Татьяна Первушина

Монастырские тайны

Монастырские тайны

Не все персонажи выдуманы, да и совпадения не случайны…

"Истинная Церковь не та, что гонит, а та, которая терпит гонения". Св. Иоанн Златоуст

Пролог

Весна в тот год выдалась суровая…

25 марта (по-новому стилю, 7апреля) 1925 г., в Благовещение Пресвятой Богородицы на улицах Москвы было неприветливо и сыро. Природа, словно предчувствуя какое-то еще неведомое, но, увы, уже неизбежное несчастье, не сдержалась, расплакалась навзрыд и теперь никак не могла остановиться. В окна Бакунинской больницы хлестал косой дождь, гулко барабанил по крыше и пузырился в черных лужах на земле.

Мимо больницы изредка проходили хмурые люди, подняв воротники пальто и курток и засунув руки в карманы. Иногда кто-то, нечаянно ступив ногой в лужу и, промочив при этом и без того хлипкую обувь, разряжал серый застывший воздух проклятиями.

Придерживая на груди платок, по улице торопливо пробегали кумушки: в сторону близлежащей аптеки в Зачатьевском переулке, чтобы купить микстуру ребенку от простуды, или по направлению к церкви Спаса Нерукотворного Образа на Божедомке, что близ Пречистенки – поставить свечку за упокой души новопреставившегося родственника. И те и другие молча радовались при этом, что не все еще церкви в Москве были закрыты большевиками.

Так, в суете этого серого, ничем особым не приметного дня, москвичи, увлеченные своими заботами, не смогли разглядеть надвигающееся на Россию печальное событие… Пришло оно поздно вечером и по силе своей было колоссально.

…Без четверти двенадцать ночи Патриарх всея Руси, узнав, который час, у хмурого и настырного человека, сидевшего у его постели и надоевшего, словно осенняя муха, казенными расспросами, тяжело вздохнул:

– Так и не подвязали мне челюсть. Как я ни просил вас об этом…

– Святейший, – прервал настырный человек слабый голос умирающего, – скажите, не держите груз на душе, кому вы все-таки отдали жезл?

Патриарх ничего не ответил и лишь тяжело вздохнул:

– Скоро наступит ночь, темная и длинная.

Дважды перекрестившись, святитель Тихон поднял руку для третьего крестного знамения – и… его земной путь завершился.

***

Два дня назад одиннадцатый Патриарх, ослабевший и измученный болезнью, вернулся из храма Большого Вознесения на Никитской, в Бакунинскую частную клинику на Остоженке, куда был перемещен из своей «поднадзорной» кельи в Донском монастыре еще в январе на так называемое «лечение», под неусыпный надзор «товарищей» из ГПУ.

В «Большом Вознесении» он, несмотря на сильнейшие боли в опухшем горле (сказывалось неудачное удаление двух зубных корней стоматологом накануне), несколько часов служил праздничную литургию, последнюю в своей жизни, а также проводил официальную хиротонию.

И теперь, тяжело ступая и с трудом преодолевая все усиливающуюся боль и головокружение, Патриарх Тихон наконец-то взошел на больничный порог.

В просторной светлой палате с видом на сад Зачатьевского монастыря все оставалось по-прежнему, как и до его отъезда в «Большое Вознесение»: мрачный человек у двери, в белом халате, небрежно накинутом на штатское; необыкновенная чистота простынь, запах лекарств и ладана; иконы, привезенные Святейшим из монастыря, которые в свете теплившейся лампады бросали таинственные блики на стены; удобное кожаное кресло, высившееся в углу; маленькая тумбочка с медикаментами, на которую Патриарх старался не смотреть; небольшой письменный стол, за которым он работал, когда силы позволяли. А сил у него оставалось уже слишком мало.

Гонения на церковный мир, невиданная травля «красными сатанистами» самого Тихона в начале. Потом арест, тюрьма, иссушающая душу неизвестность, беспрестанные допросы, судебные разбирательства, ожидание расстрела…И наконец, когда его выпустили из-под ареста по требованию мировой общественности, больное сердце Святейшего продолжали ранить частые посещения «товарищей» из ГПУ, их нелепые требования о сотрудничестве и отречении от своих убеждений, несколько попыток покушения, гибель при одной из таких верного и преданного помощника.

Патриарх, сняв клобук*, грузно опустился на кровать, взял в руки небольшое зеркальце с прикроватной тумбочки и печально поглядел в него. С зеркальной поверхности на него смотрел глубокий старик, в глазах которого отражались физические и душевные муки. «Эх, Вася, Вася, что же с тобою стало. А ведь тебе всего-то шестьдесят, – устало подумал Тихон, – совсем еще ведь не старый, а жизнь уж кончена.

____________

* Клобук – головной убор православного монашества: камилавка с креповым покрывалом; черный у всех монахов, белый у митрополита.

Жаль, многое не успел, что задумал…»*

Перед глазами словно промелькнула вся его непростая, полная опасностей и духовного напряжения жизнь.

Вот он еще мальчик, сын сельского священника, играет со сверстниками на лугу, но при этом зорко следит, чтобы не обижали маленьких ростом и слабых; вот Василий самозабвенно учится в семинарии и мечтает о всеобщем благоденствии.

После, в духовной академии, мечты его принимают более серьезный характер и превращаются в конкретные планы… Сокурсники в шутку придумывают ему уважительные прозвища: сначала «архиерей», а потом и «патриарх», как бы предугадавшие его особенную планиду.

И все вокруг считают его безусловным любимчиком судьбы, который идет по жизни легко и споро**

Когда ему исполняется двадцать шесть лет, Василий принимает обеты девства, нищеты и послушания, чуть позже принимает постриг с именем Тихон, в честь Тихона Задонского и самоотверженно служит на благо православного христианства там, где приказывает ему судьба: в России, Польше, Америке, Канаде.

Проводит службы на церковно-славянском и английском, спасает от истребления святые мощи, пресекает церковные распри на корню, закладывает камни для новых соборов, преодолевая при этом тысячи километров на лошадях, лодках или просто пешком.

– Господи, как быстро пролетела жизнь, – вздохнул Тихон, – словно приснилось все мне…Взгляд его задержался на клобуке, украшенном бриллиантовым крестом, подарком Николая II за героическое служение Церкви Господней.

«Нет, пожалуй, не приснилось, – сам себя поправил Патриарх и вздохнул, – Господи, я готов к тому, чтобы было замарано и погибло имя мое, только бы Церкви и России была от этого польза».

Условный стук в дверь заставил его отвлечься от грустных и тяжелых дум. Сердце Тихона радостно забилось: у порога стояли отец Серафим Поздеев, на которого Патриарх возлагал большие надежды, а вместе с ним и Сергий (Никольский), хиротонисанный Тихоном во епископа всего несколько часов назад в храме Большого Вознесения.

_____________________________________

*Патриарх Тихон. Настоящее имя – Василий Иванович Белавин, род. в 1865 г.

** В Россию имя «Тихон» пришло из Византии. Со словом «тихий» это имя не имеет ничего общего. В переводе с древнегреческого Тихон означает «счастье», «удача», то есть человеку с таким именем все удается, у него все получается. За какое бы дело он ни взялся – ему всегда будет улыбаться удача.

– Это ко мне, – открывая дверь, коротко бросил Святейший человеку-истукану в штатском, сидевшему у больничной палаты на стуле.

Удивленно вскинув брови, человек в «бело-штатском» насторожился, особенно, когда понял, что «пациент» ждал гостей и не может скрыть своей радости по поводу их прихода. Но все-таки пропустил посетителей в рясах к больному. Когда дверь закрылась, полнейшей неожиданностью для него, бывалого чекиста, стал вдруг звук защелкивающегося изнутри дверного замка.

– Э-эй, святейший! – непочтительно рванул было на себя дверь человек-истукан, но та не поддалась, – зачем это вы там закрылись? Не положено! Откройте! – Не мешайте мне молиться, – был негромкий, но четкий ответ с той стороны двери.

Чекист заметался, почуяв неладное. Выбежал в коридор, позвал медсестру. Коротко объяснил ей, в чем дело, и они вместе вернулись к запертой больничной палате. Прислушались… И вправду молится.

Из-за двери слышались распевные слова молитвы. Плохо разбираясь в церковных службах, человек в штатском и медсестра даже не догадывались, что за таинство совершается там, за белой, плотно закрытой дверью. А если бы догадались, то давно бы уж позвонили товарищу Тучкову или еще кому поважнее.

Лишь услыхав слова «Каюсь пред Господом, что сотрудничал с коммунистами», человек-истукан, снова запаниковав, толкнул в плечо медсестру, и та, словно по команде, бешено заколотила кулачком в дверь и крикнула несколько раз визгливо: «Откройте, укол!»

Но в ответ все та же спокойно-равнодушная фраза: «Не мешайте. Дайте помолиться».

Медсестра побежала за «подмогой», а человек в штатском, согнувшись в три погибели и приложив ухо к замочной скважине, стал улавливать отдельные обрывки фраз. Пару раз он даже делал пометки в блокноте… Особенно не понравилась ему фраза: «Передаю тебе тайный жезл и вверяю судьбу церкви…» Насторожила и реплика о красном драконе, гонениях и славе мученичества. Потом вдруг в палате стало тихо-тихо ***

… После была ненужная суета. Допросы, угрозы ни к чему не привели… И хотя никакого «тайного жезла» при обыске двух священников, выходивших из больничной палаты Патриарха, найдено не было, но подозрения все же остались сильнейшие. Были приняты «особые» меры. До последней минуты, до последнего вздоха у больничной койки, на которой умирал Святейший, прилежно сидел специальный человек, дознаватель…Он всячески пытался разговорить умирающего, чтобы составить отчет о проделанной работе. Но все его усилия оказались напрасными.

***

… И отошел с Земли Великий Человек, Великое Сердце, скорбевшее о судьбе своего народа и России.

… И на долгие десятилетия так и остался всеми непонятым одиннадцатый Патриарх Руси…

… Принеся в жертву свое достоинство, честь и доброе имя, не дал он пролиться широкой реке народной крови…

… Совершивший в один день два рукоположения: официальное и катакомбное*, он оставил тайну своей последней хиротонии нераскрытой…

… После смерти Тихона для России настало смутное время…

Часть первая. 1976 год

"Кровь мучеников – семя христианства". Тертуллиан

Глава 1. Непредвиденное…

Высоко в небе птичьим многоголосьем звенел июнь. Солнечные лучи наскоро разогнали утренний туман и, под неумолкаемый стрекот кузнечиков, начали наступление на редкие полупрозрачные облачка.

Время приближалось к полудню, но жара еще окончательно не победила оставшуюся с ночи прохладу. И легкий свежий ветерок изредка обдувал личико юной девчушки, которая, вскарабкавшись на огромный стог сена посреди поля, обозревала раскинувшиеся просторы – извилистую пыльную деревенскую дорогу, лесную речушку, тихо шуршащую в густом ивняке, роскошные луга за ней, березовые рощицы, дубравы и темневшие вдали ельники.

_________________________________________________

* Само название «катакомбный» берет начало у римских подземелий, в которых собирались для молитв первые христиане. В те древние времена усопших христиан в Риме погребали именно в катакомбах, там же проводили и первые Богослужения. Поэтому римские законы призывали граждан не только уважать кладбища, но и считать священными любые места захоронения кого бы то ни было.

В Советской России катакомбное движение Истинно-Православной Церкви начало формироваться почти сразу же после революции 1917 г. Название «Катакомбная Церковь» условно, её также называли и называют «Тихоновской», «Не поминающей» (безбожные власти и их ставленников), «Истинно-Православной» Церковью.

Насте Михайловой было всего 12 лет. Она, как и ее родители, была городской жительницей. Но каждое лето девочку отправляли «подышать кислородом» к тетке, в деревню со смешным названием «Зайчатинка». Откуда взялось столь нелепое название, никто не знал, массовых скоплений зайцев здесь не помнили даже старожилы, да и некогда было местным крестьянам тратить драгоценное время на этимологию: надо было и дров запасти, и огород вскопать, да и картошку посадить, чтобы «зиму перезимовать». А зимой, как водится, и других хлопот у крестьянина хватает.

Настина тетя пару лет назад по счастливому случаю купила дом в этой богом забытой деревеньке, и теперь каждое лето «погибала» на огороде, выращивая на зависть деревенским отличные урожаи помидоров, огурцов и картофеля.

Родители Насти, «сгружая» летом дитятко к ней, не забывали вовремя подвозить и продукты. В выходные дни они помогали тетке «сражаться за урожай» и всячески призывали дочку помогать им в этом.

Но Настюха не поддавалась на уговоры. Обладая мальчишеским озорным характером, она предпочитала день-деньской лазить по деревьям, строить шалаши, играть в индейцев, ловить в деревенском пруду «бычков» и иногда даже спорить со взрослыми.

К сожалению, этим летом все «важные дела» она переделала уже за неделю. И целых два дня девочка томилась от скуки.

Свернувшись на стогу калачиком и подставляя для прогрева под солнце то один бочок, то другой, Настя в полудреме представляла себя то разведчиком, заброшенным в чужой край, то путешественником. В который раз уже перечитанный ею за этот месяц роман «Последний из могикан» лежал рядом. Отважная натура жаждала настоящих приключений.

Покусывая соломинку, Настена пыталась представить себе, что бы она сделала, скажем, если вдруг прямо сейчас на пустынное поле приземлилось бы НЛО с пришельцами. Или с боевыми криками выскочили бы из леса команчи. Затуманенными воображением глазами девочка оглядывала раскинувшиеся вдали лесные просторы и мечтала. Постепенно ощущение нереальности захватывало ее.

Внезапно Настя увидела, что по краю одного из соседних полей движется какая-то черная точка. Глаза моментально «поймали фокус». Точка продолжала расти и постепенно превратилась в человека.

Кто бы это мог быть? Может быть, «горе-грибник», решивший сначала как следует выспаться, а потом уж сходить в лес, несмотря на начинающуюся жару? По мере приближения человека его очертания становились все явственней, и девочка, чувствуя себя совершенной песчинкой на стогу в зеленом море свежей травы, испугалась.

Высокий человек с бородкой, лица которого девочке не позволяло разглядеть довольно большое расстояние между ними, был одет в длиннополую рясу! Монах! На голове у монаха была плоская черная шапочка, а на плече висел большой холщовый мешок; в руке путник сжимал длинную палку, на которую иногда опирался при ходьбе. Шел он быстро, временами озираясь по сторонам и оглядываясь назад.

Девочка втянула голову в плечи и, затаив дыхание, продолжила наблюдение за стремительно двигающейся фигурой в черном. Человек тем временем пересек пшеничное поле, миновал перелесок, прошагал по небольшому лугу, и наконец исчез в дальней чаще… Туда, куда он скрылся, никто никогда из деревенских не ходил. Грибы можно было найти и гораздо ближе, а дети никогда так далеко не забегали в своих играх.

Настена лихорадочно соображала, что бы этакое предпринять

Как же так?! Откуда здесь может быть монах? Ближайшие «церковные» города находятся в 30-40 километрах! Правда, недалеко от «Зайчатинки» есть село «Воздвиженское». В нем стоит старая полуразвалившаяся церковь, которую, как рассказывала ей мама, в начале 19 века построил знаменитый француз Бове. В годы советской власти церковь подвергалась всяческим разрушениям и вандализму (деревенские мальчишки дали себе слово разбирать ее «каждый день по кирпичику»), взрослые, подхватив «соц.соревнование», завалили церковь вокруг мусором. Кончилось тем, что в храм уже нельзя было войти – строение в любой момент могло обрушиться.

«Значит, монах шел не из церкви», – решила Настя. – «Она же не действует, стоит всеми заброшенная».

Девочка вспомнила, что несколько лет назад, когда они были еще «дачниками», местная детвора наперебой рассказывала легенды об этой церкви, передававшиеся из поколения в поколение.

В 30-е годы крестьяне трактором тянули крест – думали, золотой… Но осилить божественную мощь трактор так и не смог, да и крест оказался лишь позолоченный. И с тех самых пор перекошенный крест на страдалице вызывал жутковатые ощущения у случайных прохожих.

Во времена Великой Отечественной войны 1941-45 гг. эта церковь, построенная на холме, была эпицентром боев с фашистами и несколько раз переходила «из рук в руки».

Но самое яркое и таинственное воспоминание об этой церкви было связано у Насти с легендами о скрытых подземных ходах, растекающихся во всех направлениях от церкви.

Старики о них говорили так: «кто спускался в лабиринт за кладом, обратно уже не возвращался…» Дети рассказывали друг другу об этом почему-то шепотом. Им очень хотелось найти потайные ходы и самим попробовать отыскать клад, но страх брал всегда верх, и никто не решался спуститься в один из заросших полынью люков на холме перед церковью.

Внезапная мысль ошеломила Настю. А вдруг человек, одетый в монашескую рясу, вылез из потайного входа у церкви или, наоборот, собирается проникнуть в подземелье через какой-нибудь скрытый лаз в лесу?

Девочка огляделась вокруг. Неужели никто ничего не видел, и лишь она стала незримым свидетелем столь странного путника? С кем бы посоветоваться? Может, побежать рассказать тетке – нет, скорее всего, не поверит, засмеет или, что еще хуже, поверит, но перестанет отпускать гулять одну.

Настена съехала «кулем» вниз со стога и снова призадумалась. Вопросы кружились в ее голове, словно маленькие травяные мушки, которые, разбуженные ею, злобно зудели у нее прямо перед лицом, норовя попасть в нос.

Кто это и куда так спешил? Почему боялся, что его заметят? Девочке очень нравилась книга «Бронзовая птица» А.Рыбакова, но она прекрасно понимала, что сейчас не время «контрреволюционных заговоров».

Ее папа говорил, что в стране уже давно построили социализм. Это знали абсолютно все (и если это не слишком ощущалось по убогим магазинным прилавкам, заваленным консервированной килькой в томате и морской капустой, то, по крайне мере, в школьных учебниках это было обозначено довольно четко).

«Тогда, может быть, это переодетый шпион?» – развивала мысль дальше Настя. – «Как интересно! А вдруг он спешил в свое диверсантское логово? Или убил кого-то и пытается скрыться?»

Еще немного поломав голову, Настена расстроилась, поняв, что ей все равно не удастся проверить ни одну из версий, поскольку так далеко в лес она пойти не сможет, даже со взрослыми, а ее рассказам вряд ли кто поверит.

Постояв еще с минуту возле стога и сердито топнув ножкой, Настя медленно побрела домой.

Шел непростой для страны 1976 год…

Глава 2. Инок Владимир

Если бы юная Настя имела возможность и далее следить взором за странным человеком, скрывшимся в чаще, она наверняка обрадовалась бы, узнав, что была недалека от истины и, возможно, стала случайной свидетельницей весьма интересных и таинственных событий.

И уж, конечно, она бы не поверила, если бы ей сказали, что через много лет ей придется вспомнить и этот далекий июньский день, и этого странного одинокого путника, идущего с посохом через поля.

Человек, спешивший пройти через поля мимо деревни «Зайчатинка» незамеченным, был действительно лицом духовным. Инок Владимир, в миру Андрей Гаврилович Паньшин, молодой крепкий мужчина лет тридцати, приехал в эти места с весьма важной и ответственной миссией: он был связником (связным) готовящегося в великой тайне Соборика* 1976 года Катакомбной Церкви.

Работа связника очень нравилась Владимиру, который, несмотря на монашеский образ жизни, сохранил в душе интерес к путешествиям, полным опасностей, приключениям и борьбе с трудностями.

Его отец, кадровый офицер КГБ, считал, что после школы Андрей должен был пойти по его стопам. Но жизнь расставила свои акценты.

Сразу же после сдачи выпускных экзаменов с Андреем приключилось странное и пугающее недомогание – вроде бы и не болезнь вовсе, но слабость в теле была невероятная, иногда внезапно поднималась температура, ломило спину. Бывали и дни, когда юноша даже не мог подняться с постели – голова кружилась, руки и ноги холодели, в глазах мерцали яркие звездочки.

Мама Андрея сначала испугалась до крайности. Потом посоветовалась с подругами и вскоре «поумнела», подсуетилась и «выбила» у врачей справку о недееспособности сына, несмотря на попреки разгневанного отца в «попустительстве лентяя».

Как бы то ни было, но, хотя через некоторое время недуг прошел сам собой, служить в армию Андрей не пошел. И на вербовку КГБ ответил также отказом.

Некоторое время он находился безвылазно дома, со сверстниками не общался, и в _______________________________________

*Соборики – так называемые «малые Соборы». В 70-е гг.20 в., в связи с усилением борьбы советских спецслужб против Катакомбной Церкви, крупные Соборы, на которых присутствие почти всех православных архиереев, а также их представителей было обязательным, не созывались. В основном проходили тайные малые Соборы, причем места их проведения в целях конспирации становились известны немногочисленным участникам (всего 4-5 архиереев) буквально накануне мероприятия. И здесь огромная роль отводилась связникам, которым поручалось подготовить необходимые условия проведения Собориков, обеспечить предсоборную переписку архиереев, а иногда и охрану участников.

основном, пользуясь маминой добротой, полеживал с историческими романами или

детективами на диване, часто, иногда даже днем, засыпал.

И вот однажды, в один из таких однообразных по своему содержанию дней, ему приснился странный сон.

Будто бы сидит он на берегу тихой лесной речки. Сквозь камыш и осоку хорошо видно, как маленькие рыбешки греются на солнышке. Насладившись теплом и умильно взмахнув хвостиками, они юрко проскальзывают между камнями на песчаном дне и уплывают вдаль.

Внезапно Андрей ощутил чье-то присутствие, поднял глаза и явственно различил на противоположном берегу окутанную белым туманом фигуру.

Инстинктивно он отвел глаза и посмотрел назад, стараясь понять, что происходит.

– Не оборачивайся! – раздался вдруг громкий, раскатистый, словно эхо, голос.

Оцепенев от неожиданности, Андрей не смог повернуться, как будто кто-то крепко держал его за плечи.

– Запомни! – продолжал Голос, – если ты не найдешь то, что ищешь внутри себя, то ты никогда не найдешь его вне себя. Если ты не знаешь превосходства твоего собственного дома, зачем ты ищешь превосходства других вещей?.. О человек, познай самого себя! В тебе самом сокрыто сокровище сокровищ.

– Кто Вы? – вскрикнул испугавшийся чего-то Андрей.

Обратись к Богу, сын мой! – продолжил странный голос. – Ведь Бог в душе каждого из нас. Самое страшное – ничегонеделание. Ты должен отдать жизнь служению Богу, помогая людям обрести духовное счастье.

Внезапно стало тихо-тихо, а сверху повсюду стал разливаться мощным потоком яркий свет.

От его силы у Андрея даже заболели глаза, он инстинктивно зажмурился и… проснулся.

Еще долго Андрей не мог прийти в себя после того странного сна. Но постепенно в его голове прояснилось, и все стало на свои места. Теперь он знал, для чего появился на свет! Служить Господу! Мысль эта просветлила лицо Андрея, укрепила его душу, он даже внешне как-то преобразился – стал словно выше ростом. Когда его умные карие глаза останавливались на ком-нибудь, многие опускали взор, как будто взгляд Андрея прожигал их насквозь.

Андрей, как мог, объяснил свое решение родителям; плачущая мать и притихший отец не смогли воспротивиться его уходу от мирской жизни.

Решение Андрея было

непреклонным. Так он стал иноком* Владимиром.

Андрей был пострижен** (с именем Владимир) Великим постом епископом Антонием и был направлен им же в Астафьевский скит. Там приучился он читать совсем иные книги, чем в юности: Библию, Молитвослов, жизнеописания Святых. Владимира-Андрея с детства мучила кажущаяся несправедливость существования. Он нередко задавался вопросом: почему некоторые люди живут долго и счастливо и при этом воруют, обижают других, совершают множество грехов, даже убивают? И дети их продолжают жить в роскоши и праздности. А некоторые – честные, трудолюбивые и богобоязненные – всю жизнь проводят в бедности и лишениях, а дети их болеют и часто умирают маленькими.

И вот теперь Владимир старался найти в церковных книгах ответ на свои вопросы. И наконец ему повезло. Изучая житие Святого Антония, он узнал, что и Антоний искал справедливости на земле… Словно золотой нитью вплелись в жизнь Владимира строчки из жития: «обратился святой Антоний Великий ко Господу, и после долгой молитвы ангел отвечал ему: «Антоний, это суды Божии, нельзя человеку постичь их, ты себе внимай».

Так и Владимир старался внимать себе. Очень старался. Хотел быть полезным Богу и людям и заметно преуспел в этом. В скиту его все любили за доброту, отзывчивость и мягкость характера.

По прошествии некоторых лет, он, уже будучи монахом малой схимы***, заслужил право стать «связником» при подготовке тайного Соборика.

__________________________________________________________

* Инок – монах, келейник, отшельник, послушник, постриженик, скитник, старец, схимник, мних, чернец. Монах (греч. один) – человек, посвятивший себя Богу через принятие обетов.

** Постриг – богослужение, совершаемое при принятии монашества. Пострижение волос существовало в античном мире как символ рабства или служения и с этим значением вошло в христианское богослужение: а) пострижение волос совершается над новокрещенным после крещения в знак служения Христу; б) пострижение волос совершается во время посвящения над новопоставленным чтецом в знак служения церкви.

***Малая схима. Монашество делится на три последовательные степени в соответствии с принятыми обетами: рясофорный монах (рясофор) – подготовительная степень к принятию малой схимы; монах малой схимы – принимает обет целомудрия, нестяжательства и послушания; монах великой схимы или ангельского образа (схимонах) – принимает обет отречения от мира и всего мирского. Готовящийся к постригу в рясофорные монахи и проходящий испытание в монастыре называется послушником.

Владимир бодро шагал через раскинувшиеся луга и поля. Душа его пела и трепетала от важности и ответственности поставленной перед ним задачи.

Он не только обеспечил предсоборную переписку архиереев (поскольку обстановка была тревожной, и духовные пастыри, опасаясь репрессий силовых структур СССР, не доверяли свои послания почтовым ведомствам), но и должен был гарантировать

безопасную доставку на место проведения Соборика приглашенных участников.

Войдя в лес, Владимир остановился, чтобы перевести дух и прислушаться. Несколько мгновений в ушах гулко отдавался только стук его собственного сердца. Когда же дыхание его выровнялось, услышал он неторопливое щебетание птиц.

Совсем рядом, в розовых цветах кипрея (в народе – Иван-чая), жужжали трудолюбивые пчелы, в воздухе, просыпаясь, зло и по-деловому зудели мухи, прерывая писк назойливых комаров. И где-то высоко-высоко невидимая в густой кроне деревьев птичка настойчиво спрашивала: «Ты Витю видел? Ты Витю видел?» Владимир улыбнулся. Надо же, как похоже на человеческую речь! «Ку-ку. Ку-ку!» – вторила ищущей «Витю» птичке кукушка, соглашаясь.

На высокой раскидистой ели стучал молоточком дятел, не обращая никакого внимания на путника, осторожно ступавшего по нежному ковру из шелковистой травы.

Проходя вдоль молодых стройных березок и пушистых елок, Владимир неожиданно пришел в полнейшее восхищение, увидав, как кое-где, на траве и листьях, роса посверкивает бриллиантами. «Господи! До чего же красиво!»

Иногда он смахивал рукой случайно попавшие в лицо паутинки, которыми невидимые лесные ткачи – пауки – неутомимо заполняли пустоты между деревьями.

Постепенно молодняк сменился еловой чащей. Неслышно шагая по мягкой хвое, Владимир любовался изредка встречающимися цветами дикой гвоздики, змеиного горца, а на одной из полянок, увидав «царицу леса» – белую фиалку, не удержался, сорвал волшебно пахнущий цветок и сунул за ворот рясы.

Ни с чем не сравнимое благоухание июньского леса заполняло душу Владимира. Радость ощущения бытия заставляла его сердце трепетать и ликовать одновременно.

По одному ему знакомым приметам (кое-где отломанной ветке, особой зарубке на дереве) келейник уверенно продвигался в самое сердце чащи. Скоро впереди засветлело – хвойный лес заканчивался и начиналась невысокая, но довольно плотная березово-осиновая рощица, местами переходящая в густые высокие травостои.

Владимир остановился и крикнул иволгой: «Фиу-лиу. Фиу-лиу». Спустя пару секунд откуда-то издалека послышалось, словно эхо, точно такое же «Фиу-лиу».

«Слава тебе, Господи, – подумал Владимир. – Ферапонт на месте. Значит, все хорошо, я дошел».

Впереди раскинулся довольно большой овраг, сплошь заросший кустарником. Владимир, ловко пролезая сквозь кусты ивняка и жимолости, по едва заметной тропинке, сворачивая то направо, то налево, довольно быстро спустился на самое дно балки, покрытое осокой и лимонно-желтой купавницей. В нескольких шагах от идущего, тихо журча, змеился лесной ручеек, и Владимир, встав на колени, с наслаждением умыл разгоряченное ходьбой лицо и утолил жажду прозрачной холодной водой.

– Приветствую тебя, брат Владимир! – послышался негромкий басок.

Владимир непроизвольно вздрогнул, но, узнав голос, расслабился.

Из кустов бересклета выглядывал, улыбаясь, широкоплечий мужчина средних лет, с окладистой рыжеватой бородой и небольшими, тоже рыжими, усиками, две бороздки от которых плавно спускались к подбородку и переходили в бороду. Так же, как и Владимир, одет он был в черную рясу, а на голове его плотно сидела черная шапочка, видимо, заменявшая в «полевых условиях» камилавку*. На груди чернеца, на большой серебряной цепочке висел массивный наперсный крест.

Это был второй «связник», иеромонах** Ферапонт Зотов. Его добродушное, слегка полноватое, загорелое лицо, изрезанное лучиками мелких морщинок, буквально светилось. А светло-серые глаза сияли спокойной, ровной радостью. С виду Ферапонт казался немного старше Владимира, хотя на самом деле они были почти ровесниками.

– Здравствуй, Ферапонт.

– Здравствуй, здравствуй. Наконец-то ты пришел, Владимир. Я уж начал было волноваться. За тобой никто не следил? – в светло-серых глазах мелькнула тревога.

– Да, вроде бы, никого не встретил по дороге, – пожал плечами Владимир. – Ну, рассказывай, как ты тут один? Не боязно? Ночами в лесу, небось, жутковато одному-то?

– Да как сказать, – задумчиво ответил Ферапонт, – днем тружусь, потому и бояться некогда. А вечерами молюсь истово, потом сразу же и засыпаю милостию Божией. Да тут вроде тихо, спокойно. Хотя, знаешь, – словно вспомнив что-то, произнес он уже другим голосом, – вчера вечером было что-то, от чего мне не по себе вдруг стало. Я прочитал уже все молитвы, но сон все никак не шел. Ветра не было, и тишина стояла просто

______________________________________________________

* Камилавка – головной убор в виде расширяющегося кверху цилиндра, обтянутого материей. Название происходит от византийских головных уборов, делавшихся из верблюжьей шерсти.

**Иеромонах – (от греч . hieromonachos) монах-священник.

запредельная. Потом вдруг показалось, что где-то хрустнула ветка. Я насторожился, приподнялся на локте. Может, зверь какой по лесу ходит… Внезапно слишком громко и где-то совсем рядом закричала сова. И вдруг такой же крик раздался метрах в пятидесяти к югу… Может, ее кто-то спугнул, и она просто перелетала с места на место – то там крикнет, то здесь. Я, честно признаться, струхнул даже малость. Но вскоре все разом стихло. Я прочитал «Отче наш» и, успокоившись, быстро заснул.

Монах, словно зачарованный, слушал рассказ Ферапонта. Его воображение тут же представило перед ним картину ночного леса, крик совы, хруст сломанной ветки, чей-то неясный шепот.

– Ну да ладно, – вздохнул Ферапонт, – пошли, покормлю тебя, отдохнешь с дороги, – и он жестом попросил Владимира последовать за ним.

Монахи вошли вглубь огромного ивового куста, ветки за ними немного покачались и замкнулись глухой стеной. Прошло несколько секунд, вновь застрекотали кузнечики, запела какая-то лесная пичужка, слегка примятая трава распрямилась, и ничто уже не напоминало о том, что только что в этом самом месте произошла встреча двух связников.

Глава 3. Раскольники

Ферапонт и Владимир осторожно шли по самому краю балки. Собственно говоря, край этот можно было определить, лишь дотронувшись рукой до почти отвесной стены из земли, глины и песка, из которых кое-где торчали корни старых елей. Сплошняком стоящие мелкие деревца и кусты не позволяли что-либо увидеть дальше вытянутой руки.

Владимир послушно следовал шаг в шаг за бодро передвигающимся Зотовым, ловко уворачиваясь от так и норовивших хлестнуть по лицу веток. Внезапно Ферапонт, идущий впереди, слегка пригнулся, протянул вперед руки, раздвинул густые ветки и исчез из поля зрения. Не ожидавший ничего подобного Владимир тихо ойкнул, потом перекрестился и, повторив движения друга, также «растворился» в сплошной листве.

Сначала он ничего не увидел в полной темноте. Но потом, когда глаза немного привыкли к темени, Владимир смог различить некоторые предметы перед собой. Он находился в небольшой, довольно уютной пещерке, вырытой, видимо, вручную. Высота ее была чуть больше полутора метров, а площадь составляла что-то около двух квадратных метров. Пол пещеры был густо выстлан лапником, а у входа, сбоку, в вырытой неглубокой ямке, тлели угольки костерка. В стены было вбито несколько деревянных колышков, видимо, заменявших хозяину вешалку и полки. На них висели деревянные четки, льняное полотенце, какие-то сухие венички и холщевые мешочки.

– Вот, обживаюсь понемногу, – горделиво произнес Ферапонт, заметив, как Владимир с удивлением оглядывает пещеру. – Садись, где нравится. Сейчас чаем тебя напою, настоящим, из зверобоя с мятой. Сбор прошлого года. С собой взял побаловаться.

Владимир осторожно опустился на лапник и наконец-то перестал волноваться. Только теперь он, отшагавший пешком не один километр, ощутил, как гудят от усталости ноги. Закрыв глаза, он с наслаждением вдохнул свежий запах хвои.

Тем временем Ферапонт, вытащив откуда-то маленький металлический чайник, поставил его на угли. Порылся в мешочках, висящих на стене, и извлек из них несколько сухарей, горсть баранок с маком и даже кусок шоколада. Бросив в закипающий чайник несколько сухих веточек, иеромонах подождал несколько минут и стал разливать в жестяные кружки необыкновенно ароматный напиток.

– Ну вот, милости просим откушать с нами, – весело сказал он. Прошептал молитву, перекрестился и уселся рядом с Владимиром на лапник. Монахи принялись чаевничать.

– Слыхал про инока Димитрия? – заговорил первым Владимир, беря в руку баранку. – Говорят, под поезд его сбросили. Недалеко от Уфы. Возвращался от епископа Феодосия. Хорошо хоть письма успел тому отдать. Жалко его, совсем молодой был. Царствие ему Небесное… – Владимир истово перекрестился и взял в руки кружку с дымящимся кипятком.

– Да, наши сказывали, что кто-то выследил его, но все равно правды не добиться. Официальная версия властей – был пьян, вот и свалился под поезд. Вот ироды. Ничего святого у них нет, – с чувством добавил Ферапонт.

– Да, ты знаешь, чуть не забыл. – Спохватился Владимир. – Евстафий всем просил передать, что на Соборик приедет Могиленко. Так старец опасается провокаций. Сам приехать из-за хворобы не может, но предупреждает, что этот «иеромонах Лазарь», то бишь Могиленко, очень опасная "птица". Евстафий знает Могиленко еще по лагерю и очень плохого мнения о нем.

– Слышал, слышал. Будто он чуть ли не гомосексуалист и псих.

– Ну, насчет этого я не ведаю, а вот что провокатор и плут, то это скорее всего.

– А странно все-таки. Многие архиереи знают, что Лазарь мошенник и доносчик. А все равно согласились, чтобы тот присутствовал на Соборике.

– Да, может, просто не верят. Ведь его протекционирует сам епископ Андрей. Там, за границей-то, они думают, что у нас любой священник гоним. А этот Лазарь личность наипротивнейшая, все претворяется страдальцем за веру. Мне старец так прямо и сказал: «Берегись его, Владимир». Он и Антония старался убедить. Мол, никто не хотел этого Могиленко постригать. Все с ужасом отворачиваются от Могиленко, потому как явный пособник он безбожной власти, «красной сатаны», а он все равно лезет. Ведь сколько раз и гнали его, и отвергали, даже говорить с ним не хотели, а тому все нипочем. Как с гуся вода. Видно, действительно самозванец он и тайный осведомитель. Ну почему они не отказали ему?

– Да погоди ты волноваться. Может, еще, и не приедет.

– Да как же, не приедет, – с чувством вздохнул Владимир. – Приедет! Он уж такую возможность не упустит. Я, когда письмо епископу Иосию привез, прямо глазам своим не поверил. У него в доме этот самый Лазарь уже вовсю столовался. А Иосий все равно сам не поедет – занеможил он сильно, вот этот «оборотень» Могиленко и поедет вместо него! Подольстился к старику. И ничего не сделаешь тут.

– А остальные-то знают? Что Могиленко на Соборик примазался?

– Да вроде бы я всех оповестил. Но архиереи – те, кто приедут, считают, что не опасен он здесь-то, в лесу. Ну, мало ли, зачем несколько человек встретились? Не приведет же он «хвост» за собой?

– Кто знает, кто знает…

– Ну, уж ты совсем меня в отчаяние приводишь, брат Ферапонт. Не допустит Господь, чтобы «проклятый Лазарь» вред какой причинил пастырям, – разгорячился Владимир.

– Ладно, Господу виднее, – перекрестился Ферапонт. – Мы с тобой уж тут ничем помочь не сможем. Давай-ка лучше отдохни часок, а то нам в подземелье скоро спускаться нужно. Мы ведь должны с тобой все проверить – нет ли где завалов, работают ли воздушные колодцы. В общем, работы будет много. Ты давай поспи пока, а я тем временем запас воды сделаю, снаряжение проверю, да помолюсь за нас, – сказал Ферапонт.

Инок Владимир прилег на еловые ветки, глаза его тут же сами собой закрылись, он начал было про себя совершать молитву, но заснул на полуслове.

И приснилось ему, будто идет он по нежно-изумрудной, залитой солнцем лесной поляне. Кругом колокольчики, ромашки, лютики, фиалки, «куриная слепота» качаются от легкого ветерка. И вроде бы даже идет Владимир по какому-то важному делу, только не помнит, по какому именно.

Вдруг откуда ни возьмись, на небе появляется облако, за ним другое, солнце исчезает и внезапно становится темно и страшно. Вот-вот грянет дождь. Владимир изо всех сил спешит к лесу, чтобы укрыться от уже вовсю хлынувшего ливня, но ноги, словно ватные, не слушаются его. И не бежит он вовсе, а так, еле-еле передвигает ногами. И нарастает какая-то странная, щемящая тоска в его душе.

Все же Владимиру удается добраться до первых деревьев, но из них вдруг с диким криком вылетает огромный филин и начинает кружить над Владимиром. Его большущие крылья почти что касаются лица перепуганного монаха и тот вынужден руками закрываться от осатаневшей птицы. Владимир с ужасом всматривается в ее янтарно-золотистые злые глаза. Что-то знакомое чудится ему в них. Неожиданно кричащий филин превращается в хохочущего Могиленко. Он размахивает руками и то ли кричит что-то, то ли кашляет. Нет, все-таки кашляет. И все громче, и громче. Испуганный Владимир не слышит ничего, кроме этого каркающего, злорадного кашля. Внезапно он вскрикивает и… просыпается.

Сперва Владимир никак не мог понять, где он находится. Сердце его бешено колотилось, по лицу и спине тек липкий холодный пот. Кругом – темно, как во сне. И кто-то кашляет довольно громко и совсем рядом.

– Тебе снилось что-то нехорошее? – услышал он голос Ферапонта и сразу пришел в себя. – Ты стонал во сне.

– Да чудной и жуткий сон мне приснился. Сначала филин* летал перед лицом, потом превратился он в Могиленко и начал хохотать и кашлять жутко.

