этом вовремя, а значит, похода наверх уже не избежать… С этими мыслями майтера Мрамор раскладывала овсянку по мискам, пока половник не растворился в воздухе, обернувшись облачком цифр, и в изумлении уставилась на него. Надо же… сколько раз она объясняла ученикам, что монолитные, цельные объекты состоят из роящихся атомов, и ошибалась! Оказывается, каждый цельный предмет, даже каждая цельная мысль – рой цифр! Закрыв глаза, майтера Мрамор велела себе зачерпнуть из кастрюли с овсянкой еще половник, бросить брошюрку, ощупью отыскать край миски и вывалить в нее еще толику каши.

Подъем по лестнице оказался не настолько обременительным, как она опасалась, но вот беда: второй этаж киновии бесследно исчез, уступив место аккуратным рядкам увядающей зелени, плетям лоз и нацарапанному мелом призыву: «ШЕЛКА В КАЛЬДЫ!»

– Сиба? – негромко, будто откуда-то издали, донесся до нее голос майтеры Мяты. – Сиба, что с тобой?

Кривые буквы и крылокаменная стена тут же распались на цифры.

– Сиба?

– Да. Да, я шла наверх, не так ли? Навестить майтеру Бетель, – откликнулась майтера Мрамор, рассудив, что это уж точно не встревожит робкую, крохотную майтеру Мяту. – И лишь на минутку вышла сюда, слегка поостыть.

– Боюсь, майтеры Бетель с нами больше нет, сиба. Быть может, ты хотела сказать «навестить майтеру Розу»?

– Да, сиба. Да, в самом деле.

Так, хорошо. Вот эти полосы пляшущих цифр – определенно ступени, только куда они ведут? К дверям или на верхний этаж?

– Должно быть, я несколько сбита с толку, майтера. Сегодня так жарко…

Плеча коснулась чья-то рука.

– Мужайся, сестра. Быть может, тебе тоже понравится так обращаться ко мне? Мы ведь с тобой вправду сестры.

Перед глазами время от времени мелькали ступени настоящей лестницы под узкой полоской ковра со стершимися узорами, который ей столько раз доводилось подметать… Еще немного, и коридорчик закончился дверью в угловую спальню, в спальню майтеры Розы. Постучавшись, майтера Мрамор с удивлением обнаружила, что костяшки пальцев прошибли полотно двери насквозь, и разглядела внутри, за проломом, до сих пор лежащую в постели майтеру Розу – рот и глаза открыты, по щекам, словно черные оспинки, расползлись мухи…

Войдя в комнату, майтера Мрамор разорвала от ворота до подола ветхую ночную рубашку майтеры Розы, обнажив ее грудь, сбросила одеяния, аккуратно накинула их на спинку кресла, вскрыла собственную грудную клетку и словно бы нехотя принялась за обмен агрегатами. Кое-что из принадлежавшего усопшей сибе, вставив на место и испытав, пришлось забраковать.

«Сегодня тартлица, – подумалось ей, – однако майтера ушла от нас, а посему содеянное нельзя счесть воровством. Так, это мне ни к чему…»

В стекле на северной стене возникло изображение рыбачьей лодки, мчащей по озеру на всех парусах. Рядом с кормчим стояла обнаженная девушка со сверкающим перстнем на пальце, и майтера Мрамор, также обнаженная, поспешила отвести взгляд.

Голова Шелка болезненно ныла, веки словно бы склеились намертво. Низенький, толстый, но отчего-то огромный, над ним, сжав кулаки, дожидаясь, когда он откроет глаза, возвышался советник Потто. Где-то там… где-то там должен быть мир и покой. Поверни ключ в обратную сторону, и танцовщики поведут пляс от конца к началу, и музыка заиграет задом наперед, и минувшие ночи вернутся…

Тьма. Мерный, невообразимо умиротворяющий глухой стук. Колени подтянуты кверху, руки молитвенно сложены у груди. Бессловесное созерцание, отсутствие надобности в пище, в питье, в дыхании.

Подземный коридор – сумрачный, теплый, но с каждым шагом вокруг все холодней. Страдальческие вопли, рука идущей рядом Мамелхвы в его ладони, крохотный иглострел Гиацинт, тявкающий, точно терьер…

– Сколько тебе заплатили?

Удары швыряют то вправо, то влево, голова мотается из стороны в сторону.

Пепел. Невидимый, но от него першит в горле.

– Вот, здесь.

– О чем ты успел рассказать Крови?

Лавина огня. Утренние молитвы. Лимнинский мантейон в каких-то тридцати кубитах, но все равно что в тысяче лиг от него.

– Сзади! Сзади!

Разворот. Выстрел.

Фонарь погибшей незнакомки. От пожранной пламенем свечки осталось не более четверти. Мамелхва, раздувающая уголек, чтоб запалить фитиль.

– Я – верный гражд…

– Советник, я – верный гражд…

Рот полон крови.

– Поднявший руку на авгура…

– Сколько…

Приоткрыв правый глаз, Шелк не увидел ничего, кроме серой, как пепел, стены, и вновь смежил веки.

Ведя счет выстрелам, он вдруг вновь оказался в той памятной харчевне неподалеку от мантейона на Солнечной.

– Ну, патера, во-первых, в моем помещается намного больше игл… стены толстые, прочные, и дверь тоже. Здесь ведь раньше, в старые времена, Аламбрера была…

Дверь отворилась, и порог переступил Потто с их ужином на подносе. За ним следовал сержант Песок с ящиком и этими ужасными стальными прутьями.

– Назад! Назад!

Вот он на коленях посреди груды пепла, руки роют, копают, а бог с целым пятком игл в груди еще стоит на границе освещенного фонарем круга, утробно рычит, брызжа слюной пополам с кровью. Где-то неподалеку грохочет пулевое ружье, выстрел разносится гулким эхом под сводами коридора…

– …ты ему отдал?

Стальные прутья сдавливают пах. Рука Песка проворачивает коленчатый рычаг, и его бесстрастное лицо смывает волна нахлынувшей боли.

– Он купил твой мантейон.

– Да. Я…

– …бессрочно? Он позволил тебе оставаться там неопределенное время?

– Да.

– Сколько угодно долго.

– Да. Я не знаю…

(Назад, о, назад бы, но течение слишком сильно!)

Левое веко Шелка дрогнуло, приподнялось. Крашеная сталь, серая, словно пепел… Протерев глаза, Шелк приподнялся, сел. В висках ныло, к горлу подкатывала тошнота. Серая комната довольно скромной величины, без окон… Кое-как справившись с дрожью, он обнаружил под собою невысокую, жесткую, очень узкую койку.

– А-а, очнулся! – раздался где-то рядом смутно знакомый голос. – Прекрасно. Мне как раз очень недостает собеседника.

Шелк, ахнув, моргнул и обнаружил перед собою доктора Журавля.

Журавль, озорно блеснув глазами, поднял кверху ладонь.

– Сколько пальцев?

– Ты? Мне снилось, что…

– Сцапали тебя, Шелк. Сцапали. И меня тоже. Сколько пальцев видишь?

– Три.

– Отлично. А день недели нынче?..

Тут Шелку пришлось призадуматься: вспомнить, какой сегодня день, оказалось не так-то просто.

– Тартлица? – с сомнением ответил он. – Похороны Дриадели выпали на сциллицу, к озеру мы отправились утром мольпицы, а там я угодил вниз…

– Вот как?

– Да. В эти вот подземные коридоры. И блуждал в них довольно долго. Возможно, сегодня уже иераксица.

– Неплохо, неплохо, только мы вовсе не в подземных коридорах.

– А где? В Аламбрере?

Журавль отрицательно покачал головой.

– Я обо всем расскажу, но объяснений потребуется немало. Прежде всего должен предупредить: вполне вероятно, они заперли нас вместе в надежде почерпнуть из нашего трепа нечто полезное. По-моему, тебе вовсе не хочется оказывать им этакую услугу, а?

Шелк кивнул головой, но тут же понял, как опрометчив был сей поступок.

– Мне бы воды хоть немного…

– Вода здесь повсюду, со всех сторон, однако, пока нам не соизволят – если вообще соизволят – ее принести, придется потерпеть.

– Советник Потто ударил меня кулаком, – пожаловался Шелк, осторожно погладив внушительную шишку над ухом. – Что было после, не помню. «Они» – это кто? Наш Аюнтамьенто?

– Именно, – подтвердил Журавль, присев рядом на краешек койки. – Надеюсь, не возражаешь? Пока ты лежал без сознания, мне пришлось сидеть на полу, а пол тут жутко холоден, да и для седалища жесток. Зачем тебя понесло на озеро, если не секрет?

– Не помню.

Журавль одобряюще закивал.

– Да-да, наверное, этой линии лучше впредь и держаться.

– Какие там линии! Мне… мне снились крайне странные сны, – заговорил Шелк, отодвинув в сторонку ужасающие воспоминания о Потто с Песком. – В частности, о нагой женщине, которой тоже снились странные сны.

– Ай-яй-яй!

– Еще я разговаривал с… впрочем, это не важно. И одолел демоницу. Ты не поверишь, доктор…

– Точно. Не верю, – жизнерадостно подтвердил Журавль.

– Но одолел ведь! Начал взывать ко всем божествам по очереди. Испугал ее только Иеракс.

– Стало быть, демоница… а как она выглядела? Не так ли? – дико оскалившись, полюбопытствовал Журавль.

– Да, чем-то похоже.

Сделав паузу, Шелк приложил руку ко лбу.

– И это вовсе не сон, так как он не меркнет… а ты ее знаешь. Знаешь наверняка.

Журавль удивленно приподнял бровь:

– Знаю изгнанную тобой демоницу? Конечно, мой круг знакомств очень и очень широк, однако…

– Это Мукор. Дочь Крови. Она умеет вселяться в людей и вселилась в ту женщину, что была со мной.

Журавль, вмиг посерьезнев, негромко присвистнул.

– Оперировал ее ты?

– Нет, – покачав головой, ответил Журавль. – Выходит, Кровь тебе обо всем рассказал?

– Всего лишь обмолвился, что до тебя держал в доме нейрохирурга. А я, узнав, на что способна Мукор, догадался об остальном… и, думаю, не ошибся. В подробности меня посвятишь?

Журавль задумчиво потеребил бородку и наконец пожал плечами.

– Отчего нет? Хуже не станет. Ключевые подробности Аюнтамьенто уже известны, а время убить как-то нужно. А ты, в свою очередь, ответишь мне на пару вопросов, идет? Только честно и полностью… ну, если дело не касается того, о чем им сообщать не хотелось бы.

– Я не знаю ничего такого, что хотел бы утаить от Аюнтамьенто, – объявил Шелк, – и уже ответил советнику Потто на множество вопросов. И тебе расскажу обо всем, касающемся меня самого, и обо всем, что знаю о других, за исключением сообщенного мне… под печатью.

Журавль расплылся в улыбке:

– В таком случае начнем с самого основного. На кого ты работаешь?

– Тут следует уточнить, что отвечу я лишь после того, как получу ответы на собственные вопросы о Мукор. Таков был уговор, а мне очень хотелось бы помочь ей, если удастся.

Бровь доктора вновь изогнулась кверху.

– Ответишь? И на этот, первый вопрос тоже?

– Да, – подтвердил Шелк. – Разумеется, и на него. Причем первым делом. Мукор – вправду дочь Крови? Сама она утверждает, что да.

– Юридически. Приемная дочь. Неженатым удочерение, как правило, не дозволено, однако Кровь в большой дружбе с Аюнтамьенто. Ты знал об этом?

Забывшись, Шелк едва не покачал головой, но, к счастью, вовремя спохватился.

– Нет… да и сейчас в это, правду сказать, не верю! Он же преступник!

– Пойми, кучами карточек они с ним не расплачиваются, нет. Просто позволяют орудовать без помех, пока дела в его заведениях обходятся без серьезных скандалов, и делают ему кой-какие поблажки. Эта, похоже, одна из таковых. Словечка судье от одного из советников более чем достаточно, а над удочеренной он в полной власти вплоть до брачного возраста.

– Понятно… а кто ее настоящие родители?

Журавль снова пожал плечами:

– А настоящих нет. По крайней мере, в нашем круговороте. И друг с другом они, скорее всего, встречались только в чашке Петри. Она выращена из замороженного эмбриона. Представляю, сколько Крови пришлось за него выложить! И упомянутый тобою нейрохирург обошелся ему в целое состояние.

– Целое состояние, чтоб погубить то, за что выложены громадные деньги, – с горечью заметил Шелк, вспомнив голую, грязную комнату, место их с Мукор первой встречи.

– Нет, нет, что ты! Цель-то была сделать ее посмирней. Судя по тому, что я слышал, окружающих она изводила – жуть! Но когда тот нейрохирург… кстати заметить, прибыл он из Палюстрии, и только благодаря ему мы узнали, что тут, собственно, происходит. Так вот, вскрыв ее череп, он натолкнулся на совершенно новый орган, – изумленно хмыкнув, пояснил Журавль. – Я читал его заключение. Оно на вилле хранится, в медицинских архивах.

– На новый орган? Какой же?

– Нет, нет, я вовсе не имел в виду, будто это не мозг. Мозг, можешь не сомневаться. Только совсем не похожий на те, с которыми этот нейрохирург когда-либо работал. С точки зрения медицины вовсе не человеческий и даже не мозг животного. Пришлось оперировать, как говорится, положась на авось да на божью милость… ну и в итоге он напортачил. Можно сказать, сам за собой грех признал.

Шелк, всхлипнув, утер глаза.

– Брось, брось, полно! С тех пор прошло десять лет, а нам, шпионам, раскисать не положено!

– Скажи-ка, доктор, а плакал ли о ней хоть кто-нибудь? – парировал Шелк. – Может, ты, или Кровь, или Мускус, или тот нейрохирург? Кто-нибудь вообще?

– Если и да, мне о сем неизвестно.

– Так не мешай же мне плакать о ней! Хоть в этом-то ей не отказывай!

– Я и не думал тебе мешать. Ты, кажется, еще не спрашивал, отчего Кровь не избавился от нее?

– Нет. Согласно твоим же словам, Мукор – его дочь… по крайней мере, в глазах закона.

– Ну, это его бы не остановило. Дело в следующем: тот нейро сказал, что ее способности к… хм-м… к, так сказать, суброгации спустя какое-то время после исцеления могут восстановиться. Всего лишь догадка, однако, судя по твоим рассказам о демонице, так оно и вышло. И теперь благодаря тебе об этом известно Аюнтамьенто. А значит, Вирон вскоре станет опаснее, чем когда-либо прежде.

Шелк вновь промокнул глаза уголком полы риз и утер нос.

– Другими словами, могущественнее? Быть может, правительству вашей Палюстрии это и не по нраву, но меня лично не смущает ничуть.

– Да уж, понятно…

Сдвинувшись назад, Журавль прислонился спиной к серой стальной стене.

– Однако ты обещал в обмен на рассказ о Мукор сообщить, на кого работаешь, – напомнил он. – Знаю, сейчас ты скажешь, что работаешь на Его Высокомудрие Пролокутора или еще кого-нибудь в том же роде, верно? По-моему, честной игрой это не назовешь.

– Нет. Хотя в некотором роде так оно и есть. Замечательный этический вопрос… Разумеется, я делаю то, чего пожелал бы Его Высокомудрие, но я ничего ему не… то есть ни о чем не известил Капитул в официальном порядке. Попросту не успел… как ни стара сия отговорка. А назовись я шпионом Его Высокомудрия, ты бы в это поверил?

– Не поверил бы и не поверю. Конечно, шпионов у вашего Пролокутора полным-полно, только священнослужителей, авгуров, в их числе нет. Не настолько он глуп. Так, стало быть, кто же дал тебе задание?..

– Иносущий.

– Бог? Лично?

– Да.

Не глядя в лицо Журавля, однако почувствовав, что доктор вновь поднял брови, Шелк испустил тяжкий вздох.

– Разумеется, в это не верит никто – ну разве что майтера Мрамор, и то лишь самую малость, и от тебя, доктор, я доверия тоже не жду. От тебя-то уж точно. Однако я уже рассказал обо всем советнику Потто, расскажу и тебе. Действительно, Иносущий говорил со мной в минувшую фэалицу, во дворике для игры в мяч при нашей палестре.

Презрительного хмыканья со стороны Журавля, вопреки ожиданиям Шелка, не последовало.

– Все интереснее и интереснее! Определенно, тут разговоров хватит надолго. Ты его видел?

Над ответом Шелку пришлось призадуматься.

– Не таким образом, как сейчас вижу тебя… и, мало этого, я уверен: увидеть его в этом смысле попросту невозможно. По сути дела, любое изображение божества есть ложь, как я и говорил Крови несколько дней назад: все они более или менее приемлемы, но ни одно из них не ближе другого к истине. Однако Иносущий раскрыл передо мною… раскрыл передо мною собственный дух, если боги также, подобно нам, наделены духом, явив мне бессчетное множество деяний своих и творений – людей, зверей, растений и мириады иных вещей, и все они безмерно любимы им, хотя далеко не все красивы либо приятны на твой, доктор, или на мой взгляд. Громадные огни за пределами круговорота; жук, выглядящий как самоцвет, однако откладывающий яйца в навозе; мальчишка, не знающий человеческой речи, живущий… живущий подобно дикому зверю! Был среди них обнаженный преступник на лобном месте, и мы возвращались к нему в минуту смерти, а после в то время, когда его тело сняли, опустили на землю. Казнь совершилась на глазах его матери с группой друзей, и когда некто обвинил его в подстрекательстве к мятежу, она ответила, что не считает сына человеком на самом деле дурным и будет любить его до конца дней своих. Была среди прочего и покойница, брошенная в переулке, и патера Щука, и все это соединялось между собой, словно частицы чего-то большего…

Умолкнув, Шелк углубился в воспоминания.

– Ладно. Давай лучше к богу вернемся. Голос его ты слышал?

– Голоса, – уточнил Шелк. – По голосу на каждое ухо, почти все это время… Один – удивительно мужественный, мужской, не делано басовитый, но исполненный мощи, словно голос могучей скалы. Другой был женским, мягким, воркующим… и тем не менее оба голоса принадлежали ему. По окончании просветления я много, много лучше, чем прежде, понял, отчего живописцы изображают Паса двуглавым, хотя, по-моему, у Иносущего гораздо больше голосов. Порой я слышал где-то на заднем плане и их, но, увы, разобрать ничего не сумел. Казалось, за спиной ждет чего-то многочисленная толпа, а ее вожаки шепчут мне на ухо, только толпа вся эта на самом деле одна особа, а именно – Иносущий. Не желаешь ли по сему поводу высказаться?

Журавль отрицательно покачал головой:

– Когда оба голоса говорили одновременно, ты понимал сказанное?

– О да! Пусть даже речь чаще всего шла о вещах совершенно разных. Труднее всего мне… конечно, трудностей тут предостаточно, и эта – отнюдь не единственная, но все-таки… труднее всего мне свыкнуться с тем, что произошло все в один-единственный миг. Кажется, позже я говорил кому-то, что просветление словно бы продолжалось не одну сотню лет, но в действительности оно не заняло времени вовсе. Вообще. Как будто произошло не во времени, а где-то еще, в токе чего-то иного, обычно недоступного моему восприятию. Изложено, разумеется, из рук вон скверно, но, может статься, мысль мою ты понимаешь.

Журавль молча кивнул.

– Один из мальчишек – Бивень, наш лучший игрок, – потянулся к мячу, почти коснулся его, и тут началось… вневременье. Как будто Иносущий всю мою жизнь стоял у меня за спиной, но до поры молчал. Молчал, а едва появилась надобность, показал мне, кто он и как относится ко всему им сотворенному. А после – как относится ко мне и чего от меня хочет. И предупредил, чтобы я не ждал его помощи…

Устало вздохнув, Шелк умолк и прижал руку ко лбу.

– Не слишком-то любезно с его стороны, – хмыкнул Журавль.

– По-моему, дело тут не в любезности, – неторопливо, задумчиво проговорил Шелк. – Дело в логике. Если я и сделался его посланцем, как он просил… Кстати, он ведь ничего от меня не потребовал. Это следует подчеркнуть особо. Однако если я его посланец, значит, это он, он бережет от разорения наш мантейон – уже тем самым, что поручил сие мне. Бережет мантейон моими руками. Я и есть ниспосланная им помощь, понимаешь? Ну а спасать спасителя – все равно что отмывать дочиста кусок мыла или покупать у торговцев сливы, дабы развесить их на собственном сливовом дереве. Разумеется, я ответил, что постараюсь. Что постараюсь исполнить все, чего он от меня ни захочет.