– Это я закашлялся. – Смущенно улыбнулся Ферапонт, но видно было, что сон Владимира произвел на него впечатление. – Извини, что разбудил. Но нам уже пора идти. Времени не так много у нас. Через пару часов стемнеет, как тогда колодцы проверять будем? Пойдем, благословясь. Фонарики у меня.

Ферапонт взял большой холщовый мешок, повесил его на плечо и, перекрестившись, вышел из пещеры. Владимир спохватился, что долго спал и, устыдившись, быстро выскочил вслед за ним.

Глава 4. Подземелье

Ферапонт и Владимир прошли сначала немного вдоль балки, потом свернули в чащу и начали продираться сквозь еловые колючие ветки, иногда пребольно хлеставшие по лицу, стоило чуть только зазеваться.

Наконец они подошли к какому-то бугорку, заросшему густой шелковистой травой вперемешку с редкими кустиками черники. Ферапонт, наклонившись, протянул руку, поднатужился и, уцепившись за какой-то корешок, открыл заслонку, оказавшуюся

___________________________________________________

* Сова, филин (по соннику Миллера) – Услышанный во сне мрачный, глухой крик совы предупреждает видящего этот сон, что горести подкрадываются к нему. После такого сна необходимо соблюдать предосторожности, оберегая жизнь свою и своих близких. Плохие новости могут неизбежно последовать за этим сном.

крышкой огромного люка.

– Ух ты, ничего себе, – восхитился Владимир.

– Давай, спускайся за мной, здесь есть ступеньки, – скомандовал Ферапонт, и исчез в люке.

Владимир осторожно просунул в дыру ноги, потом, уцепившись локтями за край дерна, пошарил ногами, нащупал нечто, похожее на ступеньки, и осторожно стал спускаться.

– Да не бойся ты, – тихо рассмеялся откуда-то снизу Ферапонт, – сможешь сам закрыть крышку люка или мне подниматься?

Владимиру пришлось немного снова подняться, чтобы, балансируя над неизвестной пустотой, захлопнуть над собой заслонку, поросшую травой. В нос сразу пахнуло спертым воздухом, слегка смешанным с запахом тления. Владимир непроизвольно поежился и поднял вверх голову, чтобы прийти в себя.

Едва последний солнечный лучик, проникающий через открытый люк, исчез, на мгновение на инока опустилась кромешная тьма. Но через пару секунд Владимир различил в воцарившейся темноте некое свечение откуда-то снизу. Догадавшись, что это Ферапонт включил фонарик, он пришел в себя и, вспомнив, что у него самого имеется подобный фонарик, включил его и довольно ловко спустился на ровную поверхность. Став твердо на ноги, он посветил фонариком вверх и понял, что глубина этого хода всего метра три, не больше.

– Выключи свой фонарик, – услышал он откуда-то справа строгий голос Ферапонта, – а то вдруг мой перегорит, а нам еще идти немало. Я, правда, захватил на всякий случай с собой свечку, но лучше будет поэкономить.

Владимир послушно выключил фонарь и свернул на ощупь куда-то вправо, откуда слышался голос Ферапонта. В слабых лучах фонарика он различил и самого монаха, который ждал его.

– Ну, давай, брат, иди потихоньку, за мной. Учись, как нужно осматривать стены и потолок, – сказал ему Ферапонт и, не спеша, пошел вперед. Луч фонарика заскакал по узкому коридору, иногда забираясь на потолок. И тогда Владимир мог увидеть, как отделан деревом полукруглый свод туннеля.

– А куда ведет этот ход? – с интересом спросил он у впереди идущего Ферапонта.

– От самого храма в Воздвиженском в сторону леса, где мы встретились с тобой, а также в противоположном направлении. Еще в шестнадцатом и семнадцатом веках было прорыто два хода.

– Кто ж их рыл?

– Монахи, насколько я правильно понял преподобного отца Первушина. Он рассказывал, что давно-давно здесь где-то в лесах, тогда еще очень глухих и почти непроходимых, был мужской монастырь. И монахи десятилетиями рыли эти тайные ходы, чтобы в случае набегов татар, башкир и других каких иноверцев или разбойников можно было спрятать монастырские реликвии и золотые украшения.

– Надо же, а я и не знал ничего, – прошептал Владимир завороженно.

– Да и не только монахи, но и местные жители помогали прорывать эти ходы, потому что рассчитывали укрываться от врагов вместе с семьями. Монахи никому не препятствовали и всегда принимали помощь от жителей окрестных сел. Многие купцы сами, конечно, не рыли, но давали деньги на строительство. Ты, наверное, еще не увидел, но заметь, здесь не везде пол земляной. Иногда попадается и каменная кладка. Она вообще сделана на тысячелетия, наверное, на деньги этих самых купцов, которые стремились избежать разграбления своего богатства в случае вторжения и охотно помогали монахам. Так-то. Я тут все исходил вдоль и поперек, пока жил один в лесу, – сказал довольный собой Ферапонт.

– А что воздух здесь какой-то тяжелый, спертый?

– Так правильно, откуда бы здесь свежему воздуху взяться? – удивился Ферапонт. – Ведь мы, голубчик, находимся с тобой на глубине трех, а где и четырех метров под землей. Здесь, кстати, даже через несколько метров свеча погаснет. Поэтому я и захватил фонарики.

– А как же они, я имею в виду, жители сел, которые скрывались здесь с детьми от нападений, дышали таким вот воздухом? – еще раз удивился было Владимир.

– Так для того, чтобы много народу дышало свободно, и были придуманы специальные воздушные колодцы. Их-то мы с тобой и будем в основном проверять.

– Воздушные колодцы? А что это такое?

– А это, брат, такая штука, которая с земли почти и не видна, если не приглядываться. А на самом деле дыра в земле, из которой свежий воздух поступает в подземный ход.

– А как же строили, что даже речку смогли обойти? Ведь здесь по лугам все время петляет лесная речушка, – сказал Владимир, – я, когда шел к тебе, прямо измучился ее обходить, один раз даже вброд пришлось идти.

– А никто и не обходил речку, – весело отозвался Ферапонт, – если я не ошибаюсь, то сейчас мы как раз с тобой под этой самой речкой и проходим.

– Как так? – испугался Владимир. – А вдруг провалится земля, да вода хлынет?!

– Не хлынет, брат, здесь все продумано до миллиметрика. Мне преподобный Первушин рассказывал, что для строительства этого подземного хода даже приглашали специального ученого из Англии. Он тут все чертежи им расчертил, да все научно доказал, что не провалится.

– Смотри-ка, а это что? Неужели крепления для факелов? – опять не мог не удивиться Владимир.

– Да, – отозвался Ферапонт, – как раз сейчас мы и сделаем первую остановку. Здесь где-то должен быть воздушный колодец.

Он посветил фонариком куда-то вправо, и Владимир заметил, что в подземном ходе имеется ответвление. Он вошел туда вслед за Ферапонтом, и уже через несколько метров они стояли перед тупиком.

– Вот здесь-то и располагается первый колодец, – сказал Ферапонт, – сейчас посмотрим, почему воздух не проходит.

Он полез куда-то вверх по выдолбленным прямо в земле ступенькам и скомандовал Владимиру:

– Ну-ка попридержи меня, чтобы не упал. Да на тебе фонарик, свети вверх.

Владимир поднял голову вверх и увидел, как Ферапонт обеими руками уперся в потолок. Что-то заскрипело, сверху посыпались опилки и земля. И сразу нос его почувствовал приток свежего воздуха.

– Вот, – удовлетворенно произнес Ферапонт, – а то, понимаешь, завалило нам колодец.

Он еще с силой надавил на потолок и, наконец, крышка люка поддалась, и Владимир увидел кусочки неба над головой, перекрываемого со всех сторон ветками.

– Между прочим, – весомо сказал Ферапонт, – эти воздухоотводы не только помогают выжить в подземном ходе, но и еще являются запасными тайными входами и выходами.

– Как хорошо воздух-то свежий пошел, – благостно произнес Владимир, заполняя легкие кислородом.

– Но закрыть мы его все равно сейчас вынуждены будем, – деловито сказал Ферапонт, – эти тайные лазы никто не должен видеть посторонний.

– А вдруг грибник какой мимо пойдет? – испугался Владимир, – ведь он может заметить.

– Ну, грибник – это еще полбеды, – рассмеялся Ферапонт, – другие вот «следопыты» страшны…Но в принципе все эти колодцы расположены в бурьянах всяких, где трава выше роста человеческого, так что вряд ли сюда грибники пойдут. Все продумано было еще много веков назад, – горделиво подбоченившись, произнес он и слез со ступенек.

Долго они еще бродили по подземному ходу, проверяли воздушные колодцы, иногда отдыхали, привалившись к каменной кладке спиной. Скоро под ногами у них захлюпало.

– Что это? – вновь забеспокоился Владимир. Он все еще никак не мог привыкнуть к путешествию по подземному ходу шестнадцатого века.

– А-а, это мы подходим к конечному пункту нашего следования. Скоро вода будет почти по колено. Ты рясу-то подоткни, – посоветовал ему Ферапонт, – а то замочишь. Здесь вода проникает из местной речки, уже не лесной, но сделано так хитро, что никаким способом она хода не размоет. Вот, смотри, – он показал куда-то вверх.

Владимир глянул туда, куда показывал его товарищ и удивился еще больше. Над головой у него был бетонный свод, что-то вроде тех «колец», которыми укрепляют колодцы, только гораздо больше.

Это уже в нашем веке сделано было, – пояснил Ферапонт. – Здесь наверху болотце располагается небольшое, даже и не болотце, а небольшой пруд, заросший тиной. Трава там выше человеческого роста, кусты ивовые, да грязь по колено. Поэтому не каждый сюда сунется искать вход-то в подземный ход. Не бойся, пошли, покажу.

Через какое-то время они вышли наружу. Правда, сперва Ферапонт осторожно высунул голову в отверстие. Потом, убедившись, что за ними никто не наблюдает, вышел сам и помог выбраться из лаза Владимиру.

Солнце уже зашло, и вокруг сгущались сумерки. Над ухом беспрестанно зудели комары, один даже успел пребольно укусить Владимира. «Наверное, изголодался тут без людей», – подумал весело инок, вдыхая полной грудью свежий вечерний воздух. Он оглянулся на лаз. Свод был сделан из огромных валунов. Сразу и нельзя было понять, что это тайный вход в подземелье, а не просто груда камней и кусты полыни и чертополоха.

– Ну, что, брат, надышался? – весело прошептал Ферапонт, – тогда пошли обратно. Нам еще долго возвращаться. А завтра рано встать нужно. Преподобные, наверное, уже приехали, а к утру и у нас будут. Встретить их нужно, как подобает, чтобы, как говорится, комар носу не подточил.

Они стали вновь спускаться в катакомбы.

– А что, много народу-то будет? – спросил Владимир, когда монахи, уже вернувшись в пещеру, вновь сидели на мягком лапнике возле слабо горевшего костерка.

– Да человек семь-восемь, наверное, наберется. Я, правда, не знаю, приедет ли епископ Меркурий… Все-таки возраст у него уж слишком почтенный. Да и натерпелся он в лагерях-то поди немало.

– Ну, возраст, – улыбнулся Владимир, – еще не помеха. Гляди, вот епископ Владимир, казалось бы, тоже восьмидесятилетний старец, а завтра председательствовать будет. И «андреевскую» линию отстоит опять. И будем мы до конца дней своих по скитам и ущельям мыкаться, – снова погрустнел он.

– А что ж ты предлагаешь? На пули или нары кидаться? – возмутился было Ферапонт, но, взглянув в печальные глаза друга, лишь вздохнул, – не время еще, братец, надо погодить, авось разберутся там, на небесах, чья власть должна быть на земле – Бога или Сатаны… – И Ферапонт, продолжая глядеть затуманенным взором на горящие уголья, перекрестился.

Где-то вдали глухо крикнула сова. Монахи вздрогнули и молча уставились друг на друга.

– Не нравится мне все это, – мрачно произнес Владимир, укладываясь поудобнее на лапнике, – да и сон мой давешний теснит душу каким-то стальным кольцом.

– Не паникуй, Владимир, поспи немного, а я подежурю часок, – сказал в ответ Ферапонт, вновь ставя чайник на уголья. – Спать мне сегодня не с руки, скоро уж отправлюсь за преподобными.

– Мне идти с тобой? – вновь поднялся на локте уже было задремавший Владимир.

– Нет, поспи, брат, я и один управлюсь. Там меня будет ждать инок Андрей, он преподобных сейчас, наверное, спрятал в деревне, а перед рассветом отведет в подземелье. А я должен встретить их в середине пути. Ты же здесь соблюдай осторожность, не шуми, да не спи много. Если почуешь опасность какую – беги, только прокричи мне иволгой несколько раз. Авось, услышу.

Глава 5. Ночные странники

Над селом Воздвиженским широко раскинула свое звездное покрывало теплая июньская ночь.

Улица опустела, народ, намаявшись за день на огородах и нахлебавшись «бормотухи», давно мирно посапывал на пуховых перинах или на жестких полатях. Изредка слышался собачий лай, но и тот как-то быстро затихал: псам тоже спать надобно. Раза два сонный петух сипло прокукарекал что-то, и повсюду наконец воцарилась полнейшая, патриархальная тишина.

Лишь на самом краю села, недалеко от старой полуразвалившейся церкви, в одной из избушек горела свеча. Жившая в избушке бабка Ефросинья, полуслепая и глухая от старости, давно спала в низенькой комнатке, даже не подозревая о том, сколь важное общество собралось у нее в горнице.

За столом, покрытом старой аляповатой клеенкой, чинно восседало четыре старца, одетых во что-то темное. На стуле у самого окна, положив локоть на подоконник и привалившись спиной к стене, мирно дремал еще один старик. Немного поодаль, на приставленной к стене лавочке, аккуратно сложив руки на коленях, сидели двое мужчин помоложе.

Все семеро хранили молчание, но видно было, что все они находятся в крайней степени волнения. Даже свеча горела не ровно, трепеща от их прерывистого дыхания. Наконец один из тех, кто сидел на лавочке, мужчина лет пятидесяти, щуплой наружности, нервно вскочил и прошептал:

– Господи! Уж скорей бы началось!

Седой старик, по виду самый важный из всех, сурово взглянул на него из-под кустистых белых бровей, и разнервничавшийся было понуро опустился снова на лавку, тяжело вздохнув и перекрестившись при этом.

Звенящую тишину нежданно разрезал скрип. Все вскинули головы. Нервный мужчина тихо ойкнул и снова вскочил на ноги. Дверь распахнулась, и в комнату осторожно вошел молодой мужчина, одетый во что-то темное.

– Все готово, можем идти, – тихонько произнес он. Сидевший за столом старец погасил свечу, и комната на минуту опустилась во тьму. Но вскоре ее очертания стало довольно легко разобрать в лунном свете, льющемся из окна.

– Ну, с Богом! – произнес важный старик и, осенив себя крестным знамением, поднялся.

Кряхтя, поднялись остальные старики из-за стола и тоже перекрестились. Гуськом, следуя за вестником, все вместе, стараясь не скрипеть половицами, вышли на улицу.

На небо стремительно взлетала огромная желтая луна. И теперь было видно, что все семеро были одеты в длиннополые рясы, а человек, которого они так ждали, был облачен в темный костюм.

Все они появились в селе сегодня, но в разное время. Сначала из приехавшего со станции утреннего рейсового автобуса вылезли, тяжело дыша, две полные старухи, облаченные в длинные платья. Их лица были замотаны по-деревенски белыми платками в горошек по самые носы*.

На старух никто из деревенских не обратил внимания – мало ли кто к бабке Фене приехал погостить. Да и «Утренняя почта» была в самом разгаре. Не до старух тут каких-

______________________________________________

* В связи с репрессиями за несоблюдение законодательства о культах, за «тунеядство» (отказ от работы в колхозах), за отсутствие паспорта и бродяжничество (паломничество) и будучи вынуждены обрабатывать для своего пропитания огород, старцы делали это в подрясниках «в цветочек» или «в горошек» и, завязав головы и бороды платками, изображая таким образом старух, скрывались от советского правосудия.

то, когда сам Игорь Николаев на экране

Родственников и знакомых у бабки Фени было разбросано немало по России. Вот и наезжали к ней иногда целыми семьями, жили подолгу, привозили гостинцы. Бабку Феню боялись в деревне, за глаза называя колдуньей. Ефросинья смолоду знала много разных рецептов – как от грыжи избавиться или от рожи, как запойного пьяницу от вина отвадить, да и много еще чего могла… Никогда не брала денег за свою помощь, даже не притрагивалась к ним – только продукты, либо отрез ситца на платье, либо поделку какую, сделанную своими руками. Ефросинья могла отказать в лечении кому-то, если человек ей не понравится. Сказывали, что кто-то видел ее разгуливающей по ночным полям, лугам в одной рубахе и босой. Дети не забегали играть в эту часть села, да и взрослые говорили о бабке Фене лишь шепотом.

Поэтому епископ Владимир и протоиерей Первушин, а это были именно они, вошли в избу к Ефросинье в своих маскарадных костюмах, никем не замеченные. Встречавший их у калитки инок Андрей, «по совместительству» внук бабки Фени, радостно закивал им и, проводил их в дом, угостил чаем на травах и медом, помог переоблачиться и отвел в небольшую прохладную комнатку, пахнущую сосной и мятой, отдохнуть с дороги.

К полудню в дом бабки Фени постучались два заблудившихся грибника. Ими оказались переодетые епископы Меркурий («единоверец») и Кирилл («климентовец»). Андрей впустил их в дом и тоже угостил чаем. В корзинах у них вместо грибов, оказались две черные рясы, в которые «грибники» тут же и облачились.

Когда после обеда пошел крупный теплый дождик, все селяне попрятались по домам и улица опустела. Лишь только один путник, казалось, не убоялся быть промоченным. Помогая себе самодельной деревянной клюкой, он уверенно вышагивал меж пузырящихся луж по направлению к дому бабки Фени. Так «иосифлянин» епископ Серафим добрался «под прикрытием» дождя никем незамеченным.

Вечерним рейсом автобус привез в село еще одного тайного участника предстоящего Соборика. Им оказался весьма уважаемый старообрядец епископ Амфилохий.

И уже когда стало темнеть, на попутной машине в село прибыл тот самый беспокойный человек, что все время нервно вскакивал с лавки в часы ожидания в доме бабки Ефросиньи.

Одет он был в светлый льняной костюм и шляпу, долго спрашивал у нелюбопытных, сонно позевывающих селян, где находится дом бабки Фени, его дальней родственницы, и, наконец, тоже разыскал избушку. Последний гость в миру носил фамилию Могиленко, выдавал себя за иеромонаха Лазаря, а за свои последующие деяния получивший звучное прозвище «могильщик катакомб».

И вот теперь все семеро путников, освещаемые холодным светом луны, шли за своим проводником по узкой тропинке, ведущей наверх, к темневшему зданию церкви. Не доходя каких-то пятидесяти шагов до ее потрескавшихся стен с облупившейся краской, инок Андрей остановился и, обернувшись к остальным, тихо произнес:

– Осторожно. Здесь ступеньки.

Приоткрыв потайной люк на холмике, поросшем бурьяном, он первым исчез в зияющей пустоте. Через пару минут он, видимо, зажег свечу, потому что жерло люка немного осветилось снизу, и стала видна довольно крепкая лесенка, ведущая в подземелье.

Один за другим, путники осторожно спустились по лесенке. Последним в люк запрыгнул иеромонах Лазарь. На секунду голова его повернулась куда-то по направлению к белевшим колоннам церкви и чуть-чуть кивнула. Хотя, может быть, он просто покачнулся, потому что, лихорадочно схватившись руками за крышку люка, не сразу полез вниз, как бы восстанавливая нарушенное равновесие. Наконец и Лазарь исчез в темной дыре.

Инок Андрей, отдав свечу пятидесятилетнему епископу Кириллу, снова взобрался по лестнице и прислушался, высунув голову из люка. Ничего. Тишина кругом. Слышен слабый плеск лесной речушки, сваливающейся за каменный порожек перед деревянным мостом, да скрежет козодоя на дальнем лугу. Удовлетворенный увиденным и услышанным, инок осторожно закрыл крышку люка и спустился к ожидавшим его монахам.

– Теперь уже скоро, – радостно сообщил он им, зажигая еще одну свечу и направляясь куда-то вправо, – пойдемте, скоро нас должен встретить иеромонах Ферапонт. Вот знак, что ход проверен, – и Андрей указал на крест, начерченный мелом прямо на каменной плитке пола.

Глава 6. Катакомбная вечеря

До пещеры, где жил иеромонах Ферапонт, дошли благополучно. Он встретил всю группу, как и было условлено, на полпути, помог уставшим от нелегкой ходьбы по подземному коридору старикам взобраться наверх, проводил до пещеры, усадил путников на мягкий лапник и угостил холодным отваром из мелисы лимонной.

Преподобные при входе в пещеру целовали Святой Крест и Евангелие, которые на белом рушнике держал посерьезневший необычайно монах малой схимы Владимир. Поочередно давали клятву, что никому никогда не скажут о Соборике. Монах же в ответ на это выдавал каждому заготовленные листки канона, который после проведения Соборика предполагался быть подписанным его участниками.

Наконец все расселись на лапнике, епископ Владимир, рукоположенный еще самим Андреем Ухтомским и председательствующий на этом Соборике, был почетно усажен Ферапонтом на самодельный невысокий стул. Немного погодя, оглядев присутствующих и прочитав молитву, епископ Владимир открыл собрание.

Сначала все шло своим чередом: преподобный, истинный представитель «андреевцев», с печальным вздохом сообщил о том, что катакомбная иерархия стала катастрофически оскудевать. Назвал и причины: непрекращающиеся советские репрессии, болезненный процесс смены поколений в ИПЦ, вдовствующие кафедры, ослабление связи между архиереями. Выразил беспокойство о том, что «андреевские» общины, если так пойдет и дальше, скоро окажутся на акефальном положении.

Епископа Владимира горячо поддержал довольно молодой епископ Кирилл, всего сорока восьми лет, который появился в Воздвиженском под видом «грибника». Считая себя истинным «климентовцем», он обнадежил собравшихся, что в критической ситуации «климентовцы» готовы слиться с «Андреевской» ветвью, поскольку никаких особых разногласий у этих направлений нет.

– А нас, поверьте, немало, – гордо заявил он, – более тридцати тысяч. Мы и на Алтае, и в Забайкалье, и в Поволжье, и в Приамурье, много нас, много. И скиты наши надежно укрыты от лишних глаз.

Присутствующие воодушевились. Тут же было отказано в перерукоположении пяти клириков умершего епископа Антония, который за всю жизнь так и не признал Советской Московской Патриархии, а своих монахинь, посетивших «советские» храмы, отлучал на полгода.

Упоминание о епископе Антонии, казалось, всколыхнуло мирное дыхание тайного Соборика. Все задвигались, зашептали.

Старообрядческие епископы Меркурий и Амфилохий строго зашептали наперебой:

– Древлеправославие нужно… Негоже «обнагленцев» к народу допускать. Нужно вернуть матушке-России истинную веру. Подвижники нужны. Нужны страдальцы за веру. Молодые должны идти вперед, не убоявшись красного змея!

«Молодые» (Ферапонт и Владимир) распрямили плечи. Глаза их горели. Особенно волновался Владимир, которому впервые доверили организацию тайного Соборика. Он изо всех сил хотел быть хоть чем-то полезным, но говорить при старцах боялся. Поэтому лишь только истово молился про себя, сжимая пальцы рук.

– А если нужна России истинная вера, то ни к чему было на Собор волка в овечьей шкуре пускать, – тихо, но твердо произнес до сих пор молчавший «иосифлянин» епископ Серафим. – Прочь, оборотень!

– Я гонимый священник Катакомбной Церкви! – взвизгнул вдруг тот, на «овечью шкуру» кого намекнул Серафим. – Меня хиротонисал епископ Вениамин! Я в лагерях сидел за веру! – из груди иеромонаха Лазаря вырывались хриплые, клокочущие звуки. Лицо его побагровело, нос хищно изогнулся, и монах Владимир с ужасом припомнил свой давешний сон: филин, стремительно пролетающий над ним и кашляющий ему в самое лицо.

Владимир невольно содрогнулся и с тревогой посмотрел на Ферапонта. Но иеромонах хранил абсолютное спокойствие, и Владимир тут же устыдился своих чувств и заставил себя дышать ровно и медленно.

– Ты, Федя, не шуми, – повелительно взмахнул рукой епископ Владимир на нервически подергивающегося худосочного Лазаря. – Сядь и объясни-ка нам, какую ветвь Катакомбной Церкви ты представляешь.

«Почему Федя?» – мелькнуло в голове у Владимира. Он было снова взглянул на Ферапонта, но тот лишь заговорщически подмигнул ему и тут же снова сделал серьезное лицо.

– Я представляю заграничную ветвь гонимой истинно-православной церкви, – тоненьким голоском пропищал весь красный Лазарь и тихо сел на лапник.

– Дозвольте мне, как участнику всех тайных Собориков, – раздался тихий ровный голос протоиерея Первушина, – призвать собрание к выполнению своей истинной цели. Нам необходимо предать анафеме ересь экуменизма. Поэтому как в экуменизме содержится предательство Христа и отступление от православной веры.

Живого «реликта», как ласково называли Первушина многие катакомбники, слушали, затаив дыхание. Даже Могиленко-Лазарь и тот престал шумно дышать, весь как-то скрючился, сидя в углу и никем не замечаемый.

– Мы должны выразить свой категорический протест желанию экуменистов уравнять в правах Русскую Православную Церковь с какими-нибудь сектантскими течениями, ведущими к деградации личности.

– Истина! Нельзя позволять Западу превращать православных в звериное стадо бездушных потребителей! – зычно подхватил епископ Меркурий.

– Вспомните слова апостола Павла, – продолжал Первушин, – который говорил: «Разве разделился Христос?» и отвергал всех тех, кто рвался к церковной благодати под чужими знаменами.

Епископ Владимир откашлялся и предложил принять анафематствование ереси экуменизма.

Приняли единогласно. Затем, в качестве завершающего процесса Соборика были преданы анафеме «сергиане» как безбожники, а также лично советский «Патриарх», вступивший в сговор с коммунистами.

Когда Владимир и Ферапонт обходили сидящих, собирая подписи под заявлениями, из лесу послышался крик совы. Ферапонт, словно зачарованный, остановился и, передав бумаги Владимиру, вышел из пещеры.

Ночь уже отползла на запад, приоткрыв на востоке нежно-розовую полоску занимающейся зари.

«Странно, – подумал иеромонах, – совы-то уже кричать не должны, почти светло уже».

Внезапно где-то справа послышался хруст ветки. Ферапонт одним мигом очутился снова в пещере, схватил за руку Владимира и прошептал:

– Нас предали. Облава. Уводи преподобных по подземелью. Лазаря я беру на себя.

Дальнейшее Владимир помнил с трудом. Вроде бы Ферапонт набросился, что есть силы на Могиленко. Тот тихонько взвизгнул, но рухнул, как подкошенный, на лапник под ударом тяжелого кулачищи иеромонаха.

– Святые отцы, – срывающимся шепотом пробормотал Владимир, – нас окружают. Срочно выбирайтесь вслед за мной.

Кажется, он помогал закачавшемуся епископу Владимиру подняться на ноги, быстро начал выводить одного за другим архиереев из пещеры и кинулся в ивняк. Старцы, еле поспевая за ним, бесшумно скрылись в буреломе.

И вдруг они услышали отчаянный крик:

– Спасайся, братья! За Русь Православную! Не посрамим земли русской!

Это был голос иеромонаха Ферапонта. Он, отвлекая внимание преследователей от перепуганных насмерть епископов, понесся в противоположную сторону от заветного люка, хрустко ломая ветки и неистово крича.

Скоро послышались редкие выстрелы и крики: «Стой!»

Думать было некогда. Дрожащий от нервного возбуждения Владимир помог старцам спуститься в довольно узкий лаз в подземелье. Там их принимали буквально на руки еще крепкий епископ Кирилл и инок Андрей.

Лазарь-Могиленко остался лежать без движения в пещере. Люк захлопнулся. Под землей воцарилась полная темнота и стало тихо-тихо.

– Не волнуйтесь, преподобные, – прервал тишину инок Владимир. Дрожащими руками он принялся зажигать огарок свечи, оставшийся у него в кармане. – Пока Лазарь не встанет, нас здесь никто не найдет. Пойдемте же скорее, я провожу вас к запасному выходу. Ферапонт мне показал его специально для такого случая.

В полном молчании, крестясь и опираясь руками на земляные стены, процессия шествовала в полутьме примерно полчаса. Никаких звуков сверху слышно не было. Да и не могло быть слышно. Ведь подземный ход был вырыт на совесть, метра три-четыре под землей.

Осторожно приоткрыв люк запасного хода, Владимир осмотрелся по сторонам. Уже совсем рассвело. Начинали петь лесные птицы, беззаботно перелетая с ветки на ветку. «Вот и нам бы так, – подумалось вдруг Владимиру, – как было бы славно».

Выведя своих подопечных из подземелья, Владимир помог им снять рясы, указал, в каком направлении безопаснее всего выйти к дальней железнодорожной станции, и попросил идти не всем вместе, а разделиться на отдельные группы, чтобы не вызывать подозрений.

Епископ Владимир сердечно поблагодарил своего молодого тезку за помощь и отвагу, потом, подождав, пока остальные разойдутся, тихо наклонился к нему и что-то вложил в его горячую руку.

– Сын мой, отдаю тебе на сохранение реликвию Русской Истинно-Православной Церкви. Это духовное завещание последнего русского Патриарха Тихона. Его удалось спрятать от большевиков. До сих пор его хранил я. Но теперь вижу, что силы мои уже не те. А ты молод, горяч, отважен. Можешь считать, что в этом и есть подвиг всей твоей жизни. Придет время – и все узнают правду. Теперь в твоей руке судьба всей православной России-матушки, а ты станешь Хранителем Великой Тайны! Да хранит тебя Господь Всемогущий! – и епископ Владимир перекрестил монаха малой схимы и, поцеловав его в щеку, исчез за деревьями.

Что-то холодное осталось лежать в руке Владимира. Он не сразу сумел раскрыть ладонь – так сильно сжал ее от нервного напряжения. Наконец, сделав два-три глубоких вдоха, Владимир сумел разжать пальцы и увидел, что на его ладони лежит серебристо-стальная гильзочка. Нет, капсула, поправил сам себя монах и посмотрел в бездонное голубое утреннее небо.

– Господь Всемогущий! Не оставь меня, раба твоего! Помоги сохранить реликвию российскую!

Владимир решил было прочитать молитву, как вдруг где-то слева раздалось тяжелое дыхание, и на полянку выскочил какой-то краснощекий высокий парень. Он секунду таращил свои серо-голубые глаза на монаха, потом неожиданно наставил на него револьвер и радостно заорал:

– Вот он! Стой! Стрелять буду!

Владимир, снова сжав в руке капсулку так, что аж пальцы захрустели, присел и, петляя, словно заяц, кинулся в кусты орешника. Его хлестали по лицу ветки, руки обжигала крапива, но Владимир несся, словно у него вдруг выросли крылья. Сигая направо-налево, он смог немного оторваться от яростно ругающегося преследователя. Наконец ему даже удалось увеличить расстояние между ними метров на пятьдесят. Сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди Владимира, не привыкшего к подобному марафону. Глазами он искал спасения и молился. Преследователь снова сопел уже где-то рядом, под его ногами трещали сломанные ветки и сучья.

«Не оставь меня, Господи!» – мысленно крикнул Владимир, задыхаясь от быстрого бега. И неожиданно споткнулся, и упал. Решив, что он не оправдал надежд епископа Владимира, монах завыл от бессилия и стыда. Внезапно глаза его остановились на одном из корней могучей сосны. Владимир сам не понял, почему пальцы его схватились именно за этот корешок. Но тут же его осенило: Господь помог! Услышал молитвы! В корешке с внутренней стороны имелось небольшое углубление, выщербленное лесным жучком, а может, и изъеденное временем.

Монах тут же, не раздумывая, засунул туда капсулу. Она, словно это место было специально приуготовлено для нее, аккуратнейшим образом легла в углубление и ни с какой стороны не просматривалась взглядом.

– Спасибо тебе, Господи! – с облегчением и каким-то радостным самоотречением произнес Владимир и встал на ноги. Сильные руки тут же подхватили его, кто-то стукнул по затылку и монах потерял сознание.

Очнулся монах малой схимы Владимир уже в микроавтобусе, на котором его везли хмурые, молчаливые мужики в коричневых и серых костюмах-двойках. На полу лежал какой-то куль, накрытый рогожей. Внезапно Владимир увидел прядь рыжих жестких волос, выбившуюся из-под рогожи. Часть пряди была в крови. Сердце его застыло. «Ферапонта убили», – сами собой пронеслись в его голове страшные слова. Поневоле он вздрогнул, вспоминая недавние жуткие события.

– Очнулся, красавец? – злорадно поинтересовался краснощекий, и Владимир узнал своего преследователя. – А как от меня припустил! Еле догнал, мерзавца, – улыбнулся тот своим товарищам. – Но от Андрюхи-рыжего еще никто живым не уходил. – И он заливисто заржал, сильно пихнув при этом в спину Владимира.

Часть вторая. 1996 год

Глава 1. Тревожные сны

Радуга возникла столь внезапно, что Настя даже вздрогнула от восхищения.

Настя Михайлова, тридцатидвухлетняя москвичка, возвращалась с работы на дачу. Попутки не встретилось, а рейсовый автобус высадил всех на предпоследней остановке, в одной из деревень. Водитель, мужчина средних лет с пропитым лицом, сказал, что бензина у него хватит лишь до бензоколонки, поэтому дальше он не поедет.

Люди повздыхали, поохали, но ничего не поделаешь, пришлось вылезать на раскаленный июльским солнцем асфальт и, подхватив тяжелые сумки с продуктами, идти пехом по пыльной проселочной дороге.

Настина деревня была самой последней, поэтому уже через полчаса она осталась одна – все бывшие пассажиры автобуса разбрелись по домам. Девушка не боялась идти меж лугов и перелесков – каждый метр этой дороги был ей знаком с детства; скорее наоборот, завидев вдали какого-нибудь незнакомого человека, она сама бы прыгнула в лес, чтобы остаться незамеченной.

Скоро на небе появилась серо-черная туча, закрыла собой солнце, и, не успела Настя обрадоваться, что жара спала, как крупные капли дождя вымочили ее всю. От неожиданности она не успела укрыться под большой корявый дуб, стоящий на повороте, и теперь стояла на дороге, беспомощно озираясь: дождь был такой силы, что видимость вокруг снизилась до метра.

Ливень кончился так же внезапно, как и начался. Отряхнув с волос капли и выкрутив промокшую насквозь юбку, девушка разогнулась и ахнула от изумления: над полем, словно по мановению волшебной палочки, раскинулась двойная радуга. Настя загадала желание, прося радугу исполнить его как можно скорее. Потом улыбнулась, сама, не зная, чему, и бодро зашагала по дороге. Когда она дошла до мостика, нависшего над небольшой лесной речушкой, обернулась – радуга исчезла.

«Надеюсь, ты успела запомнить мое желание, – улыбнулась Настя, думая о радуге, – иначе я уж и не знаю, кто мне тогда поможет».

Желание Настя загадала не случайно. С некоторых пор в ее довольно безоблачную и спокойно-размеренную жизнь ворвалось нечто, что мешало ей чувствовать себя комфортно.

С пугающей регулярностью – два раза в месяц – ей снился один и тот же сон. Будто бы находится она в каком-то незнакомом лесу. Поют птицы, солнце играет на ветках деревьев. Кругом растут сказочно красивые цветы. Настя стоит возле какого-то высокого дерева, то ли сосны, то ли огромной елки и любуется природой.

Внезапно на сердце у нее становится очень тревожно. Птичий гомон растворяется в сильных порывах ветра. Слышны раскаты грома. И откуда-то из чащи к ней начинает приближаться неясный силуэт. Кто-то в черном. Вот он уже почти совсем близко. На нем длиннополая монашеская ряса, на голове клобук, но самого лица не видно – лишь смутные, неясные очертания.

Настя всматривается в огромный золотой крест у него на груди и отчетливо слышит слова, идущие словно из самого креста: «Ты должна помочь! Отвези в монастырь святыню. Ты должна помочь!» Далее голос монаха* становился таким громким, что обычно Настя сильно вскрикивала во сне и просыпалась.

Никто из ее родных или знакомых не мог объяснить, что бы мог означать подобный сон. Мама посоветовала сходить в церковь, рассказать о своем сне батюшке, может, и поможет.

Подруги шептали ей, что необходимо посетить какого-нибудь экстрасенса и попить валерианки.

Муж Насти, Антон сильно переживал за нее, но ничего дельного присоветовать не мог и лишь разводил руками: мол, пройдет, рассосется само собой.

Но сон не желал "рассасываться" и продолжал мучить Настю с завидным постоянством.

Постепенно Настя перестала пугаться монаха и даже пыталась как-то вступить с ним в контакт. Она хотела спросить его, какую святыню она должна отвезти в монастырь, но, увы, каждый раз лишь разевала рот, словно рыба, выброшенная на берег – никаких звуков не могла, как ни старалась, она исторгнуть из своей измученной груди. Монах же по-прежнему настойчиво требовал от Насти свершения какого-то загадочного для нее подвига.

Поняв, что так скоро недалеко и до сумасшедшего дома докатиться, Настя начала действовать. Сначала, конечно, пошла к экстрасенсу. Косматый здоровенный детина в огромном длиннополом платье долго махал перед ее лицом руками, жег свечи, восточные ароматизированные палочки, говорил о каком-то давнем грехе перед близким человеком. Мол, теперь нужно искупить его воздержанием и самоотречением. А главное – пожертвованием на лечение страждущих. После внушительного пожертвования сказал, что почти что «снял» с нее наваждение, успокоил и проводил до дверей.

____________

* Увидеть во сне, что Вы пристально смотрите на монаха, означает разлад в семье, и неприятные деловые поездки. Молодой женщине этот сон предвещает, что сплетни и обман будут использованы против нее (по соннику Миллера).

Настя, убаюканная ласковыми посулами экстрасенса, вернулась домой, а через две недели еле удержала разгневанного мужа, который собрался идти «бить морду» экстрасенсу и отбирать у того двести «зеленых», когда монах вновь явился Насте во сне.

Следующей «соломинкой» оказался батюшка, к которому отвела Настю мама. Батюшка молча выслушал Настасью, подивился ее рассказу, потом окропил святой водой, прочитал молитву, повздыхал немного и предложил ей каждый раз молиться на ночь и целовать крест.

– Дочь моя, – со значением произнес батюшка, – много разных знаков дает нам судьба. Ходи в храм божий, здесь найдешь ты поддержку и отраду душевную.

Обрадованная Настя сделала все так, как советовал ей батюшка. Монах вроде бы оставил ее в покое. Антон, искренне переживая за супругу, был на седьмом небе от счастья. Мама просто с ног сбилась, рассказывая кумушкам о великом чуде. Но…

На второй месяц Насте приснился опять тот же сон, правда, немного измененный. Теперь Настя уже не боялась появления монаха. Лицо его теперь стало менее расплывчатым – умные и добрые карие глаза, небольшая аккуратная бородка. Совсем еще молодой. Словно ровесник Насте, ну, может, чуть-чуть постарше. Слова его остались прежними: «Ты должна помочь! Отвези в монастырь святыню. Ты должна помочь!»

Настя заболела. Нет, не гриппом, не простудой. Приключилась с ней некая хворобь, что-то вроде депрессии. На работу, правда, ходила, но как в воду опущенная. С подругами перестала встречаться, увидев мужа, кидалась к нему на грудь и начинала плакать.

Антон, наглядевшись на муки своей благоверной, решил, что любовь и природа будут получше остальных «спасателей», взял на работе отпуск «за свой счет», съездил к Настиному начальнику, объяснился с ним, как сумел, да и отвез Настю в деревню на свежий воздух.

В деревне Настя немного оживилась, а поработав с недельку у своей уже пожилой тетки на грядках, даже зарумянилась, стала вновь улыбаться. Сон стал не тревожный, а здоровый.