– И без оглядки ринулся спасать тот заштатный мантейон на Солнечной улице? С домишком, где живешь сам, и со всем остальным?

– Да, – кивнул Шелк, немедля пожалев о сем поступке. – Только не обязательно нынешние строения. Если их удастся заменить новыми, попросторнее – наш коадъютор, патера Ремора, позапрошлым вечером намекал на нечто подобное, – выйдет даже лучше. Вот тебе и ответ на вопрос. Теперь ты знаешь, на кого я работаю. По чьему поручению шпионю, если угодно: ведь тебя я выслеживал.

– По поручению второстепенного божка, именуемого Иносущим…

– Да. Совершенно верно. Мы собирались… точнее, я собирался в следующий раз, когда ты снова придешь осматривать сломанную лодыжку, сообщить тебе, что знаю о твоих шпионских делах. Что разговаривал с людьми, поставлявшими тебе сведения, не понимая истинных твоих целей, носивших записки от тебя и к тебе, и обнаружил во всем этом определенную закономерность… кстати, сейчас она видится мне гораздо отчетливее, но разглядел я ее много раньше.

Журавль, улыбнувшись, в притворном унынии покачал головой:

– К несчастью, ее обнаружил и советник Лемур.

– Однако я понял и кое-что еще, – продолжал Шелк. – К примеру, отчего ты живешь у Крови и отчего я столкнулся с талосом Крови здесь, под землей.

– Мы вовсе не под землей, – рассеянно поправил его Журавль. – Ты разве не слышал, как я говорил, что всюду вокруг вода? Мы в озере, на борту затонувшего корабля. Или, если быть чуточку более точным, на борту корабля, устроенного так, чтоб погружаться в глубины и всплывать на поверхность по распоряжению капитана. Чтоб, если тебе по силам в это поверить, плавать под водой словно рыба. Здесь-то и расположена тайная столица Вирона. Сумев сообщить об этом на родину, вышестоящим, я сделался бы богачом… а заодно и героем.

Шелк, соскользнув с койки, подошел к стальной двери. Дверь, как он и ожидал, оказалась заперта на замок, и ни застекленного оконца, ни глазка, сквозь который можно выглянуть в коридор, в ней не имелось.

– А вымыться, хотя бы частично, здесь можно? – спросил он, внезапно почуяв, как от него несет, и осознав, что одежда его изрядно измазана пеплом.

Журавль вновь отрицательно покачал головой.

– Ночной горшок вон там, под койкой. Пользуйся, если нужно.

– Нет, он мне пока ни к чему.

– Тогда объясни, какая тебе забота, шпион я или не шпион, если ты не собирался выдать меня Аюнтамьенто?

– А я как раз собирался, если ты не поможешь спасти от Крови наш мантейон, – без околичностей отвечал Шелк. – А если поможешь, позволил бы тебе втайне покинуть город.

Усевшись в углу, как можно дальше от койки, он обнаружил, что Журавль нисколько не преувеличил: стальной пол вправду жуть как жесток и холоден.

– Но если нет, – продолжал он, – я замышлял… накатить на тебя лягвам. Так выразился бы любой из жителей нашего квартала, а я ведь тружусь не только ради Иносущего, в безграничной своей заботе о них стремящегося спасти наш мантейон, но и ради них.

Вздохнув, Шелк сбросил ботинки.

– Под «лягвами» они имеют в виду штурмовиков из городской стражи. Говорят, в зеленых форменных мундирах стражники – вылитые лягушки.

– Это я сам знаю. Но в подземелья-то ты зачем полез? Оттого, что я о них кое-кого расспрашивал?

– Правду сказать, нет, – признался Шелк, стаскивая чулки. – Лезть под землю я вовсе не собирался, хотя слышал о подземельях разное – будто там собираются круги черных механиков и так далее и тому подобное, но в схоле нам объясняли, сколь вздорны все эти россказни. Благодаря тебе и вот этой повязке я смог дойти до святилища Сциллы над озером, а пошел туда, поскольку его посещал комиссар Симулида, а особа, сообщившая мне об этом, говорила, что тебя весьма заинтересовал сей факт.

– Синель…

– Вовсе нет, – возразил Шелк и, помня, чем это кончится, но всем сердцем желая придать возражению как можно больше убедительности, решительно покачал головой.

– Да ладно, чего уж там. Пустяки это все. Я, кстати, послушал снаружи, как ты ее исповедуешь, только расслышал не так уж много. Жаль, этого не слыхал.

– То, чего не говорилось, услышать нельзя никак. Синель ведь каялась в собственных прегрешениях, а не в твоих.

С этими словами Шелк размотал повязку.

– Ну, будь по-твоему. А в туннелях талос Крови изловил и сдал тебя Потто?

– Нет, дело повернулось далеко не так просто, – не без колебаний ответил Шелк. – Наверное, признаваться в этом не слишком разумно, но если советник Потто велел кому-нибудь подслушивать нашу беседу – оно и к лучшему, ибо мне очень хочется очистить совесть от сего греха. Талоса Крови я убил. Вынужден был убить ради спасения собственной жизни, однако убийство претило мне в тот момент и сейчас претит в точно такой же мере.

– Убил… тем самым…

– Да, – кивнул Шелк. – Азотом, волею случая оказавшимся под рукой. Позже у меня его отняли.

– Так-так, понятно. Наверное, эту тему нам лучше закрыть.

– Тогда давай поговорим вот о чем, – предложил Шелк, встряхнув размотанной повязкой. – Ты крайне великодушно одолжил ее мне, а я отплатил за добро чернейшей неблагодарностью. Причина тебе известна – все те же надежды исполнить наказ Иносущего, оправдать его веру в меня, за двадцать три года жизни не оказавшего ему даже самых пустячных почестей. Но, как бы там ни было, держать ее при себе дальше я не могу и рад представившемуся случаю вернуть одолженное по принадлежности.

– Нет, я ее не приму. Остыла? Наверняка да. Хочешь, помогу с перезарядкой?

– Возьми, доктор, очень тебя прошу. Я ведь всерьез собирался вымогать у тебя деньги – немалые деньги, необходимые для спасения мантейона, и не заслуживаю твоей доброты.

– О доброте речи нет и быть не может, – объявил Журавль, подняв ноги на койку и скрестив их под собой. – Ты отнюдь не моя креатура, как бы мне ни хотелось приписать твое появление себе. Ты же – именно то, что нам требуется, знамя для виронской бедноты, а город, расколотый надвое, слишком слаб, чтоб помышлять о нападениях на соседей. Поэтому брось упрямиться, подзаряди эту штуку и перевяжи ногу заново.

– Я вовсе не собирался ослаблять Вирон, – возразил Шелк. – Подобного мне не поручено.

– А ты ни в чем и не виноват. Позиции города подорвал Аюнтамьенто, устроив покушение на кальда и захватив власть вопреки вашей Хартии и воле горожан… хотя после того, как Лемур вытрясет из тебя все возможное, твоей жизни это не спасет. Прикончит он тебя. Прикончит со мной заодно.

Шелк с грустью кивнул:

– Да, советник Потто тоже говорил нечто в том же роде. Но я надеялся и до сих пор надеюсь, что это всего лишь запугивание. Что он лишь грозится, однако, подобно Крови, даже не думает меня убивать.

– Сейчас дела обстоят совершенно иначе. О том, что ты отправился к Крови, вполне могла знать куча народу. А если тебя изловил и затащил в подземелья его талос, о том, что ты попал в руки Аюнтамьенто, скорее всего, не знает никто. Даже тот самый талос: ты ведь сам говоришь, что убил его.

– Действительно… никто, кроме Мамелхвы, схваченной вместе со мной.

– Мало этого, –  продолжил Журавль, – твоя смерть изрядно расшатает позиции Крови, а позиции Лемура с остальными, наоборот, укрепит. Я, правду сказать, удивлен, что тебя до сих пор не прикончили. Кстати, Мамелхва – это кто? Одна из тех ваших священнослужительниц?

– Одна из людей, помещенных Пасом в сей круговорот по его сотворении. Известно тебе, что часть их до сих пор живы, однако спят?

Журавль отрицательно покачал головой.

– Это тебе он… сам Пас сообщил?

– Нет, не Пас. Мамелхва. Меня схватили солдаты, а азот я, когда это случилось, оставил в коридоре, поскольку знал, что без обыска дело не обойдется. Тот коридор почти доверху завален пепельными россыпями – в них я его и закопал, когда солдаты вытаскивали меня из пепла.

– Хитро, хитро, – усмехнулся Журавль.

– Правду сказать, не слишком. Но я вот о чем собирался сказать: один из солдат показал мне спящих и объяснил, что они спят там со времен первых поселенцев. Одну из спящих, Мамелхву, вселившись в нее, разбудила Мукор, а я изгнал ее, о чем ты уже слышал.

– Да, помню.

– Вдвоем с Мамелхвой мы скрылись от солдат… боюсь, Молота за это накажут… однако, вернувшись за азотом, вновь угодили под арест. Меня заперли в какой-то комнате куда хуже этой и через некоторое время вернули мне ризы. Их я, за неимением лучшего, одолжил Мамелхве, а значит, ее, должно быть, снабдили приличной одеждой – по крайней мере, я всем сердцем на это надеюсь.

Ненадолго умолкнув, Шелк прикусил губу.

– Наверное, – продолжал он, – я мог бы пустить в ход азот и, вполне вероятно, убить обоих солдат, но… не смог. Рука не поднялась.

– Весьма похвально. А в повторном аресте, стало быть, участвовал сам Потто?

– Да.

– Живо сообразивший, кто ты такой, и…

– Я сам представился, – сознался Шелк. – То есть он спросил, как меня зовут, и я назвался. И нисколько о том не жалею. Я – верноподданный гражданин, в чем не раз его заверял.

– Интересно, возможно ли сохранять верноподданнические настроения, будучи мертвым? Однако это уже твое личное дело, а мне куда интереснее твой первый побег на пару с той женщиной. Будь добр, объясни, как он вяжется с верностью родному городу.

– У меня имелось срочное дело, – отвечал Шелк. – Вдаваться в подробности сейчас не стану, но отлагательств оно не терпело, а я ничего дурного не совершил и посему счел морально оправданным улизнуть, раз уж возможность сама идет в руки.

– Ну а с тех пор натворил что-нибудь? Совершил преступление, достойное смерти?

– Нет. Конечно, безупречной чистотой моя совесть не блещет, но самое тяжкое из моих прегрешений состоит в том, что я подвел Иносущего. Если б я смог каким-либо образом сбежать снова – хотя теперь это представляется невозможным, – мне, вероятно, еще удалось бы добиться успеха.

– То есть сбежать ты, если удастся, не против?

– Сбежать из стальной комнаты, запертой на замок? – Шелк запустил пальцы в неопрятную копну золотистых волос. – И как же ты, доктор, предлагаешь отсюда выбраться?

– Возможно, мы заперты здесь не навеки. Так ты не против?

– Разумеется. Разумеется, нет.

– Тогда для начала подзаряди-ка повязку. Нам, может, придется удирать со всех ног… дождаться бы только удобного случая! Давай, давай! Пни ее или об пол ею хлестни раз-другой!

Шелк, более не прекословя, принялся бичевать повязкой пластины стали.

– Если мне выпадет хоть самый ничтожный шанс исполнить обет, данный Иносущему, я должен буду воспользоваться им и воспользуюсь непременно… а он наверняка благословит твое великодушие вместе со мной.

Улыбнувшись, Журавль ненадолго принял действительно жизнерадостный вид.

– Я бы на это особенно не рассчитывал. У тебя просто с мозгом что-то стряслось. Скорее всего, один из тончайших кровеносных сосудов лопнул в результате физических нагрузок во время игры. Если подобное происходит в подходящем месте, вот здесь, в области Вернике, – уточнил он, коснувшись пальцем собственной головы, – галлюцинации вроде твоих – дело вполне обычное.

XII

Лемур

Преклонив колени в безмолвной молитве, Шелк коснулся лбом крашенной в серое стенки камеры.

«О Предивная Мольпа, не гневайся на меня, почитавшего тебя неизменно! Тебе, о Мольпа, принадлежит вся музыка. Неужто я обречен никогда больше ее не услышать? Вспомни мою музыкальную шкатулку, о Мольпа, вспомни, сколько часов провел я, играя с ней в детстве! Сейчас она хранится в моем шкафу, и если ты только освободишь меня из заточения, я смажу танцовщиков и приводящий их в действие механизм и буду заводить ее каждый вечер. Оглянувшись назад, дабы уразуметь, чем мог навлечь на себя твое недовольство, я осознал, что сверх меры сурово обошелся с Мукор, когда та вселилась в Мамелхву. Знаю, о Мольпа, знаю: те, у кого затуманен рассудок, и те, кто пусть давно вырос, остается сущим ребенком, также принадлежат тебе, и, памятуя об этом, мне следовало обойтись с нею снисходительней, мягче и, уж конечно, не стоило называть ее демоницей, ибо она вовсе не из таковых. Зарекаюсь впредь поддаваться гордыне, а Мукор, если только смогу, отниму у Крови и обращаться с ней стану словно с собственной дочерью. Клянусь в сем, о Мольпа, а тебе принесу в дар сладкогласую певчую птицу, только…»

– Ты что, вправду думаешь, будто эта чушь помогает? – осведомился Журавль.

«А тебе принесу в дар сладкогласую певчую птицу, только смилуйся, вызволи нас из неволи!»

«О Сумрачный Тартар, не гневайся на меня, почитавшего тебя неизменно! Тебе, о Тартар, подвластны любые покражи, убийства и прочие злодеяния, творимые в темноте. Неужто я обречен ни разу более не пройтись темными улицами родного города? Вспомни, как шел я ими с Чистиком, вольно, словно такой же вор! Вспомни, как ты явил мне благосклонность, когда я взобрался на стену, окружавшую виллу Крови, а я во исполнение данной клятвы с радостью отплатил за сие черным агнцем и петухом! Вспомни, о Тартар, что это я принес Прощение Паса Калану, пособи мне ныне бежать из заточения вместе с доктором Журавлем. Клянусь, никогда не забуду, что воры принадлежат тебе и сам я – один из них. Оглянувшись назад, дабы уразуметь, чем мог навлечь на себя твое недовольство, я осознал, что возненавидел твои сумрачные подземелья всем сердцем, в гордыне своей не подумав, что направлен туда тобой и что таким, как я, там самое место. Зарекаюсь впредь поддаваться гордыне, а буде ты вновь направишь меня туда, памятуя о твоих милостях, всеми силами постараюсь принять сие с благодарностью. Клянусь в сем, о Тартар, а тебе принесу в дар две дюжины черных крыс, только смилуйся, вызволи нас из неволи!»

«О Высочайший Иеракс, не гневайся на меня, почитавшего тебя неизменно! Тебе, о Иеракс, подвластна сама Смерть. Неужто я обречен никогда больше не утешить умирающего? Вспомни, о Иеракс, милосердие, с коим провожал я в последний путь Акантолимон, Талину, Кудель, Дриадель, Нахура, Калана и Эксмура! Вспомни, как Эксмур с последним предсмертным вздохом благословил меня, и не забудь: кто, как не я, истребил птицу, названную богохульниками твоим именем! Клянусь, если ты только освободишь нас из заточения, неукоснительно отпускать грехи умирающим и достойно хоронить мертвых всю свою жизнь. Оглянувшись назад, дабы уразуметь, чем мог навлечь на себя твое недовольство, о Иеракс, я осознал, что…»

– А я думал, ваша братия для этого четками пользуется.

– Я же сказал: Потто у меня все отнял, – удрученно напомнил Шелк. – Все отнял, даже очки.

– Надо же… я и не знал, что ты очки носишь.

«Осознал, что, узрев погруженных в сон Пасом и умерших во сне, не подумал об их погребении и даже не помолился о них, а когда мы с Мамелхвой нашли кости той, что несла с собою фонарь, в гордыне своей забрал фонарь, не позаботившись предать ее останки земле. Зарекаюсь впредь поддаваться гордыне, а об усопших впредь не забуду никогда. Клянусь в сем, о Иеракс, а тебе принесу в дар черного козла, только смилуйся, вызволи нас из неволи!»

«О Чарующая Фельксиопа, не гневайся на меня, почитавшего тебя неизменно! Тебе, о Фельксиопа, подвластны пророчества и колдовство. Неужто я обречен никогда более не метать жребия в день фельксицы и не читать по внутренностям жертв хронику дней грядущих? Вспомни о щедрых жертвах, принесенных мною богам от Дриадели, от Чистика и от собственного имени в минувшую сциллицу! Вспомни: я прочел внутренности каждой, за исключением птичьих! Оглянувшись назад, дабы уразуметь, чем мог навлечь на себя твое недовольство, о Фельксиопа, я осознал, что…»

Внезапно комната погрузилась в такую тьму, какой Шелк не видывал еще никогда и нигде, даже в туннеле, заваленном доверху пеплом, – тьму осязаемую, удушливую, без единого, хоть самого крохотного проблеска, без малейшего намека на свет.

– Это Лемур! – встревоженно зашептал Журавль. – Прячь голову!

Раздосадованный, не понимая зачем – и, кстати, куда – прятать голову, Шелк даже не шевельнулся.

«Осознал, что даже не попытался найти что-либо волшебное в…»

Дверь распахнулась. Обернувшись на шум, Шелк успел разглядеть входящего, заслонившего собою почти весь дверной проем, а после дверь увесисто, с лязгом захлопнулась, однако щелчка задвижки за сим не последовало.

– Встань, патера.

Голос советника Лемура оказался глубоким, звучным, бархатным баритоном.

– Мне требуетесь вы оба. Доктор, возьми это.

Глухой, мягкий шлепок…

– Возьми, возьми. Подними.

– Мой медицинский саквояж?! – донесся из темноты голос Журавля. – Откуда он у тебя?

Лемур рассмеялся, и поднимавшийся на ноги Шелк вдруг почувствовал иррациональное желание подхватить его смех – столь заразительный, добродушный, сердечный.

– Ты полагаешь, что мы посреди озера? Нет, ошибаешься. Мы все еще в подземельях, в гроте, однако вскоре снимемся с якорей. Все просто: я переговорил с Кровью, и один из его пилотов привез саквояж. Да, для тебя, патера, у меня тоже есть несколько небольших подарков. Держи, это твое.

Протянув вперед обе ладони, Шелк принял у него четки и подаренный матерью наперсный гаммадион с серебряной цепочкой (и цепочка, и четки оказались спутанными в клубок).

– Благодарю тебя, – откликнулся он.

– Ну и храбр же ты, патера! Для авгура – невероятно, исключительно храбр. Как полагаешь, сумеете ли вы с доктором, действуя заодно, одолеть меня?

– Не знаю.

– Хм-м… вижу, с утратой бога храбрости у тебя поубавилось. А ты, доктор, что скажешь? Вы с авгуром, вместе… а?

– Нет, – ответил Журавль из темноты, со стороны койки.

Ответу его сопутствовал негромкий щелчок застежки.

– У меня при себе, за брючным поясом, твой иглострел. И твой, патера, тоже. Он в рукаве. Еще немного, и я верну вам оружие. Как по-твоему, сможете вы с другом, доктором, получив назад иглострелы, покончить со мной в темноте?

– Убивать тебя либо кого-то другого… да упаси меня боги! И не только от смертоубийства, но даже от пожелания кому-нибудь смерти! – воскликнул Шелк.

Лемур вновь залился негромким смехом.

– Но тебе же хотелось убить Потто, не так ли, патера? Ведь он, судя по его же словам, допрашивал тебя не один час. Я знаю Потто всю жизнь, и личности более неприглядной не найдется во всем круговороте, даже когда он старается подольститься к кому-либо изо всех сил.

– Действительно, отнестись к нему с симпатией я не могу, – неторопливо, обдумывая каждое слово, согласился Шелк, – однако же уважаю его как члена Аюнтамьенто, а следовательно, одного из законных правителей нашего города. Уважаю и определенно не желаю чинить ему зла.

– Вот как? Хотя он бил тебя, бил методически, а под конец с такой силой, что ты не один час пролежал в коме? Подумай: избавленный от моего кузена Потто, круговорот станет только лучше. Ну как? Хочешь ли ты получить обратно свой иглострел?