Антон не мог нарадоваться на свою Настену. Все вроде бы начинало налаживаться. Вечерами смотрели программу «Новости», дивились на жизнь олигархов и «русских капиталистов», охали, узнав о коровьем бешенстве, радовались, что Ельцын стал снова президентом (все же как-то спокойнее).

Вечерами Настя много гуляла вместе с Антоном по проселочной дороге, по краешку луга. Теперь ей часто вспоминалось беззаботное детство, когда родители, подкидывая дочурку на лето к тетке в «Зайчатинку», просили помогать той на огороде. А Настя предпочитала лазить по деревьям, ходить на рыбалку или лежать на самой верхушке стога сена.

Однажды перед сном, когда супруги уже лежали в кровати (Антон по обыкновению читал, а Настя, закрыв глаза, расслаблялась, вспоминая беззаботное детство), внезапно перед затуманенным взором Насти промелькнула давно забытая картинка. Вот она, еще подросток, сидит, затаившись, на стогу, а по полям, лугам шагает маленькая фигурка в черном.

Настя резко вскочила с постели, словно на нее вылили ведро холодной воды, и вскрикнула.

– Что с тобой, любимая? – встревожился было супруг. Настя вроде бы перед этим задремала, поэтому Антон совершенно спокойно читал перед сном любимый шпионский роман.

– Тоша, – пролепетала Настя, – я, кажется, знаю, кто мне снится.

– Кто? – хриплым от волнения голосом спросил Антон. Он сразу понял, о ком идет речь.

– Помнишь, я рассказывала тебе, что в детстве я почти каждое лето проводила в этой деревне? Так вот я однажды видела, как днем какой-то монах прошел через все эти поля, луга, перелески и скрылся в дальней чаще.

– Ну, ну, говори, говори, – Антон отложил книгу и приподнялся на локте, – почему молчишь?

– А потому, что сказать мне больше и нечего, – расстроилась Настя. – Я ведь так и не узнала, куда шел тот монах и зачем.

– Нужно поговорить с каким-нибудь специалистом в области психологии, – Антон потянулся за сигаретой, – может быть, твой «синдромчик» как-нибудь и называется. Что-нибудь вроде «неудовлетворенного детского желания». Или еще как…

– Да ну тебя с твоими «детскими желаниями», – накинулась на мужа Настя, – вечно ты все в шутку стараешься обратить.

– Милая, если не шутить, то с твоими снами и действительно спятить можно, – обиделся супруг.

– Антош, не обижайся на меня, – спохватилась Настя, поцеловала Антона и снова юркнула в постель, – давай сейчас спать, а завтра «на свежую голову» и поговорим обо всем этом.

Настя слукавила. На самом деле ей хотелось, чтобы Антон заснул, а она бы обстоятельно подумала о странно всплывшей в памяти картине из далекого детства.

Но только лишь Настя приготовилась все, как следует, обдумать, как закукарекал петух – оказывается, пора было вставать, наступило утро.

Настя заснула так незаметно, что даже забыла погасить ночник, и жившая на одну лишь пенсию тетка в продолжении всего завтрака монотонно ворчала о том, что электроэнергия нынче удовольствие не из дешевых. Наконец Антон первый не выдержал и пообещал оплатить ей электроэнергию аж за три месяца вперед. Тетка поохала, поахала, но ворчать тут же перестала и упорхнула в огород.

С той ночи Настю словно подменили. К ней вернулось радостное настроение, она смеялась, напевала какие-то песенки, и даже уговорила Антона разрешить ей вновь выйти на работу. После недолгих колебаний супруг согласился, и вот уже целую неделю Настя ездила в город на электричке.

Пройдя мостик, Настена увидела идущего ей навстречу бодрым шагом Антона. По выражению лица мужа она поняла, что опять проштрафилась.

– Почему не позвонила? – слету набросился на нее Антон, – Я волнуюсь тут, жду автобуса, а его все нет и нет. Вот и пошел тебе навстречу. Что у тебя с телефоном?

– Я же не знала, что автобус не пойдет дальше «Присадкина», – слабо пискнула в свое оправдание Настя. Мобильный она отключила еще в электричке, экономя «батарейки», а включить снова забыла по обычной рассеянности. И вот теперь стояла перед супругом, словно провинившийся школьник.

– Не знала она, – все еще сердился Антон, но, увидев, как загрустила Настя, ласково поцеловал ее и прошептал, – ты же знаешь, балда, как я за тебя волнуюсь. Небось, мобильник выключила?

– Ага, – Настя прижалась к супругу, – да ерунда все, пошли домой, я проголодалась ужас как. Сегодня даже пообедать не успела, работы столько навалилось.

– Ну что мне с тобой делать! – сокрушался супруг, пока они входили в калитку и шли по выложенной серой плиткой тропинке, ведущей к дому. – Прямо детский сад какой-то! Ладно, горе мое, мой руки, сейчас кушать будем. Я картошечки сварил, салатик сделал!

– Какой же ты у меня! – Настя восхищенно посмотрела на супруга. – Самый лучший!

– А то! – горделиво приосанился Антон. – Между прочим, грибы пошли. Так что нужно сегодня пораньше спать лечь. Завтра часиков в пять рванем в лес.

– Так рано? – удивилась Настя, – а как же поспать после трудовой недели?

– Поспишь днем, – ласково успокоил ее Аннон, – потому как часов с девяти уже жара начнется. А мы далеко пойдем, мне соседский дедуля рассказал про грибные места за речкой. Так что не сопротивляйся. В пять подъем!

Глава 2. Грибники

Утром, когда Антон осторожно тронул Настю за плечо, было еще почти темно. Лишь на востоке еле розовела тоненькая полоска зари.

Выпив по стакану молока (в «Зайчатинке» коровы беситься не собирались, несмотря на недуги своих международных соплеменников), Настя и Антон на цыпочках, чтобы не будить тетку, спавшую в соседней комнатке, вышли из дома, надели на крылечке резиновые сапоги, панамки, взяли корзинки, наточенные с вечера Антоном ножики и вышли через огород прямо на поле.

Идти вокруг поля им не захотелось – слишком уж долго топать бы пришлось. Решили "напрямки". Зеленые всходы овса тут же намочили джинсы по колено, но молодые люди знали, что одежда летом сохнет быстро, и не расстраивались по этому поводу. Они уверенно шли прямо через поле, оставляя за собой две еле различимые полоски.

Подойдя к первой опушке, Антон строго предупредил:

– Смотри, далеко не отходи, знаю я тебя, как начнут грибы попадаться, так забудешь про все на свете.

Настя пообещала не отходить далеко от мужа и тут же огорошила его находкой: прямо на покрытой пушистой шелковой травой полянке стояло сразу несколько боровичков.

– Смотри! – Настя кинулась на колени и аккуратно стала выкручивать грибы из земли, как учила ее мама, чтобы не повредить грибницу.

– Ну, глазастая! – восхищенно-завистливо произнес супруг и решил тоже попытать счастья в ближайшем березнячке.

– А я тоже нашел! Правда, подберезовики! – раздался его довольный голос из березняка минут через пять.

Настя к тому времени успела красиво уложить грибы на дно круглой корзинки и теперь уже вышагивала вдоль небольших елочек и березок в надежде пополнить «коллекцию».

Особого маршрута они так и не придумали. Решили, что пройдут немного вглубь, как и подсказывал Антону соседский дедуля.

Тем временем лес немного изменился. Молодняк почти исчез. Всюду грибников обступали колоссальные ели, могучие дубы и корабельные сосны. В их корнях, укрытых дерном, Антон и Настя находили то подосиновики, то белые. Сыроежки с лисичками они решили не брать – и так грибов будет предостаточно, судя по началу сбора. Солнце уже взошло, но в ельнике было прохладно и пахло хвоей и какими-то сладкими цветами.

Через полчаса и еловая чаща стала редеть, белые грибы попадались теперь лишь изредка, все больше сыроежки да подберезовики. Впереди засветлело. Выйдя из чащи, путники на минуту остановились. Перед ними раскинулась огромная балка, заросшая мелким осинником и ивняком.

– Может, не пойдем туда? – раздумывал Антон, стоя на краю балки и вглядываясь вперед. – Вряд ли здесь есть грибы, в овраге-то, только ноги все переломаем. Пошли-ка лучше в обход ельника, по часовой стрелке, так, конечно, длиннее, но домой, верно, выйдем, прямо на то же поле, через которое в лес вошли, только с другой стороны.

Спорить с мужем Настя не собиралась. Во-первых, она привыкла доверять ему. С другой стороны, в ее корзинке уже почти не было место – вся она была заполнена такими чудесными грибочками, аж загляденье! Да и усталость уже подступала: от многочасовой ходьбы гудели ноги.

– Ну ладно, пошли в обход, – вздохнула она, – не тем же путем обратно идти. – И она, не раздумывая, первая свернула немного вправо.

Грибники еще некоторое время попетляли меж поваленных старых сосен, обходя овражки и заросли крапивы. Наконец Настя с мольбой поглядела на мужа и сказала:

– Антон, давай немного отдохнем, посидим, вон хотя бы на той поваленной сосне. Я что-то устала очень.

– Ну хорошо, пойдем посидим, – согласился супруг. – Давай корзинку, понесу, а то тебе и так тяжело.

Они уселись на широкий ствол поваленного дерева. Антон поставил корзинки с грибами в тень, закурил, вытряхнул кусочки хвои из сапог и широко зевнул:

– Эх. Сейчас бы попить чего-нибудь, – мечтательно произнес он, потягиваясь.

– На, держи, – Настя откуда-то из курточки вытащила маленькую пластмассовую бутылочку, – родниковая, налила еще с вечера.

– Какое счастье! – восхитился Антон, большими глотками насыщаясь родниковой водой. – А ты? – спохватился он. – Ой, я почти что все выдул.

– Да мне и глоточка хватит, – милостиво откликнулась Настя. – Я и пить-то не хочу. Здесь так красиво, смотри, словно в старой-старой сказке какой – дубы-колдуны, сосны-великаны. Ой, смотри-ка, какое интересное дерево! – она показала рукой вправо, где в солнечных лучах стояла изогнутая, словно тройной подсвечник, довольно высокая сосна. – А корни-то, корни у нее смотри какие смешные! Все повылезали из земли. Пойду поближе рассмотрю это чудо-юдо. – И Настя подошла к дереву.

Вероятно, она разглядела не все кривые корни сосны, а может быть, старушка-сосна просто обиделась на нахалку, которая решила посмеяться над ее уродством. Как бы там ни было, но уже через две секунды Настина нога зацепилась за что-то, и девушка кулем рухнула на землю.

– Ой! Мамочки! – невольно вскрикнула она. – Все-таки упала!

– Не ушиблась? – взволновался Антон, натягивая сапоги и спеша на помощь супруге. – Давай, помогу тебе подняться.

– Да нет, сама встану. Все нормально, – пробормотала Настя и, вцепившись правой рукой за один из коварных корней, стала подниматься. Но вдруг снова взвизгнула.

– Настя! Да что случилось?! – Антон в два прыжка оказался рядом с любимой и пытался поднять ее за плечи.

– Погоди, не тяни! – отмахнулась от него супруга. – Я специально не поднимаюсь. Здесь что-то холодное в корешке. Никак не пойму, что это такое, сейчас попытаюсь рассмотреть, -и она просунула голову под гигантский корень.

– Осторожно! Ничего не трогай! Может, змея какая! – занервничал Антон.

– Никакая не змея, а что-то металлическое. Ну вот же, – Настя поскребла находку пальцем и из корня вывалилось серебристая овальной формы капсулка. – Ух ты! Что это могло бы быть? – Настя воззрилась на мужа, все еще не решаясь взять находку в руку.

– Ну, на пулю не похоже, наверное, от машины какой-нибудь кусок, – неуверенно произнес супруг.

– Скажешь тоже, – рассмеялась Настя. – Ну какие здесь машины? Здесь и человек-то еле пройти сможет. Вот и я споткнулась! А все-таки, – она решительно взяла металлическую капсулку в руку и стала пристально разглядывать ее, – что бы это такое могло быть?

Никакой резьбы, чтобы открыть. Похоже на большой поплавок, только металлический. Странная штуковина. Хорошо бы не бомба, – почему-то содрогнулась Настя. Она знала, что много лет назад в этих местах шли бои с фашистскими захватчиками, поэтому грибники часто находили всевозможные гильзы, проржавевшие каски и подобный страшный металлолом. Но эта серебристая гладкая капсула не была похожа ни на гильзу, ни на пулю.

– Ты вставать-то собираешься? – с иронией спросил Настю супруг, – или так и останешься здесь? Я уже кушать хочу. Пошли-ка домой. Брось ты эту штуковину от греха подальше.

Настя сделала вид, что легко рассталась с находкой, встала и, улыбнувшись мужу, бодро зашагала вперед. Но на самом деле в левом кармашке ее курточки уже лежала серебристая капсулка.

"Потом все рассмотрю, как следует", – решила Настя, осторожно ступая вслед за Антоном меж коварных корней.

Тетка встретила их окрошкой и все охала, да ахала: никак не могла надивиться на их грибы.

Как-то само собой получилось, что после обеда все легли отдохнуть, а вечером, пошел сильный дождь, началась гроза, и пришлось срочно накрывать дрова пленкой, чтобы не намокли.

Так и пробегала Настя весь вечер – то грибы промывала, то варила их, то ужин готовила, в общем, забегалась, да и забыла совсем про маленькую серебристую капсулку, лежащую в левом кармане ее курточки.

Глава 3. Насельница*

Когда Антон понял, что с Настей творится что-то неладное, он забил тревогу. Подключил знакомых, родню, возил жену в различные медицинские центры на консультации. Но все усилия безутешного супруга оказались напрасными. Настя вбила себе в голову, что должна стать монахиней.

Неизвестно, с какого момента начала развиваться в ней эта мысль. Возможно, с тех самых навязчивых снов, в которых являлся ей монах и требовал привезти какую-то неведомую ей святыню в монастырь.

А может, все началось с той самой металлической капсулки, что Настя нашла в лесу под корягой. Кстати, Антон так и не знал, что за находка была спрятана в левом кармане Настиной курточки. С того утра, что капсулка появилась у Насти, у Антона не стало ни одного дня спокойного. Да что там дня! И ночи-то стали тревожнее всякого дня. Тот день, что вернулись Антон с Настей из лесу с грибами, стал их последним нормальным днем. Ночью Антон проснулся от того, что кто-то рядом стонал. Оказалось, что Настя металась в постели с высоченной температурой и бредила.

Из неясного бормотания жены насмерть перепуганный Антон смог лишь разобрать отдельные обрывки фраз: «стойте!», «и я с вами!», «не бросайте меня», «темно, холодно…», «уйдите, мучители, все равно не отдам…»

____________________________________________________

* Насельница – живущая в монастыре по собственному желанию, оставленная в нем близкими по стечению обстоятельств, для успокоения душевного состояния в молитве и труде. Насельнице дается возможность оценить свои силы, убедиться в непреложности своего решения оставить мир и посвятить всю жизнь Богу, и только спустя год-полтора она зачисляется в послушницы.

Приехавшая «Скорая» констатировала сильнейшее нервное потрясение. Врач сделал успокоительный укол, посоветовал не отходить от больной и не отказываться от госпитализации, грозил всевозможными кризами.

Антон подписал отказ от госпитализации и выдворил медиков. До самого рассвета он и Настина тетка, сменяя друг друга, дежурили у постели больной, клали ей на лоб влажное полотенце, поили с ложечки чаем с мятой. Тетка усердно молилась.

К утру Настя уснула. И проспала без малого почти трое суток. Антон, сидевший на краешке кровати, где лежала жена, осторожно щупал пульс. Иногда, когда пульс совсем был слабенький или вовсе пропадал, Антон бледнел и целовал руку Насти. По щекам его сморщенного от сострадания лица катились соленые капли, он устало смахивал их рукой.

Наконец на третий день Настя очнулась, открыла глаза и слабым голосом попросила пить.

– Сейчас, любимая! – кинулся, сшибая на своем пути стулья, ошалевший от радости Антон. В эти дни он совершенно забыл о себе, не брился, поэтому, когда выскочил во двор к колодцу, соседская баба с воплями шарахнулась от него: не признала.

Настя долго пила студеную колодезную воду, потом устало откинулась на подушки. Помолчала немного, взяла Антона за руку и сказала:

– Спасибо, Тоша, что не отдал меня врачам на растерзание. Спасибо, что ухаживал за мной нежно и преданно.

– С ума сошла, благодаришь за такое, – обиженно произнес Антон, – да я места не находил себе, пока ты тут в беспамятстве валялась… Я же люблю тебя, Настюша, ты же знаешь.

– И я люблю тебя, Антоша, – тихо произнесла Настя, – только не можем мы более жить вместе.

– Чего удумала? – от неожиданности Антон даже подскочил. – Ты что несешь такое, детка?

– Развестись нам с тобой нужно, Антон, – снова негромко, но твердо сказала Настя опять, -иначе меня не примут в монастырь.

– Куда?! – от удивления у Антона даже глаза на лоб полезли. – В какой такой монастырь? Ты что, с ума совсем сошла?

– Не говори так, Антон, не надо, – слабым голосом возразила ему Настя. – Я уже все решила. Мне Господь жизнь даровал для того, чтобы я через монастырскую жизнь смогла людям помогать, вносить в их души благоденствие и радость.

– Ты бы с самой себя бы начала, – насупился Антон. – Значит, разлюбила меня ты, Настя.

– Ты ничего не понял, Антон, – улыбнулась Настя, – никаких мужчин, кроме тебя, у меня никогда не будет. Ты единственный мужчина, кого я когда-либо любила. Но у меня другая задача в жизни. Я должна не о себе заботиться, а о душах людских.

– Ладно, поспи, авось дурь твоя из тебя вместе со сном выйдет, – погладил по голове жену Антон и вышел на улицу. В самом деле, решил он, может, это у нее какой кризис приключился, ведь какая лихорадка у нее была. Врачи же предупреждали меня. Ну ничего, сам выхожу Настю. Никуда не пущу.

Но через месяц Антон понял всю тщетность своих усилий. Настя была тверда в своем решении уйти в монастырь. Когда Антон начинал сердиться, она опускала глаза, и из них начинали вытекать целые ручьи горьких беззвучных слез. Часами сидела с прямой спиной, глядела куда-то в пустоту. И вроде как и не было ее вовсе. Потом словно приходила в себя и даже пугалась по первости: где это она находится. Наконец Антон смирился. Поняв, что потерял Настю, он согласился на развод, но нервы у него не выдержали, и мужик запил.

– Вот как ты уже начала людям помогать, – с пьяными слезами кидался он Насте навстречу, когда она возвращалась из очередной поездки в монастырь. Настя выбирала себе по душе обитель, переписывалась с некоторыми настоятельницами.

Жили они с Антоном по-прежнему в одной квартире, но уже не как муж и жена, а скорее, как соседи по коммуналке. Антона уволили с работы за пьянство и прогулы. И теперь он старался высказать Насте все свои обиды и не исполнившиеся мечты. Но Настя всегда была ласкова и терпелива с пьяницей, отвечая одно и то же каждый раз:

– Когда-нибудь ты поймешь, Антон, что неправ. Брось пить, не рань мое сердце. Ты должен жить полноценной жизнью. Женись. Я теперь тебе, как сестра. Буду молиться за тебя каждый день и ночь, и Господь просит тебя и наставит на путь истинный. Я ведь тоже раньше не понимала, для чего живу, как нужно правильно использовать данное тебе время… Не догадывалась, что нужно вести добродетельную жизнь, чтобы каждодневным сознательным трудом очищать свое сердце. Но Господь помог мне и ниспослал мне избавление. Вот и тебе когда-нибудь улыбнется счастье.

В один из таких дней Настя собрала чемоданчик и уехала, обещав полупьяному Антону написать письмо из монастыря, как устроится на новом месте. На прощание сказала ему, что едет в монастырь пока «насельницей», чтобы понять, готова ли она оставить мир и посвятить всю свою жизнь Богу. И лишь через год такой жизни ее сделают послушницей.

Антон пил еще неделю, пропил всю мебель в доме, но, когда пришло первое Настино письмо, внезапно преобразился. Словно снизошло на него некое озарение: к спиртному больше не притронулся, сдал квартиру, а сам уехал в «Зайчатинку», к Настиной тетке. Стал помогать той по хозяйству, немного пришел в себя, окреп, а весной снова уехал в город и устроился на работу.

Письма от Насти он теперь получал регулярно, перечитывал их десятки раз, отвечал на каждое подробным описанием своих успехов и даже как бы привык к таким вот странным их отношениям: словно Настя уехала по каким-то важным неотложным делам в далекую-далекую страну, а Антон должен обязательно дождаться ее возвращения. Потому что он любит ее и только ее.

Шли годы. Настя из насельницы стала послушницей, а потом по особому распоряжению настоятельницы была назначена библиотекаршей. Заведовала монастырской библиотекой, составляла каталоги, вела строгий учет выдаваемой монахиням литературы, приобретала новые издания, много читала сама.

За свои усердие и добрый нрав стала сестра Анастасия любимицей монастыря и окрестных сел. Многие приходили к ней за помощью. Никому не отказывала Анастасия – давала именно ту книгу, в которой человек находил ответы на свои вопросы. Так прошло почти десять лет…

Часть третья. 2007 год

Каждый человек несет особое поручение, хотя большинство не имеет об этом представления.

Глава 1. Антон

В комнате было прохладно и пахло сосной. Все окна были занавешены, а сверх этого, над каждым окном на двух гвоздях висел кусок плотной бардовой материи, чтобы палящие лучи солнца не нагревали избу.

Стоило лишь выйти ненадолго на улицу, как лицо и шею обдавало непривычным жаром, по телу разливалась слабость и начинало подташнивать. «За бортом», по выражению родителей Яны Быстровой, было плюс тридцать восемь.

Напрасно синоптики, заговорщически подмигивая с телеэкранов, намекали на подступающий с северо-запада циклон. На улице все оставалось без изменений – сухо, знойно, удручающе однообразно.

Лишь только к вечеру становилось возможным выходить на улицу, не рискуя получить солнечный или тепловой удар: откуда-то возникал слабый ветерок, и в тени было вполне сносно.

За день нагретая изба, несмотря на все принятые «меры безопасности», начинала пропускать тепло внутрь, и люди сами покидали свои убежища, выползая в сад «подышать».

Примерно около восьми вечера, в доме устанавливалась плотная душная жара. На улице же с каждой минутой становилось все прекрасней. Появившаяся вечерняя роса добавляла влаги прохладному ветерку. И если бы не оголодавшие за день комары, можно было бы с уверенностью констатировать наступление «земного рая».

Яна Быстрова в очередной раз хлопнула себя по коленке, стряхнула умерщвленного маленького вампирчика на деревянный пол беседки и с чувством произнесла:

– Ну что за сволочь, а? Ведь пять раз отгоняла его, нет, все-таки улучил момент и цапнул. – И она с остервенением почесала укушенное место.

Сидящая рядом Маргарита Пучкова лишь шумно вздохнула вместо ответа. Маргоша была особой довольно тучной, поэтому каждый подобный день давался ей не легко: пот ручьями лил с нее с утра до вечера. И сейчас обращать внимание на комаров у Марго просто не было сил: она наслаждалась вечерней прохладой и, казалось, медитировала.

– Что-то Димка не едет, – вновь подала лениво реплику Быстрова, которая жаждала общения, – уже половина десятого, а его все нет.

– Да в «пробке», небось, мается, бедолага, – «отмерла» наконец Маргоша, – ты представь, сколько народу мечтает вырваться из раскаленного города и уткнуться носом в экологически чистую траву, да еще с росой!

– Думаешь, не звонить? – с сомнением покосилась на подругу Яна и прихлопнула очередного комара.

– Да чего звонить-то? – возмутилась Марго, – только мешать человеку рулить. Да вон он, кстати, и едет! Смотри! – И она показала пухлой ручкой в сторону дороги, петлявшей меж полей и перелесков.

– Ну, слава богу, – обрадовалась Яна, – а то я уж было волноваться стала.

Тем временем машина Дмитрия подъехала к воротам, и обе дамочки увидели, что у ворот рядом с мужем Яны стоит еще какой-то мужчина.

– Ой, а кто это с ним? – удивилась Яна, вытягивая шею из беседки. – Какой-то нелепо долговязый, в нашей деревне таких нет. Неужели наш доброхот в гости додумался кого притащить в такую жару, – вслух рассердилась она на мужа.

– Могу констатировать лишь, что приехавший с твоим мужем, увы, явно не следователь Соловьев, – грустно зевнула Маргоша, – но кормить-то его, видимо, все равно придется. Так что хватит сидеть, пошли встречать гостя, – и она с кряхтением поднялась со стула, и первая вышла из беседки.

Яна, совершив еще парочку "убийств", с неохотой поплелась за ней.

Дмитрий и человек, приехавший с ним, тем временем уже закрыли ворота и выгружали пакеты с продуктами из машины. Увидев подходящих к ним Яну и Марго, Дмитрий приветливо улыбнулся и бросил загадочную фразу:

– Знакомьтесь, голубушки! Это Антон Дягилев. Мой сослуживец. Между прочим, у него для вас работенка имеется*. Но сперва мы спокойно поужинаем, а уж потом о делах поговорите.

Заинтригованные Яна и Марго уставились на высокого и немного сутулого Антона, который, смутившись под их пристальными взглядами, улыбнулся и выронил один из пакетов. Ярко-красные крупные южные помидоры рассыпались по траве.

– Ну я же говорил, все дела после ужина, – Димка бросил суровый взгляд на подруг, которые, чувствуя свою вину, кинулись помогать вконец сконфуженному Антону собирать упавшие помидоры.

– Да ладно, ладно, не ворчи, – пробормотала Быстрова, – мы подождем, что мы комары что ли?

Решив, что жара повлияла на умственные способности жены, Дмитрий вздохнул и понес тяжелые сумки с провизией в избу.

За ужином, традиционно состоявшим в такую жару из окрошки, холодной жареной курицы и фруктов, Яна все-таки не удержалась и задала парочку «наводящих» вопросов. Сперва поинтересовалась, женат ли Антон, а когда тот смутился и пробормотал что-то невразумительное, то еще больше внесла суеты, многозначительно заявив, что сейчас очень популярны гражданские браки и «нечего тут стесняться».

После этих ее опрометчивых слов Антон поперхнулся, закашлялся и все кинулись ему на помощь. Димка молча показал жене кулак и стал похлопывать Антона по спине, чтобы тот прокашлялся, как следует. Маргоша советовала «посмотреть вверх», чтобы кусочек, которым подавился гость, провалился вниз… Пристыженная Яна молча стояла со стаканом воды возле раскрасневшегося Антона.

Наконец, когда за столом воцарилась тишина, Антон, утирая ладонью невольные слезы, произнес:

– Дим, ты все же не прав. Давай-ка я сначала расскажу все, а уж потом продолжу ужинать, а то опять подавлюсь. – И с грустной улыбкой посмотрев на Яну, добавил:

– Яночка, вы не угадали. У меня не гражданский брак. Просто моя жена со мной развелась и ушла в монастырь.

________________________________________________

*Яна и Марго – совладелицы частного детективного агентства «Два попугая» (см. «Долг шантажом красен», «Чешский дневник», «Кащей с Берсеневки» и др.).

– В монастырь? – хором протянули Яна и Марго. – А что произошло? Зачем она это сделала? Она что с ума сошла? – градом посыпались на Антона вопросы.

– Давайте, милые дамы, я уж все по порядку, – поднял кверху ладонь Антон и, дождавшись полнейшей тишины, поведал им печальную историю о том, как к его жене Насте долгое время во сне приходил монах, просил вернуть какую-то неведомую святыню в монастырь… Как Антон после безуспешного вмешательства врачей, экстрасенсов и батюшки повез жену в деревню, где проходило ее детство. Как Насте сперва стало лучше. А потом, после того как в лесу она нашла странную металлическую капсулу, у нее началась страшная лихорадка, сменившаяся бредом. Как провалялась она три дня без сознания, а потом пришла в себя, но, как считает Антон, все же немного помутилась рассудком, заявив, что наконец нашла свой путь и должна развестись с ним. То есть с Антоном, и уйти в монастырь.

Долго еще рассказывал Антон притихшим Яне и Маргоше о том, как после официального развода Настя выбирала монастырь и остановилась наконец на Анастасьинском. О своем пьянстве от отчаяния Антон тоже не умолчал. Рассказал все начистоту. И как после первого полученного от Насти письма он бросил пить, снова устроился на работу.

– Ну а потом, когда она уже стала монахиней Анастасией, мы вообще о разногласиях забыли: словно лучшие друзья, – сказал Антон и радостно посмотрел на оторопевших слушателей. – Настя регулярно писала мне о том, что она очень старается быть угодной Богу и людям, о том, что настоятельница, поощряя ее усердие и послушание, назначила ее библиотекаршей в монастыре, о том, как нравится ей работать с книгами… И порой мне кажется, что нет меж нами расстояния. Будто не стоят меж нами высокие монастырские стены, будто живу рядом я со своею Настенькой, все о ней знаю, понимаю, радуюсь ее успехам, – Антон вдруг осекся и замолчал.

– Ну что ж вы не рассказываете дальше, Антон? – тут же всполошилась Яна, заинтригованная необычной историей этой семейной пары. – Кстати, скажите, а сколько времени Настя уже монахиней живет?

– Да лет десять уже, – Антон отпил немного кваса, чтобы унять охватившее его волнение, и вновь поставил кружку на стол.

Рука его дрожала, а в глазах блестели слезы.

– Десять лет? – ахнула Яна. – И вы до сих пор любите ее? Ой, простите, – смешалась она, -я ляпнула, не подумав. Извините меня, Антон.

– Да не извиняйтесь вы, Яночка, – вновь слабо улыбнулся Антон, – я же понимаю, что выгляжу полным идиотом. Все так и говорят вокруг: крепкий, здоровый мужик, другой давно бы уж семью завел, детей воспитал. А я все не могу вытеснить Настю из сердца. Ведь была она до тех самых проклятых ее снов нормальным человеком, мы и о ребеночке думали. А потом все хорошее перечеркнулось буквально за три дня. – Антон помолчал. – Но я верю, что когда-нибудь моя Настена снова вернется ко мне, и будем мы жить, как и прежде – счастливо и дружно. И не нужна мне никакая другая женщина, пусть самая что ни на есть раскрасавица!

– Ну а от нас-то вы какой помощи ждете? – Яна с недоумением уставилась на задумавшегося Антона. – Надеюсь, вы не собираетесь попросить нас выкрасть вашу Настю из монастыря? Вы же понимаете, что это довольно дикая и глупая затея?

– Да что вы, что вы! – замахал на нее руками Антон. – И в мыслях подобной ерунды не держу. Как можно! Ах, я и забыл ведь совсем, – вдруг вскочил он из-за стола и выбежал куда-то в коридор, – ведь главное я вам так и не успел рассказать, – услышали удивленные подруги его прерывающийся нервный голос оттуда, – сейчас, сейчас. Да где же они? А, вот. Вот, – Антон вернулся в комнату. Вид у него был всклокоченный, а в руках он держал пачку писем, аккуратно перевязанных розовой шелковой ленточкой.

Глава 2. Письма из монастыря

– Вы будете нам читать письма жены? – удивилась Маргоша. – А будет ли это этично?

– Да вы опять меня не поняли. Я… Да я вам сейчас все объясню. Настя сама… – Волнение Антона достигло апогея, лоб трагически сморщился, на нем пульсировала вздувшаяся жилка. Он плюхнулся на стул и, осторожно развязав ленточку, которой была замотана пачка писем, выхватил из пачки несколько страничек. – Вот, слушайте. Сейчас вы все поймете. Вот, сначала вот это, – и Антон начал медленно, растягивая слова, читать.

«… привезли много книг всяких. Вот и засиделась я допоздна, все карточки заполняла, да книги по полкам расставляла. И так увлеклась, что не услышала даже колокола на вечернюю трапезу.

Потом уж, когда все новые книги зарегистрировала, глянула в окно, а там темень непроглядная. Погасила я свет, заперла библиотеку и тихонько, чтобы никто меня не заметил и не доложил настоятельнице о том, что я нарушила монастырский распорядок, стала пробираться меж цветников и часовни к себе в келью. Иду себе, под ноги гляжу, чтобы не споткнуться о каменные неровные плиты. И вдруг слышу совсем близко голоса чьи-то. Я, словно окаменела, стою, затаив дыхание, сердце с испуга в груди колотится, словно бешеное. Рядом стоял огромный раскидистый дуб, вот я за него и уцепилась, чтобы не упасть. Стою и слушаю, хотя понимаю, что подслушивать чужие разговоры грех большой. Но что мне было делать? Ведь ночь на дворе, да и не известно, кто эти люди, вдруг обидят.

Монастырь наш стоит на огромном холме, вокруг поля, леса, мало ли кого занесло к нам… Сторож-то наш – престарелый Акимыч, ему под девяносто уже, вот он и спит все время, сидя на посту … Так что в монастырь кто угодно пролезть может.

Шагах в двадцати справа от дуба, за которым я спряталась, стояли двое: мужчина и женщина.

Мужчина вроде бы уговаривал женщину, сердился, а та боялась чего-то и все время повторяла полушепотом:

– Нет, не смогу я… Вот так сразу-то… Нужно выждать еще немного… Боязно мне. Да и увидит если кто…

– Боязно ей, – зло передразнил женщину мужчина. – Тогда пеняй на себя, дура, – в его голосе послышался звук металла, – смотри, я твои делишки-то вмиг на свет Божий вытяну, монашка-замонашка – тебя из монастыря и попрут в тот же час… Ишь, пристроилась, курва… – И мужчина грязно выругался.

– Не делай этого, прошу тебя! – взмолилась женщина, – ведь идти-то мне из монастыря некуда. Я давно получила письма с инструкциями, но пока все не решалась… Не губи ты меня.

– Тогда сделаешь то, что говорю, и уговор наш останется в силе. Уеду из этих мест, словно меня и не было здесь. И тебя оставлю в покое. Молись, сколько влезет тогда.

– Ну ладно, сделаю, только погоди еще денек. Я, – голос женщины предательски задрожал (видимо, она заплакала), – я сделаю все, как ты просишь.

– Смотри же, не вздумай надуть меня, – пригрозил на прощание мужчина.

По хрусту гравия под его ногами мне стало ясно, что он удаляется в сторону монастырских ворот.

Тогда я, превозмогая страх, выглянула из-за ствола дуба и увидела, что к соседнему с нашим корпусом спешит монахиня. Полы ее черной рясы развеваются, словно летит она, а не идет. Какое-то странное чувство охватило тогда меня. Даже показалось, что вся эта ужасная сцена мне померещилась.

Я еще немного постояла, помолилась, потерла виски, чтобы успокоиться и немного унять головную боль, потом осторожно вышла из-за дуба и, тоже, что есть силы, рванула к себе в корпус.

Вот теперь маюсь, все думаю, кто была эта монахиня, и о чем таком просил ее тот страшный мужик. А посоветоваться мне, кроме как с тобой, милый Тоша, не с кем. Иначе, если узнают в монастыре через меня об этом, что к одной из сестер ходит по ночам мужчина, то плохо придется всем. Матушка-настоятельница да благочинная* будут всех без разбору допрашивать, а я, получится, предательницей стану. Вот и держу я в себе эту страшную тайну и беспрестанно молюсь, чтобы ниспослал мне Господь какое-нибудь решение верное…»

– Ну, дальше Настя пишет о своем житье-бытье, – смутился Антон и аккуратно сложил письмо. – А вот еще письмо, я получил его вчера вечером. Всю ночь не спал, с утра с Димой посоветовался, а он мне сказал, что, если кто и поможет, так это вы, – и Антон доверчиво поглядел на разинувших рты от изумления Яну и Маргошу.

– Читайте же скорее, Антон, – прервала затянувшееся молчание Яна. – Мы вас внимательно слушаем. Читайте.

Антон послушно развернул следующий лист бумаги и, откашлявшись, начал взволнованно читать:

«Здравствуй, милый Тоша!

Пишу тебе, не дождавшись ответа. Времени нет. У нас стряслась большая беда, горе-то какое приключилось! Вчера вечером в своей келье нашли убитой матушку-настоятельницу. Кто-то ударил ее чем-то тяжелым по голове…

А нашла ее сестра Михайла, наш эконом**. Она всегда перед сном приходила к матушке, чтобы пожелать спокойной ночи, да посоветоваться с той о важнейших тратах следующего дня. И получала от нее особые распоряжения относительно строительства новых пристроек, реставрации обветшалых конструкций монастыря. Так уж у них было заведено… Сестры сказывают, что когда эконом Михайла вошла к матушке-настоятельнице, то еле удержалась на ногах – такой повсюду был разгром: все буквально было перевернуто вверх дном, будто искали что… Но ценные иконы в дорогих окладах не тронуты, да и золотой массивный крест с жемчугом и финифтью так и остался на теле настоятельницы. Сама же матушка Марфа лежала в луже крови на полу, а на лице ее отразились и удивление, и испуг одновременно.

Тут же послали к архиерею Самсону. Тот приказал ничего не трогать до его прихода и сам явился довольно скоро. Нас всех собрали в храме и сказали молиться об

______________________________________________

* Благочинная – монастырская должность, обязывающая надзирать за порядком, дисциплиной и нравственным поведением сестер.

** Эконом – монастырская должность, обязывающая надзирать за хозяйственной и строительной частью монастыря, а также осуществлять снабжение нужными материалами.

упокоении рабы Божией игуменьи* Марфы…

Мы молились до тех пор, пока не приехала милиция – тогда нас стали расспрашивать, кто мог что увидеть или услышать. Но никто из сестер ничего не мог сказать по причине полного незнания. Мы и вправду не слышали ни криков, ни шагов чьих-то. Поэтому все сестры были перепуганы и только рыдали в ответ на вопросы следователя. Архиерей отслужил молебен и приказал нам разойтись по кельям. Тело матушки-настоятельницы милиция увезла на экспертизу.

Пишу тебе на скорую руку, потому что есть оказия оправить письмо побыстрее – завтра с утра едет в город сестра Наталья. Она служит у нас рухлядной**, следит за обувью и одеждой сестер. Вот казначея*** и послала ее срочно закупить все, необходимое для погребения матушки-настоятельницы. Наталья просила не опаздывать с письмом, а то уедет, не дождавшись меня. Поэтому и пишу тебе кратко, а столько всего хочется сказать тебе, милый Тоша… Да, вот глупая, совсем забыла сказать тебе. Я так никому и не сообщила о тех ночных «переговорщиках». Испугалась, а теперь вот мучаюсь.

Все. Милый Тоша. Помолись, как сможешь, за меня. Мне страшно. Я же буду ежечасно и еженощно молить Господа Всемогущего о том, чтобы ты был бы здоров и счастлив. Твоя Анастасия».

– Тут вот, в конце письма чернила немного размазаны, – голос Антона дрогнул, – наверное, Настя заплакала. Блин горелый! Да я готов хоть сейчас ворваться в монастырь этот и увезти насильно Настю домой. Я чувствую, – он с силой ударил себя кулаком в грудь, – я знаю, что Настена там глубоко несчастна, она запугана, просит у меня помощи, защиты. А я тут лясы точу… Э-эх! – он с силой стукнул кулаком по столу. Тарелки и вилки жалобно звякнули. Одна кружка с квасом не устояла и опрокинулась, разлив коричневато-бурую жидкость по белой скатерти.

Антон тут же смутился, стал извиняться и вытирать разлитый квас носовым платком, но был остановлен Яной, которая, промакнув салфеткой лужицу и высыпав в нее большую часть содержимого солонки, громко сказала:

__________

* Игуменья – монахиня, настоятельница женского православного монастыря.

** Рухлядная – монахиня, наблюдающая за приобретением и изготовлением обуви или одежды для сестер, а также за их починкой.

*** Казначея – монахиня, наблюдающая за поступлением и расходом монастырской казны с помощью приходно-расходных книг, а также за всеми видами материальных ценностей монастыря.

– Не нужно извиняться, Антон. Мы все понимаем. Надо обязательно помочь Насте. Это ясно, как Божий день.