– Да. Да, очень, – подтвердил Шелк и наугад протянул вперед ладонь.

– И попробуешь застрелить меня?

– Точно таким же образом меня подначивал Молот, – заметил Шелк. – Я рассказал об этом советнику Потто, а он, должно быть, пересказал все тебе, но… но ведь ты не солдат.

– И даже не хем.

– Он же тебя в жизни не видел, – напомнил из темноты Журавль.

– В таком случае погляди сейчас, патера.

Казалось, неяркое пятно мутновато-белого фосфорического сияния слегка раздвинуло, оттеснило в стороны кромешную тьму у самого потолка и на глазах изумленного Шелка обернулось тщательно выбритым лицом человека лет этак шестидесяти с небольшим. Лицо… благородное, с высоким лбом, увенчанным роскошной гривой серебристых седин, с орлиным носом и широким, подвижным на вид ртом… Взирая на него снизу вверх, Шелк понял, что советник Лемур превосходит ростом даже Кошака.

– Разве ты не собираешься спросить, как я это проделываю? – заговорило лицо. – У меня люминесцирующая кожа. И даже глаза. Смотри.

Еще два пятна неяркого света, замерцавшие в темноте несколько ниже, превратились в ладони Лемура. Одной из них советник держал за ствол иглострел, такой же большой, как у Чистика.

– Возьми, доктор. Это твой.

– Однако Шелк не слишком-то впечатлен, – заметил Журавль из мрака позади ладоней Лемура.

Принятый из рук советника, иглострел тут же исчез из виду.

– Да, силы духа ему не занимать, – хмыкнув, продолжил Журавль.

– Как и мне, патера. Как и мне самому. Итак, ты лишился бога. Позволь взамен предложить другого?

– Кого же? Тартара? Я молился ему перед самым твоим приходом.

– То есть на эту мысль тебя навела темнота…

Лицо и руки Лемура, угаснув, исчезли во тьме, показавшейся Шелку чернее прежнего.

– А еще сегодня его день, тартлица, – добавил Шелк, – если, конечно, я не сбился со счета.

– Тартар и прочие – всего лишь призраки, патера, и чем-либо более основательным не являлись сроду, а призраки со временем меркнут. По истечении трех сотен лет и Пас, и Эхидна, и Тартар, и Сцилла, и все остальные померкли настолько, что ныне практически неразличимы для глаз. О чем прекрасно известно Его Высокомудрию Пролокутору и следует знать тебе, его будущему преемнику.

– Мне, его будущему…

Осекшись, Шелк всем сердцем обрадовался, что в комнате так темно.

Лемур вновь рассмеялся, и Шелк – удрученный, похолодевший от ужаса, – едва не рассмеявшись вместе с советником, невольно расплылся в улыбке.

– Ох, патера, видел бы ты себя… или хоть свой портрет!

– Ты…

– Как мне сообщили, ты – опытный авгур. Авгур, с отличием окончивший схолу. Ответь-ка, может ли Тартар видеть в темноте?

Шелк машинально кивнул и тут же понял, в чем суть его непроизвольной реакции. В глубине души он уже принял за данность, что Лемур тоже способен видеть в темноте.

– Разумеется. Как, кстати, и все божества.

– Если верить тому, чему учат в схоле, – проворчал Журавль из темноты.

В сравнении со звучным баритоном Лемура голос Журавля казался тоненьким, скрипучим.

– Что ж, я вижу в темноте нисколько не хуже их. Благодаря волнам энергии, слишком длинным для твоих глаз, ты для меня – как на ладони. Еще я могу видеть все происходящее там, где меня нет, и слышать все сказанное тоже. Когда ты очнулся, доктор Журавль показывал тебе пальцы и требовал их сосчитать. Теперь твоя очередь. Любое количество, какое угодно.

Шелк поднял кверху правую ладонь.

– Все пять. Еще раз.

Шелк, не прекословя, повиновался.

– Три. И Журавль показывал тебе три. Еще раз.

– Я верю, верю, – вздохнул Шелк.

– Шесть. Однако ты поверил и Журавлю, утверждавшему, что я замышляю лишить вас обоих жизни. И сам только что слышал: это – чистой воды поклеп. Нет, мы намерены возвысить вас и прославить.

– Благодарю тебя, – откликнулся Шелк.

– Для начала я познакомлю тебя с историей богов. Доктор Журавль все это уже знает, а если нет, то о многом догадывается. Наш с тобою, патера, круговорот сооружен неким правителем. Обладатель могущества, позволявшего править в одиночку, он звался монархом и решил от своего имени отправить вселенной вот такое… послание. Кое-кого из людей, помещенных им на борт, ты видел сам, а с одной из них даже гулял здесь и разговаривал.

Шелк согласно кивнул, но вовремя вспомнил о Журавле.

– Да, – подтвердил он вслух, – а зовут ее Мамелхвой.

– Помнишь свой рассказ о Мукор? Доктора монарха покопались в головах людей, помещенных монархом в наш круговорот, точно так же, как хирург Крови – в голове Мукор, но куда более умело, и стерли из памяти пациентов все воспоминания о личной жизни, какие осмелились.

– Действительно, – вспомнил Шелк, – Мамелхва упоминала об операции, которой подверглась перед отправкой в сей круговорот.

– То-то и оно. Одна беда: хирурги обнаружили, что воспоминания пациентов о правителе, его семье и некоторых чиновниках укоренились в памяти чересчур глубоко, а посему уничтожить их целиком не представляется возможным. Дабы замести след, все их семейство решили переименовать. Правитель – тот человек, что звался монархом, – стал Пасом, мегера, на коей он был женат, – Эхидной и так далее и так далее. Семерых рожденных монаршей четою детей мы зовем Сциллой, Мольпой, Тартаром, Иераксом, Фельксиопой, Фэа и Сфингой.

Шелк начертал в темноте символ сложения.

– Монарху хотелось, чтоб его наследником непременно стал сын. Увы, Сцилла, не уступавшая твердостью воли самому монарху, родилась девочкой. Законы природы в их части, касающейся рода людского, гласят, что женщины должны подчиняться мужчинам, однако отец позволил ей основать наш город и немало других. Кроме того, она же основала твой Капитул, пародию на государственную религию родного круговорота. Пойми, к тому времени она едва вышла из детского возраста, а остальные были еще младше.

Шелк, невольно сглотнув, предпочел промолчать.

– Затем царица подарила монарху вторую дочь, но с той дела обстояли много печальнее: прекрасная танцовщица, искусница в музыке, однако тоже девочка, причем подверженная припадкам безумия. Мы зовем ее Мольпой.

Из темноты донесся негромкий щелчок.

– Что, доктор, в саквояже нет ничего полезного? Естественно: мы ведь его осмотрели. Итак, продолжу. Третий ребенок их оказался мальчиком, но и он, подобно двум первым, в наследники не годился, так как родился слепым. Он стал тем самым Тартаром, к коему ты, патера, обращался с молитвой, красноречиво расписывая собственные заслуги. Ты свято веришь в его способность видеть без света, однако на самом деле он… слеп, незряч даже при свете дня. Я тебе еще не наскучил?

– Это как раз не страшно. Куда страшнее, что ты рискуешь навлечь на себя недовольство богов и подвергаешь серьезной опасности собственный дух.

Журавль во мраке сухо, саркастически хмыкнул.

– Ну что ж, продолжу в том же ключе. Вскоре Эхидна вновь понесла и выносила еще одного сына, мальчишку, в полной мере унаследовавшего от отца абсолютное, активное, на грани мании безразличие к физическим ощущениям других. Должно быть, тебе, патера, как и всем нам, знакомо изысканное наслаждение болью, причиняемой тем, кто нам не по сердцу? Так вот, он позволил себе поддаться его соблазну до такой степени, что позабыл все прочие радости, и еще малышом истребил ради забавы тысячи жизней. Ныне мы зовем его Иераксом, божеством смерти. Нужно ли продолжать? Далее у монаршей четы родилось еще трое детей, три девочки, но о них ты осведомлен не хуже моего. Фельксиопа со своими заклятьями, снадобьями и ядами, толстуха Фэа и Сфинга – сплав отцовского мужества с гнусным нравом мамаши… что и неудивительно: не развивая сих качеств, в подобной семейке не выживешь.

Шелк кашлянул:

– Не так давно ты, советник, высказывал намерение вернуть мой иглострел. Мне очень хотелось бы получить его обратно.

На сей раз жутковатое сияние окутало Лемура с головы до ног, замерцало даже сквозь рубашку и брюки.

– Смотри, – сказал советник и протянул вперед правую руку.

Под украшенным вышивкой атласным рукавом возникло, поползло от плеча к локтю, от локтя к запястью темное пятнышко, и вскоре на раскрытую ладонь Лемура выскользнул позолоченный иглострел Гиацинт.

– Пожалуйста.

– Как тебе это удалось? – полюбопытствовал Шелк.

– Благодаря тысячам микроскопических контуров в руках. Играя определенными мускулами, я могу создавать магнитное поле и смещать его куда захочу, по порядку напрягая одни мышцы и расслабляя другие. Смотри.

Иглострел Гиацинт пополз по ладони Лемура к запястью и исчез в рукаве.

– Стало быть, тебе хотелось бы получить его назад?

– Да, очень хотелось бы.

– А что скажешь ты, доктор Журавль? Твой я тебе уже отдал и собираюсь прибегнуть к твоим услугам. Согласен ли ты счесть иглострел полученной авансом платой за оные?

Сияние Лемура сделалось столь ярким, что Шелк сумел разглядеть сидящего на койке Журавля как раз в тот миг, когда он, вытащив из-за пояса иглострел, протянул оружие Лемуру.

– Если хочешь, возьми назад, только отдай Шелку тот, что забрал у него, и этого с меня хватит.

– Видишь ли, доктор Журавль уже пробовал в меня выстрелить, – с улыбкой на сияющем лице пояснил Лемур Шелку, – и сейчас весьма жестоко шутит над тобою, патера.

– Нет, он мне все тот же добрый друг, каким был с момента знакомства. Просто некоторые из людей стесняются лучших своих побуждений, так как привыкли почитать доброту за слабость. Будь добр, верни мне иглострел.

Однако на подставленную Лемуром ладонь из рукава подобно серебристому пауку выполз вовсе не иглострел Гиацинт, а азот. Увы, стоило Шелку протянуть за ним руку, Лемур со смехом сомкнул пальцы в кулак, и камера снова погрузилась во тьму.

– Шелк говорит, что вместе с ним ты схватил одну женщину, – зазвучал в темноте голос доктора Журавля. – Если она серьезно пострадала, я хотел бы ее осмотреть.

– Я могу сжать эту штучку с такой силой, что раздавлю, – сообщил Лемур им обоим. – Такое опасно даже для меня.

Шелк, наконец-то распутавший серебряную цепочку, накинул ее на шею и придал Пасову гаммадиону надлежащее положение.

– Тогда я не советовал бы так поступать, – отвечал он.

– Я и не стану, патера. Прежде чем завести рассказ о богах, я намекал, что готов предложить тебе новое божество, живого бога, перед которым не зазорно преклонить колени мудрейшим из мудрых. Имея в виду, как ты, вне всяких сомнений, уже понимаешь, себя самого. Готов ли ты поклоняться мне?

– Боюсь, при нас нет подобающей жертвы.

Глаза Лемура вспыхнули парой огней.

– Ты попусту расточаешь деликатность, патера. Разве тебе не хочется стать Пролокутором? Между делом упомянув о сем, я полагал, что за подобное предложение ты расцелуешь мой зад, однако ты держишься, как будто ничего не расслышал.

– Спустя минуту-другую я рассудил, что ты задумал подвергнуть меня изощренной пытке… и, говоря откровенно, по-прежнему именно так и думаю.

– И ошибаешься. Я совершенно серьезен. Помнишь, как доктор жалел, что ты не его креатура? Так знай: я вполне разделяю его сожаления. Будучи именно тем, кто требуется ему и его хозяевам, моим интересам ты соответствуешь даже лучше.

Казалось, горло Шелка сдавила невидимая рука.

– Ты хочешь, чтоб я принародно объявил тебя богом, советник? Сказал людям, что тебе надлежит воздавать высшие почести?

– Не только, не только! – сердечно, дружески, бархатно загремел из мрака Лемур. – Это-то вполне мог бы сделать – и сделал бы не задумываясь, по первому моему слову – и нынешний Пролокутор… либо, в случае надобности, я мог бы заменить его любым из сотни авгуров, готовых на то же самое.

– Сотни? Весьма сомневаюсь, – покачав головой, возразил Шелк. – Но, если даже ты прав, им никто не поверит.

– Именно! А вот ты – дело совсем иное. Его Высокомудрие стар. Его Высокомудрие может уйти из жизни хоть завтра. Далее город с удивлением, в небывалом восторге узнает, что преемником усопший назвал тебя, а ты объяснишь людям: Пас, дескать, воздерживался от ниспослания дождей из уважения ко мне. Дабы получить прощение, им нужно всего лишь оказать мне надлежащие почести. Со временем люди поймут, что я, именно я есть божество выше, могущественнее самого Паса, и… Неужели после всего мной рассказанного ты еще хоть сколько-нибудь верен ему, и Эхидне, и их исчадиям?

Шелк сокрушенно вздохнул:

– Слушая тебя, я осознал, сколь мало им верен. Твои кощунства достойны величайшего возмущения, однако я всего лишь шокирован, будто старая дева, случайно услышавшая ругань кухарки. Но, видишь ли, мне довелось повстречаться с истинным божеством, с Иносущим…

Журавль неудержимо заржал.

– И с истинной богиней, Кипридой, а посему божественность знакома мне и на вид, и на слух, и на ощупь. А еще ты, советник, сознался кое в чем, оставленном мною без должного внимания…

– В чем же именно? – осведомился Лемур.

В голосе советника впервые зазвучали нотки серьезной, смертельно опасной угрозы.

– В том, что ты не хем. Конечно, я не из числа невежественных, узколобых био, кичащихся мнимым превосходством над хемами, но знаю…

– Лжешь!

Вдвойне ужасающий в темноте, клинок азота рассек план бытия, словно бумажный лист, мелькнув над самым ухом Шелка, отдался в каждой клетке его тела страхом, какого не внушит ничто – ничто из сущего во вселенной.

– Ты ж нас утопишь! – заорал Журавль по ту сторону комнаты.

В тот же миг судно качнулось, вздрогнуло. Осыпанный градом хлопьев горящей краски пополам с крупицами добела раскаленной стали, Шелк в ужасе отпрянул назад.

– Так вот, сделал это, патера, некто, родившийся биологическим человеком. Человек, ставший более чем человеком.

Во мраке раздался звон наподобие звона молота о наковальню.

– Я – биологический человек и в то же время бог.

Кошмарная дизъюнкция, нанесшая рану самой ткани вселенной, исчезла как не бывало.

– Благодарю тебя, – едва переводя дух, прохрипел Шелк. – Благодарю от всего сердца. Будь добр, не делай так больше.

Неистовая тряска унялась, сменившись мерной, едва заметной вибрацией, и во мраке вновь засияла неярким светом рука советника Лемура. Стоило ему разжать ладонь, рукоять азота мягко, послушно скользнула за отворот рукава.

У койки глухо шлепнулся на пол саквояж Журавля.

– А сам ты, значит, внутри?

– А отчего ты о сем спрашиваешь? – с прежней задушевностью в голосе откликнулся Лемур.

– Из чистого любопытства. Мне тут подумалось: может, это у тебя что-то наподобие конфликт-лат, только лучше?

– Безусловно, подобное представляло бы существенный интерес для твоих хозяев в правительстве… э-э?

– Палюстрии.

– Нет, нет, никак не Палюстрии. Ряд городов мы со счетов уже сбросили, и Палюстрию в том числе. Вскоре тебе вместе с патерой Шелком предстоит послужить Вирону, а на службе придется быть более откровенным. Ну а покамест довольно с тебя того, что я нахожусь в другой части этой лодки… и может быть, по завершении текущих дел даже покажу где.

– Послужить Вирону… то есть тебе?

– У нас, богов, имен предостаточно. Ну а ты, патера, можешь не волноваться насчет дамы сердца из прошлого. В данный момент она присматривает за пациентом доктора Журавля и тревожится о тебе.

– В твоей речи немало старомодных оборотов, – заметил из темноты Журавль. – Сколько тебе лет, советник?

– А сколько, по-твоему? – осведомился Лемур, протянув вперед засветившуюся ладонь. – У вас, докторов, о многом принято судить по степени дрожания рук. Присмотрись же, вынеси суждение.

– Ты занимал немалые должности при двух кальдах, а последний из них умер двадцать два года назад. Естественно, мы задались вопросом…

– «Мы»? В Палюстрии? Да-да, естественно, в Палюстрии. Задались. Что ж, взглянув на меня в другом месте, ты сможешь составить на сей счет собственное мнение, и я выслушаю его с интересом. А что скажешь ты, патера? Неужто тебя все это нимало не удивляет?

– Что? – Обнаружив, что его руки трясутся на зависть любому старцу, Шелк поспешил спрятать их в карманы. – Ах да, да: вполне возможно, ты – био с набором протезов, как наша майтера Роза… но каким образом можешь находиться в другой части сей лодки, я не понимаю.

– Точно таким же, каким стекло передает тебе изображение комнаты на другой, противоположной окраине города. Точно таким же, каким Священное Окно показало тебе подложный образ женщины, мертвой вот уж три сотни лет, и убедило тебя, что ты удостоился разговора с одной из меньших богинь, – хмыкнув, пояснил Лемур. – Однако я уже потратил впустую чересчур много времени, тогда как пациент доктора Журавля лежит при смерти.

С этими словами он подкинул на источающей свет ладони иглострел Гиацинт.

– Вот плата, запрошенная доктором Журавлем. Доктор, от тебя требуется взглянуть на пациента. Чтоб отработать плату, достаточно лишь осмотреть его и сообщить ему правду. Надеюсь, сообщение пациентам всей правды об их состоянии не противоречит медицинской этике?

– Нет.

– Одно время я думал, что это наверняка идет с нею вразрез. Этот, четвертый мой пленник также шпион и тяжело ранен. Что скажешь? Согласен?

– А после этого ты покончишь и со мною, и с Шелком, – фыркнув, резюмировал Журавль. – Ладно. Жил коновалом, а стало быть, раз уж пришла пора помереть, таковым и помру.

– Ну что ты, вы оба останетесь жить, – заверил его Лемур, – поскольку вскоре сделаетесь просто прелесть какими сговорчивыми. Я мог бы добиться этого хоть сейчас, если бы пожелал, но пока что вы мне куда полезнее как оппоненты… не стану говорить «враги». Видите ли, тому, четвертому пленнику я сказал, что доктор, который его осмотрит, и авгур, который отпустит ему грехи, не из моих друзей. Что оба они, напротив, почитают за благо интриговать супротив возглавляемого мною правительства.

Рука Лемура вспыхнула ярким светом от плеча до кисти, и на раскрытую им ладонь, словно зверек, выскользнул крохотный, позолоченный, украшенный гравировкой иглострел Гиацинт.

– Прошу, Твое Высокомудрие, – сказал советник, протягивая иглострел Шелку. – Скажи, согласен ли ты, помазанный авгур, свершить ритуал Прощения Паса над пациентом доктора Журавля, если Журавль, оценив его состояние, рассудит, что пациенту грозит неизбежная смерть?

– Разумеется, – подтвердил Шелк.

– Тогда идем. Не сомневаюсь, вы оба найдете все это весьма интересным, – заверил его Лемур и распахнул дверь.

Моргая, протирая глаза, Шелк с Журавлем последовали за ним вдоль узенького коридора со стальным решетчатым полом и сошли вниз по лесенке, не уступавшей крутизной трапу.

– Я веду вас в самый киль, – пояснил Лемур. – Кстати! Надеюсь, качки вы не ожидали? Мы уже в плавании – приказ я отдал между делом, во время наших забав с азотом, однако наша лодка идет под водой, а волнения на глубине не бывает.

Остановившись у массивного люка в полу, он отвернул пару маховиков и поднял крышку.

– Теперь сюда. Сейчас покажу вам, так сказать, дыру в нашем днище.