– Да, да! – подхватил благодарно Антон. – Она просто стесняется попросить о помощи. Что же мне делать, Господи?! – и он заметался по комнате, словно загнанный в угол дикий зверь… – Может, и правда, поехать туда, да и украсть Настю?

– Да вы с ума-то не сходите, – прервала его Яна, – вас там сразу же сцапают или милиционеры, или те, кто убил настоятельницу. Да и Настю свою вы опозорите. Ничего себе дела – мужчина в женском монастыре (сам по себе, если он не служитель церкви и не подсобный рабочий, это уже «моветон»), бегущий меж корпусов и орущий: «Настя! Я за тобой приехал. Выходи скорее!» Да там такой переполох начнется! А Настя со стыда сгорит и уж точно с вами не поедет. Она ведь так и не сказала никому о тех двух ночных «шептунах», лишь бы не повредить репутации какой-нибудь монахини. А тут вы, так сказать, «на белом коне и с шашкой наголо». Нет, так ни в коем случае нельзя поступать. Только испортите все дело.

– Но надо же что-то делать! – взвыл Антон и в отчаянии вцепился руками себе в волосы. – Надо же помочь Насте, надо ее охранять! Там же разгуливает убийца!

– Поедем мы с Маргаритой, – спокойно продолжила Яна.

– Я не ослышался, любимая? – Димка, до сих пор хранящий важное молчание, строго посмотрел на жену. – Ты, стало быть, тоже решила податься в монахини?!

– Так то ж не всерьез и для пользы дела. Не надо заранее всего бояться, – ощетинилась Яна, – мы с Марго поедем туда как бы с исследовательской целью. Мол, имеем расположение отдалиться от дел мирских и ищем, так сказать, монастырь по душе. Это будет «рабочая легенда». На самом же деле мы разыщем Анастасию, все объясним ей и попытаемся помочь, а заодно и разберемся в этом запутанном деле.

– Не забывай, голубушка, что там совершено убийство, и ваше посещение может быть сопряжено с большой опасностью, – все еще не сдавался Дмитрий, схватив сигарету.

– Ну а вы-то у нас на что? – с иронией откликнулась Быстрова. – Вы ведь с Антоном поселитесь в ближайшей к монастырю деревне и будете носить нам "передачки".

– Я согласен, – тут же поддержал Яну Антон. – Едем прямо с утра.

– Так, господа хорошие, а меня почему-то никто не удосужился спросить, хочу ли я участвовать в вашем шоу или нет, – ворчливо забубнила Маргоша с дивана.

– Да ты просто прирожденная сестра Аглая! – вырвалось у Яны, и все трое прыснули, представив тучную Маргошу в черной развевающейся рясе с неизменными золотыми очками на крупном носу. – Брось, Марго, кого ты хочешь обмануть? – рассмеялась Яна. – Ты же обожаешь приключения!

– Только в кино и в книжках, – буркнула Маргоша.

– А тем более у тебя появилась такая шикарная возможность, – как бы не слыша ее возражений, продолжила Быстрова, – не просто посетить монастырь, а немного пожить там в качестве насельницы, – голос ее стал официально-строгим, хотя глаза искрились от веселья, – чтобы каждодневно трудиться над своей душой, дочь моя, может, даже попеть в монастырском хоре! Как Вупи Голдберг!

– Да кто нас туда просто так пустит-то, – все еще пыталась отбрыкаться от сопряженной с явной опасностью поездки Пучкова.

– Предоставь все дело мне, – самодовольно заявила Быстрова, – я знатный «пиарщик»-импровизатор. Все будет «супер-пупер»

Все четверо еще долго спорили и горячо обсуждали предстоящую поездку в монастырь. Спать легли, когда уже начало светать. А буквально часа через три отважные спасатели уже неслись в черном «Шевроле» Быстровых по направлению к Анастасьинскому монастырю, где ждала их неизвестность и опасные приключения. А главное, там молилась о спасении всех душ сестра Анастасия, она же Настя Михайлова-Дягилева в миру.

По дороге Дмитрий позвонил на работу и, сославшись на серьезные семейные обстоятельства, взял «за свой счет» неделю. Кроме того, он связался по мобильному со своим давним другом, следователем прокуратуры, Олегом Соловьевым, и кратко ввел его в курс дела, вернее, как выразился Дмитрий, в «курс авантюры», в которую втянула его сумасшедшая детективщица-жена.

Соловьев, против обыкновения, очень заинтересовался услышанным и сказал, в свою очередь, что у него тоже кое-что есть "по монастырям"… Он обещал в самое ближайшее время узнать какие-нибудь важные подробности по этому убийству и даже гарантировал, что в любой момент готов подключить, если возникнет такая необходимость, «ребят из района».

Глава 3. Анастасьинск

Городок Анастасьинск затерян средь глухих лесов и болотистых равнин и кажется маленьким островком патриархальной жизни. И действительно, время здесь как будто остановилось.

Узенькие кривые улочки, на которых мостятся, как попало, одно- и двухэтажные дома. Меж каменных современных особнячков вытягивают шеи прочерневшие деревянные домушки, согнувшиеся под вековой тяжестью и вытаращившие на новую жизнь перекошенные глазницы окошек.

Народ в Анастасьинске немногочисленный и в большинстве своем спокойный: никто никуда не торопится, не бежит. Люди неторопливо идут по своим делам, опустив головы и не обращая внимания на приехавших туристов. На вопросы реагируют не сразу. Сначала робко улыбаются, словно переводят на свой, «анастасьинский», язык вопрос, при этом рассматривают спрашивающего с нескрываемым любопытством, потом медленно, с расстановкой отвечают, но все не «по теме» – лишь бы что-то сказать – ничего не поделаешь, дефицит общения.

Самый, казалось бы, простой вопрос, уточняющий, как найти такую-то улицу (а их в городе можно буквально пересчитать по пальцам) вызывает замешательство. Несмотря на могучую волну перестройки и победы демократии по всей России, названия улиц в Анастасьинске в основном революционные: улица Герцена, улица Ленина, улица Революции. А на центральной площади до сих пор сам Ильич лично указывает анастасьинцам правой рукой, куда нужно двигаться, чтобы попасть в коммунизм.

Позади Ильича, словно в комедии гротеска, в окружении зеленой рощицы высится нежно-лимонная колокольня. Блеск маковки ее купола виден из самых отдаленных уголков городка. Ильич явно проигрывает колокольне.

Создается впечатление, что немногочисленным жителям Анастасьинска некогда развлекаться и кушают они лишь дома (правда, может, в целях экономии).

Яна, Маргоша совершенно извелись, подыскивая кафешку, где бы можно было перекусить. Они проехали более четырехсот километров и страшно проголодались.

Неожиданно им повезло. В здании городской администрации оказалось вполне приличное кафе. Особенно удивило Маргошу наличие в меню «Галльского супа». Оказалось, что это обыкновенный луковый суп, правда, приготовленный «по-домашнему». Яну Быстрову удивил кофе-эспрессо, который больше походил на кофе, чем странного цвета пойло, которым потчуют в некоторых московских ресторанах.

Дмитрий и Антон выбрали свой сегмент для удивления: в городе абсолютно отсутствовал шум. Нет, машины там, правда, ездили, но как-то медленно, тихонечко, в обязательном порядке пропуская пешеходов, даже еще не решивших, переходить им улицу или нет.

Яне сразу же вспомнилась Прага*, на улицах которой круглосуточно, что называется, «правит бал» пешеход.

Но более всего четверку «сыщиков-спасателей» удивил гаишник, молодой улыбчивый парень.

______________________________________

*См. «Чешский дневник, или «Умереть дважды».

Когда Яна пересекла сплошную линию, запутавшись в кривых улочках городка, он не только не оштрафовал ее, а любезно объяснил, как им проехать к монастырю.

Наконец, поплутав еще с полчасика и проехав три раза мимо уже знакомого и все так же добродушно улыбающегося гаишника, Яне удалось вырулить из патриархального городка в том месте, где начиналась дорога к Анастасьинскому монастырю, стоявшему вдали, на огромном холме, вокруг которого, словно разноцветные платки, пестрели леса, луга, поля, речушки и озерца, окруженные темными еловыми гребнями.

Оказалось, что на самом деле монастырский комплекс находится значительно дальше визуальных предположений. И Яне пришлось долго крутить баранку, направляя черный автомобильчик то вверх по крутым холмам, то спускаясь вниз и петляя между лощинами.

Когда же из-за липовой аллеи показались монастырские стены из красного кирпича, а немного погодя заблестели на солнце и железные ворота, выкрашенные серебристой краской, Яна притормозила, и путешественники, выйдя из машины, решили провести, что называется, «рекогносцировку местности».

Теплый июльский ветерок, неожиданно сменивший вчерашний зной, ласково покачивал верхушки деревьев. Вековые дубы и липы стояли, словно часовые на скорбном посту. Повсюду, куда хватало глаз, простиралась огромная поляна, сплошь заросшая крапивой, конским щавелем и снытью. Крапиву все же кто-то, видимо, периодически выкашивал. И с обеих сторон тропинки, ведущей к монастырю, иногда выглядывали робкие маргаритки, дикие кашки и колокольчики.

Где-то справа от путников довольно настойчиво запричитала какая-то невидимая глазу птичка: «Циу-циу-циу». Ничто больше не нарушало полного безмолвия этого заповедного уголка.

Слева от монастырской стены, метрах в пятистах, высились древние курганы. Как объяснил путникам невесть откуда появившийся мальчишечка на велосипеде, это были курганы древних скифов. Они представляли из себя различной высоты холмы, поросшие травой. В центре каждого холма росло гигантское дерево. Человек с воображением мог запросто представить себе, что это целая стая одноногих диковинных птиц вцепилась каждая в свою добычу.

Один холм значительно превосходил по величине остальные. Как объяснил Яне все тот же мальчишка, которого она угостила шоколадкой, здесь находилась усыпальница скифского князя.

Справа от монастырского комплекса, словно воевода среди деревьев-часовых, одиноко глядел в небо пустыми глазницами тысячелетний дуб, точнее то, что от него осталось после удара молнии, сокрушившей великана «в три обхвата» и выжегшей в нем все нутро.

И теперь этот почерневший обломок прежней мощи, возможно, видевший, как много столетий назад скифы хоронили своих воинов, как бы предупреждал редкого путника о затаившейся повсюду опасности, а также о скоротечности жизни.

Мальчик подсказал путникам, что ближайшая деревня находится всего в двух километрах отсюда, что он сам там живет, а его бабка за определенную мзду может пустить путешественников на ночлег.

Угостив словоохотливого мальчугана яблоком, а также дав ему задание – предупредить бабку о том, что, как минимум, двое туристов с удовольствием снимут у нее на недельку комнату, Яна вытянула из багажника две спортивные сумки. Вытащила из них какое-то темное тряпье и, предложив Димке и Антону отвернуться, заставила Маргошу переодеться.

Сама она тоже быстренько сменила джинсы и майку на длинный ситцевый сарафан. Когда они обе повязали на головы белые платки и попросили мужчин повернуться к ним, то те не смогли сдержать возгласы искреннего удивления: перед Дмитрием и Антоном, скромно потупив взоры, стояли две особы весьма неопределенного возраста, одетые в бесформенные темные наряды. Яна, увидев огорошенного такой переменой ее внешности супруга, не выдержала – прыснула со смеху.

– Спокойно, господа, – пошутила она, – паниковать еще не время. Это только спецмаскировка, судя по всему, прошедшая проверку.

– Ну вы и выдумщицы, – восхищенно пробормотал Димка, – вот уж не подумал бы, что вы так можете измениться.

– Аглая, это комплимент, слышишь? – хлопнула по плечу Маргошу Яна.

– О Господи, – пробормотала «Аглая-Маргоша», поправляя съехавшие набок золотые очки, – меня все это пугает. И ты тоже меня напугала. Чего толкаешься?

– А ты не спи, – парировала Яна, – ишь, размечталась. Мы не должны расслабляться ни на минуту. – И повернувшись к мужчинам, добавила, – ну а вы, господа, отправляйтесь в деревню, устройте у бабушки этого мальчугана штаб-квартиру и ждите от нас вестей.

– Договоримся так: в случае, если нас вытурят из монастыря уже сегодня, то мы вас разыщем сами. А если нам удастся зацепиться там, то я отправлю тебе, Дим, SMS-ку. Бери ключи от машины и дуйте в деревню. А мы с тобой, дорогая Аглая-Маргоша, потопаем в монастырь. Эх, нужно поскорее настроиться на волну импровиза. Иначе выпрут, ох выпрут нас оттуда, чует мое сердце.

Глава 4. Монастырь

– Пошли, "сестра Аглая", – хитро подмигнула Яна еще не вполне «вошедшей в образ» Маргоше, – а то я растеряю весь свой запас храбрости, – и она потянула за длинный рукав платья подругу.

Когда по заасфальтированной узкой дорожке они подошли к крепким монастырским воротам, отвага все же на какой-то миг оставила Быстрову. Она вдруг оробела. Может, сказывалась дорожная усталость, а может быть, резкий контраст между московской «суетой сует» и этим тихим уголком природы ошеломил Яну настолько, что она стояла около монастырских ворот и лишь молча озиралась по сторонам.

Особенное впечатление на нее произвела стайка молодых девушек, совсем еще девчонок, которые с невероятно серьезными лицами довольно быстро проследовали мимо них, даже не взглянув в их сторону. На головах послушниц, как мысленно окрестила их Яна, белели простенькие ситцевые платочки. И каждая была одета в нечто серо-синее, весьма бесформенное, похожее на конверты из ткани.

Самая юная из послушниц, девчушка лет семи-восьми, проходя мимо Маргоши, вдруг улыбнулась ей и даже хотела что-то сказать. Но девочка постарше сердито цыкнула на нее, и бедолажка, тут же навесив на личико скорбную гримаску, перекрестилась правой ручонкой и прошмыгнула в полукруглую арку рядом с воротами.

Переглянувшись и подбадривая друг друга, Яна и Марго робко вошли на территорию монастыря и стали осматриваться. Но не успели они перевести взгляд с белевшей на высоком холме белокаменной церкви на одиноко высившуюся пятиуровневую колокольню, как услышали справа от себя какой-то шум.

Из-за белевших среди густой зелени одноэтажных строений с металлической крышей, стуча каблуками, к ним на всех парах спешила полная монахиня в черном платке, надвинутом на самые брови. Черная ряса ее колыхалась из стороны в сторону, а руки периодически взмывали вверх в каком-то странном предостерегающем значении.

Яна с недоумением наблюдала за тем, что же будет дальше. Было очевидно, что монахиня направляется именно к ним. Маргоша робко топталась у Яны за спиной и шепотом ворчала.

Наконец, монахиня подошла на столь близкое расстояние, что переодетые сыщицы смогли уже разобрать обрывки торопливых фраз:

– «… закрыт для посетите… чрезвычайные… через неделю… запрещено… покинуть территорию…»

Подойдя к ним вплотную, она почти уперлась круглым животом в Яну и, выпучив и без того круглые сердитые глаза, почти взвизгнула:

– Вам что, сто раз повторять нужно? Говорю же, в монастырь временно посторонних не пускаем. Покиньте немедленно территорию. – Не увидев должной реакции со стороны обеих дамочек, монахиня немного стушевалась, – вы что, глухие? Не слышите, что вам говорят? – удивленно произнесла она.

Не дожидаясь второй волны гнева, Яна сделала шаг в сторону и звонким голосом произнесла:

– А мы совсем даже не посторонние. Мы приехали по приглашению вашей настоятельницы. Матушка Марфа очень просила нас посетить ее вотчину, вот мы наконец-то смогли выбраться. Так что проводите нас скорее к ней. Матушка Марфа очень обрадуется нашему приезду.

«Ну вот сейчас начнется, – печально подумала Маргоша, оглядываясь в поисках калитки, чтобы успеть улизнуть, если разразится скандал. – Янка, как всегда, переборщила… Тоже мне импровиз. Хорошо бы не побили».

Но вопреки Маргошиным опасениям произошло невероятное. По выражению лица монахини стало ясно, что меньше всего она ожидала такого поворота событий. Рот у нее полуоткрылся, глаза буквально вылезли из орбит, она тяжело задышала. Наконец, немного придя в себя, она всплеснула руками и запричитала:

– Уж вы извините нас, гости дорогие, но… дело в том, что матушка Марфа… отдала Богу душу. – И она истово перекрестилась, прошептав какую-то короткую молитву.

– Что-о? – вскинула брови Яна. – Что вы такое говорите? Да как такое может быть? Вы, наверное, не поняли нас. Мы приехали к настоятельнице этого монастыря, игуменье Марфе. Проводите нас к ней немедленно, а то вам попадет от нее! – Яна сделала вид, что рассердилась.

– Да я же вам и говорю, – продолжая осенять себя крестным знамением, запричитала монахиня, – нету больше у нас матушки-настоятельницы. – И вдруг, не сдерживаясь, ляпнула в рыданиях, – убили ее.

– Как убили… Кто?! Когда?!

– Да третьего дня уже, – нервно перебирая четки, висевшие у нее на поясе, забормотала монахиня. – Мы до сих пор все в ужасном состоянии. Такой кошмар.

– Да расскажите же вы толком, – нетерпеливо потребовала Быстрова, ставя сумку на траву, рядом с выложенной неровной квадратной серой плиткой дорожкой. Если матушку Марфу убили три дня назад, то, вероятно, ее уже похоронили. Где же ее могила?

– Да в том-то и дело, что ее, как увезли на экспертизу, так еще не привозили обратно, – глухим шепотом заклокотала монахиня. – И до сих пор нам никто ничего не сообщил. Да вы проходите, – вдруг словно спохватилась она, – пойдемте, я вас хоть чаем напою. А то устали, наверное, с дороги. – Она, как бы невзначай, поинтересовалась, – издалека, небось, едете? – и лукаво прищурилась в ожидании ответа.

– Ох, издалека, – подала наконец голос Маргоша и, взяв сумку, пошла вразвалочку по мощеной дорожке вглубь двора. – Мы почти что два дня до вас добирались, – бросила она уже на ходу, – измучились все. И поездом, и на автобусах, и на попутных. Ноги гудять, – тяжело отдуваясь, пробасила она, не оборачиваясь.

Монахиня засеменила следом, стараясь обогнать Маргошу, что удалось ей с трудом, потому как та с сумкой наперевес довольно прытко неслась вперед, несмотря на «гудящие ноги».

– Вот сюда, пожалуйте, вот сюда, – взмахнула монахиня рукой куда-то вправо, – вон за тем палисадничком и стоит мой домик. Размещу вас пока у себя, а там, Бог даст, разберемся, как с вами быть.

Они прошли мимо пышных кустов желтого лилейника, красных и белых роз. Небольшим полукругом были высажены флоксы – нежно-сиреневые, розовые, белые, бардовые и оранжево-огненные и даже голубые. Чувствовалось, что кто-то заботливо ухаживал за цветами: трава была аккуратно выщипана, а кусты подвязаны и обложены круглыми булыжниками.

– Как у вас здесь красиво! – искренне восхитилась Яна. – Какие великолепные цветы!

– Да, это у нас сестра Инесса занимается цветоводством, – горделиво поправила черный плат монахиня. – У нее просто руки золотые, дар Божий, все цветы у нее растут, словно на дрожжах. Вон там, видите, – она показала рукой в сторону, – у нас там большой сад, там сестра Инесса навыращивала столько всяких цветов, что и названий-то всех не упомнишь. И все многолетники. Сам преподобный нахваливал сестру Инессу за прилежание и усердие. А ведь в миру была журналисткой-непоседой.

Еще раз похвалив мастерство садовницы-Инессы, Яна и Маргоша вошли в небольшую низенькую арочку и очутились перед черной дверцей, которую и открыла большим ключом пригласившая их на чай монахиня.

Домик, в котором они очутились, был крошечным, но очень уютным: всего две комнаты; та, что поменьше, представляла из себя нечто вроде кабинета. Все здесь было на своих местах: и узкая кровать, заправленная темным холстом с ручной вышивкой, и небольшой шкаф, и изящный круглый деревянный столик на высокой ножке, и стул, и полочка с книгами, среди которых особо выделялись ярко-красный «Толковый месяцеслов» и «Молитвы на каждый день и час» в синем кожаном переплете. На стене висели иконы, деревянные четки, литографии и большой перекидной календарь с ликами святых.

На столике, рядом с открытым молитвенником, стоял большой керамический подсвечник-тройник, в котором желтели загашенные свечи.

– Вот, – стала быстро складывать в стопочку бумаги со стола монахиня, – не успела разобрать. Как вас в окно увидела, все так и бросила, побежала сказать, что монастырь закрыт.

Яна наклонилась к низенькому узкому окошку с узорной решеткой снаружи и поняла, что обзор отсюда действительно шикарный. И вход в монастырь, и почти весь внутренний дворик пред часовней, и тропинка, ведущая к длинному одноэтажному зданию из красного кирпича, вероятно, трапезной, несколько белых жилых корпусов, покрытых зелеными металлическими щитами – все великолепно просматривалось с этого «наблюдательного пункта».

– Вы, наверное, в курсе всех передвижений обитателей монастыря, – решила польстить монахине Яна, следя за тем, как та ловко заваривает чай с мятой, разливая кипяток по чашкам из маленького круглого электрического чайничка.

– Так мне по должности положено все про всех знать, – горделиво подбоченилась монахиня. –Я ведь благочинной здесь служу, наставляю сестер на путь истинный, слежу за порядком и дисциплиной… Ой, – спохватилась она, – а ведь мы так и не познакомились! Меня зовут сестра Варвара.

– А меня зовут Янина, можно просто Яна, – затараторила Быстрова, – а мою подругу Маргаритой зовут. Мы приехали сюда немного погостить, присмотреться, потому что хотим уединиться от мирской суеты, – Яна вполне правдоподобно вздохнула, вспомнив о московских «пробках», – Марго уже и имя себе выбрала на будущее. Хочет быть сестрой Аглаей.

– Сестрой Аглаей? – с интересом воззрилась на смутившуюся Пучкову Варвара, – а у нас тоже была сестра Аглая, ризничая, правда, она в прошлом году преставилась… на Михайлов день… Ей уж много лет-то было… Теперь у нас ризничей служит сестра Николая.

– А скажите, сестра Варвара, – вновь спросила Яна, – а вот какие-нибудь паломницы у вас сейчас здесь проживают? Или такие же, скажем, как мы, выбирающие монастырь?

– Да нет у нас сейчас никаких паломниц, только свои остались, – ответила та удивленно, – мы вообще редко кого допускаем. Матушка-настоятельница, упокой, Господи ее душу, очень строгих правил была, старалась не допускать случайных людей в монастырь. И если я замечала, что вновь прибывшая насельница не соблюдает правил нашего монастыря, то докладывала матушке Марфе, а та вмиг ей отказывала от места и выдворяла из обители.

– А не мог ли кто-нибудь затаить злобу на строгую и неподкупную игуменью? – с прищуром спросила Маргоша. – Может, кто и решился отомстить ей за подобное выдворение из монастыря?

– Да Господь с вами, милая! – ужаснулась Варвара, – такое жестокое убийство никакой женщине, тем более, насельнице, и в голову бы не пришло!

– А как же была убита матушка Марфа? – перешла от неожиданности на шепот Яна.

– Да голову ей размозжили чем-то тяжелым, упокой, Господи ее душу, – так же шепотом ответила сестра Варвара и три раза перекрестилась. – Прямо у нее в келье это случилось. Поздно вечером. К ней еще зашла сестра Михайла, это наш эконом; так вот, зашла, значит, сестра Михайла к настоятельнице, как обычно, вечером, чтобы распоряжения какие получить на завтра, да и споткнулась о тело распростертое. Кровищи там было! Ужас! Все разгромлено.

– Что, значит там боролись, что ли?

– Да вроде бы нет. Только искали, видно, что, все вверх дном перевернули. Уж и не ведаю, нашли ли, что искали, – благочинная снова перекрестилась.

– Может, матушка Марфа вошла к себе, когда там орудовали воры? – вновь высказала предположение «Марго-Аглая», – вот они и «убрали» свидетельницу.

– Ну уж если и воры это были, то уж слишком разборчивые, – засомневалась сестра Варвара, прихлебывая маленькими глоточками ароматный чай, – потому как ни икон в золотых окладах, ни четок драгоценных матушкиных они не взяли.

– Значит, искали что-то особенное, – вступила в разговор Яна. – Значит, это были не просто воры, а люди, действовавшие по чьей-то наводке, исполнявшие чью-то волю. Да… Тогда трудновато будет понять, из-за чего матушка Марфа жизни лишилась.

– Да вы правы, милиция-то, похоже, так ничего и не добилась, опрашивая сестер, – тяжело вздохнула благочинная, – сначала-то переполох был ужас какой! Понаехало машин разных, милиционеры суетились, бегали, фотоаппаратами щелкали (хотя у нас это строжайше запрещено), свидетелей все пытались допрашивать… А где их взять-то, свидетелей этих… Когда никто ничего не видел… Вот и уехали ни с чем… А тело матушкино до сих пор земле не предано. Как-то не по-христиански это. В общем, беда одна у нас, – совсем было опечалилась Варвара. – Да и кто теперь настоятельницей будет, неизвестно, – продолжила она, рассуждая как бы сама с собою. Пока казначея Евгения управляет нами…Она же заместитель настоятельницы. Ну а кого уж нам назначит преподобный, нам неведомо, – сестра Варвара вновь вздохнула и перекрестилась. – Так что неизвестно, что дальше будет. Не знаю, стоит ли у нас вам даже и останавливаться… Сами видите, как все получилось.

– Ничего, мы привычные ко всему, – поспешила ее заверить Яна, – уж больно места у вас заповедные, красотища-то какая. А скажите, сестра Варвара, – словно вспомнила она что-то очень важное, – матушка Марфа нам писала, что есть у нее очень толковая библиотекарша. На все вопросы ответ найдет. Кажется, Анастасией ее зовут. Как бы нам с ней повидаться? Вы поможете? – и Яна с надеждой поглядела на благочинную.

– Сестра Анастасия? – удивилась та. – А зачем она вам? Она только в книжках и разбирается, а так… – Она помолчала немного, потом решилась, – сестра Анастасия ведь плохой собеседник, то есть не совсем обычный. – Варвара пожевала толстыми губами. – Сюда-то она попала совсем плохая. Все мерещилось ей что-то, видения у нее какие-то были. По ночам кричала. Вот матушка Марфа и пожалела «блаженную», приютила, определила библиотекаршей, чтобы от дум-то ее страшных отвлечь, бедную.

И Анастасия вроде бы поправляться стала, как дело у нее появилось. Целыми днями из библиотеки не вылезала, все книжки регистрировала, картотеки там разные составляла. Зато ночью хорошо спать стала. Ей матушка Марфа свой собственный, облегченный, режим сделала. Освободила от многих уставных дел. – Варвара отхлебнула уже успевший остыть чай. – Вообще Анастасия эта странная какая-то. Мы, правда, все ее жалеем, потому как она добрая очень, только не такая, как все. Да вы и сами все увидите. – Благочинная поднялась со стула.

– Пойдемте, провожу вас к ней. Она сейчас у себя, в библиотеке. Совсем перестала в трапезной да в храме появляться. Сестры из жалости ей прямо в библиотеку еду приносят. Потому что смерть матушки-настоятельницы на нее очень уж сильно повлияла. Никуда ходить не ходит, только, как мышка из норки, вжик, из кельи с утра в библиотеку прибегает и сидит там до вечера, а вечером – обратно шмыг к себе в келью… И ни есть, ни пить не просит. Совсем, наверное, с горя помешалась.

Анастасия ведь очень любила матушку Марфу. Впрочем, как и та ее. У них прямо какая-то особенная духовная связь получилась. Словно мать с дочерью они были. Бывало, осерчает настоятельница на какую-нибудь из сестер, а как увидит сестру Анастасию, так смягчается сразу, прощает негодницу. Поэтому все мы очень любим Анастасию эту, блаженную. Она ведь часто заступалась, когда «в себе» была, за сестер перед настоятельницей. А теперь, похоже, с головой у нее совсем беда приключилась. Но это от горя… Бог даст, пройдет. С нами ни с кем не говорит, все головой кивает только и крестится. Может, с вами поговорит, хотя вряд ли, конечно. Она никого не замечает. Только у меня к вам одна просьба будет. Вы уж с ней полегче там. Если испугается вас или говорить не захочет, не нажимайте на нее, не нервируйте, а то еще припадок приключится какой, не дай Бог, конечно.

Горячо пообещав благочинной Варваре, что они ни в коем случае не принесут волнений сестре Анастасии и не расстроят ее, Яна и Марго, поблагодарили за вкусный чай монахиню и вышли вслед за ней во внутренний дворик.

Вновь прошли мимо цветника, миновали небольшую часовенку, прошли по тропинке меж высоких дубов и очутились рядом с небольшим одноэтажным зданием, выкрашенным белой краской. Рядом с черной дверью, такой же, как и у сестры Варвары, висела золоченая табличка, на которой было выгравировано: «Библиотека».

Благочинная постучала в дверь и довольно громко крикнула:

– Сестра Анастасия! Это я, сестра Варвара. Привела к вам двух посетительниц. Приехали издалека. Они хорошо знали матушку Марфу.

Дверь внезапно бесшумно открылась, и на пороге возникла хрупкая черная фигурка.

Глава 5. «Анастасия»

– Анастасия, ну что же ты встала, словно вкопанная, на пороге? К тебе вот гости приехали, – начала властным тоном сестра Варвара, – эти женщины дружили с матушкой Марфой и очень опечалены ее кончиной. Вот с тобой хотели поговорить.

Та, кого благочинная назвала «Анастасией», казалось, не слышала слов, обращенных к ней, и не видела людей, стоящих рядом. Глаза ее смотрели куда-то поверх их голов, а на лице застыло выражение печальной отстраненности от всего, что наполняло других радостью, тоской или гневом. Словно человеческая калька, стояла перед ними монахиня Анастасия: худая, изможденная молодая женщина и, как показалось Яне, глубоко несчастная. Сделав шаг в сторону, сестра Анастасия бесцветным голоском прошелестела:

– Проходите, – и впустила их в библиотеку.

– Ну и ладненько, вы идите, а у меня дела накопились, – подбодрила приунывших было «насельниц» сестра Варвара и, быстро повернувшись, стала удаляться в сторону жилых корпусов по мощеной серой плиткой дорожке.

Яна и Маргоша вошли в полутемное, веявшее прохладой и сухостью помещение. Большая комната, представлявшая из себя длинный прямоугольник, обладала высоким потолком, но в три узеньких решетчатых окошечка еле-еле прорывался солнечный свет. Поэтому в комнате было темновато.

По обеим сторонам комнаты располагались книжные шкафы со стеклянными дверцами. Шкафы доходили чуть не до потолка, поэтому Яна не удивилась, разглядев вдалеке здоровенную стремянку, стоявшую возле одного из шкафов. Видимо, сестра Анастасия, залезая по этой стремянке каждый день в поисках нужных книг, одновременно поддерживала неплохую физическую форму. Это хорошо, подумала Яна, значит, сможет сама бежать.

В том, что им придется в скором времени бежать из монастыря и забрать с собой Анастасию, Быстрова уже не сомневалась. Интуитивно она давно уже почувствовала, особенно после того, как увидела несущуюся на всех парах к ним сестру Варвару с угрозами… Жаль только, что Анастасия такая «замороженная», словно Снегурочка, а может… И Яна предприняла первую попытку.

– Настя, – вдруг сказала она тихо, – было видно, как спина монахини дернулась от давно забытого, но родного слова. – Настенька, вы нас не бойтесь, – голос ее стал ровнее, – мы не причиним вам зла. Как вы думаете, нас могут сейчас подслушивать? – снова понизила она голос до шепота.

Сестра Анастасия обернулась, и Быстрова с ликованием отметила про себя, что взгляд ее стал не таким опустошенным, как прежде, наоборот, в нем появилась некая осмысленность. Словно первая корка льда спала со Снегурочки.

– Кто вы такие? – вместо ответа спросила она довольно внятно, и скорбная морщинка пролегла вдоль ее высокого красивого лба. – Что вам от меня понадобилось? – Было видно, что она чего-то или кого-то очень боится: руки ее нервно теребили висевшие у нее на поясе деревянные четки, а глаза выражали одновременно скорбь и тревогу.

– Давайте присядем куда-нибудь, – предложила Яна, указывая рукой на видневшийся в конце помещения массивный письменный стол, заваленный книгами.

Они прошли в дальний угол библиотеки и расположились там, кто как смог. Яна прислонилась к столу, Маргоша с наслаждением опустилась на единственный резной деревянный стул с высокой спинкой, более похожий на кресло. Анастасия же осталась стоять, по-прежнему перебирая четки.

– Настенька, – снова попробовала нажать ту же «педаль» Яна, – мы приехали к вам, чтобы помочь. Меня зовут Яна, мою подругу Маргоша. А в соседней деревне остановились мой муж Дмитрий, и, – она сделала небольшую паузу, – и ваш бывший муж Антон.

Монахиня охнула, схватилась за сердце и пошатнулась. Перепугавшаяся Яна подхватила ее, но та уже пришла в себя и теперь лишь часто дышала, лихорадочно захватывая воздух ртом.

– Бедная вы наша, – с жалостью посмотрела на нее Быстрова, – до чего вас тут довели. Вы же перепуганы чем-то до крайности. Это из-за убийства матушки Марфы?

– Так вы не подруги матушки Марфы? – спросила Анастасия и пристально посмотрела на Яну.

Та выдержала взгляд, не отвела глаз, а вслух произнесла:

– Настя, послушайте то, что я вам сейчас скажу. Это очень важно. Ваше решение стать монахиней мы, разумеется, обсуждать не собираемся.

– Я инокиня, – еле слышно прошелестела та. – Я еще не давала обетов послушания и целомудрия.

– Ну, это для нас имеет не столь важное значение, – продолжила Яна, – инокиня вы или монахиня. Плохо лишь то, что вы здесь, в монастыре, а не с Антоном, в городе. Но мы не имеем морального права осуждать вас за это. Мы выполняем просьбу Антона. Он очень переживает за вас. Как ему, да и нам тоже, показалось, в вашем последнем письме прозвучал немой крик о помощи. Так вот. – Яна откашлялась. – Разрешите представиться. Мы частные сыщики, у нас свое детективное агентство с немного чудноватым названием «Два попугая», и мы приехали на самом деле выяснить, кто же убил настоятельницу вашего монастыря. Мы должны оградить монахинь от опасного соседства с убийцей, раз этого не может сделать милиция.

Поскольку Анастасия по-прежнему молчала, лишь только хлопала ресницами да тяжело вздыхала, Яна решила продолжить:

– Так вот, Настя. Мы пришли к вам не только, чтобы передать вам привет от Антона, который по любому нашему зову тут же вместе с моим мужем примчится к нам на помощь. Мы хотим еще раз услышать от вас о тех событиях, которые предшествовали трагедии. – Она поправила выбившуюся из-под платка прядь волос. – Расскажите нам снова о случайно подслушанном вами ночном разговоре. Может, мы и заметим какую-нибудь важную деталь. – И, видя, что монахиня все еще не совсем доверяет им, Яна вытащила из сумки удостоверение и показала его той в развернутом виде. Маргоша машинально повторила за ней все действия.

Анастасия немного смутилась, видно, Быстрова угадала ее желание уточнить их личности, потом вздохнула и негромко стала рассказывать о событиях той ночи. Когда она дошла до того места, где неизвестный мужчина стал грозить монахине, что «выведет ее на чистую воду», Яна прервала Анастасию:

– Вы говорите, что он назвал ее «монашка-замонашка»? – хмыкнула она. – Какое странное обращение. Такое впечатление, что он что-то знает о бурном прошлом этой женщины или, наоборот, о какой-то тайной деятельности в ее настоящей жизни. Да, над этим стоит поразмыслить, правда, Маргоша? – и она посмотрела с укоризной на начинавшую, кажется, задремывать Пучкову, которая, наконец, смогла расслабиться, и не бояться разоблачения.

Маргоша, вздрогнув, смахнула дремоту и оживленно закивала круглой головой.

– Анастасия, – продолжила Быстрова, – постарайтесь сосредоточиться и повспоминать, не поступала ли к вам в монастырь какая-нибудь новая сестра? Подумайте, не спешите с ответом.

Анастасия нахмурила бровки и отрицательно покачала головой:

– Да здесь самая новенькая – это, пожалуй, лишь я. Девочки-послушницы не в счет. Я припоминаю, что тот голос принадлежал безо всякого сомнения, взрослой женщине.

– Вот как? – напряглась Яна. – Это уже интересно. Давайте тогда постараемся определить примерное количество монахинь, которым, скажем, за сорок. Сколько таких у вас?

– Да полным-полно, – быстро ответила Анастасия, – но мне кажется, я уже слышала однажды этот голос. Погодите, погодите.

Внезапно дверь в библиотеку распахнулась, и в помещение вошла высокая, но сутулая и худая монахиня лет пятидесяти. На голове ее был повязан черный плат, из-под которого виднелась белая полоска. На длинной цепочке, спускаясь к животу, висел довольно большой серебряный крест. В нелепо длинных руках у монахини была какая-то книга. Вошедшая стремительно приблизилась к Анастасии, смерила неодобрительным взглядом Яну и Маргошу и негромко сказала:

– Сестра Анастасия. Я пришла сдать вам обратно молитвослов. Теперь мне бы хотелось ознакомиться с письмами игуменьи Марии. У вас есть такое издание?

Анастасия, вновь превратившись в «человеческую кальку», осторожно взяла из рук вновь пришедшей книгу, повернулась, чтобы поставить ее на полку, но неожиданно зашаталась и чуть было не упала, если бы не подоспевшая ей на выручку Быстрова не подхватила под руки несчастную.

Яна подозвала на помощь Маргошу, и они вдвоем перенесли почти потерявшую сознание Анастасию на стул, прислоненный к стене, и встали с обеих сторон, чтобы монахиня не завалилась на сторону.

– Думаю, что книгу, нужную вам, сестра Анастасия найдет и передаст вам, как только будет чувствовать себя лучше, – довольно грозно сказала Яна, обернувшись к монахине. И видя, что та не собирается покидать помещение, чуть повысила голос, – вы что, не слышали, что я сказала?

От неожиданности такого обращения монахиня охнула, даже присела, потом, смерив недобрым взглядом женщин, развернулась и быстро-быстро засеменила к выходу.

– И скажите там, чтобы принесли горячий чай и чего-нибудь покушать Анастасии. Ей нужно подкрепиться, – крикнула вдогонку припустившей инокине Маргоша.

Как только они остались опять втроем в помещении, Яна посмотрела на бледную и несчастную Анастасию. Та полулежала, откинувшись на стуле, и всю ее сотрясала мелкая дрожь.

Испугавшись не на шутку, Яна достала из сумочки пузырек с корвалолом, который заботливо таскала повсюду с собой, накапала немного в кружку, стоявшую на краешке стола, плеснула туда воды из графинчика и влила в рот Анастасии. Монахиня, отхлебнув лекарства, пришла в себя, на щеках ее заиграл слабый румянец.

– Пришла в себя? – обрадовалась Маргоша, – слава Богу, а то я уж испугалась.

Словно не слыша ее, Анастасия указала рукой на дверь и, слабо всхлипнув, прошептала:

– Она. Это сестра Николая. Она…

– Чья сестра? Какого Николая? – удивилась Маргоша.

– Да ее так зовут, – еле улыбнулась Анастасия, – Николая.

– Надо же, – хмыкнула Пучкова, – вот бы никогда не подумала, что это женское имя. Чего только не бывает в…

– Да погоди ты трындычать, – цыкнула на нее Быстрова и, обернувшись к пришедшей в себя инокине, сказала, – Настя, продолжайте, пожалуйста, что вы хотели нам рассказать об этой сестре Николае.

– Да, мне кажется, это она и есть, – прошептала одними губами сестра Анастасия, – мне кажется…

– Ну, приехали, – опять было забубнила Маргоша, но Яна не дала ей договорить.

– Вы хотите сказать, что слышали тогда голос этой самой сестры Николаи?! – догадалась она.

– Да, да, – оживленно забормотала Анастасия, поднимаясь с кресла. – Ее голос, он такой, знаете, со скрипинкой что ли. Вы заметили?