Первым вниз сошел Шелк. Здесь вибрация, сотрясавшая лодку с тех пор, как Лемур припугнул его азотом, чувствовалась явственнее, на грани слышимости, воздух исполнился свежести и прохлады, а стальные перила лесенки, ведущей далее, оказались влажными на ощупь. Зеленые огни, казавшиеся имитацией древних светочей, дарованных первым поселенцам Пасом, и незнакомый, не поддающийся определению запах (вполне возможно, именно так пахнет там, где не пахнет вовсе ничем) внушали странное ощущение, убеждавшее: да, он действительно под водой, в глубинах озера Лимна!

Первым, что бросилось ему в глаза, оказались сломанные крылья летуна. Обломки тонких, тоньше указательного пальца, лонжеронов из некоего материала наподобие полированной кости с обрывками невесомой, едва различимой для глаза ткани обшивки лежали поверх прозрачного тента довольно большого гребного катера.

– Подожди, Твое Высокомудрие, задержись на минутку! – остановил его Лемур. – Хочу показать вам все это. И тебе, и доктору Журавлю. Взгляните, взгляните! Уверяю, не пожалеете.

– Добыли-таки, – пробормотал Журавль. – Сбили-таки летуна…

В голосе его прозвучало такое уныние, что не на шутку изумленный Шелк оглянулся, уставился на доктора во все глаза.

– Они вдруг сорвались и все разом куда-то отбыли, – пояснил Журавль. – Сам Кровь, и его громилы, и даже большинство мужчин из прислуги. Я заподозрил, что дело именно в летуне, но надеялся…

Оборвав фразу на полуслове, доктор вздохнул и удрученно пожал плечами.

Лемур поднял с тента причудливо изогнутый, почти каплевидной формы в сечении, решетчатый каркас из неведомого материала оттенка сливок.

– Так и есть, доктор, – подтвердил он. – И это секрет. Простой, но ценность его невообразима. Не желаешь ли осмотреть конструкцию? Неужели тебе не хотелось бы раскрыть хозяевам тайну полета? Принести им на блюдечке ключ к вратам неба? Вот его образец, доктор. Возьми, подержи, если хочешь. Оцени легкость. Пощупай.

Журавль отрицательно покачал головой.

– Ну а ты, Твое Высокомудрие? После того как приверженцы сделают тебя кальдом, подобные знания могут оказаться весьма и весьма полезными.

– Кальдом мне не бывать никогда и никогда не хотелось им стать, – отвечал Шелк, приняв в руки почти невесомый каркас и окинув взглядом его плавные контуры. – Вот это… эта конструкция и позволяет летунам летать?

– И конструкция, и материал, из которого она собрана, – кивнув, подтвердил Лемур. – Долгопят как раз сейчас занят его анализом. Вечером фэалицы, вторгшись на виллу Крови… как видишь, я знаю все и об этом. Неужели ты, вторгшись туда, не задумался, чего ради город Журавля поручил ему слежку за Кровью?

– В то время я еще не понял, что он шпион, – объяснил Шелк.

Уложив остов крыла на место, он осторожно ощупал шишку, оставленную кулаком Потто над ухом. К слабости во всем теле прибавилось легкое головокружение.

– Дабы держать хозяев Журавля в курсе успехов Крови с орлицей, – сообщил ему Лемур. – Возможности, открываемые полетом, я оценил больше чем двадцать пять лет назад. К примеру, понял вот что: умея летать наподобие летунов, наши штурмовики вмиг обнаружат любые перемещения войск противника, а отборные их отряды можно забрасывать во вражеский тыл, нарушая коммуникации, и так далее и так далее. И, едва добившись свободы действий, начал поддерживать всевозможных экспериментаторов, чьи труды казались многообещающими. Увы, устройства, способного поднять хоть ребенка – а тем более, штурмовика, – не смог создать ни один.

– А отчего не солдата? – полюбопытствовал Шелк, вспомнив капрала Молота.

– Тяжелые они слишком, – хмыкнув, ответил Журавль. – Вот он, Лемур, весит вчетверо больше нас с тобой, вместе взятых.

– О-о, – повернувшись к доктору, воскликнул Лемур, – вижу, в сих материях ты разбираешься!

Журавль сухо кивнул.

– Летуны, вообще говоря, малость поменьше большинства штурмовиков. Даже я, пусть и невелик, о чем все вокруг напоминают мне что ни день, заметно крупнее среднего летуна.

– Можно подумать, ты видел летунов вблизи.

– В подзорную трубу, – уточнил Журавль. – Хочешь возразить, что их сравнивать было не с чем?

– Ну, дабы сделать тебе одолжение, допустим, да.

– Сравнения мне не требовалось. У маленьких людей пропорции тела не те, что у здоровяков, о чем я, маленький и хилый медик, прекрасно осведомлен. К примеру, голова маленького человека гораздо крупнее по отношению к плечам.

Шелк в нетерпении переступил с ноги на ногу.

– Если кто-либо может вот-вот умереть…

– Этим кем-либо вполне можешь стать ты, Твое Высокомудрие, – заметил Лемур, опустив на плечо Шелка увесистую ладонь. – Исключительно в порядке гипотезы: допустим, я замышляю оторвать тебе голову, как только ты принесешь этому несчастному Прощение Паса. В этаком случае сокращение дискуссии существенно сократит твою жизнь.

– Как гражданину, мне полагается публичный суд и адвокат. А как авгур, я…

Пальцы Лемура сжали плечо сильнее.

– Жаль, жаль, что сам ты, Твое Высокомудрие, не адвокат. Будучи таковым, ты знал бы о существовании еще одной, неписаной статьи закона, гласящей: насущные нужды Вирона превыше всего. В то время как мы с тобою беседуем, клика лживых, недовольных радикалов пытается свергнуть законную власть, Аюнтамьенто, заменив оный правлением одного крайне неопытного, но весьма хитроумного, проницательного, признаю сие прямо, авгура, мутящего умы горожан, сотрясая воздух множеством суеверного вздора, врак насчет просветления и – якобы! – особой благосклонности к нему со стороны богов. Плечо как? Не больно?

– Признаться, да. Да, больно. Очень.

– А ведь запросто может стать еще больнее. Разговоры с богиней в непотребном доме – правда? Отвечай «нет», иначе сломаю кости.

– С богиней в том же смысле, в каком ниспославший мне просветление бог есть бог? Доктор Журавль утверждает, что таких созданий не существует вовсе. Прав ли он или нет, по-моему, подобных богов вряд ли более одного. Этот – единственный в своем роде.

Лемур сжал пальцы еще сильнее, так, что Шелк, если б мог, рухнул бы на колени.

– Ну что ж, пожалуй, Твоему Высокомудрию не помешает послушать, как мне пришло в голову добыть летуна для исследований при помощи хищной птицы. Как я при виде ястреба, бьющего крохаля в сумерках, понял: вот оно, то, что нам нужно. Как в совершеннейшей тайне от всех прочесывал Вирон, разыскивая подходящего исполнителя, как отыскал его…

Шелк застонал.

– И так далее и так далее, – вмешался в разговор доктор Журавль. – Отпусти его, и я расскажу, как мы об этом узнали.

– Оставь его!

Вырвавшаяся из полумрака Мамелхва со всех ног бросилась к Шелку.

– Пусти его, клятый робот! ТВАРЬ!

Наготу ее прикрывала лишь испятнанная кровью тряпка, повязанная вокруг пояса. Полные груди и округлые бедра Мамелхвы мелко подрагивали, голое тело приобрело оттенок старинной слоновой кости.

Лемур, отпустив плечо Шелка, небрежно хлестнул Мамелхву по лицу. Лобную кость, блеснувшую белизной под рассеченной его длинными ногтями кожей, тут же залило хлынувшей из ран кровью.

Поспешно присев возле нее на корточки, Журавль щелкнул замком коричневого докторского саквояжа.

– Прекрасно, доктор, прекрасно, – хмыкнул Лемур. – Разумеется, подлатать ее нужно… только не здесь.

Вскинув Мамелхву на плечо, советник твердым шагом направился прочь.

– Пошли!

Журавль, на удивление ловко для человека немалых лет взобравшись по лесенке к люку, отворенному перед ними Лемуром, ухватился за один из маховиков.

– А как же она? – возразил Шелк.

Для пробы шевельнув рукой, он решил, что кости, пожалуй, целы.

– Пока мы сами в плену, ей ничем не помочь.

– Тут человек умирает, и эта дамочка истекает кровью, будто свинья на бойне… а вам, стало быть, все равно? – громогласно, с издевкой осведомился из глубины трюма Лемур.

– Мне – нет, – откликнулся Шелк и захромал на голос.

За носом катера, на застланном одеялом стальном полу, лежал навзничь летун. Смуглое от загара лицо его искажала гримаса боли. Позади летуна тянулся вдаль еще один люк, гораздо больше того, которым они спустились вниз. Окинув взглядом крышку, Шелк в изумлении замер: пожалуй, в этот люк без труда вошел бы стоявший поблизости катер. У дальней переборки отсека возвышался приборный щиток.

– Вернись к нам, доктор! – оглушительно, живо напомнив Шелку покойного талоса, загремел Лемур, небрежно укладывая Мамелхву возле летуна. – Вернись, люка тебе все равно не открыть! Видишь ли, Твое Высокомудрие, – добавил он, повернувшись к Шелку, – маховики я затянул натуго. Я ведь не только намного тяжелее вас с доктором, вместе взятых, но и гораздо сильнее.

Не слушая его, Шелк опустился на колени рядом с головой летуна.

– Властью мне данной ныне прощаю и разрешаю тебя, сын мой, от всех грехов. Вспомни же слова Паса, рекшего…

– Довольно, – вмешался Лемур, вновь стиснув его плечо. – Полагаю, вначале нам нужен доктор. Не явится, придется тебе привести его.

– Я здесь, – объявил Журавль.

– Вот наш летун, – кивнув на лежащего, сказал Лемур. – Зовут его Иларом. Кое-что он нам, видишь ли, рассказал, хотя ничего ценного, даже названия собственного города, не сообщил. Вынужден согласиться, он вряд ли выше тебя и, вполне может статься, чуточку легче… и при этом летал. Летал, да еще как.

Журавль не ответил ни слова. Поразмыслив, он извлек из саквояжа ножницы и принялся срезать с летуна летный костюм. Тем временем Шелк, оторвав от риз полосу ткани, дважды обвязал ею лоб Мамелхвы и стянул повязку узлом.

Лемур с одобрением закивал.

– Уверен, патера, до возможности поблагодарить тебя за помощь она доживет. Илар, надеюсь, тоже… доктор Журавль, ты меня слушаешь?

Журавль, не поднимая взгляда, кивнул.

– Сейчас я переверну тебя, – предупредил он летуна. – Вытяни руки вперед, параллельно телу. Помогать мне не пробуй. Я все сделаю сам.

– Видите ли, – непринужденно продолжил Лемур, – Илар упал прямо сюда, в озеро. Что оказалось нам весьма, весьма на руку. Мы тут же выслали на поверхность шлюпку и подобрали его вместе с крыльями, не прибегая к помощи городской стражи… а также, должен добавить, и к помощи Крови. Изрядно разочаровав обе стороны, – самодовольно хмыкнув, добавил он. – Случилось это вчера, рано поутру. В то время я случайно оказался на берегу, и посему его спасением командовал Лори. Сумел бы я управиться лучше? Кто знает, кто знает… Разумеется, Лори – далеко не Лемур, но то же самое можно сказать о каждом. Как бы там ни было, сам летун, и большая часть крыльев, и эта вот сбруя, и все остальное, позволяющее ему летать, теперь в наших руках, но одной жизненно важной вещи из озера выловить не удалось. Он называл эту вещь двигательным блоком, а сокращенно – ДБ. Верно, Илар?

Журавль поднял голову, взглянул на Лемура, но тут же снова склонился над пациентом.

– Именно так, доктор. Конечно, без данного устройства наши штурмовики все же в некотором роде смогут летать, но лишь планируя, будто оседлавшие ветер чайки, не двигая крыльями. Стартовав с высокой скалы либо с башни при благоприятствующем ветре достаточной силы, такой штурмовик преодолеет изрядное расстояние, однако взлететь с ровного поля сумеет лишь в самых экстраординарных условиях. И ни при каких мыслимых обстоятельствах не сможет лететь встречь ветру, даже самому слабому. Не утомляю ли я тебя техническими подробностями, патера? По-моему, доктор Журавль понимает меня прекрасно.

– Думаю, и я тоже, – ответил Шелк.

– Поначалу устранение сей недостачи казалось всего-навсего делом времени. У Илара, в чем он признался сам, двигательный блок имелся. Предположительно, его сорвало ударом об воду. В таком случае устройство можно выловить, чем мы и занимались весь тот день… либо узнать, как сделать такое же, от Илара, но, увы, раскрыть секрет конструкции он, к величайшему моему сожалению, отказывается наотрез.

– На этой лодке наверняка имеется что-то вроде инфирмерии с условиями куда лучше, чем здесь, – заметил Журавль.

– Конечно, а как же, – заверил его Лемур. – Говоря откровенно, некоторое время мы его там и держали, но он не пожелал отплатить добром за добро и потому был возвращен сюда. Он в сознании?

– Ты что, не слышал, как я разговаривал с ним минуту назад? Ясное дело, в сознании.

– Великолепно. Илар, послушай меня. С тобой говорю я – я, советник Лемур. Возможно, более я не заговорю с тобой никогда, а то, что я собираюсь сказать, для тебя много важнее всего, что ты слышал в прошлом или услышишь когда-либо в будущем. Ты слышишь меня? Скажи что-нибудь либо хоть шевельни головой.

Лежавший ничком летун, прижав ухо к полу, взирал в сторону длинной стальной крышки люка посреди палубы.

– Слышу, – негромко, со странным акцентом отвечал он.

Лемур, улыбнувшись, кивнул.

– Ты ведь уже убедился, что я – человек слова, не так ли? Прекрасно. Ручаюсь словом: все, что ты сейчас услышишь, – чистая правда. Обманывать тебя снова я не собираюсь и к долготерпению больше не склонен. Вот люди, о которых тебе рассказывали мы с Потто. Доктор – шпион, как и ты, в чем чистосердечно признался. Не наш шпион, можешь быть в этом уверен. По собственным словам, якобы из Палюстрии. А вот этот авгур – вождь клики бунтовщиков, пытающейся захватить власть в нашем городе. Если доктор Журавль скажет, что жизни твоей не спасти, ты выиграл наш спор. В таком случае я позволю авгуру даровать тебе Прощение Паса, и на том делу конец. Но если доктор Журавль скажет, что тебя можно спасти, ты, продолжая упорствовать, откажешься от жизни сам, понимаешь? Тратить собственное время и время Потто на старания выжать из тебя необходимые сведения я больше не намерен. Работа над новым снаряжением для поиска на дне твоего двигательного блока уже начата. В скором времени мы отыщем его, и смерть твоя будет напрасной. Ну а не отыщем – у нас остается орлица. Теперь она дело знает, и, дабы добыть образчик двигательного блока, нам нужно всего-навсего спустить ее на первого же летуна, что появится в небе над городом.

Умолкнув, Лемур ткнул пальцем в сторону Журавля.

– Никаких угроз, доктор. Никаких посулов. Доверие не ввергнет тебя в убытки, а ложь не принесет выгод. Выживет он или нет?

– Не знаю, – невозмутимо ответил Журавль. – У него сломана пара ребер, но к прободению легкого это не привело, иначе он, скорее всего, не дожил бы до сих пор. Серьезно повреждены по крайней мере четыре грудных позвонка. Пострадал и спинной мозг, но до разрыва дело, видимо, не дошло, хотя с уверенностью судить сложно. Надлежащий уход, первоклассный хирург – и тогда шансы у него, на мой взгляд, неплохи.

Лемур скептически хмыкнул:

– Шансы? На полное выздоровление?

– Это вряд ли. Хорошо, если сам ходить сможет.

– Итак… – Лемур понизил голос до шепота. – Итак, что скажешь? Два-три часа, и ты на берегу. Эти черные баллоны у вас у всех за спиной… как они действуют?

В трюме воцарилась мертвая тишина. Склонившись над Мамелхвой, Шелк отметил, как подрагивают ее веки, и ободряюще сжал ее руку. Журавль, пожав плечами, захлопнул саквояж. Щелчок замка показался Шелку не менее резким, бесповоротным, чем выстрел Чистика в «Петухе».

– Ну что ж, на согласие я и не рассчитывал, – как ни в чем не бывало подытожил Лемур. – Потому и велел отчаливать. Приступай, патера. Начинай свои пустословия, если угодно. Мне все равно. Умрет он едва ли не прежде, чем ты закончишь.

– Что ты задумал? – насторожился Журавль.

– Отправить его за борт, – ответил Лемур, шагнув к приборному щитку. – Возможно, дальнейшее заинтересует тебя, доктор, как человека науки. Этот отсек, как я уже объяснял, находится у самого дна нашей лодки. И, как ты сам обнаружил несколько минут назад, попробовав открыть люк, наглухо заперт. На данный момент мы в… – Сделав паузу, он бросил взгляд на одну из мерных шкал. – В семидесяти кубитах от поверхности озера. На такой глубине давление окружающей нас воды достигает примерно трех атмосфер. Тебе уже объясняли, каким образом мы погружаемся и всплываем?

– Нет, – сознался Журавль. – До сих пор пребываю в неведении.

С этими словами он покосился на Шелка, будто бы проверяя, любопытно ли и ему, однако Шелк, нараспев читавший молитву, мерно помахивая над головой изувеченного летуна четками, даже не поднял взгляда.

– При помощи сжатого воздуха. Если нужно уйти в глубину, открываем одну из балластных цистерн. Цистерна заполняется озерной водой, вследствие чего мы теряем плавучесть и погружаемся. Ну а для того, чтобы всплыть, пускаем в эту цистерну сжатый воздух, дабы вытеснить воду. Цистерна становится подобием поплавка, плавучесть у нас повышается, и… понимаешь? Просто, однако действенно. Сейчас я открою этот клапан, впущу в наш отсек побольше воздуха…

Поворот вентиля, и в трюме раздалось громкое шипение.

– Впусти я воздух быстрее, вам бы не поздоровилось, посему вентиль лишь чуточку приоткрыт. Если ушам больно, сглотните.

Слушавший Лемура разве что краешком уха, Шелк, на долю секунды прервав молитву, сглотнул. В тот же миг искалеченный летун оживился, поднял полуопущенные веки, раскрыл глаза во всю ширину, из последних сил повернулся лицом к Шелку и зашептал:

– Солнце… солнце… скажи своим людям!..

Ответить вслух до завершения ритуала уставом не дозволялось, однако Шелк кивнул и взмахнул четками, осеняя летуна символом вычитания.

– Прими мое благословение.

Девятикратно склонив голову, как того требовал обряд, Шелк начертал четками в воздухе символ сложения.

– Когда давление воздуха здесь достигнет трех атмосфер – а ждать этого недолго, мы сможем открыть проем в днище лодки, не затопив отсека, – хмыкнув, пояснил Лемур. – Ослабляю соединение…

Журавль раскрыл было рот, собравшись возразить, но тут же прикусил язык.

– Мы теряем контроль, – шепнул летун Шелку и смежил веки.

Дабы дать летуну понять, что прекрасно все слышал, Шелк коснулся свободной рукой его виска.

– Молю и тебя простить нас, живых, – продолжал он, вновь начертав в воздухе знак сложения. – И я, и многие другие нередко поступали с тобой не по совести, сын мой, причинив тебе бессчетное множество зол и обид. Не держи их в сердце, начни жизнь, следующую за жизнью, в невинности и чистоте, простив все тебе причиненное.

Четки еще раз начертали над головой летуна знак вычитания.

Мамелхва, вновь отыскав ощупью руку Шелка, крепко стиснула его пальцы.

– Он… мне все это снится?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Я же властью мне данной навеки прощаю тебя во имя всех бессмертных богов. Прощаю и разрешаю тебя от грехов во имя Всевеликого Паса, во имя Божественной Эхидны, во имя Сциллы-Испепелительницы, во имя Предивной Мольпы, и Сумрачного Тартара, и Высочайшего Иеракса, и Премудрой Фельксиопы, и Беспощадной Фэа, и Могучей Сфинги, а такоже во имя всех меньших богов. И Иносущий, – понизив голос, добавил Шелк, – также прощает тебя, сын мой, ибо я говорю и от его имени.

– Он умирает?

Шелк прижал палец к губам.

– Лемур намерен предать его смерти, – на удивление мягким тоном ответил за Шелка Журавль, – причем выбор сделал он сам… и я бы на его месте поступил точно так же.

– И я, – прошептала Мамелхва, коснувшись полоски черной саржи, пущенной Шелком на перевязку ее лба. – Нам говорили, что мы отправляемся в чудесный, сказочный мир покоя и изобилия, мир вечного полдня… но мы понимали: нам лгут. Умерев, я отправлюсь домой. Домой, к матери с братьями… к Чикито на шестке во внутреннем дворике…

Журавль снова извлек из саквояжа ножницы и начал срезать повязку, но тут Лемур рывком распахнул люк в полу.

Казалось (избавиться от сего впечатления Шелку, как он ни силился, не удалось), в трюм вошел сам Иносущий. Там, где еще миг назад поблескивала вороненая сталь крышки, возник прямоугольник колышущегося, искрящегося, дышащего покойной свежестью, слепяще-прозрачного света. Сияние Длинного Солнца, пронизывая чистые воды озера Лимна даже на глубине семидесяти кубитов, преломляясь, рассеиваясь в их толще, хлынуло во внезапно распахнутый Лемуром люк, залило трюм божественной небесной лазурью. Секунды две-три Шелку даже не верилось, что неземное вещество, открывшееся его взору, – простая вода. Перегнувшись через летуна, он оперся правой ладонью с до сих пор зажатыми в ней четками о комингс и погрузил в воду пальцы.

– Без небольшой утечки воздуха не обошлось, – заметил Журавль. – Почувствовал?

Шелк, не сводя глаз с прозрачной, словно хрусталь, воды, отрицательно покачал головой. Из-за края люка, в десяти, если не более, кубитах от стальных пластин пола, выскользнул косяк стремительных серебристых рыбок, в мгновение ока скрывшихся за другим, противоположным краем.

– Посторонись, патера, – велел Лемур и подхватил летуна.

– Эй, осторожней! – заорал Журавль. – Не хватай его так!

– Опасаешься, как бы я не изувечил его еще сильнее, доктор? Ничего, это уже не страшно.

Улыбнувшись, Лемур без малейшей натуги поднял летуна над головой.

– Ну как, Илар? Что скажешь? Последний шанс.

– Спасибо… этим троим. Спасибо… и прочных крыльев, – прохрипел летун.

Лемур с маху швырнул его вниз. Искристая вода, заполнявшая проем люка, брызнула Шелку в лицо, на миг ослепила, залив глаза, а к тому времени, как он проморгался, летун почти скрылся из виду. Прежде чем он навеки исчез в глубине, Шелку мельком удалось разглядеть лишь искаженное мукой лицо да рвущиеся из широко разинутого рта пузыри, хрупкие, словно тонкие стеклянные сферы.

Секунда, и Лемур, с оглушительным лязгом захлопнув люк, туго-натуго затянул маховики запоров.

– Когда я открою люк, которым мы спустились сюда, атмосферное давление в трюме сравняется с давлением в прочих частях корабля. Рты держите открытыми, не то барабанные перепонки могут полопаться.

На сей раз он повел Шелка с Журавлем к другому трапу. Поднявшись в просторный, куда шире прежнего коридор, все трое миновали советника Галаго с советником Потто, целиком поглощенных оживленной беседой, и наконец подошли к двери, охраняемой парой солдат.

– Здесь и находится то самое, что ты искал, доктор, – сообщил он Журавлю, – хотя знать об этом, скорее всего, не мог. Смотри же: эта каюта служит обителью нашим истинным, биологическим естествам. Мое – вон там.

С этими словами Лемур указал на кольцо сверкающих металлом машин, и Журавль со всех ног поспешил к ним, а поддерживавший Мамелхву Шелк без спешки захромал следом.

Биотело советника Лемура покоилось на безукоризненно белой лежанке, укрытое до подбородка простыней столь же безукоризненной белизны. Глаза его были закрыты, щеки ввалились, грудь медленно, ровно вздымалась и опадала в такт еле слышным, чуть хрипловатым вдохам. Из-под черного полимерного обруча с хитросплетением разноцветных проводов, венцом охватывавшего его лоб, выбивалась невесомая прядь белых седин; от дюжины машин под простыню тянулись змееподобные трубки – прозрачные, соломенно-желтые, малиново-алые.

– Вероломным био сюда ходу нет, – пояснил Лемур. – Ухаживают за нами лишь беззаветно преданные нам хемы. Они же обслуживают и машины, поддерживающие в нас жизнь. Они любят нас, а мы любим их. Им обещано бессмертие, и обещание будет сдержано: неиссякаемые запасы сменных частей в их полном распоряжении… ну а они платят за это бесконечным поддержанием жизни наших бренных биологических тел.

Журавль склонился над одной из машин.

– Да, системы жизнеобеспечения впечатляющие. Мне бы такую!

– С тех пор как у меня отказали почки и печень, их функции выполняют вот эти устройства. Имеется здесь и вспомогательное сердце, способное в случае надобности полностью заменить настоящее… ну и, само собой, машина для искусственной подачи кислорода.

Журавль, прищелкнув языком, покачал головой.

– В кои-то веки не мерзну, – вполголоса заметила Мамелхва.

– Воздух здесь подвергается полной переработке каждые семьдесят секунд. Фильтруется, облучается для избавления от бактерий и вирусов; относительная влажность – тридцать пять процентов, отклонения температуры – в пределах четверти градуса от нормальной для биотела.

– Никогда не подумал бы, что смогу пожалеть тебя, – со вздохом, не сводя глаз с неподвижного тела советника, пробормотал Шелк, – однако сейчас жалею.

– О том, кто лежит здесь, я вспоминаю лишь изредка. Я – вот, – отвечал Лемур, ударив себя в грудь.

Знакомый звук сродни звону молота о наковальню живо напомнил Шелку жуткую непроглядную тьму.

– Бодр, энергичен, безукоризненно вижу и слышу. Не хватает только хорошего пищеварения и, временами… – Тут Лемур сделал многозначительную паузу. – И, временами, терпения.

Журавль склонился над неподвижным телом и, прежде чем Лемур успел ему помешать, приподнял большим пальцем сморщенное серое веко биологического тела советника.

– Этот человек мертв.

– Что за вздор?!

Лемур двинулся к Журавлю, однако Шелк, подхлестнутый неким неосознанным импульсом, заступил ему путь, и советник – возможно, повинуясь усвоенному с малолетства почтению к ризам авгура – замер на месте как вкопанный.

– Вздор? Гляди.

Сунув в пустую глазницу большой и указательный пальцы, Журавль извлек изнутри щепоть некой субстанции наподобие земли пополам со смолой, сунул ее Лемуру под нос, а после стряхнул на девственно-чистую простыню, точно комок мерзкой грязи из сточной канавы, и вытер пальцы о тонкую подушку, оставив на белой наволочке пару зловонных бурых мазков.

Негромкий звук, изданный Лемуром, оказался непохожим ни на один из тех, какие Шелку доводилось слышать (хотя горя он, невзирая на молодость лет, успел повидать предостаточно). В протяжный судорожный вздох вплелся стон наподобие воя небольшого сверла, вращаемого все быстрей и быстрей, визга стали, наткнувшейся на гвоздь, однако, повинуясь усилиям направляющего ее безумца, наращивающей, наращивающей нажим и скорость, пока сверло не задымится, не рассыплется в прах, погубленное собственной безграничной, необузданной силой.

Не один час спустя Шелк еще вспомнит этот звук, а вместе с ним вспомнит и заводную вселенную о множестве шестерен, явленную ему Иносущим в минувшую фэалицу, посреди дворика для игры в мяч, ибо узнает в нем предсмертный стон сей вселенной… или, скорее, предсмертный стон неотъемлемой ее части, или, скорее (так уж покажется ему в полудреме), всей ее, гибнущей, но не для всех – для кого-либо одного.

Не прерывая стона, коему предстояло запечатлеться в памяти Шелка до самой ночи, Лемур медленно, неловко опустился на корточки. Руки его жалко, словно бы сами собою, зашевелились в воздухе, не хватая, не впиваясь ногтями в нечто незримое, не проделывая ничего осмысленного, но дергаясь, извиваясь подобно рукам мертвого летуна в студеных глубинах озера, быть может, до сих пор ожидавшим того самого окоченения, что следует за смертью и продолжается полдня (либо целый день, либо день с половиной, в зависимости от множества обстоятельств, что неизменно порождает немало споров). Съеживаясь в комок, Лемур ни на миг не отвел взгляда от иссохшего тела советника на белоснежной лежанке, и наконец, когда он коснулся коленом зеленого кафельного пола (казалось, ниже ему уже не присесть), руки Лемура бессильно обмякли, повисли, упали к ступням.

В тот же миг серебристый азот, найденный Шелком в ящике туалетного столика Гиацинт на исходе того самого дня, когда Иносущий открыл Шелку суть вселенной, в коей он существует, выскользнув из расшитого рукава Лемура, откатился в сторону. Журавль, не теряя времени, прыгнул к нему, задел на лету одну из медицинских машин, окружавших ложе умершего советника, да так, что она с грохотом рухнула набок, не по возрасту (какая там седина в бороде!) ловко, проворно подхватил оброненный Лемуром азот, и…

Едва луч ужасающего оружия вырвался из рукояти, Лемур взорвался, окутавшись облаком пламени. Шелк с Мамелхвой, отпрянув назад, прикрыли локтями лица.

Журавль, стремительно обогнув их, метнулся вперед и к тому времени, как Шелк успел протереть глаза, выскочил в коридор.

Мамелхва пронзительно завизжала.

Шелк ухватил ее за руку и поволок за собой. Конечно, прежде всего следовало бы положить конец ее воплям, однако он сознавал, что сие, по всей вероятности, окажется невыполнимым, а сейчас им обоим нельзя терять зря ни секунды.

Стоило Шелку распахнуть дверь, караульные открыли стрельбу, но не успел он отпрянуть в комнату, как солдаты бегом, втрое быстрее легконогого мальчишки наподобие Бивня (и, самое меньшее, вдесятеро быстрее Шелка, обремененного сломанной ногой вкупе с визжащей Мамелхвой), устремились в глубину широкого коридора. Однако, прежде чем оба успели одолеть коридор хотя бы до половины, со стороны трапа сверкнуло пламя. Вспышке сопутствовал двойной взрыв – негромкий, но все же отдавшийся жуткой болью в изрядно ноющих, заложенных после взрыва Лемура ушах.

– Нам нужно добраться туда, пока он не закрыл люк, – сказал Шелк Мамелхве.

Увы, бежать Мамелхва все же не пожелала. Тогда Шелк (впоследствии немало удивившись себе самому) подхватил ее на руки, перебросил через плечо, словно скатанный в трубку матрас или мешок муки, и, спотыкаясь, прихрамывая, побежал с нею вперед. На бегу он больно врезался плечом в переборку, а после едва не свалился с трапа вниз головой.

– Постой! Подожди! – кричал кто-то поблизости.

Только остановившись у люка, Шелк понял, что кричит он сам.

Люк оказался закрыт. Сбросив с плеча Мамелхву, Шелк принялся в спешке крутить маховики запоров. Поворот, еще поворот… и крышка подалась, подпрыгнула кверху под натиском воздуха, с ревом ударившего навстречу из трюма.

– Доктор!

– Помоги! На шлюпке уйдем! – крикнул в ответ Журавль.

В коридоре загрохотали выстрелы полудюжины пулевых ружей. Едва Шелк с Мамелхвой, одолев короткий трап, спустились к шлюпочной палубе, одна из пуль, словно кувалда, ударила в крышку захлопнутого Шелком люка.

Наскоро затянув запоры, Шелк подошел к Журавлю. Крохотный доктор пыхтел, тужился, не в силах поднять прямоугольную крышку шлюпочного порта. Втроем им удалось откинуть тяжелую створку, давление воздуха распахнуло другой, гораздо меньший люк в потолке, и внутрь, придя им на помощь, неудержимо хлынула студеная озерная вода. Накрытый потоком воды с головой, Шелк рванулся наверх, сплюнул, закашлялся, судорожно вдохнул.

В уши ударил мощный рев воздушного клапана. Приток воды ослаб, затем на пару секунд, показавшихся Шелку по меньшей мере целой минутой, прекратился вовсе. К свисту сжатого воздуха прибавился громкий плеск, будто кто-то (может, Журавль, а может, Мамелхва – этого Шелк понять не сумел) отчаянно забился, забарахтался в воде неподалеку.

Заполнившая отсек почти доверху, вода повернула вспять; поначалу медленно, затем все быстрее, быстрее, увлекая с собой и Шелка, устремилась обратно, в озеро Лимна. Беспомощный, словно кукла, подхваченная головокружительным, искристым лазурным водоворотом, Шелк сам не заметил, как оказался за бортом. Казалось, легкие вот-вот лопнут, разорвутся на части. Но вот водоворот унялся, и Шелк разглядел в глубине, совсем близко, человеческий силуэт: руки-ноги широко, совсем как у него, расставлены в стороны, волосы колышутся, парят вокруг головы, точно водоросли…

И тут в синеве показалась расплывчатая, громадная – много больше любой из стен обители – морда, испещренная черными, красными, золотистыми пятнами. Секунда – и темная человеческая фигура исчезла в сомкнувшейся пасти, а чудовище пронеслось под Шелком, словно пневмоглиссер, мчащийся по покатому высокогорному лугу, под парящим над землей семечком чертополоха, и Шелка вновь завертели, закружили буйные токи возмущенной воды.

XIII

Кальд сдается

– Патера! О, патера!

Со ступеней парадного крыльца старого мантейона ему, подняв лицо кверху, призывно махала рукой майтера Мрамор. Рядом с нею стояли двое латных штурмовиков, а их офицер, облаченный в зеленый мундир, снисходительно демонстрировал крохотной майтере Мяте положенную ему по чину саблю.

Не на шутку встревоженный, Росомаха поспешил к ним.

– Патера Шелк? – подняв взгляд, осведомился офицер. – Ты арестован.

Росомаха, отрицательно замотав головой, поспешил представиться.

Майтера Мрамор хмыкнула, да так выразительно, что сокрушительное презрение, вложенное ею в сей звук, обратило в прах все удовольствие юного офицера, еще миг назад упивавшегося наивным восторгом майтеры Мяты.

– Забрать от нас патеру Шелка? Да как вы можете?! Такого святого…

Из собравшейся за спиной Росомахи толпы донесся негромкий утробный рык. Богатством воображения Росомаха не блистал с детства, однако в эту минуту у него создалось отчетливое впечатление, будто там, позади, пробуждается невидимый лев, а молитвы, исправно читаемые им каждую сфингицу, – вовсе, вовсе не вздор.

– Не нужно драться! – воскликнула майтера Мята, вернув офицеру саблю и воздев кверху руки. – Прошу вас, не нужно!

Пущенный кем-то камень угодил в каску одного из штурмовиков. Второй, свистнув над головою майтеры Мрамор, ударил в дверь. Пострадавший штурмовик, сорвав с плеча ружье, нажал на спуск. Грохоту выстрела вторил пронзительный вопль, и майтера Мята, поспешно сбежав с крыльца, устремилась в толпу.

Подвергшийся нападению штурмовик выстрелил вновь, но на сей раз офицер вовремя сбил ему прицел, пригнув книзу дуло его ружья.

– Отпирай двери, – велел он Росомахе. – Идемте-ка лучше внутрь.

Вслед отступающим из толпы полетели новые камни. Пострадавший штурмовик, обернувшись, выстрелил еще дважды, да с такой быстротой, что оба выстрела едва не слились в один, а после майтера Мрамор при помощи второго штурмовика захлопнула тяжелую дверь мантейона, тут же затрясшуюся, загрохотавшую под градом камней.

– А все жара, – уверенно, даже с улыбкой заговорил офицер, вкладывая саблю в ножны. – Ну ничего, с глаз мы убрались, и вскоре о нас позабудут. Вижу, ваш патера Шелк – фигура популярная!

Майтера Мрамор кивнула, но тут же встревожилась:

– Патера?!

– Я должен выйти к ним, – отвечал Росомаха, отодвигая засов. – Мне… м-м… мне вовсе не следовало здесь прятаться. Майтера… э-э… она была права, – смущенно закончил он, не сумев вспомнить имени второй из сибилл.

Офицер вскинул руку в попытке ухватить его за ризы, но поздно: Росомаха, опередив его на долю секунды, успел выскользнуть на крыльцо. Штурмовики немедля захлопнули дверь, заперли ее на засов, и гневные вопли, ворвавшиеся было внутрь, поутихли.

– Люди! Послушайте, люди! – донесся из-за дверей приглушенный крик Росомахи.

– Его не тронут, майтера.

Сделав паузу, офицер склонил голову набок, прислушался.

– Мне самому не по душе арестовывать…

Сообразив, что сибилла его не слушает, он оборвал извинения на полуслове. В металле ее лица отразились неяркие цветные пятна – лимонно-желтые, розовые, красновато-коричневые. Взглянув туда же, куда и она, офицер увидел круговерть красок в Священном Окне и опустился на колени. Пляшущие краски слагались в узоры, которых не удавалось как следует разглядеть, в знаки, в фигуры, в туманные незавершенные пейзажи и, наконец, слились в расплывчатое, зыбкое, точно расплавленный воск, лицо богини. Богиня заговорила на непонятном, но странно знакомом, когда-то, в невообразимых местах, в непостижимо далекие времена, известном и ему самому языке. Странно, но офицер понял ее немедля: сейчас, здесь он лишь личинка мухи, однако, согласно речам богини, некогда был человеческим существом, хотя, возможно, пробужденные ими воспоминания – не более чем мертвые мысли другого, сожранного им человека…

«Будет сделано, о Великая Богиня. Будет сделано. Мы его сбережем».

– Пока тебя не было, патера, – заговорила сзади, над головой, старая хема, обращаясь к жирному авгуру, – нам явилась богиня. Оказала нам честь… и даже без жертвоприношения, только перевести ее слова оказалось некому. Как же жаль, как жаль, что ты все пропустил…

– Вовсе не пропустил, майтера, – возразил жирный авгур. – Кое-что я расслышать успел.

Офицер велел им умолкнуть. В ушах его еще звенел далекий, нежный божественный голос, и он понимал, прекрасно понимал, что угодно богине.

Подняться из глубины, всплыть на поверхность озера, снова увидеть тонкий, слепяще-яркий штрих солнца, полной грудью вобрать первый вдох… все равно что родиться заново! Плавать как следует Шелк не умел – напротив, плавал он из рук вон скверно, однако, несмотря на усталость, держался, держался на гребне неторопливой, могучей волны, судорожно суча ногами, снедаемый смутными опасениями привлечь очередным взбрыком внимание той чудовищной рыбины.

Донесшемуся издали крику вторил отчаянный, частый звон сковороды, но Шелк не обращал внимания ни на то ни на другое, пока, поднятый вверх новой волной, не разглядел над водой ветхие бурые паруса.

Вскоре трое полуголых рыбаков втащили его на борт.

– Рядом должен быть еще кое-кто, – выдохнул Шелк. – Нужно найти его.

– Уже нашли!

Оглянувшись, Шелк обнаружил совсем рядом улыбающегося во весь рот Журавля.

Самый рослый, самый седой из рыбаков от души хлопнул его по плечу.

– Авгуров берегут сами боги, патера! Так мой папаша обычно говаривал.

– Авгуров… и дураков, – с важным видом кивнув, добавил Журавль.

– Точно так, сударь, и этих тоже. В следующий раз надумаете в озеро выйти, возьмите с собой опытного лодочника. А пока будем надеяться, что и дамочка ваша отыщется.

Вновь вспомнив о громадной рыбине, Шелк содрогнулся.

– Благодарю тебя за заботу, но, боюсь…

– Не смог до нее дотянуться, патера?

– Нет, но… нет.

– Ладно. Заметим – выловим.

Шелк поднялся на ноги, но тут же, не справившись с качкой, потерял равновесие и с маху уселся на груду рыбачьих сетей.

– Сиди смирно и отдыхай, – проворчал Журавль. – Ты много чего пережил… и я, кстати, тоже. Хорошо еще, прополоскало нас под конец знатно. Знаешь, сколько изотопов высвобождается при взрыве хема?

В руке его, откуда ни возьмись, возникла блестящая золотом карточка.

– Капитан, не найдется ли у тебя чего-нибудь перекусить? Или вина немножко?