– Честно говоря, я не обратила внимания, поскольку с вами приключился обморок, и мне стало не до этой самой Николаи, – призналась Быстрова. – А кто она такая? Просто монахиня?

– Инокиня Николая у нас ризничая, – начала объяснять Анастасия, – она подчиняется сестре Варваре, благочинной, ну той монахине, что вас сюда привела. У нее ключи от ризничей и от храмов. Она ведает всей церковной утварью и храмовым имуществом, а также облачением.

– Типа завхоза что ли? – снова ввернула словечко Маргоша.

– Ну да, – грустно улыбнулась инокиня.

– Настенька, а вы точно слышали именно ее голос тогда вечером? – усомнилась Яна. – Может, вам просто показалось? Вроде бы с виду она такая строгая и правильная.

– Вы что мне не верите? – растерялась Анастасия. – Да говорю же вам, она это была. Она когда произнесла слово «письма», у меня все внутри похолодело – ну точь-в-точь как тогда вечером. Она тоже про письма какие-то мужчине говорила. Она произнесла это слово с каким-то присвистом. Вы не заметили, а меня словно ножом резануло. Она это была, она, я вам говорю!

В этот момент входная дверь снова открылась, и на пороге возникла девчушка лет двенадцати с подносом в руках.

– Сестра Николая приказала принести вам чаю, сестрица Анастасия, – пискнула она и почти пробежала по комнате к столу. Поставив поднос на стол, она улыбнулась во весь рот и юркнула на улицу, словно мышка.

Яна приоткрыла льняное полотенце, которым было заботливо прикрыто содержимое подноса, и обнаружила пузатый заварочный чайник, тарелочку с ватрушками и блюдечко с нарезанными дольками яблока.

– Ну что, – пытливо посмотрела она на Маргошу, – попьем чайку или сначала подумаем, как нам быть?

Глава 6. Не доглядели…

– Если это действительно была сестра Николая тогда вечером, – начала размышлять вслух Яна, – тогда нужно установить за ней наблюдение. Но сначала мы должны зацепиться в монастыре. В принципе сестра Варвара к нам отнеслась весьма благосклонно, когда узнала, что мы добрые знакомые матушки Марфы.

– Упокой, Господи, ее душу, – перекрестилась сестра Анастасия.

– Но нам нужно, чтобы и вы, Настенька, подтвердили нашу благонадежность. Скажете сестре Варваре, что матушка Марфа вам рассказывала о нас, предупреждала о нашем приезде. Тогда она окончательно успокоится и разместит нас на постой. Сделаете это?

– Конечно, – кивнула Анастасия, – мне даже как-то спокойнее будет, если вы поживете пока тут.

– А то, – не упустила случая проявить самодовольство Маргоша. – Мы всегда придем на выручку. Чип и Дэйл спешат на помощь, правда, Ян?

– Погоди ты, Маргош, со своими Чипами, – устало отмахнулась от подруги Быстрова. – Нам нужно срочно составить какой-то план действий. Так, – она вынула из бокового кармана сумки мобильный телефон и послала мужу SMS-ку: «Внедрились. Есть объект». Потом обратилась к Анастасии:

– Скажите, Настя, а как бы нам повидать место гибели матушки Марфы? Нам бы хотелось осмотреть место преступления, даже если все следы уже затоптаны милиционерами и монахинями… Вы можете нас туда проводить?

– Попробую, – робко ответила инокиня. – Правда, келья матушки-настоятельницы сейчас опечатана, а ключи находятся у благочинной Варвары. Но она ведь уже вас знает, а я скажу, что вы хотите помолиться на месте гибели матушки Марфы. – Анастасия зарделась. – Ведь вы же на благое дело приехали сюда.

– Да вы не волнуйтесь, – поняла ее муки совести Яна, – мы только посмотрим, подумаем и сразу же выйдем оттуда. Только, конечно, не хотелось, чтобы кто-то наблюдал за нами, пока мы там будем «молиться». Лучше всего, если вы немного посторожите у входа. А если кто-то подойдет, то покашляете, мы сразу же поймем, что пора выходить.

– Ну, пойдемте тогда, – Анастасия небыстрыми шагами направилась к двери. Яна пошла за ней. Когда они вышли во двор, то удивились, куда запропастилась Марго.

– Да что она, заснула что ли? – начала было сердиться Быстрова.

– Как же, заснешь тут с вами, – проворчала Марго, выходя на крылечко, – я сумку прятала, чтобы никто не разнюхал, кто мы такие.

– Ты гигант, Маргош, – похвалила подругу Яна. – А я и забыла про сумку-то.

– На то я у тебя и есть, чтобы твои промахи исправлять, – заявила самодовольно та и тут же добавила, – давайте, Анастасия, мы вас подождем вон на той лавочке, а вы пока что сходите к сестре Варваре за ключом.

Инокиня направилась к белевшему среди пышной зелени домику благочинной, а Яна и Маргоша уселись на лавочке и, прогревая озябшие спины на солнце, стали разрабатывать план «следственных мероприятий», одновременно изучая близлежащую территорию.

Монастырское подворье было аккуратно разбито на квадратики – газоны и цветники. Вдали, за колокольней, на площади почти с гектар располагались огород, парники и скотный двор.

– А получается, монастырь абсолютно независим от города и деревень,– изрекла вдруг Пучкова. – Монахини трудятся целыми днями, поэтому полностью обеспечивают себя продовольствием, за исключением, разве что, хлеба.

– А может, они закупают муку, да выпекают хлеб сами, – предположила было Яна, потом вдруг рассердилась, – ты зачем меня, Пучкова, отвлекаешь от главного? Давай-ка лучше подумаем, кто бы мог убить настоятельницу. Нужно найти причину, по которой ее убрали. Иначе мы будем блуждать в потемках. А время не ждет.

– Может, сначала проследим за инокиней Николаей? – ответила Марго. – Надо узнать у Насти, где та проживает, да и проследить за ней, вдруг куда выйдет вечером или ночью. Тем более, если мы разместимся у благочинной в домике; у нее из окошка все видать.

Они так ничего и не успели решить, поскольку из-за кустов жасмина появилась сестра Анастасия. Вид у нее был довольный. Подойдя ближе, она вынула из кармана огромный черный ключ и, держа его в руке, тихонько сказала:

– Пойдемте скорее. Благочинная разрешила вам посетить место убиения матушки-настоятельницы, но лишь на десять минут, не больше. Поторопимся, а то мне больше не будут доверять. – И она припустила изо всех сил куда-то влево по мощеной дорожке. Яна и Маргоша еле поспевали за ней. Через пару минут они вышли к каменной лестнице, ведущей к высокому холму, на котором расположилась изящная белокаменная церковь с полукруглыми стенами и решетками на окнах. Рядом с церковью виднелось небольшое одноэтажное деревянное здание с зеленой металлической крышей, дом игуменьи Марфы, как объяснила сыщицам инокиня Анастасия.

– Очень отдаленное местечко, – пробормотала Яна, поднимаясь вслед за инокиней по лестнице, – думаю, поэтому никто и не услышал ничего в тот злополучный вечер.

– Да, – согласилась Анастасия, – это случилось намного позже того, как закончилась вечерняя служба. Все монахини уже разошлись по кельям читать «Псалтырь». Ну, вот и пришли, – сказала она, потом перекрестилась и открыла ключом небольшую железную дверь.

Сыщицы взошли на порог.

– Спаси вас, Господи! – произнесла Анастасия, – Вы проходите, а я вас здесь подожду. Помолюсь. И она, закрыв глаза, начала креститься и приговаривать:

– Богородице Дево, радуйся. Благодатная Марие, Господь с Тобою. Благословенна Ты в женах и благословен Плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших.

– Ну же, Маргоша, – подтолкнула Яна Пучкову, которая, разинув рот, стояла и слушала красивые загадочные обороты речи, употребляемые инокиней. – У нас всего десять минут. Пошли скорее.

Они вошли в прохладное полутемное помещение. Комнат оказалось всего три, но они были самым тщательным образом убраны. Видно, после «осмотра места происшествия» милицией монахини снова попытались восстановить порядок, существовавший при жизни настоятельницы.

Пройдя по дощатым лакированным полам, Яна и Маргоша остановились в самой просторной из трех комнат. Скорее всего это было что-то среднее между гостиной и кабинетом. Об этом свидетельствовали небольшой диванчик, стол, камин, пара кресел на кривых ножках, полированный журнальный столик, развешанные на стенах литографии, портреты и фотографии в рамочках. На окнах белели тюлевые занавески.

Подойдя к небольшой старинной горке из красного дерева, Яна в задумчивости приоткрыла несколько ящичков. В них были сложены письменные принадлежности, рукоделия, письма, счета, четки, миниатюрные молитвенники.

– Похоже, мы здесь ничего не найдем, – вздохнула Яна.

– Пока не поймем, что мы должны искать, то уж точно не найдем, – прошептала Маргоша, входя в соседнюю комнатку, похожую на молельню. Вся стена в ней сплошь была завешана иконами, а перед самой большой иконой стояла небольшая скамеечка и аналой, на котором были аккуратно разложены Евангелие, большой золоченый крест с инкрустацией и четки. По обеим сторонам от аналоя стояли массивные, высотой не меньше метра, подсвечники с загашенными свечами.

– Ой, смотри-ка, – Маргоша попятилась назад и чуть было не наступила на ногу Яне. – Там что-то на полу мелом начерчено. – И она с испугом показала пальцем куда-то вправо.

Яна, довольно бесцеремонно отодвинув Маргошу в сторону, вошла в молельню и тоже охнула:

– Так это очертили мелом то место, где убитая настоятельница лежала, – пробормотала она, поежившись. – Так, Марго, включай мозги. Зачем кому-то понадобилось убивать игуменью в молельной комнате? Враги? Вряд ли. Скорее всего она очутилась здесь не в тот час. Наверное, убийца думал, что она уже спит, ведь время было позднее… Что-то не клеится все равно… Что-то не так. Ведь весь иконостас на месте, причем, оклады у икон довольно дорогие. Нет, мы чего-то не знаем.

– Поэтому предлагаю больше здесь не оставаться, – произнесла с облегчением Маргоша, которую не вдохновлял очерченный мелом на полу силуэт. – Стой, – вдруг напряглась она, – сюда кто-то идет.

Не успела она произнести эти слова, как в молельню буквально ворвалась инокиня Анастасия. Она казалась крайне взволнованной. Не обращая внимания на удивленные взгляды Яны и Маргоши, она кинулась к аналою, нажала на какую-то невидимую кнопочку, и узенькая деревянная пластинка выехала в сторону. В ней оказалось небольшое углубление, в котором блеснуло что-то металлическое.

– Слава тебе, Господи! Пресвятая Дева Мария! – вновь забормотала Настя и, вынув какую-то вещицу из тайничка, спрятала в карман и обернулась к сыщицам с абсолютно счастливым видом:

– Что это? – с удивлением уставилась на нее Яна.

– Ой, вы не поверите, как я счастлива, что реликвия сохранена, – испуганным, но счастливым шепотом зачастила Настя. – Пойдемте скорее отсюда, я вам в библиотеке все расскажу. – И она первая покинула помещение.

Когда они втроем вышли из домика настоятельницы, то увидели чью-то быстро удаляющуюся фигуру в черном. Монахиня ни разу не обернулась, даже прибавила шагу и вскоре скрылась за кустами жасмина.

– Похоже, что за домиком кто-то наблюдал, – задумчиво произнесла Быстрова и, обернувшись к Анастасии, спросила, – Настя, вам не показалась знакомой эта монахиня, которая только что скрылась там, за часовней?

Анастасия побледнела, прижала руки к груди, потом перекрестилась и сотворила молитву.

– В монастыре около сотни людей: скимонахини, монахини, инокини, послушницы… – Сказала после недолгого раздумья она. – Думаю, что нас кто-то пытался подслушать. Мне кажется, что за мной давно кто-то следит. Пойдемте, скорее в библиотеку. Мне надо вам кое-что рассказать.

Втроем они спустились по каменной лестнице, прошли по мощеной дорожке. Инокиня Анастасия попросила сыщиц подождать, пока она вернет ключ от домика настоятельницы благочинной.

Пока Яна и Маргоша сидели на лавочке и строили предположение, что бы такое могло быть спрятано в тайничке аналоя, к библиотеке подошла еще какая-то монахиня, судя по всему, в летах, и вошла внутрь.

– Интересно, кто бы это мог быть, – сказала Яна, вычерчивая носком туфли кружочки на песке рядом с лавочкой. – Явно не та, что удалялась от домика настоятельницы. Та была высокая и худая. А эта полненькая и низенькая.

– Интересно, почему Настя не заперла библиотеку, – проворчала Маргоша, – у них тут такие дела творятся, а эта росомаха сделала из библиотеки проходной двор какой-то.

– Может, забыла, – предположила Яна, идя на выручку забывчивой инокине.

– Забыла, – опять заворчала Марго, – что-то она много забывает, – сначала дверь в библиотеку забыла закрыть, а потом вспомнила про тайничок в аналое. Что бы это у нее там такое могло быть спрятано… И что это там монахиня застряла, – недовольно засопела она, – в библиотеке Анастасии нет, так чего там торчать. Это просто неприлично.

– Ну, может, у них тут свои порядки, – парировала Яна.

– Я уже поняла, какие у них тут порядки, – снова огрызнулась Маргоша, – порядки такие, что вот даже настоятельницу убили. А почему убили, мы так и не знаем.

– Извините, что так долго, – перед ними возникла запыхавшаяся Настя, – благочинная Варвара задержала, спрашивала, где вас разместить лучше – у нее или в библиотеке кровати поставить. Я сказала, что в библиотеке лучше будет, – смутилась вдруг она. – Думаю, что и я там с вами останусь. Мне что-то не по себе в последнее время.

– Настя, а к вам зашла какая-то полная монахиня, – обратилась к ней Яна, – вы ведь дверь забыли закрыть в библиотеку. Странно только, что она до сих пор там. Не выходит.

– Пойдемте скорее туда, – встрепенулась инокиня и зашагала по мощеной дорожке к библиотеке.

Войдя в библиотеку, они не услышали ни звука. Анастасия с тревогой крикнула еще с порога:

– Кто здесь? – и не услышав ответа, насторожилась еще больше. – Странно как, – прошептала она, вошла в комнату со стеллажами и вдруг громко закричала и попятилась.

– Что? Что такое? Что случилось? – Яна пыталась выглянуть из-за ее плеча, но, ничего не увидев и не дождавшись ответа от трясущейся нервной дрожью Анастасии, отодвинула инокиню в сторону и смело шагнула между шкафов с книгами.

– О боже! – еле слышно пробормотала она и схватилась рукой за шкаф, чтобы удержать равновесие. – Маргоша, звони нашим срочно, где твоя сумка? Нет, стой, наберу-ка я сама следователя Соловьева. Без его поддержки мы, пожалуй, тут пропадем. Да куда ты сумку дела, растяпа? – набросилась она на Маргошу, которая тоже прошла вперед и теперь стояла, хватая воздух ртом и тихо подвывая от ужаса.

Картина, представшая взорам вошедших, была поистине ужасна. Прямо на них, вытаращив глаза, глядел труп. Точнее, немолодая женщина, которая, без всяких сомнений, была мертва; тело ее скорчилось на письменном столе. Вероятно, умерла она внезапно. Верхней половиной туловища монахиня лежала на столе. Голова ее неестественно была вывернута, рот приоткрыт и полон белой пены. На полу, рядом с ней лежали осколки чашки, вокруг которых образовалась лужица разлитого чая. Скорее всего, смерть настигла несчастную, когда она в ожидании Анастасии решила полакомиться ароматным чаем.

– Боже, какой ужас, – поежилась Яна и накинулась на продолжавшую таращиться на труп Маргошу, – Пучкова, ты дашь мне телефон или нет?!

Пришедшая в себя Маргоша кинулась куда-то влево и, вытащив из-под низкой тумбочки спортивную сумку, вынула оттуда телефон и протянула Яне. Внезапно они услышали всхлипывания. Это сестра Анастасия, осев на пол и продолжая дрожать, не выдержала нервного напряжения и заливалась слезами.

– Так, нам еще только истерики не хватало, – нахмурилась Яна и сказала, обращаясь к Маргоше, – выведи-ка ее отсюда на свежий воздух, хотя бы на ту самую лавочку, где мы сидели, может, там ей полегчает немного… Да разузнай у нее, кто эта монахиня.

Маргоша осторожно вывела продолжавшую всхлипывать Анастасию из библиотеки, а Яна наконец-то дозвонилась до следователя Соловьева.

– Олег, – затараторила она, – срочно нужна твоя помощь. У нас второй труп в монастыре. Да нет же, ты не понял… А, извини, я и забыла, что про смерть настоятельницы ты знаешь. Короче говоря, практически на наших глазах умерла какая-то монахиня. Похоже, выпила чаю, который принесли для нашей Анастасии. Что делать? Ты с ума сошел? Да нас же первых и подозревать станут! Знаю я областных ментов. Ну ладно, ладно, прости. Только ты им тоже позвони, я умоляю, а то нас заметут «до выяснения», а нам еще расследовать все нужно. Тем более, что настоящий убийца на свободе. Ладно, хорошо.

Немного приблизившись к письменному столу, она пристально оглядела разбитую чашку, мимоходом бросила боязливый взгляд на мертвую монахиню и, закусив губу, стремительно направилась к выходу.

Выйдя на улицу, Яна быстрым шагом подошла к лавочке, на которой сидели Маргоша с Настей, и требовательным тоном сказала:

– Настя! Хватит плакать! Скорее беги к благочинной Варваре. Пусть милицию вызывает. Похоже, что это очередное убийство.

– Ой, Господи! Я боюсь, – всхлипнула Анастасия. – Это меня, наверное, хотят убить.

– Тебя? За что? – удивилась Яна, потом подумала и прикрикнула на нее, – хватит слезы лить, надо было сразу нам все рассказать, а не играть в монастырские тайны. Прекрати истерику, – быстро к благочинной, а мы пока посторожим тут, у библиотеки, чтобы никто не входил туда. С нами ничего не бойся. Мы для того и приехали сюда, чтобы тебе помочь. Кстати, ты узнала покойную?

– Да, – утирая слезы, градом катившиеся из глаз, всхлипнула Анастасия, – это сестра Михайла, наш эконом.

– Если я не ошибаюсь, та самая, которая первой нашла мертвой матушку Марфу? – полюбопытствовала Яна.

– Да, это она, – прошелестела Настя.

Общими усилиями Яна и Марго отправили вконец расстроенную инокиню к благочинной, а сами принялись горячо обсуждать линию поведения, которую подсказал Яне следователь Соловьев. Но, как ни спешили сыщицы, так ничего не успели придумать к тому моменту, когда через монастырскую калитку ворвались местные оперативники.

Глава 7. Шипение змеи

Новая печальная весть разнеслась по монастырскому подворью быстрее ветра, и у входа в библиотеку топталось почти все население монастыря.

Престарелые скимонахини, строгие и аскетичные лица которых резко выделялись на общем фоне, стройные ряды тихо шепчущихся черных инокинь, испуганные стайки послушниц, в необыкновенном волнении перебегающих с места на место.

Покинул свой пост и прихромал к библиотечному строению даже столетний сторож Акимыч, который, стоя рядом с благочинной Варварой и тряся седой бородой, оправдывался и бормотал нечто несуразное – мол, через него и мышь не проскочит. Но благочинная лишь сурово отмахивалась от него и вполголоса разговаривала о чем-то с полноватой, еще совсем не старой монахиней в очках, цветущий вид которой никак не соответствовал иноческому образу жизни.

То была казначея Евгения, которая возмущенно, но тоже тихо о чем-то выговаривала Варваре, видимо, укоряла ее за то, что та впустила в монастырь двух незнакомок в такое сложное для монастыря время. Казначея по праву считала себя ответственной за порядок в монастыре в период вынужденного безвластия, связанного с гибелью игуменьи Марфы. И сама боялась архиерейского гнева, который мог в любую минуту обрушиться на нее, поскольку епископу Самсону уже доложили о происшедшем, и он, по слухам, уже был на пути к монастырю.

У входа в библиотеку, словно две тигрицы, Яна и Маргоша, упрямо охраняли место преступления от посторонних.

– Да кто они такие, в самом-то деле? – возмущалась какая-то высокая, худая и востроносая монахиня лет тридцати, тридцати пяти, любопытство которой оказалось сильнее иноческой скромности и нестроптивости духа. – Сестра Варвара, почему вы их слушаетесь?

Но благочинная не обращала никакого внимания на надоедливую болтовню любопытных. Иногда она, что-то согласно кивая в ответ казначее Евгении, бросала настороженные взгляды на Яну и Марго, будто понимала, что они личности не простые, во всяком случае, не обычные «насельницы».

Тем временем Яна и Маргоша, обсуждали полушепотом план действий, который им предстояло выполнить сразу же после появления милиции. К их негромкому разговору иногда прислушивалась стоящая рядом с ними инокиня Анастасия, бледный и измученный вид которой говорил о том, что в последнее время испытания, посланные ей, так сказать, свыше, оказались слишком уж тяжелы для ее хрупкого организма. Глаза ее ввалились, под ними темнели круги, а сверху нависали набухшие от слез веки. В руках инокиня теребила белый носовой платочек, которым изредка вытирала катившиеся градом слезы.

Она уже успела рассказать Яне и Маргоше о том, как, немного освоившись в монастыре, прониклась к настоятельнице Марфе таким уважением и преданностью, что поведала ей о своих чудесных и странных снах в мирской жизни, а также и о лесной находке – маленькой капсулке серебристого цвета. Сообщила она сыщицам и о том, как настоятельница, крайне заинтересовавшись Настиной находкой, вздумала открыть капсулку, внутри которой оказался многократно сложенный лист полуистлевшей бумаги. На листе была нарисована какая-то довольно подробная карта, а под ней мелкими старорусскими буквами, с «ерами» и «ятями» было написано всего несколько строчек:

«Как тает воск пред лицом огня, так погибнут нечистые изверги силою Креста Христова…. Владычица Небесная, Тебе вручаю Церковь. Ты устрой. Ты помоги!..»

На самой же карте, которая отображала довольно лесистую местность, пересекаемую паутиной речушек и довольно слабо населенную – судя по всего нескольким названиям каких-то неведомых сел, расположенных меж пустошей и дубрав, было отмечено крестом место, где, видимо, находилось что-то очень важное, поскольку крест был несколько раз обведен цветным карандашом.

– Где, говоришь, ты нашла эту капсулку? – спросила Яна Анастасию, которая уже перестала плакать и теперь сосредоточенно молилась, полузакрыв глаза.

– В деревне «Зайчатинка», – встрепенулась инокиня, – там у моей тетки есть дом. Вот мы с Антоном, мужем моим бывшим, – произнесла она то ли с сожалением, то ли в некотором раздумье растягивая слова, – пошли за грибами в лес-то. Там я и нашла капсулку эту. Она была спрятана в одном из корней дерева. Просто тогда я споткнулась и упала. А иначе я бы ни за что не заметила ее.

– Та-ак, – многозначительно крякнула Маргоша, – следовательно, если бы ты не упала тогда, то капсулка эта пролежала бы там еще не одну сотню лет.

– Ну да, наверное, – неуверенно согласилась с ней Настя.

– А может, кто специально припрятал ее, чтобы потом вернуться за ней? – продолжала мыслить вслух Марго. – А, может, и вернулся, а капсулку-то ты утащила с собой. Вот, наверное, сокрушался человек.

– Настя, – вступила в разговор Яна, – посмотри-ка еще раз на карту, вот эти названия не кажутся ли тебе знакомыми? – И она, подойдя к инокине вплотную, снова развернула листок.

– Не знаю, – пробормотала та, – вроде бы нет. Ой, – вдруг чуть не вскрикнула она, тыча пальцем в одно из названий, – кажется, я знаю, где это находится! – Лицо ее засветилось радостью, слезы высохли окончательно, на лице проступил слабый румянец. – Вот эта деревенька называется Кармашкино, это километрах в двадцати от «Зайчатинки». Точно, точно, мне тетка рассказывала, как однажды заблудилась в лесу, заплутала и осталась ночевать, чтобы ночью в болото какое не угодить. Промучилась, конечно, вся извелась от страха, аж на березу залезла, всю ночь глаз не сомкнула. А утром откуда силы взялись, показалось ей, что «Зайчатинка» за дальним полем находится, ну и припустила она туда… А оказалось, что это вовсе и не «Зайчатинка», а «Кармашкино». Над ней потом кто-то сжалился из деревенских, да отвез назад, в «Зайчатинку». Но «Кармашкино» это она запомнила уж на всю жизнь. А с ней и я. Точно, точно, – вновь обрадовалась Настя, – вон и озеро на карте обозначено, это в нескольких километрах от «Кармашкино». Мы туда однажды с папой купаться на машине ездили летом.

– Значит, ты знаешь, где расположено это самое «Кармашкино», – уточнила Яна, – а, следовательно, мы сможем найти и то место, что отмечено крестом на карте. Надо срочно туда ехать.

– Зачем? – задала резонный вопрос Маргоша, не любящая больших переездов и перемен.

– Как зачем? – искренне удивилась Яна. – Ведь тогда мы сможем понять, зачем кто-то спрятал эту капсулку в лесу. Тем более, как мне кажется, это имеет какое-то отношение к монастырской жизни. Видишь, тут написано «Владычица Небесная, Тебе вручаю Церковь…» Значит, мы обязательно должны докопаться до истинного смысла этих слов.

Внезапно Яна прервала разговор и буквально скомкав карту, резко отскочила в сторону.

Рядом с ними стояла невесть откуда взявшаяся высокая худая монахиня средних лет, которая приносила молитвослов в библиотеку и которая сумела так напугать инокиню Анастасию своим голосом. Монахиня вытягивала шею и прислушивалась к их разговору уже несколько минут, потихоньку приближаясь к ним. Поэтому ее появление было настолько внезапно, что даже по спине Яны пробежал неприятный холодок. Особенно, когда она увидела, как в глазах монахини Николаи (а это была именно она) блеснул недобрый огонек, который та, правда, сразу же поспешила потушить, заискивающе поглядывая на подруг и беспрестанно бормоча:

– Ой, беда-то какая! Спаси, Господи и помилуй нас грешных! Говорят, там, в библиотеке-то, преставилась сестра Михайла! Агнец божий! Какая душа была! А вот потому Господь и взял ее к себе на небо, что ангельской чистоты и характера ангельского была сестрица Михайла-то! Я так думаю… А другие говорят, что тайна какая-то тут. И чуть было не про убийство шепчутся сестры-то.

– Сестра Николая, – резко перебила ее Яна, которой было крайне неприятно находиться рядом с ней, да к тому же хотелось продолжать и дальше совещаться с Маргошей и Настей, – в Евангелии сказано, что нет ничего тайного, чтобы не стало явным, поэтому советую вам не торопиться с выводами, сейчас приедет милиция, она и разберется.

Монахиня остолбенело уставилась на Быстрову: ей никак не приходило в голову, откуда та знает ее имя. Яна же, воспользовавшись замешательством ризничей, взяла под руки Анастасию и Маргошу и отошла с ними немного в сторону, давая понять, что разговор на том с Николаей окончен. Когда же до монахини дошло, что с ней более не желают общаться, взгляд ее снова стал хищным, она круто повернулась и, уже уходя, бросила на ходу что-то вроде «заплатите.»

– Ну и змея, – неодобрительно покосилась на удаляющуюся ризничую Маргоша. – Ишь, как злоба-то капает с хвоста.

– Маргоша, что ты такое несешь? – изумилась Яна. – Постыдись! Это же монахиня!

– Может, она, конечно, и монахиня, – проворчала Маргоша, – но взгляд у нее, как у змеи. Такой злющий, что хочется просто отпрыгнуть, когда она стоит рядом.

– Меня больше обеспокоило то, что она так тихо подкралась к нам, – продолжила сбившийся с курса разговор Быстрова. – Что-то она разнюхивает. И потом, ведь это она прислала девочку-послушницу с чаем. А вдруг из-за этого чая-то и скапустилась сестра Михайла?

– Так чай-то для меня принесли, – услышали они рядом тихий голос, – ой, мамочки мои, ведь это меня хотели отравить. Но за что?! – инокиня Анастасия стояла, трясясь от страха, и переводила тревожный взгляд с Яны на Маргошу и обратно.

– Думаю, пока нам волноваться нечего, – попыталась успокоить несчастную монахиню Яна, – ты с нами, мы тебя не бросим. И скорее всего, сразу же после приезда милиции, миленько отбудем все втроем отсюда на поиски клада, обозначенного крестиком на карте, – она подмигнула Анастасии в надежде развеселить инокиню, но та лишь слабо улыбнулась в ответ и покачала головой:

– Нет, мне отсюда нельзя уходить, нам не положено покидать стены монастыря без матушкиного разрешения.– Внезапно она осеклась, вероятно, вспомнив, что настоятельницы больше нет, и глаза ее снова увлажнились.

– Думаю, что тебе, Анастасия, просто необходимо покинуть хоть на время эти самые «стены», – пошутила Яна, – тем более, что, как я считаю, настоятельницу убили не случайные люди. Может, она что-то рассказала кому-то об этой самой капсулке. Сдается мне, что значение ее очень немалое. Только вот пока не пойму, что это за клад такой, да где он зарыт. – Внезапно она прищурилась и, приложив ладошку к глазам, чтобы лучи яркого солнца не мешали смотреть вдаль, пробормотала:

– Ну все, девоньки, теперь крепитесь и держитесь. Менты прискакали.

Глава 8. Побег

Ранее у Яны Быстровой уже были неожиданные встречи с представителями закона*, даже с иностранными полицейскими. В конце концов все непонимания и противоречия разъяснялись.

Но она никак не могла предположить, что на этот раз столкнется с такой непробиваемой стеной бестолкового равнодушия.

Увидев, как лениво вылезают из только что прибывшего серого милицейского «Газика» полноватые, какие-то помятые и заросшие двухдневной щетиной дядьки, Яна тяжело вздохнула. «С такими, пожалуй, не договоришься», – подумала она, а вслух произнесла:

– Настя и Маргоша, говорить буду я, вы не лезьте, иначе неизвестно, сможем ли мы выбраться отсюда.

Толпа монахинь, еще недавно отдающая тихим гулом, при появлении милицейской машины боязливо и молча сбилась в сторону, поближе к монастырской часовне.

У библиотеки остались лишь Яна, Маргоша да инокиня Анастасия. Чуть дальше стояли казначея Евгения и благочинная Варвара, молча наблюдавшие за приближающейся группой милиционеров в штатском.

Среди представителей закона выделялся мужчина лет сорока пяти, одетый в джинсы и мятую клетчатую рубашку неопределенных бурых цветов. Он, не спеша, подошел к библиотеке. Окинул взглядом небольшую группку женщин, стоящих там, немного помедлил, подошел к Быстровой и пробурчал:

– Где труп?

– В библиотеке, – Яна указала на прикрытую дверь, – мы там ничего не трогали и никого не впускали с момента обнаружения тела.

– Это хорошо, что не пускали, – пробормотал мужчина и, оглянувшись на идущих сзади остальных своих помощников, скомандовал:

– Муравьев, иди со мной. Ковальчук и Петренко – обойти все вокруг. Сергеев – обожди у ворот – никого не выпускать и не впускать.

– Скажите, а вам звонил следователь Соловьев из Москвы? Из прокурату…, – начала

________________________________________

* См. «Долг шантажом красен», «Чешский дневник».

было Яна, но мужчина, не дослушав ее, недовольно отмахнулся и, пробурчав «разберемся», вошел в помещение. Через минут пять в дверном проеме показался посерьезневший Муравьев. Он вернулся в машину и через несколько минут вернулся, неся в руках довольно старый фотоаппарат «Кодак» со вспышкой. Входя в дом, он немного задержался на пороге и спросил:

– Кто первым увидел труп?

– Мы, – откликнулась Быстрова, – все втроем.

– Заходите, – невесело улыбнулся Муравьев. С вами сейчас побеседует следователь Отрыжкин.

– А скажите, – шепотом поинтересовалась у Муравьева Яна, входя за ним следом в полутемный коридор библиотеки, – очень строгий у вас начальник? А не знаете, ему недавно звонил следователь Соловьев из московской прокуратуры?

Не получив никакого ответа, Быстрова, настроившись на худшее, вздохнула и вошла в знакомое помещение, еще недавно вызывавшее у нее восхищение старинным книжным духом, а теперь пугающее и сулящее одни неприятности.

На письменном столе по-прежнему оставалось полусидеть-полулежать тело монахини Михайлы. Только глаза Михайлы стали более мутными, а черты лица заострились, и теперь казалось, что монахиня не рада побеспокоившим ее скорбный отдых людям.

Отвечая на однотипные вопросы следователя Отрыжкина, Яна никак не могла узнать, успел ли он поговорить с Олегом Соловьевым. И совсем было потеряла надежду, когда после того, как, казалось бы, четко и исчерпывающе ответила на последний вопрос, Отрыжкин, неодобрительно покосившись на нее, спросил:

– А сюда-то вы зачем пожаловали? В монастырь? Кто вас звал? Приглашал? Насколько я понял, вы появились в монастыре сразу же после убийства настоятельницы. Так что вас привело сюда?

Поняв, что сейчас от нее зависит судьба и ее и Маргоши на ближайшие несколько дней, Яна, набрав в грудь побольше воздуха, выдохнула:

– Товарищ следователь, я вас очень прошу, поговорите с следователем из Московской прокуратуры Олегом Сергеевичем Соловьевым. Он вам все объяснит про наше присутствие здесь. А что касается наших личностей, то вот наши рабочие удостоверения, – и она протянула следователю две «корочки», свою и Маргошину.

Следователь взял из ее рук удостоверения частных сыщиц и долго рассматривал их, хмурясь и периодически хмыкая.

– Ну, удостоверение сейчас можно любое купить у метро, – проворчал он, – давайте сюда ваши паспорта, а сами пройдите в машину до выяснения.

– Но позвольте, товарищ следователь, – возмутилась Быстрова, – давайте я наберу номер следователя Соловьева, он вам все разъяснит.

– Гражданочка! – рявкнул на нее свирепый Отрыжкин, – вы что, русского языка не понимаете? Немедленно отправляйтесь в машину, пока я к вам конвой не приставил!

– Но следователь Соловьев, – в отчаянии стала настаивать Яна, – он же работает на Дмитровке. Он должен был связаться с вашим начальством, все объяснить.

– Значит, не объяснил, – вполне миролюбиво ответил Отрыжкин, – так, – снова взбодрился он, – сами пойдете в машину или вас сопроводить?

– Сами, – расстроено произнесла Яна и повернулась к двери.

В это время в помещение вошли несколько людей в грязно-белых, обвисших сзади халатах. Один из них, уставшего вида лысоватый дядька, был с чемоданчиком. От него сильно разило смесью спирта с каким-то дешевым одеколоном. Позади него шла тетка необъятных размеров. С трудом переваливаясь, словно больная утка, она равнодушно оглядела присутствующих и со вздохом направилась к столу, с которого сурово на всех взирала остановившимися стеклянными глазами сестра Михайла. Третьей вошедшей была совсем юная девушка, одетая зачем-то в белую полотняную шапочку-таблетку. На лице ее явно читалось отсутствие интереса к происходящему и сожаление о том, что ей приходится скитаться вместе со старшими товарищами по разным больным и убитым вместо того, чтобы общаться со сверстниками на дискотеках.

Воспользовавшись небольшой заминкой, вызванной тем, что в довольно узком проходе было тяжело разойтись трем медикам и сыщицам с инокиней, Яна шепнула Маргоше и Анастасии:

– Следуйте за мной обе. От этого зависит ваша жизнь. Я иду, вы, словно мой хвост, за мной, я бегу – и вы бегите за мной, ни о чем не думая. Понятно?

Когда Маргоша и Настя, обе, вылупив на нее глаза, кивнули, Яна, подхватив спортивную сумку, вышла из библиотеки.

Поглядев с крыльца на расходящихся по кельям монахинь, Яна отыскала глазами двух оперативников, медленно бродящих меж деревьев рядом с библиотекой… Внезапно ее озарила мысль, от которой ей одновременно стало и страшно, и радостно.

Она обогнула библиотеку, шагая уверенно и не спеша: дерзкий план только начал формироваться у нее в голове.

За библиотекой был разбит сад – небольшие, коренастые яблоньки согнулись под тяжестью несметного количества плодов. Рядом топорщилось несколько сливовых деревьев, усыпанных темно-бордовыми ягодами. Яна нырнула под одну из яблонь и, оглянувшись, поняла, что стала невидима для оперативников. Тогда она, махнув Марго и Насте рукой, побежала, петляя между деревьями, что есть мочи вперед.

Сзади слышалось напряженное сопение Маргоши, которая не любила быстрой ходьбы, а к бегу вообще относилась, как к неистребимому злу. Но сегодня, видимо, поняв, что над ними сгустились неведомые и страшные тучи под руководством следователя Отрыжкина, Маргоша, плюнув на свои привычки, словно маленький бизончик, неслась следом за Быстровой, изредка отплевываясь от листьев яблонь, попадающих ей в раскрытый от напряжения рот.

Последней бесшумно неслась инокиня Анастасия. Подобрав руками подол рясы, она умело обходила все деревья и, в отличие от Маргоши, ни разу не задела ни за одно из них.

Сад закончился, и Яна, выскочив на полянку, стрельнула глазами вправо-влево и понеслась куда-то наискосок, стараясь держаться подальше от мощеной серой плиткой узкой монастырской дорожки.

Сначала она пересекла лужайку, потом стремительно пронеслась через узкий проход между каким-то длинным дощатым сараем и каменной стеной, чуть не растянувшись на повороте в огромной коричнево-зеленоватой луже, не высыхавшей из-за того, что солнечные лучи не достигали ее – мешала удлиненная крыша сарая.

Внезапно перед Яной возникла кирпичная стена, увитая диким плющом. Стена была на редкость добротно выстроена – красные продолговатые кирпичи были выложены не в длину, а в ширину, что утраивало ее прочность.

– Здесь есть какой-нибудь пролом в стене? Или калитка какая-нибудь? – тяжело дыша от быстрого бега, спросила она подбежавшую Анастасию.

– Нет, здесь никаких проходов нет, – испуганно ответила та. – Покойная эконом Михайла строго следила за тем, чтобы все строения монастыря были в образцовом порядке.

– Она бы лучше следила за тем, чтобы не пить чужой чай, глядишь живая бы осталась, – пробурчала Быстрова, – и нам было бы спокойнее. Ну да чего уж теперь. Побежали вон туда, – она махнула рукой в сторону большого раскидистого клена, который почти что соприкасался с монастырской стеной.

Бросив сумку рядом с кленом, Яна, поплевав на руки, вцепилась в ствол дерева и полезла наверх. Добравшись до первой крепкой ветки, она довольно ловко вскарабкалась на стену из красного кирпича, оказавшуюся необыкновенно широкой, и уселась на нее, свесив вниз ноги.

– Марго, – наклонилась она к подруге, – давай-ка мне сумку.

– Ты что считаешь, что и я должна взлезть на эту дурацкую стену? – разъярилась вдруг Маргоша. – Бежать еще куда ни шло, но уж по деревьям лазить, это извини, без меня.

– Хорошо, – хитро прищурилась Быстрова, принимая из ее рук сумку. – Тогда оставайся здесь и становись заложницей у вредного следователя Отрыжкина. А я участвовать в его дурацком спектакле не собираюсь.

– Ты что?! Да что ж это! Ладно, я полезу, только помогите мне, – возопила Маргоша, вспомнив неприятный разговор с провинциальным следователем в библиотеке.

– Настя, помоги этой толстой курице, – засмеялась Яна, – а я ее здесь приму. И сама быстренько лезь сюда.

Когда Маргоша, шепотом матерясь и сопя, наконец оказалась рядом с Яной верхом на монастырской стене, Быстрова, сбросив сумку вниз, скомандовала инокине:

– Теперь ты, Настя. Давай же скорее, пока нас не застукали.

Видя, что монахиня стоит, потупившись и что-то бормочет себе под нос, Яна, догадавшись, что та робеет и не хочет покидать монастырь, рявкнула на нее:

– Анастасия! Очнись! Если не побежишь с нами, следующая жертва – ты! Ты уже не стала трупом лишь потому, что вместо тебя отравленный чай выпила сестра Михайла. Так что не ломай дурочку, лезь сюда. Надеюсь, капсулка с картой у тебя?