– Сейчас, сударь, только галс сменим, и я погляжу, что у нас тут осталось.

– Пояс с деньгами, – шепнул Журавль, заметив озадаченный взгляд Шелка. – Карманы-то вывернуть Лемур меня заставил, а вот обшарить не догадался. Я обещал им карточку за доставку нас с тобой в Лимну.

– Несчастная женщина, – негромко, не обращаясь ни к кому в отдельности, проговорил Шелк. – Три сотни лет, и все – ради…

Увидев черную птицу, восседавшую на мачте лодки, показавшейся в отдалении, он вспомнил Орева, заулыбался, но тут же устыдился собственной улыбки и украдкой огляделся вокруг: не заметил ли кто его неуместного легкомыслия? Нет, Журавль не сводил глаз с капитана, а капитан – с самого большого паруса. Один из рыбаков стоял на носу, водрузив ногу на бушприт. Другой, крепко держа веревку, соединенную с длинной жердью (ее название Шелк позабыл, а может, и сроду не знал), удерживавшей парус развернутым, очевидно, ждал капитанской команды… и затылок его казался необъяснимо знакомым. Сдвинувшись в сторону, чтоб разглядеть лицо рыбака, Шелк осознал, что сети, на которых он сидит, сухи.

Журавль приобрел для Шелка красную рубашку, кофейные брюки и кофейного же цвета ботинки на смену черным, поневоле сброшенным в озере. Переодевшись в безлюдном проулке, Шелк зашвырнул ризы, изорванную рубашку и старые брюки за кучу отбросов.

– Иглострел Гиацинт вновь со мной, – сказал он, – и гаммадион мой, и четки, однако очки и все прочее ко мне не вернулись. Возможно, сие есть знак…

Журавль неопределенно пожал плечами:

– Вероятно, все прочее осталось в карманах Лемура.

Сам доктор тоже обзавелся новой рубашкой и брюками, а еще купил бритву.

– Говори тише, – добавил он, бросив взгляд в сторону выхода из проулка.

– Что там?

– Парочка стражников.

– Аюнтамьенто наверняка считает нас погибшими, – возразил Шелк. – Пока они в этом не разуверятся, опасаться стражников ни к чему.

Журавль с сомнением покачал головой.

– Подумав, что мы могли уцелеть, они всплыли бы на поверхность и начали поиски, не так ли? – урезонил его Шелк.

– Ну да, и выставили бы свою подводную лодку всему озеру напоказ. Как, подошли?

– Широки чуточку, – отвечал Шелк, оглядев новый наряд и пожалев, что под рукою нет зеркала. – Однако их лодка должна была всплыть на поверхность, чтоб подобрать несчастного Илара?

– Это просто ты слишком тощ, – буркнул Журавль. – Нет, за Иларом наверх отправили ту, маленькую – мы с тобой ее видели. А за нами ее послать не смогли, поскольку отсек внизу, в киле, затопило бы снова, как только кто-нибудь отдраит люк.

– Так его и затопило, когда мы открыли люк в полу, – пробормотал Шелк.

– Верно. Я, конечно, открыл воздушный клапан на полную, но давление нарастить не успел: вы с этой женщиной, спускаясь вниз, воздух стравили. Естественно, воды внутрь набралась уйма. По счастью, места для воздуха она оставила мало, вскоре его давление сравнялось с давлением воды, и воду почти сразу вытеснило за борт.

Шелк, поколебавшись, кивнул.

– Но если открыть верхний люк, тот, что в коридоре, отсек затопит опять, верно?

– Еще бы! И остальную часть лодки тоже начнет заливать. Поэтому им и не удалось отправить за нами в погоню шлюпку. Не представляю, как они закроют шлюпочный люк, не имея возможности спуститься в нижний отсек, но, несомненно, что-нибудь да измыслят.

Шелк, прислонившись плечом к стене, сдернул с лодыжки повязку, одолженную Журавлем.

– Я в лодках мало что смыслю, но на их месте уплыл бы подальше в озеро, туда, где лодку вряд ли кто-то увидит… а может, в грот, помянутый Лемуром, когда ты спросил, откуда у него твой саквояж.

– Вот саквояжа жаль, – признался Журавль, теребя бородку. – Двадцать лет мне служил верой и правдой!

– Да, доктор, вполне тебя понимаю, – посочувствовал ему Шелк, вспомнив об утрате пенала, и хлестнул повязкой о стену.

– Ладно. Допустим, уплыли они обратно, в свой грот, – проблема-то никуда не денется. Подводную лодку на берег не вытащишь: велика чересчур.

– Так ее можно наклонить, – рассудил Шелк. – Сдвинуть все, что возможно, к одному борту, а всю воду из этих… балластных цистерн по другому вылить. Может, даже вверх дном удастся перевернуть, прикрепив к стенке грота канат.

Журавль, не сводя глаз с выхода из проулка, согласно кивнул.

– Пожалуй, да. Ты готов?

Проводив Журавля, Шелк распахнул окно. Из снятой ими комнаты, с третьего этажа «Ржавого фонаря», открывался великолепный вид на озеро, а с озера веяло освежающим бризом. Перегнувшись через подоконник, Шелк взглянул вниз, на Пристанскую. Журавль утверждал, будто хочет всего-навсего убраться куда-нибудь подальше от лишних глаз, однако, как только они наняли комнату, потребовал перо и бумагу, а после, наскоро составив не слишком длинное письмецо, снова отправился на улицу, а Шелка оставил в гостинице. Оглядывая Пристанскую из конца в конец, Шелк рассудил так: раз уж Журавлю не слишком опасно появляться на улице, то он, разглядывая улицу из окна, с такой высоты, тем более не рискует ничем.

В Лимне, по словам хозяина гостиницы, царила тишь да гладь, а вот в городе накануне вечером разразился бунт, решительно, без церемоний подавленный стражей.

– Люди Шелка, – рассудительно объяснил хозяин гостиницы постояльцам. – Я так полагаю, это они народ взбаламутили.

Люди Шелка…

Кто же они таковы?

Погрузившись в раздумья, Шелк машинально потер скулу. Под пальцами заскрипела отросшая за два дня щетина.

Вне всяких сомнений, те самые, кто пишет мелом на стенах его имя. Среди жителей квартала наверняка отыщется немало людей, готовых не только писать на стенах – действовать, да еще объявить, что действуют по его указаниям!

«Возможно, – уже далеко не впервые подумалось Шелку, – среди них найдутся и те, кто преклонил передо мной колени на Солнечной улице, когда я сообщил Крови, что удостоился просветления, – отчаявшиеся, согласные пойти за любым вождем, лишь бы ему благоволили боги. Даже за мной. Даже за мной…»

На Пристанскую вышли и двинулись вдоль улицы двое стражников в пятнистых зеленых конфликт-латах, с пулевыми ружьями наготове. Очевидно, шли они, выставляясь всем напоказ, в надежде, что, увидев их днем, люди откажутся от мыслей о ночных бунтах, побоятся выйти с дубинами да камнями, с полусаблями наподобие полусабли Чистика да несколькими иглострелами против латных штурмовиков, вооруженных пулевыми ружьями. Может, окликнуть их, сказать, что он и есть патера Шелк и готов сдаться, если это положит конец побоищам? Если сдаться прилюдно, Аюнтамьенто вряд ли посмеет расправиться с ним без суда. Пусть предъявляют обвинение, пусть судят, и если даже ему не удастся убедить суд в собственной невиновности, он хотя бы заявит о ней в полный голос!

Одна беда: он обещал, если сумеет, спасти мантейон, а судьба мантейона по-прежнему в опасности – даже в большей опасности, чем прежде. Сколько там отвел ему Мускус? Неделю? Да-да, всего неделю, считая со сциллицы. Но вправду ли Мускус, как уверял, говорил от имени Крови, а не от себя самого? В глазах закона мантейон принадлежит Мускусу, а значит, сдаться означает отдать мантейон в его руки…

Мысль эта внушала Шелку невиданное, глубочайшее отвращение. В руки Крови – еще ладно, если уж совсем ничего не выйдет, но этому… этому… нет, никогда. Никогда. Определенно, сама возможность такого исхода и подвигла Иносущего ниспослать Шелку просветление, дабы предотвратить его! В крайнем случае он убьет Мускуса, и…

Да, убьет. Убьет, если ему не оставят иного выхода, а он сумеет решиться на человекоубийство.

Отвернувшись от окна, Шелк улегся на кровать, вытянулся во весь рост и вспомнил о гибели советника Лемура. Секретарь Аюнтамьенто, Лемур, если не по титулу, то по сути дела, являлся кальдом Вирона, а Журавль лишил его жизни. Лишил и, весьма вероятно, имел на это полное право, поскольку Лемур намеревался казнить Журавля без суда. Однако суд в его случае стал бы чистой формальностью. Журавль – шпион, в чем сам же признался. Палюстрийский шпион. Имел ли он право убить Лемура как таковой? Меняет ли это дело?

И тут Шелка задним числом осенило: а ведь письмо, составленное Журавлем в такой спешке, почти наверняка адресовано правительству его города, кальду, или как его там называют… князь-президенту Палюстрии! Ну а в письме Журавль, видимо, описал и подводную лодку Аюнтамьенто (недаром же счел ее открытием первостатейной важности), и странный, каплевидной формы поперечный разрез крыла, способного поднять человека в воздух…

Из коридора за дверью донеслись чьи-то шаги. Шелк затаил дыхание. Журавль велел отпирать дверь лишь на условный стук, три быстрых удара один за другим, но что в этом толку? Вне всяких сомнений, стража обыщет и эту гостиницу, и все остальные, как только Аюнтамьенто выберет нового секретаря, а этот секретарь решит, что они с Журавлем (и даже с несчастной Мамелхвой, ибо узнать о смерти Мамелхвы новому секретарю, разумеется, неоткуда) могли уцелеть. Журавль, оправдывая расходы на номер в лучшей гостинице Лимны, уверял, что стража поостережется без нужды беспокоить их, если прикинуться богачами, однако, подстегнутые экстренными приказами Аюнтамьенто, стражники без колебаний побеспокоят кого угодно, как он ни будь богат.

Шаги удалились, затихли.

Тогда Шелк сел, сдернул через голову новую красную рубашку и лишь после этого вполне осознал, что твердо намерен побриться. Поднявшись на ноги, он энергично дернул сонетку звонка. Наградой ему послужила барабанная дробь, донесшаяся издали, с лестницы. Двухдневная щетина – не такая уж скверная маскировка, однако вполне может стать приметой человека, нуждающегося в маскировке, а Иносущему возразить против бритья с точки зрения разума нечего: в конце концов, бреется он, Шелк, каждый день. Если его возьмут под арест – что ж, прекрасно. Оно и к лучшему. Его арест положит конец беспорядкам и кровопролитию, и арестуют его под собственным именем, как Шелка, называемого некоторыми кальдом, а не жалкого беглеца, трусливо таящегося где-нибудь в темном углу.

– Мыло, полотенца и таз горячей воды, – велел он почтительной горничной, явившейся на звонок. – Хочу избавиться от всего этого, да поскорее.

Вместе с горничной в комнату проникли и ароматы кухни, да какие! Одного вдоха хватило, чтоб разбудить аппетит.

– А еще сандвич либо… что-нибудь этакое. Главное, чтоб приготовления долго не ждать. И мате горячего или чаю. Все это запиши на наш счет.

Едва ворвавшись в комнату, Журавль позвонил прислуге и тоже потребовал полотенца с чистой горячей водой для бритья.

– Готов поспорить, ты решил, что я тебя бросил, – объявил он, водружая таз на умывальник.

Шелк отрицательно покачал головой и, обнаружив, что сей опрометчивый поступок почти не повлек за собою страданий, пощупал шишку, оставленную кулаком Потто чуть выше уха.

– Не дождавшись тебя, я понял бы: ты арестован. Похоже, ты собираешься избавиться от бороды? Прости, я позаимствовал твою бритву…

– Ничего страшного, – отмахнулся Журавль, изучая собственное отражение в роскошном громадном зеркале. – Да, бороду лучше сбрить без пощады. Если не всю, то большую ее часть.

– Любой другой в твоем положении вначале побрился бы, а уж после озаботился отправкой донесений. Как полагаешь, наши спасители, рыбаки, расскажут о нас стражникам, буде их догадаются допросить?

– Ага, – промычал Журавль, стягивая рубашку.

– Тогда стража наверняка будет искать нас здесь, в Лимне.

– В любом случае будет. Если мы уцелели, то, скорее всего, подадимся сюда.

– Да уж, пожалуй. А ты отдал этим рыбакам целую карточку? Карточка для любого из рыбаков – огромные деньги.

– Во-первых, они, как-никак, жизнь нам спасли. Во-вторых, получив карточку, капитан непременно отправится в Вирон, прикупить что-нибудь, а его товарищи напьются на радостях.

Зная, что Журавль видит его в зеркале, Шелк вновь ограничился согласным кивком.

– Слов не найду, чтоб описать, как удивился, узнав в одном из команды пилота, везшего меня с виллы Крови домой, – признался он. – Похоже, с тех пор он сделался рыбаком.

Журавль, обернувшись, уставился на Шелка во все глаза – лицо в мыльной пене, рука с бритвой поднята.

– Да. Я тебя снова недооценил. Всякий раз клянусь себе, что уж этот-то раз – последний, но вот поди ж ты…

Не дождавшись ответа, он вновь повернулся к зеркалу.

– Спасибо, что придержал эту новость до тех пор, пока мы не останемся одни.

– Знакомым он мне показался почти сразу, однако узнал я его только в гавани. Он изо всех сил старался не поворачиваться ко мне лицом, что позволяло прекрасно разглядеть его затылок, на каковой я успел насмотреться, пока он вез меня домой. Поскольку сидел позади.

Журавль коснулся бритвой одной из бакенбард.

– Значит, ты понял все…

– Да, но, говоря откровенно, только сейчас, подумав, сколь ты умелый шпион и как должен быть ценен для своего города.

– Похоже, мы с тобой друг дружке щетину мылим, – хмыкнул Журавль.

– А о рыбачьей лодке не догадывался до переодевания в проулке, – продолжал Шелк. – До этого попросту недоумевал, но в тот момент понял: несколько карточек ты получил от кого-то на борту этой лодки – от капитана или, скорее, от пилота, отвозившего меня домой.

– Ну да. Углядев, что никакого пояса с деньгами у меня нет. А я, идиот, надеялся, что ты не заметишь…

– Услышав от Синели о том комиссаре…

– О Симулиде.

– Верно, о Симулиде. Узнав от Синели о его поездке к озеру для встречи с членами Аюнтамьенто, ты отправился сюда сам, разузнать, что да как. Об этом мне рассказали молодые супруги из местных, с которыми ты подружился. Возможно, у тебя уже имелся здесь свой человек, а если нет, ты решил им обзавестись, чтоб постоянно держать Лимну под присмотром, и нанял этого капитана с лодкой. Полагаю, велев ему не спускать глаз с Паломничьего Пути. Местами тропа тянется вдоль кромки обрывов, и всякого, кто на ней ни появится, совсем не сложно заметить с лодки, идущей неподалеку от берега. Конечно, теперь-то сообщать о нем и о тебе властям я не стану, однако мне любопытно… твой капитан – виронец?

– Да, – ответил Журавль, – но это не важно.

– Ты брейся, брейся. Я вовсе не хотел тебе помешать.

Журавль вновь повернулся к Шелку лицом.

– Ну нет, уж лучше я все внимание целиком уделю тебе. Надеюсь, ты понимаешь, что я стараюсь не только ради родного города, но и ради тебя? Стараюсь привести тебя к власти и тем самым предотвратить войну.

– Власть мне совсем не нужна, – возразил Шелк, – однако оставить тебя без благодарности за все для меня сделанное – ты ведь мне жизнь спас, хотя мог избежать ненужного риска, бросив меня в воде, – поистине несправедливо.

– Если ты вправду так думаешь, то, может быть, согласишься скрепить наш союз формально? Виронский Аюнтамьенто расправится с нами обоими, попадись мы им снова в руки. Со мной – как со шпионом, с тобой – как с серьезной угрозой их власти. Ты это сознаешь, не так ли?

Шелк неохотно кивнул.

– Тогда нам лучше держаться спиной к спине, иначе ляжем бок о бок. Рассказывай, что сумел разузнать, а я расскажу обо всем остальном. О чем хочешь. Ручаюсь словом. Конечно, у тебя нет особых причин ему верить, однако оно надежнее, чем ты думаешь. Ну как?

– Вряд ли сие справедливо по отношению к тебе, доктор. Мои догадки для тебя мало что стоят, а вот у тебя могут найтись сведения, весьма ценные для меня.

– Дело не только в этом. Ты позаботишься, сделаешь все возможное, чтоб меня и моих людей не схватили, а в случае надобности постараешься вызволить нас из-под ареста. Обещаю, никакого ущерба твоему городу мы не причиним. Вдобавок ты ведь наверняка понимаешь, что тебе, вполне возможно, придется бежать, спасаясь от гибели? Не сможем сделать тебя кальдом – по крайней мере, убежище предоставим, и вовсе не из-за избытка доброты, а потому что ты, пока жив, будешь служить знаменем, фокусом внимания для недовольных. Наша помощь нужна тебе уже сегодня и вполне может стать еще нужнее, причем спустя считаные дни.

– И ты ответишь на все мои вопросы честно и откровенно?

– Я же сказал: да. Да. Словом во всем этом поручился. Мы, если сумеем, приведем тебя к власти, а ты после обязуешься сохранять мир и не преследовать нас. Дело только за твоим словом. Обещаешь?

Шелк, без спешки кивнув, подал доктору руку, Журавль отложил бритву, и оба скрепили уговор рукопожатием.

– Ну а теперь рассказывай, что разузнал о моей работе.

– Правду сказать, весьма и весьма немногое. Разумеется, Гиацинт работает на тебя… я ведь не ошибаюсь?

Журавль кивнул.

– Вот потому я и затеял все это, – заговорил Шелк, перебирая вынутые из кармана четки. – То есть пошел против родного города. Тот кровеносный сосуд, лопнувший в моем мозгу… затевать по сему поводу споры я сейчас, видишь ли, не в настроении. Споры вновь могут сделать нас врагами, так что отложим их до лучших времен. Тому кровеносному сосуду угодно, чтобы я спас наш мантейон, и посему я постараюсь его спасти, но самому мне хочется спасти Гиацинт. Должно быть, это ты тоже сочтешь глупостью…

– Я сам стараюсь спасти ее, – ответил Журавль. – И ее, и рыбаков, не позволивших нам с тобой утонуть. Все они мои люди, и я за них в ответе. В ответе, Тартаром клянусь. Если б не это, рассказал бы всю правду об их лодке сразу, как только мы тебя выловили, но… Но что, если тебя сцапают и разговорят? Тогда этим троим конец, а ведь они – мои.

Шелк вновь кивнул.

– Точно так же я отношусь к людям, приходящим на жертвоприношения в наш мантейон. Ты, вероятно, скажешь, что все они – лишь носильщики, воры да прачки, однако на самом деле они-то и есть наш мантейон. И здания, и даже Священное Окно, не говоря уж обо мне, можно заменить, а вот их не заменишь.

Поднявшись на ноги, он подошел к окну.

– И вот я, доктор, как уже говорил, подумал: сколь же ты значимая персона и сколь же я глуп, если не понял этого много раньше! Тебе ведь, должно быть, не меньше пятидесяти?

Журавль повернулся к зеркалу и принялся смывать с бородки засохшую пену.

– Пятьдесят шесть.

– Благодарю. Выходит, шпионажем ты занимаешься долгое, долгое время и, вероятно, дослужился до немалых чинов. Кроме того, ты доктор, а стало быть, благодаря одному этому весьма ценен для властей родного города. Не стали бы они отправлять тебя к Крови самого по себе, в одиночку. Гиацинт – виронка, это я выяснил в разговоре с особой, знавшей ее с юных лет. Однако узнанный мною пилот, надо думать, твой согражданин и земляк. Возможно, твой главный помощник.

– Совершенно верно, – подтвердил Журавль и начал снова намыливать бородку, размашисто орудуя толстым помазком из кабаньей щетины.

– Кровь велел Мускусу приготовить для меня пневмоглиссер с пилотом, но ты это предвидел и, оставив нас, велел помощнику быть наготове. Отчего? Оттого, что передал мне азот, а тот, кто повезет меня домой, мог его увидеть.

– Снова верно, – согласился Журавль, соскребая щетину со щек. – Вдобавок ему следовало поглядеть на тебя и свести с тобою знакомство. Я еще в то время подумал: вдруг да пригодится на будущее… и вот, как видишь, уже пригодилось.

Шелк, высунувшись за окно, устремил взгляд кверху.

– Что ж, лестно, лестно. На мой взгляд, самое важное здесь вот что: дабы действовать как он… то есть как сегодня, твой главный помощник должен был знать не только о твоем пленении, но и о том, что тебя увезли к озеру. Сдается мне, он даже точно знал, где находилась подводная лодка Аюнтамьенто, когда нас вынесло за борт, поскольку привел вашу лодку именно туда, где рыбаки сумели подобрать тебя сразу же, как только ты выплыл наверх. Покинуть подводную лодку задолго до меня ты не мог. Намного раньше достичь поверхности – тоже. Я пробыл в воде не так уж долго, однако, когда меня выловили, застал тебя на борту, причем твой помощник еще успел передать тебе кое-какие деньги. Чтоб приготовиться к этому загодя, он также должен был знать, что у тебя все отняли. Даже если твой саквояж доставил Лемуру именно он…

– Нет, от Крови он к тому времени уже ушел, а жаль. Иначе мог бы передать мне тайком что-нибудь полезное.

– Я вот о чем хочу сказать: пусть даже он узнал бы, что ты у озера, отвозя тебе саквояж либо подслушав распоряжения, отданные другому пилоту, – ему еще требовалось каким-то образом отыскать тебя. Сколько я ни гадал, как он сумел это проделать, мне пришло в голову только следующее: либо твой помощник умеет «отпускать дух на волю» подобно Мукор, либо при тебе имелось очень маленькое стекло или еще какое-нибудь устройство того же рода. Ты обещал ответить на любые вопросы. Будь добр, скажи, не ошибся ли я и отчего его не нашли при обыске?

– Оттого, что оно вот здесь, – пояснил Журавль, постучав пальцем по груди. – Восемь лет назад мне пришлось подвергнуться операции, и мы решили, воспользовавшись оказией, вживить в мое тело приборчик, каждые две минуты подающий полусекундный сигнал. Сигнал этот сообщает всякому слушающему, как там у меня дела с сердцем, а направление сигнала позволяет меня отыскать. Одним словом, если тебя снова спасать потребуется, просто прикончи меня, и дело с концом, но…

Сделав паузу, Журавль довольно осклабился:

– Но пока я еще среди живых, скажи, пожалуйста, что тебя так заинтересовало там, за окном?

– Да вот, думаю, сможем ли мы в случае надобности – к примеру, если стражники начнут выламывать дверь – убраться отсюда. Кажется, я достать до карниза, подтянуться и взобраться на крышу сумею.

– А я – нет, хотя в твои годы, пожалуй, смог бы.

Вздохнув, Журавль вновь принялся за бритье.

– А летать ты не умеешь?

– К сожалению, – хмыкнул Журавль.

– Но ведь сообщил же вашему князь-президенту о той конструкции, что показал нам Лемур? О том, как летают по воздуху летуны?

– Вот тут ты ошибся. Не сообщил.

Шелк отвернулся от окна.

– Не сообщил о такой важной военной тайне? Но почему же?

– Сам не могу сказать. При всем желании. Не могу. Честно. Да и в уговор наш такие вещи не входят… надеюсь, ты с этим согласен? Я дал слово рассказать обо всем, что тебе будет угодно знать о нашей сети и работе. Если хочешь, могу, например, изложить, о чем писал в донесении: донесение к работе относится прямо, тут не поспоришь.

– Давай.

– Только отправлено оно вовсе не князь-президенту Палюстрии. Неужто ты всерьез думаешь, что я сказал этому маньяку, Лемуру, правду? Думаешь, думаешь, знаю… однако я-то – не ты.

– Надеюсь, ты, доктор, не собираешься заявить, будто ты вообще не шпион?

– Нет-нет, что ты! От шпионажа я не отрекаюсь. Оцени-ка: как оно, на твой взгляд? Пойдет или лучше сбрить подчистую?

– Я бы сбрил начисто.

– Этого я и опасался, – проворчал Журавль, нехотя соскребая с подбородка еще часть бороды. – Сейчас ты наверняка спросишь, откуда я прислан шпионить, так? Из Тривиганта.

– От женщин?

Журавль вновь хмыкнул:

– В Тривиганте сказали бы: от мужчин? Да, Вироном, как и многими прочими городами, заправляют мужчины, но, думаешь, у вашего Аюнтамьенто нет на службе женщин-шпионок? Есть, и сколько угодно, могу поручиться.

– Естественно, ведь наши женщины тоже верны родному городу.

– Восхитительно! – Повернувшись к Шелку, Журавль выразительно взмахнул бритвой. – Тривигантские мужчины – тоже. Что бы кто ни говорил, в Тривиганте мы отнюдь не на рабском положении. Если уж на то пошло, положение наше куда лучше, чем у ваших, здешних женщин.

– Правда?

– Абсолютная. Без малейших преувеличений.

– Тогда расскажи, о чем ты писал в донесении.

Журавль отер бритву о полотенце.

– Хорошо. О том, что оно весьма коротко, ты уже знаешь либо должен знать, поскольку видел, как я пишу. Я доложил, что был выслежен Аюнтамьенто, схвачен и при побеге убил советника Лемура. Что они ухитрились сбить летуна, но потеряли его ДБ в озере. Что я нашел на озере Лимна их штаб-квартиру, лодку, плавающую под водой… и заслужил награду, назначенную за это нашей рани.

Улыбнувшись от уха до уха, Журавль на миг поднял мечтательный взгляд к потолку.

– Заслужил и получу ее непременно, – продолжал он. – Вернусь в Тривигант – богачом стану. Однако я написал, что покидать Вирон пока не собираюсь, поскольку оцениваю шансы некоего Шелка на успешное низвержение Аюнтамьенто как весьма и весьма неплохие. Я, дескать, спас его из их лап, у него есть причины быть мне благодарным, а смена правительства, на мой взгляд, стоит любого риска.

– Действительно, я тебе благодарен, – подтвердил Шелк. – Очень, очень благодарен, как уже говорил. И это все?

– Все как есть, – кивнул Журавль. – Почти слово в слово. Ну а теперь объясни, каким образом сумел дознаться, что Гиацинт работает на меня. Сама проболталась?

– Нет. Я просто пригляделся к гравировкам на ее иглостреле, – вынув оружие из кармана, ответил Шелк. – Тут везде гиацинты, но вот здесь, сверху, еще длинноногая птица, стоящая в пруду. Я вначале подумал, цапля, но, когда понял, что она может быть и журавлем, догадался: должно быть, гравировки заказал ты. Надеюсь, вода его не попортила, – добавил он, сдвигая назад ручку защелки магазина.

– Пока не высушишь, не стреляй, а просохнет, смажь хорошенько, и все будет в порядке. Ладно, допустим, я подарил Ги золоченый иглострел с гравировками, но это еще ничего не значит. Такой подарок мог сделать любой старый дурень, по уши втрескавшийся в юную красавицу.

– Это, конечно, верно, однако вместе с ним, в том же ящике, она держала азот… Кстати, он еще при тебе?

Журавль кивнул.

– Таким образом, оба подарка, скорее всего, получены от одного и того же человека: ведь она вряд ли стала бы хвастать перед тобою азотом, подаренным кем-то другим. Азот стоит не одну тысячу карточек; следовательно, если ты сделал ей такой подарок, ты явно не так прост, как кажешься. Мало этого, осматривая меня в присутствии Крови, ты тайком передал азот мне. На что человек, которым ты притворяешься, по-моему, не отважился бы ни за какие блага.

– Экая проницательность! – вновь хмыкнул Журавль. – Знаешь, я уже начинаю сомневаться в твоей невинности. Ты точно не из моих собратьев по ремеслу?

– Ты путаешь невинность с невежеством, хотя я и вправду прискорбно невежественен во множестве отношений. Невинность – осознанный выбор всякого человека, сделанный по той же причине, что и любой другой. Поскольку кажется наилучшим.

– Над этим надо будет подумать. Но, как бы там ни было, с азотом ты ошибаешься: Ги я его не дарил. Просто парой дней раньше кто-то шарился в моей комнате. Азота не нашел, однако я на всякий случай попросил Ги подержать его у себя.

– Однако, сунув его мне за брючной пояс…

– Да, да, помянул о некоей увлекшейся тобою богине там, наверху. Поскольку Ги принесла мне азот и сказала, что его надо каким-то манером передать тебе – думала, Кровь собирается приказать Мускусу покончить с тобой. Надеялась, понимаешь, что я латаю тебя до сих пор, но к тому времени я процедуры закончил и отослал тебя к Крови. Пока мы с ней думали, как теперь быть, за мной явился Мускус. Тогда подмигнул я Ги и взял азот с собой, рассудив, что шанс сунуть его тебе под рубашку мне, так или иначе, представится.

– Но с просьбой об этом она пришла к тебе сама?

– Точно, – подтвердил Журавль, – и если ты рад этому, я тебя не виню. Сам в твоем возрасте скакал бы от радости до потолка. На потолочных балках качался бы.

Шелк закусил губу.

– Рад, рад, скрывать не стану. Будь добр, сделай мне одолжение, немалое одолжение… позволь еще разок взглянуть на этот азот. Минуту-другую, не больше. Покушаться на тебя я не намерен, даже клинка выпускать не стану, и верну его по первому требованию. Просто хочу посмотреть на него, в руках еще разок подержать…

Журавль извлек азот из-за брючного пояса и подал ему.

– Благодарю. Пока он был при мне, я не раз удивлялся, отчего на нем нет гиацинтов, но теперь понимаю, в чем дело. Вот этот демон… это же кровавик?

– Точно. Крови в подарок готовили. Наша рани снабдила меня изрядной суммой на случай, если Кровь придется купить, а одна из ханым добавила к деньгам этот азот, еще один дар в знак доброй воли. Как выяснилось, пара азотов у него уже есть, но в то время мы об этом не знали.

– Благодарю тебя, – повторил Шелк, вертя азот в руках. – Знал бы, что он принадлежит не Гиацинт, а тебе, – ни за что не пошел бы с Мамелхвой обратно в эти дьявольские туннели, на его поиски… и солдаты Лемура не схватили бы нас, и она бы осталась жива…

– Не вернувшись туда, ты все равно мог угодить в их лапы, – возразил Журавль, – только в таком случае азот не оказался бы в рукаве у Лемура, а без азота я не сумел бы его прикончить. К этому времени нас с тобой уже не было бы в живых, да и твоей подруги, скорее всего, тоже.

– Да уж, пожалуй, – согласился Шелк, в последний раз (как ему думалось) прижимая к губам сверкающую серебром рукоять. – Казалось бы, он принес мне одни несчастья, однако, не окажись его при мне, меня бы убил тот талос.

С этим он нехотя вернул азот Журавлю.

Той ночью, когда Шелк лежал в гостиничной кровати, нашептывая что-то чужому, непривычному потолку, все его мысли занимали подземные коридоры – мрачные путаные ходы, петлявшие под всем вокруг. Быть может, высокий, просторный зал, полный хрупких стеклянных цилиндров, где ждут пробуждения спящие, сейчас внизу, прямо под ним, дожидающимся… прихода сна? Вполне возможно: ведь этот зал не так уж далеко от заваленного пеплом коридора, а пепел сыплется с алтаря мантейона, находящегося где-то рядом, в Лимне. Несомненно, его собственный мантейон на Солнечной улице, как и намекал Молот, выстроен над таким же коридором глубоко под землей…

Какими же жутко тесными казались эти подземелья, в любой миг готовые осесть, раздавить его! Нет, вырыл их не Аюнтамьенто – Аюнтамьенто такое не по зубам. Подземелья гораздо древнее; артели землекопов, роя ямы под новые фундаменты, то и дело натыкаются на них… и благоразумно заваливают проломы, случайно пробитые в их стенах.

Кто же, с какой целью выкопал все эти коридоры? Быть может, об этом знает майтера Мрамор? Быть может, она, помнящая Короткое Солнце, вспомнит и подземелья, и их рытье, и их назначение?

Казалось бы, в гостиничной комнате должно быть прохладно, однако жара здесь царила ужасная, куда сильнее, чем в его спальне на втором этаже обители, невыносимо жаркой, раскаленной, точно кухонная плита, в любой час дня и ночи, хотя оба окна – и то, что выходит на Серебристую, и выходящее в сад – постоянно распахнуты настежь, а тонкие белые занавеси того и другого трепещут, хлопают на знойном ветру, нисколько не охлаждающем комнаты, а доктор Журавль все это время ждет снаружи, с майтерой Мрамор, швыряет в окно крылокаменным щебнем из подземелий, дабы напомнить, что ему надлежит вернуться туда за серебристым азотом Гиацинт…

Подобно дыму воспарив над кроватью, он неторопливо поплыл к окну. За окном, испуская из носа и изо рта пузырьки последнего вдоха, покачивался мертвый летун. Рано ли, поздно, последний вдох предстоит сделать всякому, не зная, что он – последний… не об этом ли пытался сказать летун?

Дверь комнаты с грохотом распахнулась, и на пороге возник Лемур. За спиною Лемура маячила чудовищная, черно-красная с золотом морда рыбины, пожравшей женщину, спавшую в стеклянном цилиндре, в том самом, где теперь спал он бок о бок с Синелью, она же – Киприда, она же – Гиацинт, она же – Мамелхва с глянцевито-черными локонами Гиацинт, которую пожрала, пожрет, щелкая – щелк-щелк-щелк – чудовищными челюстями, громадная рыбина…

Шелк, встрепенувшись, сел. В просторной темной комнате царило безмолвие, однако влажный и душный зной еще хранил память о потревожившем его сон звуке. У противоположной стены заворочался в постели Журавль.

Вновь стук… негромкий, частый, словно тиканье небольших часов на прикроватном столике в спальне обители.

– Стража, – сам не зная, откуда ему это известно, прошептал Шелк.

– Скорее попросту горничная… кровати явилась перестилать, – буркнул в ответ Журавль.

– Так ведь темно еще. Ночь на дворе, – возразил Шелк, спуская ноги на пол.

Стук возобновился. За окном, посреди Пристанской, едва различимый в лучах затянутого тучами солнца, стоял не на шутку раздраженный стражник с пулевым ружьем. Заметив в окне Шелка, он помахал рукой, встал навытяжку и отсалютовал.

– Так и есть, стража, – с немалым трудом сохраняя спокойный, непринужденный тон, констатировал Шелк. – Боюсь, мы попались.

Журавль поднял голову, сел.

– Стражники вовсе не так в дверь стучатся.

– По крайней мере, снаружи один караулит наше окно…

Отодвинув щеколду, Шелк широко распахнул дверь. Стоявший за порогом капитан городской стражи в мундире, при всех регалиях, отдал ему честь. Каблуки начищенных до зеркального блеска сапог щелкнули – отрывисто, резко, словно челюсти громадной рыбины. Державшийся за спиной капитана штурмовик в латах отсалютовал Шелку, подобно первому, прижав раскрытую ладонь к стволу пулевого ружья.

– Да будут все боги к вам благосклонны, – заговорил Шелк, не зная, что тут еще сказать, и отступил в сторону. – Не угодно ли вам войти?

– Благодарю, мой кальд!

В ответ Шелк лишь озадаченно захлопал глазами.

Оба – небрежно-элегантный капитан в шитом на заказ мундире и штурмовик в зеленых, отполированных до безупречной чистоты латах – переступили порог.

– Вы разве не арестовывать нас пришли? – зевнув, осведомился Журавль.

– Нет-нет, –  заверил его капитан, – ни в коем случае! Я пришел предупредить вас – особенно нашего кальда, – что кое-кто намерен его арестовать. Что эти кое-кто ищут его прямо сейчас. Ты, сударь, насколько я понимаю, доктор Журавль? Страже выданы ордера на вас обоих. Вам настоятельно нужна защита, и вот я здесь. Прибыл. Прошу прощения, что вынужденно потревожил ваш сон, но ничего: главное, нас не опередили.

– Полагаю, всему виной опрометчивое замечание советника Лемура, – задумчиво проговорил Шелк.

– Не могу знать, мой кальд!

– Кто-то из богов – и, кажется, я даже знаю кто – случайно услышал его, и… Который час, капитан?

– Три сорок пять, мой кальд.

– То есть для возвращения в город чересчур рано. Присаживайся… нет, вначале позови сюда штурмовика, наблюдающего за нашим окном, а после располагайтесь здесь, все трое, и расскажите нам, что происходит в Вироне.

– Пожалуй, его лучше оставить на посту, мой кальд, дабы другие не усомнились, что я тебя арестовываю.

– Так ведь арест уже завершен, – подсказал Шелк, разыскав брюки и сев на кровать, чтоб надеть их. – Мы с доктором Журавлем схвачены, обезоружены, а значит, караульный под окнами более ни к чему. Зови его сюда.

Капитан кивнул штурмовику. Тот подошел к окну, подал знак товарищу, а капитан опустился в кресло.

Шелк шлепнул повязкой Журавля о стойку балдахина.

– Ты величаешь меня кальдом… отчего?

– Как всем известно, мой кальд, нами положено править кальду. В Хартии, составленной Нашей Божественной Покровительницей и самим Владыкой Пасом, говорится об этом прямо… однако у нас нет кальда вот уже двадцать лет.

– Но ведь дела идут своим чередом, не так ли? – возразил Журавль. – В городе тишь да гладь?

Капитан решительно покачал головой.

– Вовсе нет, доктор, – ответил он и, бросив взгляд на штурмовика, пожал плечами. – Прошлой ночью в городе снова начались беспорядки. Сожжено множество домов и лавок. Палатин едва отстояли силами целой бригады. Невероятно! И с каждым годом положение хоть немного, да ухудшается. В этом году все изрядно испортила жара, да еще взлет цен на рынке… – Хмыкнув, офицер снова пожал плечами. – Поинтересовались бы эти, из Аюнтамьенто, моим мнением, я бы посоветовал закупить провизии попроще – кукурузы, бобов, словом, пищи бедных – и торговать ею по бросовым ценам. Но нет, меня никто ни о чем не спросил, а раз так, я напишу свое мнение их кровью.

– Кальд, с нами богиня говорила, – внезапно подал голос штурмовик.

Капитан расправил тонкие усики.

– Точно так, мой кальд. Вчера, в твоем мантейоне, где снова заговорили боги, мы удостоились великой чести.

Шелк обмотал повязкой сломанную лодыжку.

– И кто-то из вас ее понял?

– Мы все ее поняли, мой кальд! Разумеется, не так, как я понимаю тебя, и, несомненно, не так, как понял бы ее ты сам, но она внятно объяснила, что отданный нам приказ – кощунство, а тебя надлежит почитать святым. Милостью божией, пока она говорила, в мантейон вернулся твой аколуф – он-то и пересказал нам волю богини ее собственными словами. Суть, вкратце, была такова: бессмертные боги недовольны нашим злосчастным городом, ты избран ими нам в кальды, а всех, кто этому воспротивится, следует истребить без пощады. Мои же люди…

Тут в двери комнаты, как по заказу, постучались, и штурмовик, отодвинув щеколду, впустил товарища внутрь.

– Мои же люди, – продолжал капитан, – готовы были покончить со мной, мой кальд, начни я настаивать на исполнении полученного приказа. Однако я не имел намерения его исполнять, можешь не сомневаться.

Шелк выслушал все это, не проронив ни слова, а едва капитан умолк, натянул новую красную рубашку.

Вошедший штурмовик вопросительно взглянул на капитана. В ответ тот согласно кивнул, и штурмовик заговорил:

– Каждому видно: что-то у нас не так. Пас нам дождей не шлет, жара стоит жуткая. Неурожаи один за другим. У моего отца пруд был хороший, большой, так досуха пришлось выкачать, чтоб поливать кукурузу. Все лето сухим простоял, а урожай… десять квинталов – уже за счастье.

Капитан склонил голову в его сторону, словно бы жалуясь: видишь-де, с какими трудностями приходится иметь дело?

– Идут разговоры о рытье каналов от озера, мой кальд, но это работа не на один год. А небеса между тем против нас ополчились, и все мантейоны в городе безмолвствуют, если не считать твоего. Тут даже без богини давным-давно ясно: боги на нас прогневались, а отчего – многим из нас опять-таки яснее ясного. Известно тебе, мой кальд, что люди по всему городу «Шелка в кальды!» на стенах пишут?