– Да, – выдохнула инокиня и, вдруг, решительно перекрестившись, подскочила к дереву и с легкостью кошки, вскарабкалась на монастырскую стену.

– Ну вот, – одобрительно покосилась на нее Яна, – так-то лучше. А теперь, девоньки, за мной, – и она сиганула вниз, пружинисто упав на землю и завалившись на бок, чтобы удар был не слишком силен.

Когда вслед за ней со стены спикировали Маргоша и Настя, Яна уже знала, что делать. Быстро набрав номер мобильного телефона мужа, она прошептала в трубку:

– Дим, нас собираются арестовать. Мы сбежали. Срочно садитесь с Антоном в машину и дуйте к повороту на шоссе, а мы уж как-нибудь лесом выйдем. Я хорошо ориентируюсь на местности, поэтому, надеюсь, не пропадем. Мне не звони. Я отключу мобильный, чтобы нас не «запеленговали», когда обнаружат, что мы сбежали. Все. Пожелай нам удачи. Да, и позвони Соловьеву, скажи, что он козел – не позвонил местным, и нас хотели зацапать в кутузку. Некий следователь Отрыжин. Запомни, от слова «отрыжка». – И, оставив онемевшего от неожиданности супруга размышлять о превратностях судьбы, Яна отключила мобильный и понеслась прямо в лес. Маргоша и Настя еле поспевали за ней.

Вбежав в прохладный, пахнущий сосной и грибами лес, Яна притормозила на минутку, пытаясь сориентироваться на местности. Потом, расстегнув спортивную сумку, она извлекла оттуда свои и Маргошины джинсы и майки. Обе наскоро переоделись, а перепуганную и постоянно бормотавшую молитву Настю они облачили в темный сарафан, который до этой минуты был на Яне.

Преобразившись, трое беглянок пошли прямо в чащу леса, затем, повинуясь Яниным приказам, свернули направо, обогнули лесом поле, примыкающее к монастырю, перешли вброд мелкую, но холодную лесную речушку, вскарабкались на большой холм и присели отдышаться.

– Вон, – испуганно зашептала Маргоша, указывая рукой в сторону монастыря, где виднелись бегающие вокруг серой машины людские фигурки, – кажется, наш побег уже обнаружен. Мама! Что же мы будем делать?

– Богородице Дево, радуйся. Благодатная Марие, Господь с тобою. Благословенна ты в женах и благословен Плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших, – раздалось отчетливое бормотание инокини. – Господи, спаси и помилуй!

– Настя! – остановила ее Яна, – молодец, конечно, что молишься за нас, но, думаю, что нам и самим нужно позаботиться о себе. Если вы обе отдохнули, то побежали дальше, пока эти дундуки не додумались собак по следу пустить. – И, вскочив на ноги, она первая сбежала с холма.

Примерно через полчаса, совершенно измученные, со сбитыми в кровь ногами и раскрасневшимися от быстрой ходьбы лицами они наконец достигли небольшого перелеска, из которого виднелась часть шоссе.

– Ну вот, видите, я вас вывела, куда надо, – самодовольно улыбнулась Яна и, подмигнув побледневшей от страха и усталости Маргоше, радостно вскрикнула, – а вот и наши мужиканы! – и показала рукой на едва видневшуюся черную точку, блестевшую на солнце. Это был ее автомобиль, который Димка припарковал у поворота.

– Ну, подруги, погнали, – азартно сказала она, – теперь уж чуть-чуть осталось, и мы спасены, – и, словно заправский спринтер, понеслась к машине.

Глава 9. «Нас не догонят…»

Последние метры, остававшиеся до машины, показались Яне самыми длинными и тяжелыми. Она буквально рухнула в объятия Димки, который, ласково поглаживая ее по голове, бормотал, отворачиваясь куда-то в сторону:

– Ну-ну, солнышко, все уже кончилось, ты молодец, такая отважная, девчонок спасла. Давай, поехали скорее отсюда.

Придя в себя, Яна увидела, как Маргоша, яростно сопя, залезает на заднее сиденье «Chevrolet Spark», а рядом с машиной стоят, держась за руки, Антон и Настя. Оба они, казалось, забыли обо всем на свете и смотрели друг на друга, отрешенно улыбаясь.

– Я теперь тебя никуда не отпущу, буду, как верный пес. Всегда рядом, – тихо-тихо произнес расчувствовавшийся Антон, но Быстрова все равно услышала и порадовалась за них. Правда, времени было слишком мало, чтобы любоваться красивой парой, даже учитывая их столь нежные отношения.

– Ребята, быстро все в машину! – скомандовала Яна и вмиг оказалась на водительском сидении.

Втопив педаль газа, первые минут двадцать она, казалось, забыла обо всем – лишь следила за дорогой, обходя все попутные машины, но и соблюдая правила дорожного движения, чтобы, не дай Бог, не нарваться на ГАИшников. Маленький черный автомобильчик легко скользил по гладкому асфальту, и Яна, сросшись с ним, чувствовала себя огромным кентавром, который вывозит на своей спине друзей из опасного места.

Проехав на скорости, не превышающей сорока километров в час, пост ГИБДД, Яна окончательно успокоилась. Раз не остановили, значит, в ориентировки не дали сведения об автомобиле. Думают, наверное, что беглянки мечутся по полям и лесам. Идиоты! Как бы не так! Но Соловьев-то, следак-то каков! Вспомнив о том, как подвел их Соловьев, она, чуть притормаживая, набрала номер Олега:

– Следователь Соловьев? – спросила она подчеркнуто вежливо.

– Да, а кто это? – удивился тот, видимо, не узнавший Яну.

– А это вас решилась побеспокоить арестованная и избитая в карцере гражданочка Янина Владимировна Быстрова, – сказала Яна и тут же пожалела об этом, потому что в трубке раздалось какое-то бульканье, будто следователь подавился.

– Яна, Яна, это правда ты? – осипшим голосом произнес следователь. – Где ты сейчас? Говори, не молчи!

– А тебя это волнует, старый семейный друг? – с издевкой сказала Яна. – Не бойся, я не стала ждать, когда меня и моих подруг заметут провинциальные Держиморды в вонючий обезьянник. Мы сбежали! И сейчас мы едем смотреть тебе в глаза. И Димка тоже хочет поглядеть на тебя, – добавила для весомости обвинения Яна.

– Да погоди ты, что ты налетела, словно чума! – стал понемногу приходить в себя следователь. – Ты что же, думаешь, что я не звонил? Звонил, еще как! Просто до их начальника достучаться оказалось не так просто. Я застал его на рыбалке. И он не сразу сообразил, о чем речь. Рыбалка все-таки. Теперь, думаю, уже все прояснилось. Так что не беспокойся, пожалуйста.

– Ты можешь дать нам гарантии того, что нас перестали разыскивать? – все еще сердясь на него, произнесла Яна.

– Да стопроцентно! Я ему сказал, что вы работаете «под прикрытием». Хочешь, я еще раз уточню и тебе перезвоню?

– Давай, – равнодушно пробубнила Яна и отсоединилась.

– Нет, каков наш следователь, а? – обернулась она к Димке. – Пока он дозванивался до начальства этих балбесов, нас чуть было не арестовали. Вот бы мы там кайф словили! Особенно Анастасия! Из монашек сразу в «обезьяшки»! – увидев в зеркало заднего вида, что инокиня побледнела и испуганно посмотрела на Антона, Быстрова добавила, – я пошутила, Настя, ты не бойся, ничего бы плохого с нами не случилось. И Олега я отругала специально, чтобы знал, что в таких делах медлить нельзя. Да и свои нервы полечила заодно. Надо же было на ком-то сорваться.

Заиграл вальс Штрауса: мобильный высветил номер следователя Соловьева.

– Ну-у? Что-о? – растягивая гласные, спросила Яна.

– Все нормально, – раздался счастливый смех Соловьева. – Между прочим, этот ваш Отрыжкин чуть не лопнул от злости, когда обнаружил, что вы смылись. Хотел объявить вас во всероссийский розыск. Но подполковник Гмырев его вовремя охладил. Но, думаю, что Отрыжкин все равно будет держать ушки на макушке. Судя по разговору. Он недалекий и мстительный тип. Так что хорошо, что вы уже уехали оттуда. Больше вам ничего не угрожает.

– Так ты считаешь, что возвращаться в монастырь нам нет резона? – спросила Яна.

– Ни в коем случае, – отрезал следователь. – Пусть пока все уляжется. Если поедете еще, возьмите меня с собой. В конце концов возьму пару дней за свой счет. Но вас в обиду не дам.

– Так вот ты какой, северный следователь, – с улыбкой произнесла Яна. – Ну хорошо, ты почти прощен.

– Почти?! – изумился Соловьев. – Почему почти?

– Потому, что ты еще кое-что нам должен.

– Что еще? – тембр голоса Соловьева резко поменялся.

– Ты обещал узнать подробности об убийстве настоятельницы. Но ничего не сказал, – ответила Быстрова. – Так что теперь уже набежали проценты – ты должен нам еще информацию о втором убийстве – монахини Михайлы. Так что действуй, Олег Сергеич, а мы скоро приедем в Москву и вечером ждем тебя на оперативном совещании.

– Я подумаю, – буркнул следователь, но чувствовалось, что он рассчитывал именно на такое завершение разговора. Холостяцкие пельмени ему порядком успели поднадоесть за то время, пока Яна с Маргошей отсутствовали в столице.

Яна с удовольствием нажала ногой на педаль газа и замурлыкала себе под нос:

– Нас не догонят… Нас не догонят…

– Ты, голуба, давай потише езжай, – заволновался Дмитрий, видя, что стрелка спидометра дошла до отметки «120».

Яна улыбнулась в ответ и немного сбавила скорость. Высвободив часть внимания, она сказала, наблюдая за мирно сопящей на заднем сиденье Маргошей:

– Сержант Пучкова-то, сестрица Аглаюшка-то наша как, бедняжка, намаялась. Ох, нелегкая жизнь в монастыре! А она всего-то полдня там провела, а, как будто целый день картошку сажала! – Но заметив, что никто не поддержал ее веселого тона, добавила:

– Настя! Проверь, пожалуйста, не потеряла ли ты на бегу капсулку с картой. Это очень важно. Потому что мы буквально завтра поедем в это место и будем искать там то, что здесь зашифровано.

Инокиня Анастасия вытащила спрятанный на груди небольшой замшевый мешочек, открыла его и тихо сказала:

– Да, он теперь всегда со мной.

– Вот и отлично, – обрадовалась Быстрова, – вечером обязательно еще раз все вместе обдумаем, как нам лучше поступить. Потому как моя интуиция намекает мне, что не простая эта капсулка, ох, не простая! Ведь, когда она лежала в тайничке у игуменьи Марфы, то принесла той смерть. А когда ты перенесла капсулку к себе в библиотеку, тебе тотчас же принесли отравленный чай, которым, по счастью, отравилась не ты, а сестра Михайла. Кстати, она ведь была первым человеком, который увидел настоятельницу убитой. Странно. Очень странно все это. Надо будет вечером все, как следует, обсудить с следователем Соловьевым… И уж больно не понравилась мне эта ваша сестра, как ее, сестра Николая, кажется.

– Это она! – вновь задрожала Настя. – Это она была тогда поздно вечером во дворе монастыря. Она разговаривала с тем мужчиной! Я узнала ее голос! Я же говорила вам, а вы мне не верите! – глаза ее лихорадочно горели, в них стояли боль и ужас пережитого.

– Ну почему же не верим, – возразила ей Яна. Еще как верим. Н-да… – протянула она, – вот это дела у нас получаются. Нет, мы без следователя Соловьева явно сегодня не обойдемся. Маргоша совершенно выбилась из сил, бедняжка. Поэтому приготовление ужина опять повисло на мне.

– Да не волнуйся, дорогая, – как всегда, мило обнадежил Яну супруг, – мы все тебе поможем.

Не очень-то веря в эффективность подобной «помощи», Яна вздохнула и дальнейший путь проделала молча: составляла меню на ужин.

Глава 10. Подарок к ужину

Вечером, как и положено, ровно в семь, раздался звонок в дверь.

– Маргоша, открой, – кинула Быстрова из кухни привычную фразу. – Это Олег пришел.

Через несколько минут в кухню вошла недоумевающая Маргоша, неся в руках какой-то сверток.

– Неужели следователь что-то прикупил к ужину? – искренне изумилась Яна. – Значит, действительно чувствует себя виноватым, – с довольным видом изрекла она.

– Нет, это не следователь Соловьев, – задумчиво пробормотала Маргоша, вертя странный полукруглый сверток в руках. – Это принес какой-то парнишка, сказал, что это подарок к ужину.

– От кого подарок? – еще больше изумилась Яна, переворачивая котлеты на сковороде. – Какой еще парнишка?

– Что тут у вас случилось? – заинтересованно заглянул в кухню Димка. – Мы вообще сегодня кушать будем? Что это? – вдруг, сразу посерьезнев, спросил он Маргошу.

– Да вот, – протянула она, продолжая вертеть в руках странный белый полиэтиленовый пакет, аккуратно перевязанный крест-накрест бечевкой. – Какой-то парнишка притащил, сказал, что это подарок к ужину.

– И ты взяла, даже не уточнив, от кого подарок? – Димка осторожно взял сверток из пухлых ручек Маргоши, потом вдруг лицо его приняло серо-зеленоватый оттенок, он выбежал в коридор и крикнул:

– Дуры!!! Лож-и-и-ись!!!

Дальше произошло нечто невообразимое. Хлопнула входная дверь, потом раздался несусветный грохот. Квартиру заволокло дымом. Послышался звон разбитого стекла.

Дальнейшее Яна видела, как во сне… Сначала, когда дым немного рассеялся, она, лежа на полу, попробовала пошевелить ногами, руками и поняла, что с ней ничего не произошло.

Рядом, на полу лежала раскрытая сковорода, на которой она недавно жарила котлеты. Котлеты были разбросаны по всей поверхности, а одна даже лежала на спине у Маргоши, которая лежала недвижимо, словно большой цветной матрас (на Марго был летний брючный костюм в розовую полоску).

Испугавшись, что с Маргошей что-то случилось, Яна осторожно поднялась с пола и тронула подругу рукой.

– Маргоша-а, ты жива? – тихонько позвала она.

– А-а, – послышался стон «матраса», наконец голова поднялась, стали видны съехавшие на подбородок очки, каким-то чудом оставшиеся целыми на лице, и испуганные круглые глаза.

– Что это было? – в ужасе пробормотала она.

– Не знаю, – ответила, содрогаясь, Быстрова, – похоже на взрыв. Ой, мамочки, там же Димка! – вскрикнула вдруг она и, что есть сил, бросилась в коридор.

Из соседней комнаты осторожно выглянул Антон. Увидев Яну, он сипло спросил:

– Что это? Что взорвалось? Газ?!

– Не-ет, – испуганным, дрожащим голосом ответила Яна, – там где-то Димка. Боже, что с ним? – и она выскочила из квартиры.

Вся лестничная клетка была изуродована. Создавалось впечатление, что крашеные зеленой краской стены кто-то изрешетил из автомата Калашникова. Стекло в окне отсутствовало. Кругом валялись какие-то кусочки, похожие на шурупы. В запахе гари, разъедавшей горло, преобладал металлический оттенок. Димки нигде видно не было.

– Димочка! – заплакала Яна. – Где ты? Ди-има!

– Я здесь, – раздался хриплый голос мужа где-то сзади, – помоги!

Яна быстро обернулась и увидела на кафельном полу какую-то неопределенного вида кучу-малу. Когда на площадку ворвался следователь Соловьев и помог Яне разобрать эту кучу, то оказалось, что под многочисленными, засыпанными известкой и пылью куртками, дубленками и шубами лежит Димка, который не может встать из-за того, что ногу он подвернул при падении. Вытащив при помощи следователя стонущего Димку из-под вороха одежды, хохочущая и плачущая одновременно Яна выяснила, что супруг жив, только нога, видимо, сильно вывихнута.

Когда приехала «Скорая», выяснилось, что Димке срочно нужно наложить гипс, поэтому его отвезли в ближайший травмопункт. От госпитализации понемногу пришедший в себя Быстров отказался наотрез.

И уже часа через полтора, когда Яна привезла его из травмопункта, он вместе с Олегом и Антоном отмечал свое сказочное везение на кухне, радуясь, что все живы. Закусывали подобранными с пола котлетами, которые Маргоша дрожащими руками подобрала с пола и, заявив, что они легендарные, поскольку выжили вместе со всеми в страшном взрыве, наотрез отказалась выбрасывать.

Пока Яна возила Дмитрия в травмпункт, Анастасия постаралась придать квартире приличный вид, выгребая осколки стекла и мусор.

На лестничной клетке трудилась опергруппа, вызванная следователем Соловьевым. Они фотографировали и брали на экспертизу пробы осколков и тех крох, что остались от «подарка к ужину».

– Да уж, блин, – с чувством произнес Димка, наливая «по третьей», – вот это ужин у нас, мужики! Почти как в восьмидесятые, когда каждый ужин могло прервать внезапное появление «духов».

Следователь ничего не сказал, только хмурился. Когда один из оперативников, извинившись, прошел в кухню, рассказать о предварительных результатах следствия, Соловьев вышел в коридор, чтобы не нервировать сидевших на кухне Яну и Маргошу. Через три минуты он вернулся еще более хмурый, налил себе полную рюмку, залпом осушил ее, крякнул, не закусывая, и мрачно изрек:

– Да-а, девчонки, вы, видимо, тронули за хвост какую-то большую гадину своим монастырским расследованием. Судя по всему, убийца рассчитывал, что пакет вскроют, когда все мы соберемся за столом. Вот бы тогда было шуму!

– Но зачем ему было убивать нас? – дрожащим голоском спросила Маргоша. – Ведь мы же ничего не смогли пока узнать.

– Ну, это как сказать, – изрек следователь, – сейчас я вам кое-что расскажу, а вы послушайте и выводы сделаете сами. – Соловьев закурил, Димка с Антоном тоже, кухня вновь наполнилась дымом. Но на этот раз Яна не сделала замечания мужчинам. Не до того было.

Олег долго рассказывал в полнейшей тишине что-то о тротиловых шашках, о взрывателях, о самодельных бомбах, о пиротехнике. Яна слушала его и не верила своим ушам. Неужели кто-то хотел их убить? Но за что? Что они такого сделали?

– Не понимаю, – изрекла она наконец, – может, кто-то перепутал, и бомба предназначалась не нам?

– Не думаю, – отрезал Соловьев. – Мальчишки, который притащил вам «подарочек», разумеется, и след простыл. Но мы попытаемся все-таки его разыскать. И ты нам в этом поможешь, – он положил свою тяжелую ручищу на плечо Маргоши, которая слабо ойкнула. – Составим фоторобот, а там посмотрим, что получится… Правда, я лично уверен, что мальчишка ни сном, ни духом. Наверняка какой-нибудь добрый дядечка неприметной наружности или вообще в шляпе, бороде и темных очках попросил его оказать баксов за двадцать такую любезность. Сейчас столько школьников шатается без дела по улицам, что караул.

– Но зачем кому-то нужно было нас убивать? – все еще не пришедшая в себя Яна задумчиво поправляла сбившуюся прическу.

– Зачем, зачем, – вяло ответил Олег, – может, ваша подруга поможет нам догадаться, – и он пристально посмотрел на инокиню Анастасию, которая, зардевшись, смущенно теребила волан сарафана, – может, она чего-то недоговаривает.

Антон сразу же встал на Настину защиту:

– Настя ни в чем не замешана, товарищ следователь, – слишком резко начал он.

– Да погоди ты, не парься, друг, – Соловьев снова закурил, – я лишь хочу убедиться, что Анастасия не упустила никакой важной для нас детали. Может, и вспомнит чего. Давай-ка, милая девушка, расскажи нам все снова – начиная с твоих снов в деревне у тетки. А мы послушаем, времени у нас с вами вагон и маленькая тележка. Поскольку теперь уже и я сам буду заниматься этим делом. Шутка ли – моих лучших друзей чуть было не подорвали, а причины мы не знаем! – Следователь снова взъярился было на неизвестного ему пока обидчика и аж побагровел от закипевшей в нем злости.

Настя, вздохнув, начала повествование. Ее никто не перебивал. Почти все, кроме Антона, знали ее историю лишь со слов самого Антона. Поэтому каждый сверял информацию, отложившуюся на подкорке, с той, которую Настя выдавала сейчас.

Когда она рассказала все, то перекрестилась три раза и устало села на стул. Антон заботливо налил ей горячего чая. Яна накинула Анастасии на плечи свою вязаную кофту.

Несмотря на то, что за окном был жаркий и душный летний вечер, Настю била дрожь. Горячий чай и забота окружающих скоро оказали свое воздействие, и инокиню, потерявшую много душевных и физических сил, Яна отвела в гостиную и уложила спать, накрыв пледом. Монахиня тут же уснула.

Вернувшись на кухню, Яна присоединилась к остальным участникам «оперативного совещания».

– Ну что же, господа, – растягивая каждое слово, произнес следователь Соловьев, – считаю, что главный корень зла, преследующего монастырь, а также саму Анастасию, заключен именно в этой капсулке.

– Почему ты так думаешь? – спросила Яна, которая, правда, и сама так считала и была рада, что ее мысли совпали с Соловьевскими.

– Да тут и к гадалке ходить не надо, – ответил следователь. – Посуди сама. Во-первых, Настя каким-то образом является центром притяжения неких сил, которые, если так можно выразиться, делегируют ее вместе с найденной капсулкой в монастырь. Далее. Настя отдает капсулку настоятельнице, и ту убивают. Настя забирает капсулку из тайника, и ей подсылают отравленный чай, который по чистой случайности выпивает совсем не Настя, а, как ни парадоксально это звучит, первый свидетель гибели настоятельницы, эконом Михайла.

Единственное, что я не могу понять, это зачем эта Михайла пошла в библиотеку к Насте, и уж тем более, зачем она выпила чужой чай. Создается впечатление, хотя это лишь интуитивное предположение, увы, проверить которое не представляется возможным по причине гибели обеих женщин – то, что Михайла также была в курсе дел. И может быть, шла либо предупредить Настю о грозящей ей опасности, а может, наоборот, спросить ее о чем-либо. Думаю, что о тайнике настоятельницы она не знала, иначе она бы изъяла капсулку сразу же после обнаружения убитой игуменьи. Таким образом, подозревать монахиню Михайлу глупо. Она лишь жертва. Остается еще очень подозрительная монахиня со странным лично для меня именем – Николая.

– Точно, точно, – закивали Яна и Маргоша. – Да и Настя говорила, что узнала ее голос.

– Вот именно, – поддакнул Соловьев. – Остается вычислить того мужика, который требовал что-то от этой Николаи накануне гибели игуменьи Марфы. Если мы вычислим его, то, возможно, подберем ключик к этой загадке. – Следователь поднялся со стула. – Таким образом, господа, у меня есть план. – Он снова закурил и встал на середину кухни, чтобы его было лучше видно и слышно. Я и мои хлопцы будем заниматься взрывом, а также монахиней Николаей. Думаю, что мне, возможно, пригодятся материалы допроса вашего любимца Отрыжкина.– Выдержав весомую паузу, он продолжил, – а вы пока что зализывайте раны, да поезжайте на поиски «клада». Думаю, что здесь вам никто мешать не будет. Но на всякий случай проверьте, не следит ли кто за вами. Потому как если кого-то интересует сама капсулка, а точнее, карта, содержащаяся в ней, то, думаю, эти люди ни пред чем не становятся.

И если бы взрыв окончился менее удачно для вас, то, думаю, в квартире оказался бы кто-то, кто постарался бы найти капсулку – скажем, под видом медработников, журналистов или еще каких доброхотов. Так что будьте осторожны. Мобильный я не выключаю ни днем, ни ночью. Звоните в любое время. Я предупрежу своих орлов, чтобы они были готовы прийти вам на выручку в случае каких-либо затруднений. В любом случае, вас все-таки четверо, – при этом он зло покосился на Димку, который, поняв, что исключен из «опергруппы» в связи с переломом ноги, возмущенно вскинул брови и уже готовился произнести речь, – ты, Быстров, будешь нашим центром. Причем, отсюда я тебя заберу, мало ли что – куда ты ускачешь на костылях- то, если убийца решит вернуться? Поэтому поселю тебя на конспиративной квартире (следователь специально грассировал, чтобы снять напряженность обстановки, поскольку слушатели внимали ему с такими серьезными лицами, будто он и впрямь отправлял их на передовую), будешь держать связь и с моей группой, и с Яниной.

– Тебя, Быстрова, – Соловьев по-отечески посмотрел на бледную Яну, – назначаю старшим в твоей группе. У тебя все-таки большой опыт общения с убийцами. Ты только не лихачь, не ходи по краю пропасти, держи себя в руках. Береги доверенную тебе группу. Если до чего докопаетесь первыми, звони тут же. Хотя, – он почему-то вдруг нахмурился, – нет, ребята. Все не так. Что-то подсказывает мне, что здесь у нас противник не простой. Поэтому выберем себе для общения три фразы, – Маргош, возьми ручку и запиши. Так, значит, если вы раскопаете действительно клад, то пусть Яна звонит Димке и скажет следующую фразу: «Грибов набрали – жуть сколько». А Димка сразу же мне перезвонит. Дальше. Если у вас появятся там опасные конкуренты, то фраза будет такая: «Грибов столько, что одним нам не справиться». Мы тут же бросим все дела и примчимся к вам. И последнее. Если с вами случится, не дай, конечно, Бог, какая беда, то пошли короткую SMS-ку: «Ой». Все записала? – следователь сурово взглянул на старательно выводящую каракули Маргошу, все еще считая ее косвенной виновницей взрыва. Потом одобрительно хмыкнул и перерисовал себе в записную книжку карту, вынутую из капсулки.

– Чтобы быстрее вас найти, если что, – неловко пошутил он.

Глава 11. В поисках клада

Разогнавшись по гладкому загородному шоссе, Яна немного сбавила скорость, заметив, как побледнел Димка.

– Ну раз мы поедем медленно, – деловито сказала она, – то давайте тогда сообща подумаем, как нам побыстрее клад найти, да лишнего шума не наделать при этом.

– Думаю, что всем сразу не резон шататься по полям с лопатами, – Димка с благодарностью посмотрел на жену, которая теперь ехала лишь 80 километров в час. – Давайте остановимся у Настиной тетки, я организую там нечто вроде штаба, а вы, разбившись на пары, будете заниматься поисками и сообщать мне, как дела.

Димка, несмотря на запреты следователя Соловьева, не захотел отпускать Яну в опасное приключение одну: Маргошу и Антона с Настей он считал не слишком надежной охраной. А за жену он начал бояться не в шутку сразу же после взрыва подброшенной им неизвестными самодельной бомбы. И теперь, кряхтя, пытался поудобнее пристроить загипсованную ногу в маленьком «Спарке».

Никто не стал возражать, и пятерка отважных искателей приключений через каких-то пару часов езды по подмосковному шоссе остановилась на постой в деревне «Зайчатинка». Тетка Насти, изрядно постаревшая, но не утратившая бодрости, встретила их с огромной радостью: тут же наметала на стол закуски – соленых и свежих огурчиков, помидор, собственного сала, ароматно пахнущей молодой картошечки, сваренной прямо в печи.

Димка, любивший с детства парное молоко и не признающий московских концентратов, причмокивая и нахваливая деревню, расправился с двухлитровой глиняной кринкой свежего коровьего молока и теперь выглядел абсолютно счастливым.

Наконец, когда гости утолили голод, а тетка, поняв, что ребята решили посрекретничать, торопливо ушла в огород «огурцы поливать», Яна вытащила из капсулки старинную карту, и все склонились над ней.

– Ну-с, – первая прервала молчание Яна, – какие соображения у кого возникают по поводу местонахождения клада?

– Был бы металлоискатель, было бы проще, вздохнул Димка, закуривая.

– Металлоискатель, положим, есть, – ответила серьезно Яна.

– Шутишь? – не поверил супруг.

– Ничего я не шучу, просто ты забыл, как мы давно хотели с тобой клад найти у нас на даче. Я даже металлоискатель дешевый прикупила. А потом нас мошки с тобой закусали, лишь только мы в поле вышли. И с тех пор я все время вожу металлоискатель в машине – вдруг когда пригодится? Он ведь места-то всего чуть занимает.

– Так, металлоискатель возьмем мы, – Маргоша аж выпрямилась и уперла руки в бока. – Мы все равно первые найдем клад.

– Маргош, ты сильно-то не увлекайся приключениями, – вернула ее к действительности Быстрова. – Не забыла еще, как от взрыва нас спасло лишь чудо?

– Чудо зовут Дмитрий Быстров, – вставил Димка, и все засмеялись.

– А нам что нужно делать? – наконец подал голос Антон, который в связи с последними бурными событиями совершенно растерялся и готов был подчиняться любому приказу Быстровых, которых он давно про себя называл спасителями Анастасии.

– Сделаем так, – после недолгого раздумья произнесла Яна. – Мы с Маргошей пойдем вроде как бы за грибами. В сторону «Кармашкино», вон за то озеро, – и она ткнула пальцем в еле заметный кружочек рядом с названием села. Там, если я не ошибаюсь, несколько дубрав, а также березнячок. Во всяком случае, лес там точно есть, а значит, «легенда» у нас тоже имеется. Теперь нужно подумать, как бы нам спрятать металлоискатель, чтобы мы походили на грибников, а не на искателей клада.

– А вы в первый раз и не берите его с собой, – резонно заметил Димка. – Наметьте места, которые, с вашей точки зрения, следует проверить, а потом мы, может, все вместе съездим туда вечерком с металлоискателем.

– Ладно, пожалуй, ты прав, – согласилась с ним Яна, – не будем сейчас пугать местных жителей, а то в каждой деревне, мимо которой мы пройдем, обязательно найдется какая-нибудь старушенция, которая растреплет по всем окрестностям, что две тетки лазят по полям-лугам с какой-то металлической штуковиной. Все тогда сбегутся поглазеть… А с ними и наши недоброжелатели подтянутся… – Она, подумав, добавила, – пожалуй, что Насте вообще не следует пока выходить со двора – ее хорошо знает тот, кто убивал монахинь. А мы снова переоденемся с Маргошей – глядишь, «на дурика» и сработает.

Сказано – сделано. На следующее утро, лишь только рассвело, Яна, распихав не желающую открывать глаза Маргошу, вывела ее на террасу.

– Вот, облачайся, – махнула она рукой на какое-то тряпье, грудой сваленное на небольшой диванчик.

– Что это? – Маргоша протянула руку к тряпью и, выхватив оттуда какую-то черно-синюю хламиду, ужаснулась, – это что же, мы опять монахинями стать должны?

– Нет, Маргоша, не угадала, – тихо засмеялась Яна, – это всего лишь одежда Настиной тетки. Годами в сундуке лежала. А теперь вот нам пригодится. Будем изображать с тобой двух деревенских старух, собравшихся по грибы.

– Мама родная, – ахнула Маргоша.

Через полчаса из дальней калитки, выходящей прямо в поле, осторожно вышли две старухи в платках, завязанных по-деревенски, на задней стороне шеи. Одна из них, толстая, неуклюжая, неумело подпоясанная большим платком, тяжело сопя, шла сзади; вторая старушка, с виду более энергичная, шествовала впереди с посохом в руке. Обе старухи были обуты в огромные черные резиновые сапоги, доходившие им до колен, а в руках они держали по лукошку.

– Опять к Васильевне сестры приехали, – неодобрительно проворчал сосед-пьяница, который с утра горевал «о добавке» и, маясь бессонницей, бродил по огороду.

Больше на старух-грибниц никто не обратил внимания. Проходя сквозь волны мокрой от ночной росы травы, отлепляя время от времени от колен насквозь промокшие юбки, «старухи» упрямо шли через поле. Наконец, когда они достигли его края, одна из них, та, что поэнергичнее, отжала юбку и хмыкнула:

– Всегда знала, что джинсы – лучшая одежда всех времен и народов. И как только в этих юбках бедные женщины веками ходили за грибами.

Увидев, что ее напарница раздраженно отмахивается от раннего слепня, «энергичная», отломав веточку ивы, прогнала кровопийца и скомандовала:

– Пошли, Маргош, вон через тот березнячок, судя по карте, нам туда.

Обе направились к березняку. Солнце уже взошло и начало прогревать своими лучами землю. Роса почти исчезла, а юбки немного потрепал свежий сухой ветерок. Так что в березнячок обе "старухи" вошли уже почти сухими.

– Давай-ка, подруга, сверимся с картой, – Яна поставила пустое лукошко на траву и стала внимательно изучать содержимое серебристой капсулки. – Тэ-экс, – глухо пробормотала она, – значит, где-то вот тут, – она ткнула травинкой в карту, – примерно где-то здесь располагается «Кармашкино». А, значит, «Зайчатинка» будет вот тут, – она снова ткнула травинкой в какое-то место на карте. – Если мы перешли поле, а «Зайчатинка» оставалась у нас за спиной, то, – она немного помолчала, покусывая травинку, – значит, «Кармашкино» будет там, – и Яна уверенно махнула рукой куда-то вправо. – Но «Кармашкино», нам, собственно говоря, и ни к чему. Нас интересует вот это место, обозначенное на карте жирным крестиком, – Быстрова ткнула травинкой снова в карту. – Так, – она призадумалась, – если «Зайчатинка» у нас ровнехонько за спиной, а «Кармашкино» – справа, то нужный нам объект будет там, – ее рука обозначила направление чуть левее предыдущего. – Все, Марго, пошли туда. – И она заторопилась, – похоже, что идти нам придется не менее часа, судя по удалению крестика от «Зайчатинки» и «Кармашкино» на карте, так что давай-ка поторопимся. Пока солнце высоко. А то еще заплутаем.

– А почему ты уверена, что «Кармашкино» у нас справа? – забеспокоилась Маргоша, с детства боявшаяся заблудиться в лесу и теперь пытавшаяся хоть чем-то подстраховаться.

– Ну, это же очевидно, – бросила на ходу Яна, с хрустом ступая по каким-то сухим веткам, -там, на карте, обозначена лесная речушка рядом с «Зайчатинкой». И она у нас была слева, когда мы переходили поле. Значит, «Кармашкино» будет железно справа, как и обозначено на карте. И вообще, Маргоша, давай-ка помогай, лучше – помечай, как Мальчик-с-пальчик, наш путь – ломай веточки, кидай цветочки… Чтобы нам легче было домой возвращаться.

Маргоша, сопя, стала оставлять знаки и так увлеклась, что скоро это занятие полностью изгнало из ее сердца страх. Напевая себе под нос какую-то песенку и поминутно оборачиваясь, чтобы получше запомнить лесные приметы, она немного отстала от идущей быстрым шагом Яны. Особенно привлекло ее на одной из опушек обилие лесных фиалок. Эти сказочные цветы, с необыкновенным тончайшим ароматом, настолько поразили ее, городскую жительницу, что Маргоша, забыв обо всем, принялась нюхать их и никак не могла надышаться сладко-дурманящим запахом. Внезапно она поняла, что не знает, куда идти дальше. Яны и след простыл. На полянке никого не было. Маргоша не на шутку струхнула и робко крикнула:

– Ян! Ты где? Яна-а-а! – постепенно голос ее принял истерический оттенок. На крик ее никто не отозвался, и Маргоша от страха разрыдалась. Несколько сорванных ею фиалок выпали из ее пухлой руки, которой она стала размазывать слезы по щекам. Она совершенно забыла о том, что в ее кармане лежит мобильный телефон, а у Яны тоже есть аппарат. Поэтому даже подпрыгнула от неожиданности, когда откуда-то, как ей показалось, снизу раздалась электронная музыка. Когда же Маргоша догадалась, что это всего лишь трель мобильника, она, шмыгая носом, нажала на клавишу и, все еще вздрагивая от нервного потрясения, произнесла слабое «Алло».

– Пучкова, ты где? – раздался слабый, словно, идущий из-под земли, голос подруги.

– Я здесь, на полянке с фиалками, – ответила Маргоша, – а ты где? Почему ты ушла вперед? Я заблудилась!

– Я тоже, кажется, не знаю, где я, – вновь раздался приглушенный голос Яны, – и нога, зараза, болит. Слушай, Маргош, далеко я не могла уйти. Поищи меня, только кричи громче. Главное, не отходи далеко от того места, где сейчас стоишь. Просто походи в разных направлениях и кричи.

– Чего кричать-то? – не поняла Маргоша.

– Как чего? – возмутилась Яна. – Ну, разумеется, мое имя. Ведь ты меня собираешься искать!

– А ты что, заблудилась? – все еще не понимала Маргоша.

– Да говорю же тебе, дубина, я куда-то провалилась. Как сквозь землю, – рассерженный голос Быстровой привел в чувства Маргошу, и она не на шутку забеспокоилась уже не за себя.

– Ян, ты куда-то упала, что ли? – наконец стала она соображать.

– Во всяком случае, самостоятельно выбраться отсюда явно не смогу. Лежу в какой-то яме, вокруг темень, а наверху светит солнце, вижу кусочек неба, – стала бормотать Яна. – Все, нечего мобильник по пустякам разряжать. Давай, начинай бродить вокруг того места, где стоишь, да кричи погромче.

Маргоша приободрилась и, зажмурившись, быстрым шагом прошла сквозь молодую поросль пушистых, но колючих елок. Открыла глаза. Вокруг стояли высоченные корабельные сосны, метрах в ста, кажется, был обрыв, поскольку из-за пригорка виднелись лишь макушки берез и какой-то кустарник. Маргоша, боязливо оглядываясь и беспрестанно ломая веточки, чтобы правильно выйти обратно, пошла в сторону светлеющей части леса, где начинался обрыв.

Подойдя к краю огромной балки, она охрипшим от волнения голосом произнесла:

– Яна-а! Ты здесь?

Не услышав в ответ ни звука, Маргоша удрученно вернулась назад, на полянку с фиалками. Набрала номер Яны и, услышав голос подруги, обеспокоенно спросила:

– Слушай, а перед тем, как провалиться, ты не подходила к краю обрыва? Там сосны уже кончаются, и начинается какой-то овраг с березками и высокой травой?

– Нет, никаких березок и в помине не было, – занервничала Яна, – ты куда-то не туда повернула. Давай, иди в другую сторону.

Маргоша, вздохнув, вновь побрела по полянке. На этот раз путь ее пролегал через молодой осинничек. Цветы Иван-да Марьи, «куриной слепоты» радовали бы в другое время глаз своими розовато-сиреневатыми тонами, но сейчас Маргоше было не до любования природой.

Беспрестанно оглядываясь назад, она монотонно и довольно громко бубнила имя пропавшей подруги и бочком, увертываясь от злых веток, изредка хлеставших ее по лицу, продвигалась вглубь леса. Шагов через тридцать она остановилась.

Кругом были заросли папоротника и, казалось, что ни конца, ни края этому нежно-салатовому рифленому ковру не будет.

– Яна! Яна-а-а! – вновь возопила Маргоша. Сделала еще два неверных шажка и чуть было не упала, зацепившись ногой за что-то. Успев ухватиться рукой за шершавую ветку невысокой ели, она смогла удержать равновесие, но при этом успела потерять ориентацию на местности и теперь испуганно озиралась по сторонам, пытаясь понять, в каком направлении она только что шла. Поняв, что заблудилась, Маргоша взвыла от ужаса и дрожащей рукой набрала номер Быстровой.

– Ян, я, кажется, заблудилась, – печально и тихо произнесла она в трубку.

– О господи, – расстроилась Яна, – только этого нам еще не хватало. Неужели придется звонить нашим, чтобы они вызывали на помощь следователя? Давай, Марго, напрягись, ты же должна была оставлять какие-то сломанные ветки или что там еще… Покрути башкой-то! – вконец разозлилась Яна. – И почему ты все время молчишь? Почему не кричишь?! Я же не могла уйти так далеко от тебя, чтобы не услышать твоих криков! Давай, кричи, что есть силы. Ори просто «а-а-а», а не мое имя. Так громче выйдет. Ну-ка, давай, начинай! – и она отсоединилась.