Шелк кивнул.

– Вечером накануне мы с моими людьми тоже взялись за мел. Только писали уже: «Шелк – наш кальд».

Журавль сухо, невесело хмыкнул:

– Так ведь суть-то одна, не так ли, капитан? И то и другое значит: схватят Шелка, тут ему и конец.

– Что ж, доктор, возблагодарим судьбу: ведь этого не случилось.

– Я и благодарю, будь уверен, – проворчал Журавль, откинув в сторону насквозь пропотевшую простыню. – Только благодарности не приведут нашего кальда в Хузгадо. Не знаешь ли ты местечка, где мы могли бы укрыться, пока суд да дело?

– Лично я прятаться не собираюсь, – возразил ему Шелк. – Я возвращаюсь к себе в мантейон.

Журавль поднял брови, а капитан замер, глядя на Шелка во все глаза.

– Во-первых, потому, что хочу посоветоваться с богами. А во-вторых, поскольку должен объявить всем, что Аюнтамьенто надлежит свергнуть по возможности мирным путем.

Капитан поднялся на ноги.

– Но с тем, что его необходимо свергнуть, ты согласен, мой кальд? Хоть мирным путем, если получится, хоть силой, если решить дело миром окажется невозможно?

Шелк призадумался.

– Вспомни Илара, – проворчал Журавль.

– Хорошо, – нарушил молчание Шелк. – Советников, ныне составляющих Аюнтамьенто, следует заменить новыми, но по возможности без кровопролития. Вы трое изъявили готовность биться на моей стороне. Готовы ли вы также сопровождать меня в мантейон? Если кому-нибудь вздумается взять меня под арест, вы скажете, что я уже под арестом, как и собирались поступить здесь, в гостинице. Можете сказать, будто конвоируете меня в мантейон, за личными вещами. Надеюсь, подобную любезность в отношении авгура никто не сочтет неуместной?

– Крайне опасная затея, мой кальд, – помрачнев, откликнулся капитан.

– Опасности не избежать, капитан, что б мы сейчас ни предприняли. А что скажешь ты, доктор?

– Ну вот… а чего ради я бороду сбрил, если ты собираешься возвращаться в квартал, где тебя каждая собака знает?

– Начнешь с сегодняшнего же дня отращивать новую.

– Тогда как я могу отказаться? – усмехнулся Журавль. – Нет, кальд, тебе от меня не отделаться – ножом с подошв не соскрести!

– На нечто подобное я и надеялся. А ты, капитан, если не ошибаюсь, искал меня всю ночь напролет?

– С тех самых пор, как богиня одарила нас благосклонностью, мой кальд. Сначала в городе, затем здесь, поскольку твой аколуф сказал, что ты собирался сюда.

– Тогда всем вам необходимо поесть на дорогу, да и нам с доктором Журавлем завтрак вовсе не помешает. Не мог бы ты послать одного из штурмовиков вниз, разбудить хозяина? Пусть передаст ему: мы за все заплатим сполна, но нам нужно поесть и отбыть как можно скорее.

Капитан бросил взгляд на одного из штурмовиков, и тот со всех ног поспешил в коридор.

– Пневмоглиссера у вас, случаем, нет? – поинтересовался Журавль.

На лице капитана отразилось уныние.

– Нет, только лошади. Пневмоглиссерами распоряжаться – тут нужен чин не ниже полковничьего… хотя для тебя, мой кальд, наверное, частный реквизировать можно. Надо попробовать.

– Оставь, оставь, что за вздор, – урезонил его Шелк. – Пневмоглиссер под арестанта! Нет уж, пойду впереди твоей лошади, со связанными руками – так ведь у вас заведено?

Капитан неохотно кивнул.

– Однако…

– Да он же хром, – выпалил Журавль, – вы что, не заметили? Не дойти ему до Вирона с переломом лодыжки!

– Неподалеку есть пост стражи, мой кальд. Возможно, там мне удастся раздобыть еще одну лошадь.

– Ослы! – осенило Шелка, вспомнившего поездку с Чистиком к вилле Крови. – Здесь, в Лимне, наверняка можно нанять ослов, а после я велю Бивню или еще кому-нибудь из мальчишек отвести их обратно. Думаю, авгуру и человеку в летах вроде нашего доктора можно позволить такую поблажку.

К отбытию они приготовились не раньше, чем улицы Лимны озарились первыми пепельно-серыми отсветами ростени. Бормоча утреннюю молитву Высочайшему Иераксу, Шелк с помощью одного из штурмовиков взгромоздился на юного белого ослика и заложил руки за спину, дабы второй связал их как полагается.

– Я аккуратно, кальд, – виновато заверил его штурмовик. – Посвободнее сделаю, чтоб и не больно, и стряхнуть удалось, когда пожелаешь.

Шелк, не прерывая молитвы, кивнул. Вознесение молитв в красной рубашке казалось на удивление непривычным, хотя до поступления в схолу ему нередко доводилось молиться в разноцветной одежде. Ничего, ничего, в обители он переоденется – свежая рубашка, лучшие ризы… Ораторским мастерством он (по собственным оценкам) отнюдь не блещет и без подобающего авгуру облачения наверняка выставит себя на посмешище перед людьми, а ведь людей соберется немало. Все, кого сумеет собрать троица сибилл… и – да, разумеется, ученики из палестры. Когда же он начнет речь… кстати, где? В мантейоне или снаружи? Заговорив, он…

Капитан оседлал гарцующего жеребца.

– Ты готов, мой кальд?

– Да, разумеется. А знаешь, капитан, – заметил Шелк, – мне только что пришло в голову следующее: ты ведь без труда можешь превратить этот мнимый арест в настоящий. Причем ничего не опасаясь – ни с моей стороны, ни со стороны богов, я уверен.

– Забери Иеракс мои кости, если я замышляю этакое вероломство, мой кальд! Принимай командование, когда пожелаешь.

Осел трусцой засеменил вперед, хотя Шелк его вроде бы не пришпоривал. Поразмыслив, Шелк рассудил, что осла, видимо, подхлестнул сзади штурмовик, связывавший ему руки.

Журавль поднял взгляд к грядам черных туч, мчащихся вдаль над озером.

– Хмурый нас ждет денек, – заметил он, пришпорив осла и поравнявшись с Шелком. – Первый за долгое время… Ладно, по крайней мере, не испечемся в пути под солнцем.

Шелк поинтересовался, долго ли придется ехать.

– Таким-то аллюром? Часа четыре как минимум. Интересно, ослы хоть когда-нибудь бегают?

– Однажды, еще мальчишкой, я видел одного, бежавшего через луг, – вспомнил Шелк. – Без всадника, разумеется.

– Ну что за жизнь, а? Только этот малый связал мне руки, а уже нос чешется…

Выехав на Прибрежную, они миновали здание Хузгадо, где отзывчивая чиновница, восхищавшаяся Оревом, рассказала Шелку о святилище Сциллы и Паломничьем Пути, а после и аляповато-яркую вывеску адвоката Лиса с изображением огненно-рыжей лисицы.

«То-то Лис удивился бы, отчего я не вручил капитану его карточку, – подумал Шелк, – если, конечно, узнал бы меня в новой одежде. Наверняка шум бы поднял: дескать, преступников, арестованных в Лимне, не положено увозить в город, лишая возможности прибегнуть к его услугам».

Увы, после обыска визитная карточка Лиса пропала наряду со множеством прочих вещей – и, кстати заметить, с ключами от мантейона. Наверное, Лемур, забравший у Потто иглострел Гиацинт, азот, гаммадион и четки, забрал вместе с ними и карточку, хотя на предстоящем суде адвокаты Лемуру без надобности…

Вздохнув, Шелк поднял взгляд. Лимна исчезла позади. Дорога петляла среди невысоких песчаных дюн – бывших островков и отмелей, памяти о тех временах, когда озеро еще не съежилось, не отступило. Развернувшись в седле, дабы в последний раз взглянуть на селение, Шелк не увидел за спинами капитана и пары штурмовиков ничего, кроме синеватой, сверкающей сталью озерной глади.

– Должно быть, как раз в этот час Синель прибегала сюда девчонкой, – сказал он Журавлю. – Прибегала, каждый день любовалась озером на ростени. Она тебе не рассказывала?..

– Думаю, прибегала она еще раньше.

Упавшая с неба капля оставила на загривке белого ослика темное пятнышко. Еще одна, влажная, но на удивление теплая, разбилась о встрепанную, нечесаную шевелюру самого Шелка.

– Хорошо, он раньше не начался, – проворчал Журавль, – хотя мне эта сырость в любое время не по нутру…

Внезапно осекшись, Журавль замер, и в тот же миг до ушей Шелка донесся частый треск выстрелов.

– Ложись! – завопил капитан за спиной.

Остальные его приказы заглушил грохот пулевого ружья одного из штурмовиков.

Веревка, еще минуту назад готовая соскользнуть с запястий под собственной тяжестью, словно бы затянулась натуго, едва Шелк попробовал освободить руки.

– Ложись, кальд! Ложись!

Соскользнув с седла, Шелк рухнул ничком в дорожную пыль. Одна из рук освободилась от веревочных петель сама собой, словно по волшебству. Реву пневмоглиссера вновь вторил треск – продолжительный, резкий, сухой: точно так же могла дребезжать о прутья клетки дранка в руке мальчугана исполинского роста, со всех ног мчащегося вдоль решетки.

Шелк поспешил вскочить на ноги. Журавль, тоже успевший освободить руки, обнял его за шею, и Шелк помог ему спешиться.

Вновь выстрелы… Жеребец капитана пронзительно, жутко заржал, взвился на дыбы, рванулся вперед, столкнув обоих в придорожную канаву.

– Левое легкое, – прохрипел Журавль.

Изо рта доктора струйкой потекла кровь.

– Ничего, ничего…

Задрав подол его рубашки, Шелк одним движением разорвал ткань снизу доверху.

– Азот…

Грохот пулевых ружей утонул в раскате грома. Казалось, боги высоко в небесах тоже стреляют друг в друга и гибнут. Дорожная пыль тут и там раздавалась, расплескивалась под ударами прозрачных дождевых капель величиной с голубиное яйцо.

– Сейчас перевяжем тебя, и все будет в порядке, – бормотал Шелк. – Все будет в порядке… рана вряд ли смертельна.

– Без толку, – сплюнув кровью, возразил Журавль. – Сделай вид… сделай вид, будто ты – мой отец…

Стена ливня накрыла обоих, словно штормовая волна.

– Я и есть твой отец, доктор.

Заткнув горячую, пульсирующую лунку в груди Журавля скомканным лоскутом, Шелк оторвал от рубашки доктора полосу ткани, чтоб наложить повязку.

– Кальд… азот возьми. Вот так.

С этими словами Журавль вложил в руки Шелка азот и распрощался с жизнью.

Склонившись над ним с бесполезной полосой ткани в руках, Шелк проводил его в последний путь, отметил, как содрогнулось в конвульсиях тело доктора, как закатились под лоб зрачки, как напоследок напряглись и тут же обмякли мускулы, и понял, что жизнь его кончена, что незримый исполинский стервятник, обличье коего в такие моменты принимает Иеракс, спикировал сквозь пелену проливного дождя с неба к земле, дабы схватить, оторвать от тела дух Журавля… и что сам он здесь, в придорожной грязи, преклоняет колени пред неземной сущностью невидимого божества. На его глазах кровь, толчками выплескивавшаяся из раны в груди Журавля, унялась, иссякла, а еще секунду-другую спустя ливень смыл ее дочиста.

Сунув азот Журавля за брючной пояс, Шелк нащупал в кармане четки.

– Властью мне данной ныне прощаю и разрешаю тебя, доктор Журавль, от всех грехов. Вспомни же слова Паса, рекшего: «Повинуйтесь воле моей, живите в мире, плодитесь и размножайтесь, и да не потревожит никто из вас печати моей. Так избежите вы моего гнева. Придите ко мне доброй волей, и все сотворенное вами зло вам простится»…

Однако печать Паса нарушали множество раз: разве не сам он собирал в бумажный фунтик остатки одной из них? А эмбрионы, комья истлевшей плоти, разбросанные среди остатков другой? Стоит ли ценить печать Паса превыше того, что вверено ее защите?

Новый раскат грома сотряс все вокруг, словно гнев Паса, обрушившийся на круговорот.

– «Придите ко мне доброй волей»…

Куда?

– «И все сотворенное вами зло вам простится»…

Тем временем пневмоглиссер стремительно приближался: рева воздушных сопел уже не заглушало даже буйство грозы.

– Знай же, о доктор Журавль, сын мой: помянутый мною Пас и все меньшие боги наделили меня властью простить тебя от их имени, и я ныне дарую тебе прощение каждой из совершенных тобою неправд, каждого твоего преступления. Все они перечеркнуты, вымараны из памяти.

Четки Шелка начертали средь хлещущих с неба струй знак вычитания.

– Прими мое благословение.

Стрельба прекратилась. Предположительно, и капитан, и оба штурмовика пали на поле боя. Позволят ли стражники даровать им Прощение Паса, прежде чем схватят и увезут его?

– Молю и тебя простить нас, живых, – как можно быстрее, безбожно частя, глотая слова, чего никогда не одобрили бы наставники в схоле, продолжал Шелк. – И я, и многие другие нередко поступали с тобой не по совести, доктор, причинив тебе бессчетное множество зол и обид. Не держи их в сердце, начни жизнь, следующую за жизнью, в невинности и чистоте, простив все тебе причиненное.

Где-то неподалеку трижды, почти без пауз меж выстрелами, грохнуло пулевое ружье. В ответ с другой стороны вновь затрещала скорострелка; в ладони от головы Журавля взвились над землей фонтанчики жидкой грязи.

Так, самое существенное…

– Я же властью мне данной навеки прощаю тебя, доктор Журавль, во имя всех бессмертных богов. Прощаю и разрешаю тебя от грехов во имя Всевеликого Паса…

«Как много их… целых девять имен с девятью почетными титулами», – подумал Шелк, охваченный ощущением, что на деле ни одно из них, даже имя самого Иеракса, хотя Иеракс-то, безусловно, сейчас здесь, рядом, не стоит ничего – даже упоминания.

– …а такоже Иносущего и всех меньших богов.

Умолкнув, он поднялся на ноги.

– Беги, мой кальд! – закричал некто перемазанный грязью, укрывшийся за тушей убитой лошади. – Беги, спасайся!

С этим кричавший устремил взгляд вперед и вновь выстрелил по пневмоглиссеру стражи, полным ходом мчащемуся к ним.

Подняв руки, Шелк обнаружил, что на одном из запястий до сих пор болтается веревка, которой его связывали, да не связали.

– Сдаюсь!

Азот за брючным поясом казался свинцовой чушкой. Хромая, оскальзываясь, увязая в грязи, щурясь под ударами хлещущего в лицо ливня, Шелк поспешил вперед.

– Сдаюсь! Я – кальд Шелк!

Небеса рассекла надвое молния, и в ее отсветах надвигавшийся пневмоглиссер на миг обернулся талосом, клыкастым гигантом с вытаращенными глазами, нарисованными на вороненой личине.

– Я – кальд Шелк! Если уж вам непременно нужно пристрелить кого-нибудь, стреляйте в меня!

Некто перемазанный грязью бросил пулевое ружье и тоже поднял руки над головой.

Пневмоглиссер замедлил ход. Под напором струй сжатого воздуха с земли навстречу ливню брызнули фонтаны грязной воды.

– По нам открыли огонь из засады, мой кальд. Но за тебя и Вирон мы готовы пойти на смерть.

Капитана в человеке, перемазанном грязью, Шелк, к немалому своему удивлению, узнал лишь по голосу.

Люк под турелью откинулся кверху, и из машины выпрыгнул офицер в щегольском мундире, немедля промокшем до нитки.

– Знаю, – ответил Шелк. – Знаю и не забуду вас никогда.

Как же его зовут? Увы, имя капитана, если тот вовсе назвался по имени, начисто стерлось из памяти, как и имя серьезного, смуглого, узколицего штурмовика – того, что жаловался на пересохший отцовский пруд.

Офицер строевым шагом подошел к ним, вскинул голову, щелкнул каблуками, выхватил из ножен саблю и с замысловатым росчерком, словно на учебном плацу, отсалютовал ею, подняв клинок кверху перед самым носом.

– Кальд?! Хвала Иераксу и всем прочим богам, я успел, успел тебя вызволить!

Об авторе

Джин Вулф родился в 1931 году в Нью-Йорке (Бруклин), а рос в Хьюстоне, штат Техас. Два с половиной года отучившись в Техасском университете A&M, он бросил учебу, был призван на военную службу, во время корейской войны награжден почетным знаком «За участие в боевых действиях», а после, воспользовавшись законом о льготах для уволенных в запас, поступил в Хьюстонский университет, где получил специальность инженера-машиностроителя. Вершиной его инженерной карьеры стал пост редактора отраслевого журнала Plant Engineering, каковым Джин Вулф оставался до 1984 года. В 1956 году женился и принял католицизм, который сильно повлиял на его дальнейшее творчество.

Дебютировал с НФ-рассказом в 1965 году. Потом рассказы стали регулярно появляться в культовой антологии Orbit, составителем которой был известный критик и редактор Деймон Найт. Он же и рекомендовал Вулфу перейти на крупную литературную форму. Первый роман Operation Ares вышел в 1970 году.

Джин Вулф был признан выдающимся писателем-фантастом с выходом в свет «Пятой головы Цербера» (1972 г.), а в 1973-м удостоился «Небьюлы» как автор повести «Смерть доктора Острова», признанной лучшей повестью года. В 1977 году его роман Peace завоевал премию Чикагского литературного фонда, а небольшая научно-фантастическая поэма The Computer Iterates the Greater Trumps была награждена премией Рислинга.

Четырехтомная «Книга Нового Солнца» быстро сделалась классикой жанра. Первый том, «Тень палача» (1980 г.), был удостоен Всемирной премии фэнтези и премии Британской ассоциации научной фантастики; второй том, «Коготь Миротворца» (1981 г.), выиграл «Небьюлу» и «Локус»; третий, «Меч ликтора» (1982 г.), удостоился премии «Локус»; четвертый, «Цитадель Автарха» (1983 г.), – Мемориальной премии Джона Кэмпбелла и премии «Аполло». В 1987 году был выпущен пятый, условно завершающий серию том, «Урд Нового Солнца». К циклу о мире Урд также относится тетралогия «Книга Длинного Солнца» (1993–1996 гг.) и трилогия «Книга Короткого Солнца» (1999–2001 гг.).

Среди прочих его романов можно отметить Operation Ares (1970 г.), The Devil in a Forest (1976 г.), Free Live Free (1984 г.), «Воин тумана» (1986 г.) и «Воин арете» (1989 г.), There Are Doors (1988 г.), Pandora by Holly Hollander (1990 г.), Castleview (1990 г.), дилогию «Рыцарь-чародей» (2003–2004 гг.) и «Пират» (2007 г.). Сборник его рассказов Storeys from the Old Hotel (1988 г.) завоевал Всемирную премию фэнтези. Среди прочих авторских сборников Джина Вулфа можно отметить The Island of Doctor Death and Other Stories (1980 г.), Endangered Species (1989 г.) и Castle of Days, под обложкой которого собраны рассказы и эссе разных лет.

Вулф вел ряд творческих мастерских на семинарах и читал курсы писательского мастерства в нескольких колледжах.

Джин Вулф скончался в 2019 году.

Content

Джин Вулф
Литания Длинного Солнца

Темная сторона Длинного Солнца

I Мантейон на Солнечной улице

II Жертвоприношение

III Сумерки

IV С ночной стороны

V Белоглавый

VI Новое оружие

VII Переговоры

VIII Постоялец на кухонном шкафу

IX Орев и прочие

X Кот с горящим хвостом

XI Глас призывающий

XII Угощение Чистика

XIII «Шелка в кальды!»

Озеро Длинного Солнца

Боги, персоны и звери, встречающиеся в тексте

I «У них же ученые были!»

II Владычица Киприда

III Гости

IV «Прошен ами»

V Раб Сфинги

VI Озеро Лимна

VII Руки Сциллы

VIII Пища богов

IX Сон сродни смерти

X Брюхо Круговорота

XI Некоторые итоги

XII Лемур

XIII Кальд сдается

Об авторе