– А-а-а-а-а! – вполне искренне заорала Маргоша, вкладывая в свой вопль все ужасы одиночества в глухом лесу, а также тревогу за подругу. – А-а-а-а!

Внезапно, из кустов вылетела какая-то большая птица, громко захлопала крыльями и стремительно взлетела на дерево. Маргоша, ни жива, ни мертва, покачнулась, слабо ойкнула, а потом, что есть мочи, припустила куда-то вправо, где в лесу снова был просвет. При этом она, не прекращая завывать «а-а-а!», внимательно смотрела под ноги, чтобы не упасть, споткнувшись о кривые корни деревьев, похожие на артритные пальцы.

Она уже почти добежала до светлого березнячка, как звонок мобильного заставил ее резко затормозить.

– Ну и куда ты так пронеслась мимо меня только что, словно бешеный слон по саванне? – зло спросила Быстрова ее. – Я ору тебе, ору, а ты знай себе топочешь.

– Ты слышала мой голос? – радость, охватившая Маргошу, была сродни первобытному чувству, которое испытал человек, получивший огонь трением.

– Ну, знаешь, – философски заметила Быстрова, – не услышать твои вопли было выше моих человеческих возможностей. Только ты, видимо, убежала куда-то слишком далеко, пока я набирала твой номер. Так что успокойся, тихонько развернись и возьми курс на точное возвращение. И поминутно кричи. Если услышу, отвечу.

Еще немного поплутав по папоротниковым зарослям, утопая в мягком, словно наполненном воздухом, шелковистом мхе, Маргоша смогла наконец, определить место падения Яны. Им оказалась довольно глубокая яма, сверху прикрытая валежником и по краям заросшая папоротником и хвощом. Встав на колени, Маргоша попыталась протянуть руку, чтобы Яна смогла, уцепившись за нее, выбраться наверх, но потерпела неудачу. Яма была слишком глубокая.

– Боже мой, как же мне тебя оттуда вытащить? – пригорюнилась Маргоша. – Может быть, притащить какую-нибудь палку?

– Ну, не знаю, придумай что-нибудь, – расстроенно отвечала ей Быстрова. – Я бы тебя вытащила.

Маргоша стала оглядываться в поисках каких-нибудь вспомогательных средств, чтобы помочь выбраться наверх Яне. И в этот миг глаза ее расширились от ужаса. Примерно шагах в двухстах она различила две человеческие фигуры, бредущие по лесу. То, что в лесу может быть кто-то, кроме них, Маргоше до сих пор почему-то не приходило в голову.

Уже было готовый сорваться с ее уст крик о помощи провалился куда-то внутрь желудка. Один силуэт показался ей знакомым. Высокая нескладная, худая женская фигура напомнила ей суровую ризничую Николаю, которая вызывала столь отталкивающие чувства у них во время пребывания в монастыре.

Маргоша пригнулась. Да, действительно, это была Николая, но уже не в монашеской одежде. Теперь на женщине было что-то вроде комбинезона защитных цветов, а на голове бейсболка.

Маргоша и узнала-то Николаю лишь по нелепо свисающим длинным рукам, да по угловатой фигуре, немного ссутулившейся спине, да какой-то особой, крадущейся походке. Не успев еще сообразить, как здесь очутилась монахиня Николая, и кто этот плотный мужчина рядом с ней, Маргоша уже сползла с края ямы внутрь и, тяжело шмякнувшись рядом с изумленной Яной, выдохнула:

– Тихо! Здесь монахиня Николая!

Глава 12. Влипли…

Этих слов было достаточно, чтобы Яна все поняла.

– Прикрой ветками верх ямы, – прошептала она, отползая куда-то в сторону.

Маргоша встала на цыпочки и, дотянувшись рукой до прутьев, немного сдвинула их в сторону, чтобы дыра была менее заметна. После чего она встала на четвереньки и поползла вслед за Яной.

Притихшие и напуганные подруги, тесно прижавшись друг к другу, сидели на дне странной ямы. Телефоны они выключили, чтобы случайный звонок не выдал их убежища зловещим незнакомцам.

Вскоре послышался хруст сухих веток под ногами идущих. Маргоша сдавила пальцами руку Яне, и та ободряюще потрепала подругу по плечу. Сыщицы затаились, стараясь дышать, что называется, через раз.

Через несколько секунд шаги прекратились. Яна с ужасом закрыла глаза. Неужели зесекли?– леденила ее душу страшная мысль. Что же сейчас будет? Спаси нас, Господи! – искренне взмолилась она про себя и осенила себя троекратным крестом, чего раньше никогда не делала. Губы ее непроизвольно начали шептать молитву Богородице, единственную, которую она по настоянию мамы выучила еще в детстве.

Вдруг совсем близко раздался мужской голос:

– Ну что, потеряла? Я же говорил, быстрее надо было идти. А ты все бубнила «успеем, успеем». Вот и успели.

В ответ раздался знакомый женский голос, и сыщицам стало очевидно, что они не ошиблись: над ними стояла ризничая Николая:

– Да пес их знает, сигнал куда-то пропал… Может, они в овраг спустились? Пойдем, я знаю, шагов через двести будет балка. Может, они там.

Снова послышались шаги, но теперь уже удаляющиеся. Скоро в лесу воцарилась тишина. Слышно было лишь щебетание птиц да жужжание пчел, которые собирали дань с редких лесных цветов.

Минут пять подруги молча лежали на дне ямы. Наконец Яна первая пришла в себя и шепотом произнесла:

– Нужно срочно выбираться отсюда. Дело, похоже, нешуточное. Если эта страшная монахиня Николая аж из монастыря за нами притащилась сюда, да еще пеленгует наши телефоны, то все может окончиться для нас печально. Нужно вызывать подмогу. Одни мы не справимся.

– Да какая она монахиня, – прошептала в ответ Маргоша и, тихонько кряхтя, встала на ноги. – Видела бы ты ее – Никита да и только, а не Николая! В комбинезоне, бейсболке. Ну, дела! Хорошо, что мы Настьку из монастыря вытащили. Ей бы крышка была там! Эта Николая бы от нее одно мокрое место оставила.

– А как ты думаешь, что этой Николае от Настьки, а теперь и от нас нужно? – все еще шепотом спросила Быстрова, пытаясь найти выход из ямы, которая оказалась слишком глубокой, чтобы можно было просто подтянуться и вылезти из нее, уцепившись за края.

– Думаю, что всему виной эта самая капсулка, – ответила Маргоша, – и к гадалке ходить не нужно, как сказал следователь Соловьев. Смотри. Ведь настоятельницу убили, а капсулку не нашли. Так?

– Ну так.

– А почему, спрашивается, не нашли? А потому что капсулка лежала в тайничке, о котором знали лишь матушка Марфа да библиотекарша Анастасия. Так?

– Ну так, так, давай, не тяни резину.

– Я просто строю логическую цепочку, – важно произнесла Маргоша. – Таким образом, у нас получается следуюшее. Настя отдает на хранение капсулку с картой настоятельнице, потому что проникается к игуменье исключительным доверием. Да еще потому, что сама не понимает, что там в этой карте такого важного нарисовано. Хотя некоторые населенные пункты, указанные на карте, как оказалось позже, ей хорошо знакомы. Далее.

Настоятельница и сама, наверное, ничего не поняла в карте, но слова, написанные внизу, показались ей значимыми, и она, видимо, на свою беду, посоветовалась еще с кем-то. Этот «кто-то», судя по всему, смекнул, что дело намечается нешуточное, и расставил было сети для настоятельницы. Но она оказалась тверда и честна, за что, собственно говоря, поплатилась жизнью. Ее убили, но тайничок, в котором была спрятана капсулка, она не раскрыла.

– А может, она вошла в свою келью как раз в тот момент, когда «кто-то» рыскал в поисках капсулки. И ее устранили, как ненужную свидетельницу, думая, что все элементарно просто –капсулка лежит на поверхности. А оказалось, что все совсем не просто, капсулки нигде не было. Тогда оставался один «ключик» – инокиня Анастасия, тихая библиотекарша. Тем более, что она и привезла капсулку в монастырь. Наверняка, преступнику это было тоже известно.

– Наверняка, – согласилась Маргоша. – Но вот ты скажи мне, что произошло с экономом Михайлой? Тут много неясного, как мне кажется. Сначала эта почтенная старушка становится первой, кто обнаружил труп настоятельницы. Потом выясняется, что она почти каждый вечер беседовала с игуменьей. Не означает ли это, что она также была в курсе всех событий, если не их участницей?

– Ну ты и завернула. Лихо! – улыбнулась Яна, обматывая вывихнутую ногу платком, снятым с головы. – Зачем же тогда ее отравили? Хотя нет, постой. Она же отравилась случайно. Просто выпила чай, предназначенный Анастасии.

– И нам, – тихо вставила Маргоша. – Ведь Николая эта треклятая знала, что мы находимся в библиотеке и никуда уходить не собираемся.

– Ты считаешь, что и нас тоже хотели отправить на тот свет? Но за что? – ужаснулась Яна.

– А чтоб под ногами не мешались, не вынюхивали, что там у них в монастыре творится, – ответила Маргоша и поежилась, – бр-р-р, до сих пор мороз по коже, как вспомню злющие глаза этой ризничей Николаи. Вот уж змея, так змея. Змеища! – и Пучкова снова устало опустилась на землю, – похоже, подруга, что мы влипли, причем здорово.

– Ты о чем? – не поняла Яна, которая закончила бинтовать ногу и наоборот распрямилась во весь рост.

– Да вылезти отсюда мы не сможем. Высоко. А нашим тоже позвонить нельзя – эта змеища «запеленгует» вмиг и пришьет нас тут. И капсулку отнимет. Ты, кстати говоря, еще не потеряла ее?

– Издеваешься? – Быстрова устало вздохнула. – Вот она, дорогуша. – С этими словами она вынула из-за пазухи небольшой бархатный мешочек, в котором спрятала капсулку, отправляясь на поиски клада.

Внезапно рука ее дрогнула, и капсулка упала в темноту.

– Ё-Мазай! – выругалась Яна и стала лихорадочно шарить вокруг себя руками. – Не везет, так уж не везет по-настоящему. Пучкова, спасай, я капсулку выронила.

– Да найдем, не дрейфь, – ободрила подругу Маргоша, – ты же не кинула ее куда-нибудь в пустоту. Она просто выпала из твоей руки. Далеко откатиться не могла. Сейчас поползаем здесь, найдем. Ой, блин, обо что-то стукнулась башкой, – заныла она, – темно-то здесь, словно у негра под мышкой. А-а, – обрадовано зашипела она, – на, держи свою капсулку, растеряха, да больше не роняй. – И она протянула находку Быстровой.

Обрадованная Яна уже готовилась опустить находку обратно в мешочек, как до сознания ее вдруг дошло, что в руках у нее не холодная металлическая капсулка, а что-то другое.

– Пучкова, ты чего это мне подсунула? – удивилась она. – Это не капсулка.

– А что?

– Сейчас посмотрю, вот только на свет вылезу, пробормотала Яна и немного наклонилась к середине ямы, в которой они находились. Сюда проникали лучи солнца, и, несмотря на прикрытую хворостом и валежником верхнюю часть ямы, Яне удалось разглядеть находку. Это был какой-то сверточек, аккуратно завернутый в несколько слоев целлофана. Возможно, просто кто-то выкинул сложенный таким образом пакет, чтобы меньше мусорить… Осторожно, преодолевая природную брезгливость, Яна развернула пакет и вскрикнула от радости:

– Ой, Маргоша, смотри-ка! Это же спички и кусочек коробка! Вот это круто! Ну, теперь мы хотя бы осмотрим свою тюрьму!

Яна чиркнула спичкой по куску коробка, спичка тут же вспыхнула и, озарив собой довольно большую часть ямы, через несколько секунд погасла. Но Яна успела заметить, что они находятся в какой-то то ли пещере, то ли огромной норе, поскольку рядом с испуганно хлопающей глазами Маргошей находилась темная дыра, похожая на лаз.

– Марго, у тебя случайно нет с собой фонарика или свечки? – инквизиторским тоном обратилась Быстрова к подруге.

– Откуда в попе алмазы, – тяжело вздохнула та. – Но могу предложить тебе кусочки бересты. Вот здесь лежит какая-то гнилушка, похоже, что раньше она была куском березы.

Подруги набрали несколько кусочков бересты. Яна подпалила один из них, береста вспыхнула, и пещера вновь осветилась. Теперь темную дыру, расположенную рядом с Маргошей, было хорошо видно. Блеснула сразу же и лежащая возле ног Быстровой серебристая капсулка. Яна тут же подобрала ее и вновь спрятала в бархатный мешочек у себя на груди. Береста тем временем погасла.

– Погоди, так нельзя, – забеспокоилась Яна, видя, как быстро сгорают кусочки бересты в руках у Маргоши, – так мы все спички спалим, а из ямы не выбреемся. Да и спичек у нас, считай, в обрез. Надо что-то придумать.

– А чего тут думать, – вдруг оживилась Маргоша, – смотри, вон какие-то палки лежат.

– Где? Ничего не вижу, – занервничала Быстрова.

– Да вон же, – и Маргоша сунула руку куда-то в темноту, пошарила там, и в руке у нее оказалась какая-то довольно короткая палка, на один конец которой было намотано темное рваное тряпье.

– Слушай, да это же, кажется, самодельный факел, – встрепенулась Яна и, протянув руку, осторожно взяла палку у Маргоши. – Ну точно, – радостно зашептала она, – вот и мазутом попахивает. Даже руку испачкала. Ну-ка, давай сюда спички. Поджигай, – скомандовала Яна Маргоше, и через пару секунд подожженный факел, затрещал и осветил земляную пещеру так хорошо, что справа стал отчетливо виден уходящий в темноту туннель: пол, вымощенный камнями, покатые стены и даже полукруглый свод, обитый досками.

– Выбора у нас, к сожалению, нет, – резюмировала после нескольких секунд раздумья Быстрова, – наверх нам никак не выбраться самим, звать на помощь мы не можем – телефоны, если только включим, сразу же «засечет» ужасная Николая-Никита со своим спутником, и тогда нам уж точно каюк. Поэтому у нас только один выход. – Яна поднялась с колен и, держа факел на вытянутой руке впереди себя, пригнулась немного, чтобы пройти под сводом бокового ответвления подземного хода. – Иди за мной, Маргоша, будем думать только о хорошем. Авось, и выйдем куда-нибудь. – И она смело похромала вперед.

Маргоша, немного поворчав, подобрала с пола остальные «факелы» и двинулась вслед за подругой.

Глава 13. Свет в конце подземелья

Они шли, пригнувшись, чтобы не задевать головами низкого каменного свода. Факел освещал не более двух метров, но и этого было вполне достаточно, чтобы определять путь следования.

Оглядываться назад не хотелось, ненасытная черная тьма, остающаяся за ними, словно сжирала светлое пространство, тем самым отвергая путь обратно. «Вперед, только вперед», – бормотала про себя Яна, держа в руке факел и стараясь казаться бодрой, чтобы не напугать и без того приунывшую Маргошу, которая плелась, охая и ахая, сзади. Когда первый факел стал затухать, Яна быстро взяла из рук Маргоши другой факел, подожгла его, и узкий подземный ход вновь ярко осветился.

– Ничего, Маргош, и не из таких передряг выбирались, – попыталась приободрить подругу Быстрова. Продвигаться вперед стало труднее, ноги то и дело вязли в песке, каменная кладка пола куда-то исчезла, часто под ногами что-то хлюпало. Появилось ощущение нереальности происходящего: вот сейчас они проснутся, и все окажется лишь дурным сном, ночным кошмаром. Но «сон» не исчезал, и на души «диггеров-поневоле» стал наваливаться холодный и липкий ужас паники.

Внезапно сбоку что-то блеснуло. Яна притормозила и повернулась к тому месту, где недавно ее глаза заметили что-то необычное. Поводила факелом вдоль стены и увидела, что примерно на уровне ее глаз в стене находится небольшой металлический прямоугольничек. Осторожно прикоснувшись к нему, Яна, ощутила холод металла и поняла, что это не мираж. Передав факел Маргоше, она стала исследовать столь странный предмет в подземелье. Уцепившись пальцами за края металлический пластины, она попыталась открепить ее от стены, но потерпела неудачу и только сломала ноготь. Взвыв от обиды на неизвестно кого, прикрепившего неведомую пластину к стене, Яна взяла факел у Маргоши и сказала:

– Попробуй ты, может, у тебя получится.

Маргоша, всхлипнув, неожиданно для Быстровой, встала на колени и стала молиться громко и с чувством:

– Ангел Божий, святой мой Хранитель, данный мне от Бога с неба на сохранение! Прошу тебя усердно: Ты меня сегодня вразуми и от всякого зла, научи меня доброму делу и направь меня на путь спасения. Аминь.

– Боже! Маргоша! Откуда ты знаешь молитвы? – изумилась Быстрова.

– Анастасия научила. Сказала, что в самый тяжелый момент нужно прочитать эту молитву и очень-очень захотеть, чтобы беда прошла. – Маргоша встала с колен, подошла к табличке и дотронулась рукой до верхнего уголка.

Раздался какой-то резкий щелчок, скрип, и табличка, оказавшись чем-то вроде печной заслонки, приоткрылась.

– Ничего себе! – ахнула Яна. – Вот это да! – Она поднесла факел поближе к «заслонке» и открыла ее полностью. За «заслонкой» оказалась небольшая ниша, в которой лежал продолговатый металлический ящичек.

– Ну-ка давай, осторожненько, – скомандовала Быстрова Маргоше, – вынимай его оттуда.

Когда ящичек был вынут из ниши и поставлен на пол, подруги уселись возле него и попытались открыть. Но ничего у них не вышло. Никакого замочка, запора – гладкая ровная поверхность, отливавшая серебром, на которой был выдолблен крест.

– Ну что ты будешь делать, – расстроилась Яна, – и что мы с этим ящичком делать-то будем?

– Возьмем с собой, – предложила Маргоша, – он ведь не тяжелый, как-нибудь донесем до дома, а там наши разберутся. Крест, между прочим, очень похож на тот, что изображен на карте. Думаю, что мы должны взять его с собой.

– Вот ты и неси тогда, а у меня руки заняты, – почему-то обиделась Быстрова то ли на ящичек, то ли на Маргошу, что та первая вспомнила о кресте на карте. – Пошли быстрее, а то уже второй факел гаснет. У нас их всего три осталось, и если будем топтаться на месте, то скоро придется пробираться наощупь в полной темноте.

– Душновато здесь как-то, – вздохнула Пучкова вместо ответа, но покорно поплелась с ящичком подмышкой за подругой.

Примерно через полчаса туннель стал петлять то вправо, то влево. Яна понимала это лишь потому, что чаще стала биться локтями о стены – не успевала среагировать на очередной поворот. В руке у нее слабо мерцал последний факел. Сил оставалось тоже не много. Ныла вывихнутая при падении в яму нога, бастовал пустой желудок. Наконец факел погас и подземный ход погрузился во тьму. Подруги машинально остановились.

– Знаешь, Пучкова, – зло бросила Яна, – если мы скоро не выберемся из этих проклятых катакомб, то я плюну на все и позвоню Димке. Пусть нас эта Николая пеленгует, а потом пробирается в полнейшей темноте за нами. У меня уже нервы сдают. Я лучше уж драться буду за свободу, чем вот тут, словно крот какой, ползать.

– И чего мы фонарик с собой захватить не догадались? – послышалось совсем рядом с ней сопение Маргоши.

– Ага. Фонарик, веревку, горные лыжи и парашюты… Вместе с пулеметом. Откуда мы знали, что нам придется лазить по подземелью? Ты уж тоже, Пучкова, говори, да не заговаривайся. – За видимой злостью Яна пыталась скрыть досаду на свою непрозорливость. И правда, как это она не догадалась взять с собой хотя бы фонарик?

– Пошли вперед, делать все равно нечего, – зло бросила она. – Чтобы не потеряться, давай, говорить по слову. Скажем, я говорю «раз», а ты сзади отвечаешь «два». Так мы не потеряемся. Поняла?

– Два, – ответила Маргоша и подтолкнула Яну вперед.

– Раз-два, раз-два, раз-два……

Яна продвигалась в полной темноте, помогая себе руками – если вытянуть руки в обе стороны, то как раз можно было дотронуться до двух сторон туннеля. Под ногами снова стали попадаться камни, песок и вязкая глина куда-то исчезли.

– Ой, – вдруг вскрикнула Яна вместо «раз», потому что руки ее, сделав привычный взмах в стороны, не нашли опоры, и Быстрова от неожиданности упала на коленки.

– Два, – «на автомате» пробормотала Пучкова, села на нее сверху и пребольно стукнула ее по плечу металлическим ящичком.

– Ты что, курица несчастная, раздавить меня вздумала? – взъярилась Яна, сразу же позабыв о своих страхах.

– А что случилось? Почему ты села? – все еще недоумевала Маргоша, кряхтя, поднимаясь на ноги.

– Да стенки куда-то подевались, – растерянно ответила Яна.

– Куда подевались?

– А я почем знаю? Сама проверь – пошарь руками вокруг.

– Действительно, никаких стен. Ой, мамочки, а вдруг мы сейчас упадем в какую-нибудь пропасть? – захныкала Маргоша.

– Мы не в горах Кавказа, а в подмосковном лесу. Не ной. Давай-ка лучше подумаем, куда нам идти, – урезонила ее подруга.

– У меня есть еще несколько спичек, – снова подала голос Марго.

– Так чего же ты молчишь? Давай их сюда!

Спичками им удалось осветить довольно большое помещение с каменным полом. Но спички быстро погасли, а сыщицам так и не удалось определить размеры пещеры – стен не было.

– Так, что делать-то? – обреченно взвыла Маргоша.

– Ну ты, давай, молись, это у тебя хорошо получается, – вдруг повеселела Яна, – а я, пожалуй, включу свой телефон. У него подсветка хорошая. По крайней мере, не упадем.

Раздался хрустальный звон колокольчиков – включился «Samsung» Быстровой. Нажав на какие-то клавиши, Яна обрадовано вскрикнула:

– О-па! А мы зря боялись. Нас не запеленгуют. У меня написано «отказ сети». Здесь мобильник не берет. Так что у нас с тобой два фонарика. Но ты свой пока что не включай – будем экономить электроэнергию. Сядь здесь, а я похожу вокруг. Ты меня будешь видеть по голубому свету мобильника. А я тебя нет. Так мы не заплутаем. Сиди здесь и регулируй. Поймешь, что я удаляюсь слишком, скажи. Я хочу понять, куда это стены здесь запропастились.

Осторожно ступая по каменному полу, Яна мелкими шажками стала удаляться от Маргоши, подсвечивая себе в разные стороны импровизированным фонариком. Шагов через пятнадцать перед ее носом оказалась каменная стена.

– Марго! Здесь стена! – радостно крикнула она подруге.

– Слышу, – глухо пробормотала та в ответ.

– Пойду по кругу, а ты следи, чтобы тебе все время было видно голубой свет.

Яна пошла по часовой стрелке, одной рукой держась за стену, в другой сжимая телефон. Пещера оказалась довольно просторной, но, к сожалению, никаких коридоров, боковых ответвлений у нее не было.

Стараясь не паниковать заранее, Быстрова светила телефоном сверху вниз, пытаясь определить хоть малейшую зацепку, подсказку, как выбраться из этой каменной западни.

– Ну что там у тебя? – спросила заскучавшая в темноте Маргоша.

– Пока что прогноз неутешителен, – мрачно отозвалась Яна, – стена и стена. Ничего больше.

– Ты хочешь сказать, что мы влипли? – голос Пучковой задрожал.

– Ну, у нас еще есть вариант – вернуться снова в яму, позвонить Димке и ждать, кто придет первым – наши или Николая с мужиком, – мрачно пошутила Яна.

– Да уж, перспективка, – вздохнула Маргоша.

– Ты, наверное, не молишься, Пучкова, – решила переключить грустные мысли подруги Быстрова. – Давай-ка, помолись, как следует, своему ангелу. Пусть выручает. А то я что-то уже совсем выбилась из сил.

В ответ раздалось бормотание: «Прошу тебя усердно…». Маргоша, вняв совету Яны, начала молиться.

Быстрова же тем временем решила пройти пещеру, оказавшуюся круглой, в обратном направлении. Поняв, что никакой пропасти здесь быть не может, Яна перестала прикасаться рукой к стене и теперь сузила радиус своего маршрута. Мобильным телефоном она подсвечивала себе под ноги, иногда поднимала руку с «фонариком» вверх, чтобы увидеть потолок. Но тот, видимо, был слишком высок, так что все ее старания разглядеть его успехом не увенчались. В одну из таких попыток осветить потолок, Яна внезапно зацепилась за что-то ногой и рухнула оземь.

– Блин! Так я тут вся покалечусь! – взвыла она, потирая вторую ушибленную коленку. Пучкова! Ползи сюда. Теперь ты будешь ходить, а я посижу. Я уже измучилась тут: хожу, словно пони, по кругу.

– Ты где? Посвети мне, а то я тебя не вижу, – услышала она взволнованный голос подруги.

Быстрова подняла руку с «фонариком», и скоро Маргоша сопела уже где-то совсем рядом.

– А чего это ты вдруг упала? – поинтересовалась она, забирая из рук Яны мобильный.

– Да фиг его знает, ногой за что-то зацепилась.

– Давай посмотрим, – Маргоша стала высвечивать шаг за шагом пол.

– Боже, как я устала, – произнесла Быстрова с тоской, растирая ушибленную коленку. – Хочу домой, у меня все болит.

– Смотри-ка, здесь какая-то скоба, – сказала Маргоша, не обращая внимания на ее стенания, – наверное, ты об нее и зацепилась ногой. Ну-ка, а если ее открыть, – она поднатужилась, – вот, блин, не получается. Тяжелая, с места не сдвинешь.

– Дай сюда «фонарь». – Яна, забыв о падении, вновь завладела мобильным и стала внимательно изучать скобу, принесшую ей новые синяки и ссадины. На вид скоба напоминала ручку старинного сундука, только она, словно вросла в пол, стояла, что называется, «насмерть» и поддаваться никаким человеческим усилиям не хотела.

После нескольких безуспешных попыток хотя бы сдвинуть упрямую скобу, Яна стала внимательно изучать ее, подсвечивая себе мобильным. В голубоватом свете ей удалось разглядеть небольшое отверстие в резной ручке. Засунув зачем-то туда палец, Быстрова задумалась.

– Слушай, Маргош, здесь какая-то тайна, – сказала она, снова потирая ушибленную ногу. – Здесь нужен специальный ключ, тогда эта штуковина откроется.

– Ключ? – удивилась Маргоша, – да где ж мы его возьмем здесь? Ну-ка, покажи, – она придвинулась ближе к скобе и тоже внимательно вгляделась в нее. – А знаешь, Быстрова, – каким-то чревовещательным тоном сказала она, – чем черт не шутит, прости господи, давай-ка попробуем всунуть туда эту капсулку, из-за которой мы столько настрадались. Все равно она нам уже почти не нужна. Клад мы так и не нашли. Только свалились в эту медвежью яму, хорошо, что живы остались.

Яна машинально потянулась рукой к бархатному мешочку, в котором хранила капсулку. Осторожно, чтобы не выронить из рук, поднесла капсулку к отверстию в странной скобе и просунула ее туда. Внезапно капсулку словно выхватил кто-то из ее пальцев, и та провалилась в темнеющую дырку.

– Что такое не везет, и как с ним, – начала было причитать Яна, но продолжить не успела. Раздался страшный скрежет, словно кто-то точил гигантский железный нож на каменном бруске.

Подруги испуганно прижались друг к другу, ожидая самого худшего – обрушения пещеры на них. Маргоша тихонько стала подвывать и даже закрыла голову руками, как будто это могло спасти ее от обвала.

Яна, напротив, лихорадочно озиралась в поисках лаза, по которому они проникли в эту страшную пещеру. Ей почему-то показалось, что сейчас, как в фильмах ужасов, пещера начнет быстро наполняться водой, и они обе бесславно погибнут здесь прежде, чем успеют кому-либо сообщить о несчастье.

Но в пещере вновь стало тихо, ни камней, падающих сверху, ни воды, бурлящей у них под ногами. Словно страшный скрежет лишь почудился обеим перепуганным сыщицам.

– Что это было? – икая от нервного возбуждения, спросила шепотом Яна.

Вместо ответа Маргоша сильно пихнула ее в плечо и крикнула:

– Смотри!

Быстрова обернулась и глазам своим не поверила: прямо в стене открылась дверь, точнее, кусок стены отъехал в сторону, а из образовавшейся ниши исходило какое-то странное свечение. Ниша в буквальном смысле люминесцировала: бледное сияние завораживало и мешало сосредоточиться.

Яна, забыв о больной коленке, вскочила на ноги и подбежала к нише.

– Маргоша! Ох, и не фига ж себе! Да это самый настоящий клад! Давай, быстрее сюда!

Пучкова осторожно приблизилась и встала немного позади подруги. На небольшом постаменте в нише стоял резной, отливавший золотом, сундучок. Вокруг него и происходило странное свечение – видимо, стены ниши были выкрашены краской, содержащей фосфор.

– Слушай, Ян, что делать-то будем? А вдруг стена эта сейчас захлопнется. А капсулки у нас больше нет!

Едва она произнесла эти слова, как страшный скрежет вновь наполнил пещеру.

Не теряя ни секунды, Яна схватила сундучок из ниши и прижала его к груди. Едва она это сделала, как кусок стены с железным лязганьем снова закрылся, и пещера вновь погрузилась во тьму.

– Ты жива, моя старушка? – услышала она дрожащий голосок Пучковой.

– Сундук у меня, – вместо ответа гордо констатировала Быстрова. Тяжеленький. – Вот только мобильник куда-то затерялся в этой суете.

– Да уж, пещера Аладдина, – пробурчала Маргоша. – Только джина нам здесь не хватает.

Словно в ответ на ее слова откуда-то издалека послышались какие-то шорохи и неясное постукивание.

Прислушавшись, подруги, к своему ужасу, сообразили, что по катакомбам кто-то идет. Причем, явно в сторону их пещеры.

– Боже! Что делать-то будем? – заметалась Быстрова, не выпуская сундучок из рук. – А вдруг это Николая? Тогда нам точно кранты.

Шаги становились все явственнее. Слышались чьи-то голоса. Охваченные необъятным страхом, подруги машинально стали пятиться на середину пещеры. Попутно Яна увидела, что ее мобильный лежит на полу, освещая слабым голубым светом небольшой кружочек вокруг себя.

Не вполне соображая, что она делает, Быстрова схватила мобильный и уже хотела набрать SMS-ку «Ой» для следователя Соловьева, как глаза ее расширились от удивления: та самая скоба-заслонка, о которую она недавно споткнулась и которая в буквальном смысле слова заглотила капсулку, теперь находилась совершенно в другом положении: люк был открыт!

– Маргоша! Здесь люк! – прошептала Яна. – Лично я прыгаю в него. А ты как хочешь. С Николаей я встречаться не желаю. Лучше уж сигануть в колодец.

– Никуда сигать не придется, здесь какие-то скобы, ступеньки что ли, – деловитым шепотом ответила ей Маргоша, каким-то чудом уже оказавшаяся на краю люка и даже свесившая ноги внутрь. Под мышкой у нее находился серебряный прямоугольничек, который они нашли в первой нише подземелья. Видимо, тайна, сокрытая в этом прямоугольничке, пересилила природное чувство страха, и Маргоша ни под каким соусом не желала расставаться с ним.

– Дай сюда телефон, я посвечу, – попросила она.

Яна протянула ей мобильный.

Шаги тем временем становились все отчетливее. Мурашки поползли по спине Быстровой, и она поторопила подругу:

– Давай уже быстрее сигай вниз, я не намерена тут одна оставаться.

– Уже иду, – тихо проворчала Маргоша. Потом последовало тихое «ох» и ее голова исчезла в темноте. Через секунду голова Пучковой снова вынырнула на поверхность:

– Давай сундук и сама лезь сюда, – скомандовала она Быстровой.

Быстрову уговаривать долго не пришлось, и через пару-тройку секунд обе сыщицы стояли на дне неглубокой ямы.

– Надо закрыть крышку люка, – прошептала Маргоша, – чтобы нас не нашли.

– А если для ее открытия снова понадобится капсулка? – зловеще зашептала Быстрова. – Тогда нас с нашим кладом найдут, может быть, лет через двести-двести пятьдесят, когда через этот лес будут прокладывать ветку метро. Ну уж нет! Закрывать не станем. – Она посветила «фонариком» вокруг себя, – смотри! – шепот ее стал радостным, – а вот и дверца!

Прямо перед ними действительно была дверь, обыкновенная, деревянная, с железной ручкой.

Яна с силой рванула дверь на себя.

Глава 14. «Ушли, мерзавки…»

Дверь поддалась легко, словно и не была закрыта. Перед пленницами подземелья возник довольно узкий коридор – не более полуметра шириной и полутора метров высотой. Коридор резко уходил вверх. От земляного пола и стен его шло слабое свечение, похожее на то, какое они недавно видели в нише с сундучком. Вероятно, снова люминесцентная краска, – догадалась Быстрова, осторожно входя в странный коридор.

– Вот они! – раздался сверху торжествующий вопль, в котором сыщицы узнали хрипловатый голос сестры Николаи.

Маргоша беспомощно посмотрела на Яну. В глазах ее стояли слезы. Словно она хотела сказать, что еще слишком мало прожила на свете, что ей рано умирать.

Сверху снова послышались кряхтение и ругательства. Кто-то осторожно спускался в люк. Терять время дальше было слишком опасно. Яна опрометью бросилась по странному коридору, решив, что лучше бороться до последнего, чем уныло поджидать смерть, поскольку иллюзий по поводу благородства Николаи и ее спутника у нее не оставалось.

– Бежим, Марго, – бросила она на ходу Пучковой, – мы спасемся!

Они молча бежали по узкому, странно светящемуся коридору. Зубы стучали от нервного перенапряжения. В ушах гудело и шумело. Но останавливаться и оглядываться было слишком страшно. Поэтому Яна и Маргоша старались не думать о том, кто и зачем гонится за ними, и только набирали темп, спотыкаясь на особо крутых поворотах.

Внезапно Яну по лицу сильно хлестнули ветки. Взвизгнув от неожиданности, она непроизвольно зажмурилась и упала. Открыла глаза: перед ней высились кусты крапивы и Иван-чая. Не успела она обрадоваться своему нежданному избавлению от подземного плена, как что-то тяжелое шмякнулось рядом. Поняв, что это Маргоша так же стремительно вылетела из катакомб, Быстрова, схватив ничего не соображающую от ужаса подругу за руку, скомандовала:

– Бежим, скорее, бежим, мы спрячемся!

И они рванули прямо через крапивные заросли, не замечая, как руки и лица их покрываются волдырями от ожогов. Выскочив из крапивы, они увидали прямо перед собой довольно большой овраг – что-то вроде заросшего травой и кустарником котлована. Немного помедлив, Яна стала стремительно спускаться вниз, забыв о своих ушибленных коленках и весьма ловко маневрируя меж растущего по краям балки ивняка. Несмотря на жгучее желание отправить короткую SMS-ку следователю Соловьеву, телефон она снова выключила, чтобы страшная Николая и ее спутник не обнаружили их место пребывания.

Достигнув дна балки, Яна подождала, когда рядом плюхнется Маргоша, и, показав в сторону густого ивняка, молча рванула туда.

Едва отважные дамочки скрылись за плотной стеной кустарника, как на краю обрыва показались две фигуры. Одна из них, тяжело дыша от быстрого бега и крутого подъема, нервно рассмеялась и, похлопывая себя рукой по груди, чтобы прокашляться, прохрипела:

– Ушли все-таки, мерзавки. И сокровища с собой унесли.

– Погоди, – успокаивал разъярившуюся спутницу мужчина, – далеко они уйти не могли. Давай послушаем, может, где ветка хрустнет.

Они постояли минут пять в полном молчании, прислушиваясь и вглядываясь в кусты ивняка. Ничего. Тихо.

Мужчина вынул из кармана какой-то приборчик, выругался:

– И телефоны, сучонки, не включают. Наверное, поняли, что мы их тогда сразу обнаружим.

– Что делать будем? – женщина присела на край обрыва и закурила.

– Пошли к ним в деревню. Ведь в конечном счете они туда и припрутся, – предложил мужик. –Там их и сцапаем.

– Ты, Михаил, в уме или совсем с головой не дружишь? – рассердилась женщина. – Там у них целый набор – и мужья, и соседи. Мы же не будем из себя боевиков разыгрывать.

– Другого выхода нет, Ирина, – ответил тот. – Все равно Федор Никитич нас без сокровищ не примет. Ты же не хочешь опять зону топтать?

– Да уж лучше в монастыре отсыпаться. Монашки дуры. Мне понравилось, – хрипло рассмеялась в ответ Ирина. – Ладно, пошли в деревню. В крайнем случае захватим кого-нибудь из их близких в заложники – отдадут все свои находки сразу же. А нам только того и надо.

– А говоришь, не боевики, – довольно хмыкнул Михаил и, сплюнув, пошел вдоль обрыва.

Женщина поднялась и пошла вслед за своим спутником. Скоро на краю балки воцарилась обычная лесная благодать – пение иволги, глухие и ровные предсказания кукушки, стрекот кузнечиков и жужжание пчел.

– Слышала, что гадюка-Николая сказала? Ну и что мы теперь делать-то будем? – тихо, словно боясь, что ее кто-то услышит, спросила Яна. Она полусидела-полулежала на мягкой, шелковистой траве, устилающей дно балки. Рядом тихо журчал небольшой ручеек, и Яна, умывшись ледяной водой, теперь наслаждалась, что царапины, полученные ей от веток на выходе из катакомб, не так саднили.

– Даже и не знаю, – задумчиво произнесла Маргоша. Она по-прежнему не выпускала из подмышки металлический прямоугольник. – А вдруг они и вправду схватят кого-нибудь из наших в заложники? Что тогда?

– Разумеется, схватят, можешь в этом не сомневаться. Видно, их Федор Никитич серьезный дядька, раз без сокровищ их назад не примет. Слыхала, что мужик сказал?

– Они еще о зоне какой-то говорили, – задумчиво произнесла Маргоша, – может, этот Федор Никитич начальник зоны?

– Ага, и выпускает зэков исключительно на поиски кладов, – рассмеялась Быстрова. – Ты, Маргош, иногда думай, что говоришь. Я-то привыкла, а вот люди смеяться будут.

– Тогда я вообще молчать буду, – обиделась Маргоша.

– Ну ладно тебе, прости, я не хотела тебя обидеть, – стала извиняться Яна. – Ты на самом деле, Маргош, молодец, меня не бросила в этой чертовой яме. Без тебя я бы точно пропала. Да и клада мы не нашли бы, если бы не твоя изобретательность.

– Ну, закудахтала, закудахтала, – примирительным тоном заявила Маргоша. – Ладно уж, прощаю. Но придумать, как спасти наших и самим не сгинуть от ручищ этих головорезов, я не в состоянии, увы.

– А странно, как это они так быстро сориентировались, куда идти, – промолвила Яна, вставая с травы и отряхиваясь, – такое впечатление, что у них то ли компас с собой, то ли они прекрасно знают эту местность.

– А что ты думаешь, – откликнулась Маргоша, – может, они тут уже не раз до нас побывали. Ведь главная их цель – этот симпатичный сундучок, что у тебя в руках. Может, они, по заданию своего Федора Никитича, уже не раз ползали в этих лесах. А карты-то у них не было. Вот и не знали, где конкретно искать нужно.

– А почему Федор Никитич именно в эти леса их посылал? – все еще недоумевала Яна. – Нет, Маргош, все это тайна, как говорится, покрытая мраком. Сами мы не разберемся. Но, кажется, у меня появилась идея. – И она потянула подругу за рукав, – пойдем-ка во-он туда, – Быстрова вновь стала вскарабкиваться по оврагу наверх.

Глава 15. «Добегались…»

Следователь Соловьев только что уныло дожевал бутерброд с колбасой и приготовился было заварить себе кофе с многообещающим названием «День и ночь», чем-то напоминающим ему свою службу, как зазвонил его мобильный телефон.

– Олег! Выручай! – послышался взволнованный голос Дмитрия Быстрова.

– А-а, ну наконец-то, – обрадовался следователь, – а то я все жду-жду от тебя и от твоих сыщиц сообщений, а никто на связь не выходит. Я уж было…

– Олег, слушай меня внимательно, – перебил его Дмитрий. – Девчонки в страшной беде.

– Что такое? – напрягся Соловьев.

– Только что мне звонила Янка. Они с Маргошей в лесу. Где точно, не знают, заблудились. Но, разумеется, между «Зайчатинкой» и «Кармашкино». Так у них на карте было нарисовано. В общем, слушай, – затараторил Быстров. – За ними гоняются по лесу двое убийц: баба и мужик. Оба в курсе того, что девчонки ищут клад или что-то еще. Высылай в этот квадрат вертолет с ребятами, потому что телефон после звонка ко мне им пришлось специально бросить прямо в лесу, чтобы те двое напали на ложный след.

– Что за бред? Зачем бросать телефон-то? – удивился следователь.

– Следователь! Ты совсем там уснул что ли на своей «оперативной работе»? – взъярился Быстров. – Те двое запеленговали телефоны девчонок, вот и носятся за ними по лесу. Самое удивительное, что клад наши все-таки нашли!

– Ни фига себе! – присвистнул следователь, прижав трубку мобильного к уху плечом и одновременно набирая номер городского телефона. – Сейчас, подожди-ка. Але! Семенов? Это Соловьев. Срочно высылай вертолет в квадрат…, – Дмитрий напряженно вслушивался в то, как Олег диктовал предполагаемые координаты высадки ОМОНа, – преступники скорее всего вооружены, но на поражение не стрелять! – продолжал командовать Соловьев. – Возможен захват заложников. Я сам выезжаю туда с бригадой.

***

Когда в кармане Михаила запищал специальный приборчик, они с Ириной уже подходили к деревне «Зайчатинка».

– Оба-на! – удивленно развел руками Михаил. – Наши курицы объявились.

– Дай-ка посмотрю, – Ирина вырвала у него прибор из рук, – знаю, где это. Побежали обратно.

– А может, все же заложничков возьмем? – неуверенно пробормотал Михаил, – все-таки надежнее, чем по лесу рыскать.

– На хрена нам заложники, – огрызнулась та, – нам эти двое нужны, вернее то, что они успели хапнуть в подземелье. Если не веришь мне, позвони Федору Никитичу, он тебе все разъяснит, – зло засмеялась она и, круто развернувшись, трусцой побежала обратно в лес.

Михаил, немного подумав, все же не решился спорить со своей спутницей и припустил вслед за ней.

Примерно через полчаса они зло ругались друг с другом, стоя на лужайке, усыпанной желтой купавницей.

– А я говорил тебе, курва безмозглая, – ярился Михаил, – что нужно заложников брать. – А ты все «на хрена, на хрена». Вот и ни хрена теперь нам обоим! – он смачно выругался.

Ирина сжимала в руках мобильный Яны Быстровой, ее колотила бешеная злоба. Как она могла допустить, чтобы две обычные бабенки так лихо надули ее?! Ее! Которая смогла обмануть и следователей, и проницательную игуменью и даже, страшно сказать, самого Федора Никитича, который поверил, что не она задушила двух своих младенцев, а те умерли от самой обычной недоношенности! Замолвил за нее словечко кому надо, и ее перевели в Анастасьинский монастырь. А там все просто: сначала нужно было устранить старую дуру ризничую Аглаю, чтобы пробраться поближе к игуменье Марфе. Ведь Федор Никитич не просто так избавил Ирину от тюрьмы, он задание ей дал. Такое простое с виду.

Как она ликовала сперва, как радовалась, что, быстро выполнив задание Федора Никитича, сможет и дальше пользоваться его поддержкой. А он большой человек. Его поддержка много значит. Да и вроде бы он за границу собирался, осточертела ему Россия с ее беспределом. Авось, и взял бы ее с собой, если бы церковное золотишко подтащила ему в зубах. А теперь… Ну что она ему скажет? Как посмотрит в его хищные глаза с прищуром? А он церемониться не будет. Неужели тюрьма?!

От бессильной ярости Ирина со всего маху зашвырнула теперь уже ненужный быстровский телефон в кусты и завыла, упав на колени и закрыв голову руками.

– И где теперь этих пакостниц искать? – бормотал Михаил, шагая вокруг нее и нервно теребя рукой бороду. – Может, все-таки заложников взять? А? Да хорош реветь, дура, давай дело делать!

Словно в ответ на его призыв сверху послышался рев вертолета. Жесткий голос в рупор закричал, чтобы они немедленно легли на землю, а руки положили на головы, иначе будет открыта стрельба на поражение.

Тут же, словно в страшном сне, с неба на лужайку посыпались люди в черных комбинезонах и масках. Кто-то двинул Михаила под дых, и он, еще ничего не успев сообразить, потерял сознание.

– Где заложники? – взревел огромного роста мужчина в камуфляже, схватив Ирину за волосы.

– Ка-какие заложники? – удивилась она. – Вы что? С ума все посходили?

– Где две женщины, за которыми вы гонялись здесь? Отвечай, живо, иначе не посмотрю, что ты баба, – пригрозил здоровяк.

– Ах, эти…, – осклабилась Ирина. – Да я бы и сама дорого дала бы, чтоб узнать, где эти суки в ботах, – прошипела она и отвернулась от омоновца, давая понять, что разговор окончен.

– Товарищ командир, – обратился здоровяк к еще одному «камуфляжнику», – что делать будем? Похоже, что эти не знают, где беглянки.

– Давай, пакуйте их в вертолет, – скомандовал старший, – и везите в «Зайчатинку», дом номер два. Сейчас туда следователь Соловьев прибудет со своими ребятами, разберется. В наручники их, живо!

Вертолет, зависший над лужайкой, скоро снова наполнился людьми, поднявшимися на него по веревочной лестнице, и, проветривая своим винтом ближайшую часть леса, улетел в направлении деревни.

На лужайке осталось трое. Все в камуфляжной форме. Зная имена пропавших, они стали выкрикивать в разные стороны леса: Яна! Маргарита! Мы от Соловьева! Выходите! Вы спасены!

Не дождавшись ответа, один крякнул и сказал:

– Либо они слишком далеко, либо боятся, думают, что их эти двое обманывают.

– Главное, не напугать их до полусмерти, – рассмеялся молоденький парнишка и снял маску, подставляя солнечным лучам свое веснушчатое добродушное лицо.

– Что предлагаешь конкретно, Липратов? – воззрился на него в упор первый «камуфляжник».

– Может, нам телефон выброшенный поможет? – отозвался веснушчатый Липратов. – Куда она его закинула, стерва? – Он стал шарить руками в траве, медленно обходя полянку. – Нашел! – радостно крикнул он немного погодя. – Работает! Только батарейка почти села!

– Давай его сюда! – скомандовал первый и, взяв из его рук мобильный, стал нажимать кнопки.

***

Яна и Маргоша, бросив телефон в траву, опрометью кинулись в лес. Они бежали, не замечая, как еловые ветки безжалостно хлещут их по лицам, насыпая за шиворот иголки. Спотыкаясь о корни деревьев, поскальзываясь на мягкой почве, они, словно две испуганные лосихи, неслись, не оглядываясь, вперед и вперед.

– Ян! Я больше не могу, сейчас умру! – задыхающимся голосом произнесла Маргоша. – Давай немного отдохнем, иначе я тут прямо и сдохну.

Быстрова обернулась. Багрово-красная физиономия Маргоши говорила о том, что та не шутит. Сжалившись над несчастной толстухой, Яна остановилась и, найдя взглядом поваленную березу, уселась на нее.

– Ну, садись сюда, Пучкова-сан, – хлопнула она по стволу березу. – Давай устроим себе небольшой привал. Заодно и прислушаемся.

Они сидели на березе, и все происходящее с ними казалось им нереальным.

– Да, – задумчиво протянула Яна, – так я не бегала со времен Антона Слепянского, который просто не оставил мне выбора: либо бежать, либо быть задушенной им*.

– Мне кажется, что сейчас мы почти в такой же ситуации, – нерадостно произнесла Маргоша.

– Погоди, – дернулась вдруг Яна. – Слышишь какой-то шум?

– Больше я бежать не смогу, – захныкала Маргоша, – у меня сердце колет.

– Да погоди ты ныть, – шикнула на нее Яна. – Кажется, вертолет. А? Они несколько секунд прислушивались к нарастающему грохоту.

– Точно, вертолет, – согласилась Маргоша. – Неужели у них и вертолет есть?

– Не пори чушь! – возмутилась Быстрова. – Они, конечно, явно не «любители», но и не в государственном же масштабе за монастырским кладом гоняются! Может, это Соловьев нас ищет?

– Так быстро? – усомнилась Маргоша. – Он вряд ли раньше двух часов сюда доберется.

– Может, телефон твой включим? – спросила Яна, покусывая травинку.

Еще чего! – возмутилась Пучкова. – Чтобы нас тут же сцапала эта безумная Николая и ее Френкенштейн? Да ни за что на свете!

– Пучкова, не пори чушь. Скоро вообще стемнеет. Что тогда делать будем? – возразила Яна. – Ага! – снова вскинулась она, – кажется, в мегафон что-то говорят. Вряд ли это нас ищут.

– Лично я предпочту заночевать в лесу, чем попасться в лапы этой сестре Николае! – насупилась Пучкова. – А ты, Ян, сама подумай, ну кто нас с мегафоном

искать будет? Соловьев что ли? Он наверняка еще в Москве, а в лучшем случае только еще едет сюда.

– Может, тогда потихоньку будем пробираться к своим? – предложила Яна.

А ты знаешь, куда пробираться-то? – съязвила Маргоша. – Лично я после наших петляний совершенно запуталась и теперь даже не представляю, где может находиться

_____________________________

* См. кн. «Долг шантажом красен»

«Зайчатинка».

Тем временем вертолетный шум стих. В лесу снова стало тихо.

– Ну и что теперь? – прошептала Яна. – Вертолет улетел, мы снова одни с тобой в лесу.

– Не-а, – откликнулась Маргоша, – похоже, что не одни, разве не слышишь?

– …на-а-а! …рита-а-а! – послышались чьи-то довольно глухие крики.

– Ты не находишь, что это нас с тобой выкликают? – задумчиво произнесла Быстрова. – Как это похоже: Яна-а-а… Маргарита-а-а…

– А ты считаешь, что убийцы не знают, как нас с тобой зовут? – все еще осторожничала Пучкова. – Может, это они на хитрость такую пустились специально, чтобы нас заманить.

–Ага, – насупилась она, – мы с тобой пойдем на их крики, да еще, чего доброго, откликнемся, а они тут как тут. Слопают за милую душу, даже копыт не оставят…

– Чего не оставят? – покосилась Яна на подругу.

– Да ничего, – разозлилась та. – Лично я не пойду на эти дурацкие крики. Ты, конечно, как хочешь. Только сундучок давай тогда мне. Я не намерена отдавать все это Николае и тем, кто ее послал.

Подруги еще немного поворчали, но победила Маргоша. Решено было на крики не отзываться, а самим искать выход в деревню.

Телефон они так и не включали, поэтому не могли представить себе степень гнева следователя Соловьева и ужас, и отчаяние Дмитрия Быстрова, которые каждую минуту набирали номер маргошиного телефона и сходили с ума от того, что телефон выключен.

– Ну что ты будешь делать! – вконец разозлился следователь, сидя на крыльце дома, принадлежащего Настиной тетке. – Крепкие орешки наши дамочки! Ничего не скажешь.

– Неужели они вертолета не слышали? – удивился Дмитрий. – Ведь могли бы понять, что это им на выручку прилетели.

– Да кто их там разберет, – пожал плечами следователь, – пуганый воробей всего боится.

– Господи! Ну надо же что-то делать! Надо же как-то выручать их. Скоро стемнеет, – нервничал Димка. – Как они там одни в лесу. Да еще с кладом!

– В лесу остались три «бойца», – старался обнадежить друга следователь, – может, им повезет, и они найдут их.

Но в тоне следователя было так мало уверенности, что Дмитрий вскочил с крыльца и, стукнув костылем по ни в чем не повинной ступеньке, рявкнул:

– Тогда я пойду их искать. Они мой голос знают.

– Ага, – зло рассмеялся Соловьев, – ты со своей «костяной ногой» далеко уйдешь. Ничего не скажешь, тоже мне, герой выискался. Да они знаешь, куда со страху усвистать могли?! А ты будешь скакать там на костылях и кукарекать в лесу, еще и сам пропадешь. Уж лучше тебя привязать веревкой к вертолету и возить над лесом, чтоб они тебя узрели. – Следователь было засмеялся, но, увидев, что Быстрову не до смеха, посерьезнел:

– Ладно, Дим, не кипятись. Чего-нибудь придумаем. Погоди немного.

В его кармане зазвонил мобильный.

– Слушаю. Да. Нашли? Молодцы! Давайте их сюда!

Он радостно обернулся к Быстрову:

– Отыскались наши кладоискательницы! Ребята их домой ведут.

Глава 16. Тайное завещание

Когда в калитку вошли Яна и Маргоша, уже почти стемнело, и Димка с Олегом не сразу разглядели, во что превратился внешний вид сыщиц. Когда же они приблизились, прихрамывая, к дому, все просто ахнули: лица их были расцарапаны и перемазаны, одежда порвана, руки и ноги – чернее грязи. Но глаза сияли неистребимым огнем, в котором читалось ликование. В руках у обеих были зажаты какие-то прямоугольные предметы, обернутые платками. С трудом Димке и Олегу удалось уговорить их расстаться со своей ношей.

– Сколько ни уговаривали, так и не отдали нам. Сами тащили свои сокровища, – рассмеялся веснушчатый «камуфляжник». – Упрямые тетки попались!

– Это кто это тебе тут «тетки»? – возмутилась хриплым голосом было Яна, но силы внезапно оставили ее, и она, тихо охнув, стала оседать на пол. Следователь Соловьев еле успел подхватить ее, иначе бы она рухнула прямо с крыльца. Маргоша тоже вот-вот готова была упасть в обморок, поэтому вцепилась в дверной косяк дрожащими руками и тихонько подвывала:

– Боже! Как же хорошо, что вы нас нашли-и! Мы уж и не надеялись.

Выбежавшие из избы Настя и ее тетка разохались, увидав, в каком виде Яна и Маргоша вернулись из леса, и, разогнав мужчин по углам, оттащили сыщиц в горницу, чтобы отмыть и переодеть их.

Когда через час обновленные Яна и Маргоша вышли в кухню пить чай, за столом сидели лишь Антон, Дмитрий и Олег. «Камуфляжники» все уже давно уехали, а опергруппа, работавшая со следователем Соловьевым, тоже возвратилась в Москву, увезя с собой «сестру Николаю» и Михаила.

– А где все? – деловито спросила Яна, подхромав к столу и плюхнувшись на диван рядом с Дмитрием. – Где убийцы?

– Где наш клад? – раздался недовольный тенорок Маргоши, которая выплыла из комнаты в байковом цветастом халате Настиной тетки, и была похожа в этом наряде на русскую матрешку, только без платка.

Мужчины дружно рассмеялись. Слишком уж комичными казались неутомимые сыщицы, обклеенные пластырем со всех сторон и измазанные зеленкой.

– Ну и видок у тебя, Шарапов, – хохотнул Соловьев, подмигивая Маргоше.

Но той, видимо, шутка следователя не пришлась по душе, потому что она снова загнусавила:

– Нет, я вас спрашиваю, где сундучок и прямоугольник? Сейчас же отвечайте! Олег, – накинулась она на Соловьева, – я надеюсь, у тебя ума хватило, не отдать их на экспертизу?!

– Да, в самом деле, – взвизгнула Яна, – где наши клады?

– Да успокойтесь вы, курицы несчастные, – рассердился следователь. – Никуда я ваше барахло не отдал. Все пока здесь. Ждали вас, чтобы вы потом не обвиняли нас, что мы что-то стащили! Между прочим, я из-за вас должностную инструкцию нарушил, – проворчал он и, нагнувшись, вытащил из-под стола сундучок и прямоугольник.

– Нате, держите, – буркнул он, ставя вещи прямо на скатерть и не обращая внимания на тихое ойканье Настиной тетки, которая ради гостей постелила свою лучшую льняную скатерть с ручной вышивкой.

Все склонились над находками и стали думать, каким образом достать содержимое тайничков. Когда же ничего дельного не придумали, следователь, пробормотав про себя что-то вроде «против лома нет приема…», встал и, достав из-за печки небольшой топорик, поднатужился и вскрыл сундучок. По комнате пронесся тихий вздох.

Из открытого сундучка выкатилась перевязанная алой ленточкой бумажная трубочка. Трубочка пожелтела от времени и в нескольких местах потрескалась.

– Осторожнее, – заволновалась Быстрова, – дайте-ка я развяжу.

Пока она перерезала маникюрными ножницами ленточку, остальные уставились на содержимое сундучка. Оно было просто потрясающим.

На груде переливающихся в электрическом свете самоцветов лежал массивный крест, примерно с ладонь. Все его грани были усыпаны драгоценными камнями. Судя по всему, крест был золотой. Рядом с крестом лежала какая-то тонкая стальная пластина. На пластине были выгравированы крест и под ним слова «Примешь крест мученичества и победишь».

Тем временем Яне удалось развернуть плотную бумагу, хоть и пожелтевшую от времени, но не истлевшую, с четко прописанными на ней буквами «Завещание».

– Ух ты, завещание чье-то! – заворожено сказала она. – Всем тихо! Я читаю!

В комнате воцарилась тишина. Слышно было, как об окно бьется крылышками ночная бабочка. Яна, держа обеими руками бумагу, начала медленно читать:

– Смерть переживешь и жить будешь вечно… Ничего не оставляю тебе, кроме благословения Отчего на мученичество. А выше сего дара нет. Господь претерпел Голгофу мученическую во спасение рода адамова. И в тебе пострадает во спасение наше.

– Ничего себе «ничего не оставляю», – хмыкнул Соловьев, показывая рукой на сундучок со сверкающими каменьями.

– Да тихо ты, в самом деле, Олег! – цыкнула на него Маргоша, и пристыженный следователь смолк, смущенно уставившись в пол. Яна тем временем продолжала читать:

– …Терпи и храни веру православную. Милостию Божию победим. Церковь победит в мученичестве, а в соглашательстве погибнет… К мученичеству призовутся единицы, а остальные должны молиться в тайных, конспиративных квартирах и монастырях… Отменяются канонические правила. Церковь действует отныне в чрезвычайных обстоятельствах. Многие погибнут. Их примут ангелы. Но ты умрешь своей смертью и благословишь чистую ветвь, какой не было на земле. В них (детях наших) просияет благодать новомучеников, их отцов…

Внизу завещания стояла дата: 23 марта 1925 года и подпись… Патриарх Тихон.

***

Все ошарашенно молчали. Анастасия и ее тетка шептали молитвы и крестились. Маргоша подошла к комоду, достала оттуда небольшую свечку, зажгла ее и тоже стала шептать единственную молитву, какой научила ее Анастасия. Торжественность минуты была необычайная. Словно какие-то сказочные лучи пронизывали комнату, где сидели притихшие люди. А из сундучка сверкали разноцветными огнями драгоценные камни.

Яна первая пришла в себя. Немного кашлянув, она сказала:

– Интересно, а что в этом прямоугольничке? Как бы его открыть?

– Боюсь, что его только автогеном удастся открыть, – тихо ответил Олег. – Придется везти в Москву.

– Погодите-ка, – Маргоша схватила пухлой ручкой стальную пластинку из сундучка и, осторожно повертев ее в руках, провела по еле заметной щели в боку прямоугольничка. Раздался резкий щелчок и прямоугольник приоткрылся.

– Ну, что? Что там? – все снова склонились над прямоугольником.

Яна осторожно приоткрыла прямоугольник, и все увидели две узких стальных трубочки, аккуратно уложенные в шелковую ложбинку. Верх одной из них был обернут бумагой. Яна осторожно развернула бумагу и зажмурилась от яркого блеска, исходящего от верхней части трубочки, представлявшей собой двух змеек, извивающихся кверху и усыпанных бриллиантами и сапфирами.

– Боже, какая красота, – пролепетала Маргоша, заглядывая через плечо подруги, – я сойду с ума.

– Здесь опять какое-то послание, правда, небольшое, всего несколько строчек, – промолвила Яна и стала читать:

– …Препоручаю тебе, Михаилу Романову, жезл патриарший. Да пребудет с тобой Бог, милость святителей, учителей вселенских, светильников, царей, мучеников, старцев и всех праведных от века.

– Михаилу Романову?! – воскликнул Дмитрий. – Это какому такому Романову? Уж не брату ли последнего русского царя?

– Не, – возразила Яна супругу, – не может такого быть, я читала, что Михаила Романова расстреляли большевики еще до расстрела самого Николая Второго.

– А кому же тогда вручается этот жезл?

– Знаете что, – тихо промолвила все время до этого молчавшая Анастасия. – У меня есть идея.

Все воззрились на нее.

– Давайте отвезем ваши находки в Анастасьинский монастырь. Покажем завещание владыке Самсону. Это наш архиерей, – она потупилась, но потом вновь вскинула голову и глаза ее засверкали внутренней мощной энергией, – он очень знающий человек, почтенный, все его любят и уважают очень. Он наверняка сможет ответить на наши вопросы.

После недолгого совещания было решено наутро отправиться за советом к владыке Самсону в Анастасьинский монастырь.

***

Архиерей принял их у себя в кабинете, сплошь заставленном полками с книгами в дорогих кожаных переплетах. После того, как выслушал рассказ о том, как был найден клад, и прочитал завещание, закрыл глаза и долго так сидел, неподвижный и с застывшими молитвенно сложенными руками.

Когда гости уже начали беспокоиться, не стало ли плохо архиерею, все-таки старенький уже, епископ Самсон открыл влажные от слез глаза и произнес такую речь:

– Дети мои! Да хранит вас Господь! Вы сами не представляете, какое бесценное сокровище вы нашли!

Архиерей говорил долго и вдохновенно. После окончания своей торжественной речи, он встал и, подойдя к небольшому шкафчику, достал оттуда несколько медальонов на тоненьких кожаных шнурах. Один медальон епископ повесил на шею Яне, благословил ее; то же самое проделал и с Маргошей. А Анастасии вместе с медальоном подарил на память небольшой, но очень изящный золотой крестик, на каждом конце которого сверкало по изумрудику.

– Дочь моя! – сказал прочувствованно архиерей, – благодаря тебе и твоему божественному дару церковь смогла получить бесценные сокровища: духовное завещание Святейшего Патриарха Тихона, а также драгоценные крест и жезл. Твоя нелегкая миссия наконец-то выполнена. Ты прошла через мученичество и множество преград, которые с честью преодолела. И лишь благодаря твоему мужеству приоткрылась завеса, туманящая светлый образ Патриарха столько десятилетий. – Он немного помолчал. – Знаю, что твой муж, – здесь глаза владыки заискрились юмором, – по-прежнему любит тебя, да и ты не скроешь, что без него жить тебе будет невозможно. – Самсон поднял руку, когда Анастасия хотела что-то слабо возразить. – Поэтому назначаю тебе послушание: вернись в мирскую жизнь. А если пожелаешь, я обвенчаю вас с Антоном. Тебе нечего больше делать в монастырских стенах. Ты нужна Богу на земле, в твоих трудах и заботах о ближних твоих. И не смей мне возражать, – нарочито серьезно произнес он, – мне виднее, кому что предназначено в моей епархии.

– Владыко, – не удержалась Маргоша, – которая была немного обижена на то, что их с Яной роль в этой потрясающей истории была несколько принижена, несмотря на подаренные архиереем медальоны, – а вы знаете, о каком Михаиле Романове идет речь в завещании Патриарха? Расскажите нам, пожалуйста.

Епископ Самсон нахмурился было, покосился на ретивую мирянку, дерзнувшую прервать речь архиерея, крякнул, но, видно, памятуя, какой благословенный для монастыря сегодня день, улыбнулся и промолвил:

– Что вам рассказать, дети мои. Знаю я не много больше вашего. Но, что знаю, расскажу.

Все, затаив дыхание, слушали удивительную историю, рассказанную архиереем.

– Михаил Александрович Романов, младший брат Николая II, был действительным российским императором всего неполные сутки со второго на третье марта 1917 года. Он подписал отречение от верховной власти и получил разрешение покинуть столицу и уехать со своим камердинером-англичанином в Пермь.

Но, видимо, большевики, опасаясь его влияния на умы православных, решили истребить его, как человека. Говорили о тайном его похищении и убийстве летом 1918 года. Это вроде как считалось «репетицией» расправы над царской семьей. Хотя…

Епископ Самсон помолчал немного, закрыв глаза, словно припоминая что-то, потом продолжил:

– Хотя здесь-то и начинается самое интересное. Если предположить, что большевики выкрали его из номера гостиницы, где он проживал вместе со своим личным секретарем Джонсом… Кстати, англичанином по происхождению, который отказался бросить своего господина в беде, несмотря на настойчивые просьбы английского консула. Так вот. Если предположить, что его выкрали и увезли на расстрел с санкции главных большевиков, то зачем же так всполошились с утра?

По слухам, поднялась настоящая паника, вплоть до столичных властей. Те, кто принимал участие в «расстреле», нашлись довольно скоро, хвастались великокняжескими часами и другими вещами, снятыми с якобы убитого великого князя и его секретаря… Зачем же тогда устраивать балаган: рассылать по всем трактам отряды конной милиции, чтобы найти «похищенных»?

Существует лишь одно, вполне разумное предположение. Скорее всего великого князя выкрали «сочувствующие», переодевшись коммунистами. Да. К тому же вроде бы тела Михаила Романова найти не удалось. И вот тогда быстро разлетелись по всей России слухи о его чудесном избавлении и уходе в монахи. Поговаривали, что он и был архиепископом Серафимом Смоленским, которого тайно хиротонисал за два дня до своей кончины Святейший Патриарх Тихон и благословил на мученичество…

Потом были преследования, ГУЛАГ, многие священники были убиты, многие томились в лагерях, но легенда о настоящем Патриархе ходила, бередя умы не один десяток лет. Сказывали, что даже было два Серафима – один настоящий, отсидевший в лагерях 39 лет, а другой, якобы, даже тайный агент КГБ. Но кто их там разберет, – Самсон пожевал губами, – дело это давнишнее, теперь уж правды не сыскать. Поговаривали, что Соловецкий патриарх Серафим дожил до 1971 года, пережив всех своих гонителей и мучителей. Но каким образом все сокровища и завещание Патриарха оказались в лесном подземелье? Ума не приложу. Воистину, неисповедимы пути Господни, – архиерей осенил себя крестным знамением.

– А дальше, дальше, Владыко, – тихонько попросила Маргоша.

– Дальше, – вздохнул Самсон, – кто ж его знает, что дальше-то было… Я давно где-то читал о том, что Серафим этот таинственный обладал даром чудотворения, носил клобук, не снимая ни днем, ни ночью, чтобы не было видно, как он похож на своего венценосного отца – Александра III. Вроде бы он был даже объявлен во всероссийский розыск, конечно, тайно. Поэтому никто, даже среди служащих ГУЛАГа, не догадывался о том, что престолонаследник принял духовный сан.

Когда приехавшие к епископу Самсону получили ответы на все или почти все свои вопросы, архиерей, выдержав торжественную паузу, промолвил:

– Чтобы избежать вполне разумного вопроса с вашей стороны, который, как я чувствую, вы стесняетесь мне задать, скажу прямо: все драгоценные камни будут проданы, а на эти средства будет выкуплена у одного московского завода и реставрирована древнейшая церковь Рождества Пресвятой Богородицы, что пока что стоит в Москве обрубком на Бутырской улице.

– Да я знаю прекрасно Бутырскую улицу, – возразила было ему Яна, – там никакой церкви нет.

– Это ты невнимательна, дочь моя, – ласково произнес Самсон, – есть лишь малая часть уникального храма 17 века, остальное разрушили время, Наполеон, коммунисты и духовная черствость современных воротил. Завод не нашел ничего более умного, как преобразовать церковь в склад, а потом и рабочий цех… Много и долго боролись разные люди за восстановление храма на Бутырке. В результате нелегкой и мужественной борьбы с бюрократией храм (а точнее, его самая малая часть) была освящена в 1999г. Потом начались судебные процессы между церковью и дирекцией завода. Не помогло ни вмешательство Правительства, ни даже указ Путина, бывшего тогда еще премьер-министром. Он подписал указ в 2000г., предписывающий в течение одного месяца передать здание храма церкви. Но воз и ныне там.

– Какое злодейство! – вскрикнула Маргоша. – Да как они смеют!

– Думаю, что дирекция завода пойдет на уступки, лишь получив немалую денежную компенсацию, – произнес архиерей Самсон. – Поэтому ваша находка пришлась как нельзя кстати, дети мои. Так что можете совершенно оправданно считать, что вы внесли большой вклад в дело возрождения православной веры на Российской земле!.. Храни вас Господь!

Эпилог

В ходе дознания выяснились удивительные факты. Их было так много, и все они казались такими невероятными, что следователь Соловьев против обыкновения не стал вызывать к себе Яну и Маргошу для «серьезного разговора», а примчался сам.

Уютно устроившись на диване в гостиной, помешивая ложкой дымящийся кофе и вдыхая ароматы свежей выпечки (по случаю окончания дела Яна напекла пирожков с капустой и грибами), следователь начал свой рассказ так:

– Истоки этого удивительного дела, мои дорогие сыщицы, зародились еще в начале прошлого века. – И, увидев, как Яна и Маргоша с недоверием уставились на него, ухмыльнулся и продолжил, – да-да, ничего тут странного нет. После революции 1917 года произошел церковный раскол. Часть священнослужителей стала сотрудничать с советской властью, а другая часть подалась, так сказать, в катакомбы – скиты, дальние монастыри… И, разумеется, подвергалась репрессиям со стороны правящей власти. Да что я вам говорю. Вы и сами наверняка слышали что-нибудь об этом.

Но к нашей истории относятся следующие события. Дело вот в чем. Был среди катакомбников такой обычай – периодически присылать своих региональных представителей на тайные «съезды», которые они сами называли «соборики». И надо отдать им должное, несмотря ни на какие «37-е годы», даже в семидесятые они собирались тоже тайно, уже в брежневскую эпоху. Не зря КГБ называл Катакомбную Церковь «врагом номер один Советского государства». Ну и соответственно боролся с ней, как мог: проводил аресты, засылал «казачков» в среду катакомбников.

Вот одним из таких «казачков» засланных и оказался некий Федор Никитич Могиленко, тогда еще просто Федя. Под видом инока Лазаря он старался проникнуть в ряды катакомбников и обо всем докладывал в КГБ, получив при этом за свои предательства прозвище «могильщик катакомб».

Однажды случилось так, что один из так называемых тайных собориков проходил недалеко от хорошо известной нам всем теперь деревеньки «Зайчатинка». Что, удивлены? – засмеялся Олег. – То-то же! Так вот, – деловито продолжил он. – Было это в 1976 году. И несмотря на то, что катакомбники вроде бы хорошо законспирировали место тайной встречи, все-таки облавы избежать не удалось. Да и немудрено: ведь на этом «съезде» присутствовал Феденька Могиленко. Не разглядели братья-катакомбники такого серого «мыша» у себя под носом… Он-то и предупредил «кого надо» вовремя о месте проведения сбора.

Но главное опять-таки не это. Главное то, что при облаве ему удалось подслушать разговор двух катакомбников – архиерея и молодого монаха. Молодой монах получил на хранение от старого какую-то штуковину с просьбой стать Хранителем великой российской тайны. – Взяв очередной пирожок, следователь продолжил. – Могиленко, у которого голова и так болела – все-таки успел схлопотать от кого-то по репе в процессе облавы, услышав о «тайне», совсем помешался. Решил, что речь идет о кладе, о церковных сокровищах. Монаха-то того, что «хранителем» был назван, в ту облаву арестовали, но он успел спрятать вещицу куда-то. И ничего у него не нашли, Могиленко не поверили… Тогда он и решил сам заняться расследованием.

– Да это стопроцентно была та самая серебристая капсулка, которую нашла Настя! – вскрикнула Яна. – Наверняка монах спрятал ее при облаве, думая потом вернуться за ней. А потом не смог из-за ареста.

– Очень может быть, очень может быть, – следователь надкусил девятый пирожок и тяжело вздохнул. – Но Могиленко-то не знал, куда и что тот монах выбросил. Вот он и подстроил так, чтобы того монаха, а звали его, кажется Владимир, засадили в сумасшедший дом. И тут уж Могиленко проявил всю прыть, доставшуюся ему от предков: подпаивал Владимира всякими микстурками, от которых у того мутилось в голове, угрожал, лебезил, обещал свободу – короче, все перепробовал. Результат: ноль.

Тогда он бросает Владимира в сумасшедшем доме и принимается за «организационную» работу. Нанимает нескольких деревенских пьяниц, и они прочесывают место облавы несколько раз – результат опять-таки нулевой. Могиленко сходит с ума от желания поскорей найти сокровища церкви. И наконец придумывает некий хитроумный план. Во многие монастыри рассылает «своих» людей – чтобы прислушивались, нет ли каких чудесных слухов, каких историй о кладах или находках каких. И ждет, расставив «манки». Долго ждет. Много лет.

Но вот однажды ему несказанно везет. Работающий на него келейник Алексей, сообщает, что в одном из монастырей появилась странная, почти блаженная девушка Анастасия. Вроде бы ей снятся какие-то сказочные сны, в которых она видит монаха, просящего ее о помощи.

Могиленко сразу же настораживается. Он-то, конечно, в Бога не верил, но об экстрасенсорных способностях человека много читал. А когда тот же келейник Алексей доложил ему, что Анастасия эта блаженная прибыла в монастырь из «Зайчатинки», то у Могиленко прямо-таки шерсть дыбом встала. Вот оно! Столько лет ждал, а тут само в руки приплыло! Нужно было начинать действовать немедленно, пока блаженная не рассказала о своих снам всем и каждому.

Могиленко начинает формировать «группу захвата» сокровищ. Особая надежда у него была на одну монахиню, которую он в свое время спас от тюрьмы. Бывшая зэчка поступила в монастырь, потом где-то нагуляла детей и, к ужасу окружающих, вдруг убила двух своих младенцев. Скандал разразился страшный. Но Могиленко, обладающий довольно солидными связями, замолвил кому надо словечко за грешницу, да и «взял ее на поруки». А может, не только словечко помогло, но и что посущественней. И перевел эту бедовую монахиню, уже знакомую вам как «сестра Николая», по паспорту Ирину Гарвинскую, аккурат в Анастасьинский монастырь, где поселилась блаженная Анастасия.

Спасенная от тюрьмы Ирина, разумеется, считала себя обязанной Могиленко по гроб жизни. Вот и принялась со рвением выполнять поставленную задачу: как можно быстрее, но без ненужной суеты разузнать, что за сны такие снятся блаженной.

Прошло какое-то время, и Ирина-Николая, поняв, что простой монахине ничего не разузнать, быстренько «подсидела» сестру Аглаю, которая служила в монастыре ризничей. Дала старушке какой-то чаек, та и отдала Богу душу.

Никто даже разбираться не стал: та уж больно древняя была. И стала сестра Николая, конечно, не без помощи все того же Федора Никитича Могиленко, ризничей вместо Аглаи. Стать-то стала, но сильно не продвинулась в деле.

Правда, она уже знала, что библиотекарша Анастасия нашла какую-то капсулку в зайчатинском лесу (подслушала, разумеется, беседы игуменьи Марфы и эконома Марии). Знала даже, что Анастасия отдала на хранение капсулку эту игуменье. Но вот где игуменья Марфа хранит эту вещицу, так и не смогла разведать.

Могиленко тем временем торопил свою подопечную. Он собрался эмигрировать и не хотел уезжать с пустыми руками. Тогда Николая, подогреваемая щедрыми посулами и намеками Федора Никитича, решается во что бы то ни стало выкрасть капсулку у игуменьи. Тем более, что присланный Могиленко «проверяющий», кстати, тоже бывший зэк, Архипенко Михаил, намекает Николае-Ирине, что если она в ближайшие дни не найдет капсулку, то он ее «сдаст» по всем статьям.

В ужасе от возможного разоблачения, Николая-Ирина предпринимает несколько попыток обыскать келью игуменьи Марфы.

И в одну из таких попыток, на свою беду, слишком рано вернулась из церкви сама игуменья. Николая, даже не задумываясь, убивает игуменью, но капсулку так и не находит. Вдобавок, впопыхах, она теряет свои четки, которые и находит вошедшая в келью почти сразу же после убийства эконом Михайла.

Старушка сразу же догадалась, чьи это четки, поэтому, несмотря на их исчезновение (пока она бегала за помощью, Николая вернулась и забрала четки), начинает подозревать ризничую. Та же, прекрасно понимая, чем все может закончиться для нее, решает избавиться от ненужной свидетельницы.

Но пока она соображает, как бы извести Михайлу, выясняет, что и Анастасия ее тоже подозревает. Став невольной свидетельницей разговора Ирины и Михаила, Анастасия становится также опасной для них.

А тут еще вы пожаловали с Маргошей. В общем, голова пошла кругом у этой Ирины-Николаи. Еще немного и ее «раскроют». И тогда Николая совершает отчаянный шаг: присылает девочку-послушницу с отравленным чаем в библиотеку в надежде отравить всех троих – вас и Анастасию.

Но судьба вас хранит: вы, даже не прикоснувшись к чаю, убежали в келью игуменьи искать капсулку. А к Анастасии в библиотеку тем временем спешит сестра Михайла, чтобы поделиться своими опасениями относительно ризничей Николаи. И выпивает отравленный чай, предназначенный для вас… Ну, дальше вы все и сами знаете, – следователь закурил, прекрасно понимая, что важность сведений оправдывает его действия, и Яна не погонит его курить на балкон.

– Погоди, Олег, – сказала Маргоша, – а этого Федора Могиленко вы тоже взяли?

– Не смеши, подруга, – рассмеялся следователь. – Как же, возьмешь его. Не такой он дурак, чтобы попадаться. У него двойное гражданство. Вжик – и он умотал из страны. Только его и видели.

– Откуда же тогда все эти сведения? О тайном собрании катакомбников, об облаве, ну и так далее? – удивилась Яна. – Я думала, что это он вам рассказал.

– Отгадай с трех раз, – Соловьев прищурился. – Ну ладно, ладно, не сердись. Мы нашли того самого «молодого» монаха Владимира. Он, правда, уже давно не молодой, и очень больной и несчастный. Годы, проведенные в больнице такого профиля, понимаешь, не молодят.

Мы, разумеется, поспособствовали его выписке. Пришлось поворошить старые связи, – следователь почесал нос. – Так вот. Как только этот Владимир узнал, что клад найден и передан на богоугодное дело, то прямо воссиял и даже поехал в гости к Анастасии – благодарить.

– Вы что же, прямо в сумасшедший дом наведались? – изумилась Маргоша.

– Да что ты так всполошилась, дорогуша? – в ответ удивился следователь, – там ничего нового, все, как у нас… Только жизнь более размеренная, а люди там не такие бешеные, как в городе: никто не орет, все спокойно гуляют.

– Я бы побоялась, – со значением произнесла Марго, – ни за что бы не пошла в сумасшедший дом.

– А тебя пока никто и не просит туда идти, – засмеялся Соловьев, – пока…

Поняв по насупившимся бровям подруги, что следователь явно перегнул палку, Яна поспешила переменить тему.

– А кто же тогда нас хотел взорвать? И за что?

– Мы так и не нашли исполнителя, – нахмурился Олег, – но, думаю, что Могиленко решил воспользоваться моментом и захватить заложника, чтобы ускорить поиски клада. Вероятнее всего, в этом ему помогал Михаил Архипенко. Тот уже дает показания. Думаю, что скоро мы все узнаем.

– Ладно, подождем немного, – улыбнулась Яна. – Кто-то из древних сказал:

«… велик тот, кто велик в терпении».

(2008г.)

Content

Татьяна Первушина
Монастырские тайны